Таксист из Forbes 2

Глава 2

Три семнадцать утра. Время самоубийц, поэтов и тех, кого собственная память держит за горло крепче любого коллектора.

Я сидел на кухне в съемной квартире. Свет включать не стал. Единственным источником освещения служил экран телефона. Он выхватывал из темноты крошки на клеенке, кружку с давно остывшим чаем, подернутым противной маслянистой пленкой, и пепельницу на подоконнике.

Пепельница была чистой. Гена курил как паровоз, я же поборол эту привычку заняв его тело. Но убирать стеклянный кругляш не стал. Пусть стоит. Как памятник времён вредных привычек. Как напоминание о том, что у этого тела есть своя история, свои рефлексы и свои желания, которые мне приходится давить, как тараканов тапком.

Третья ночь без нормального сна.

Мозг Макса Викторова работал на холостых оборотах, перемалывая одни и те же данные, как заезженная жерновами мука. Тело Гены, наоборот, молило о пощаде. Глаза пекло, словно туда насыпали битого стекла, в пояснице поселился тупой, ноющий спазм. Организм требовал отключки, перезагрузки, хотя бы пары часов в режиме «выкл». Но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывала камера над подъездом на Пречистенке.

Черный глазок объектива. Красная точка индикатора.

Я снова прокрутил в голове маршрут отхода. Черный ход. Крыша, прыжок, соседний двор, арка, переулок.

Камера висела высоко. Угол обзора у таких моделей широкий, но детализация страдает, особенно в слабо освещенных местах. Я был в кепке, козырек натянут на нос, куртка мешковатая. Походка… Походку я изменил ссутулившись, припадал на ногу (коленом тогда знатно ударился).

Для алгоритмов распознавания лиц, которыми так гордится мэрия, Геннадий Петров — пустое место. Цифровой шум. Статистическая погрешность. Моего лица нет в базах розыска, я не террорист, не злостный неплательщик алиментов федерального масштаба. Если бы всё было бы так просто — любое ЧП расследовалось бы за минуты.

Пока.

Это ключевое слово висело в душном воздухе кухни, как топор палача.

Не просто же так тут крутился тот туарег.

Я отхлебнул холодный чай. Гадость редкостная, вяжет рот и отодвинул кружку.

Подошел к тумбочке, сдвинул её. Ногтями поддел линолеум у плинтуса.

Маленький кусочек пластика лег на ладонь. Флешка Kingston. Моя страховка. Мое ядерное оружие.

Ноутбук на столе мигнул, выходя из спящего режима. Я включил авиарежим и подключил накопитель.

Папки открылись с легким шелестом жесткого диска.

Я снова пробежался глазами по названиям файлов.

Аудиозаписи. Три штуки. Голос Артура, спокойный и деловитый, обсуждающий мое устранение как неудачную инвестицию. Голос Ланского, скрипучий и осторожный.

PDF-файл. «Соглашение». Подписи, печати и даты. Все четко. Юридически безупречный документ о разделе шкуры неубитого медведя.

Фотографии счетов, офшорные схемы и проводки.

Всё на месте. Копия уже лежит в зашифрованном облаке, ключ от которого — в моей голове.

Но это оружие отложенного действия. Стратегический запас. Если я вывалю это сейчас, подниму шум… Меня просто задавят ресурсом. Купят следователей, объявят записи фейком, а меня — сумасшедшим шантажистом. Компромат хорош, когда ты сидишь за столом переговоров с козырями в рукаве и армией юристов за спиной. А сейчас я — таксист с долгами по коммуналке.

Я выдернул флешку и спрятал обратно.

Надо было поспать.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался представить шум прибоя. Старый трюк для релаксации.

Вместо прибоя в голове крутились цифры. Даты и сроки.

Двадцатое число. Сегодня двадцатое…

Стоп.

Мысль ударила током, заставив выпрямиться. Сон как рукой сняло.

Ярославский вокзал.

Камера хранения.

Автоматическая ячейка.

Номер двести семнадцать.

Я оплатил её ровно на месяц. Тридцать суток. Чек я сжег, код помнил.

Когда это было? Перед самым вылетом.

Двадцать дней.

Прошло двадцать дней.

В ячейке лежал не компромат. Не золото и не бриллианты. Там лежал маленький черный блокнот Moleskine в твердой обложке. А внутри, записанная seed-фраза. Копия разворота была еще в ячейке в швейцарском банке. Но туда, в теле Гены и с его документами, меня никто не пустит и на пушечный выстрел.

Двенадцать английских слов. Ключ к холодному криптокошельку.

Три миллиона четыреста тысяч долларов в USDT и биткоине.

Мой «золотой парашют», который я готовил на самый крайний, чернейший день. И этот день настал, а я… я сначала откладывал, а потом в суете забыл о сроках хранения. Вылетело. Звучит бредово, но в вихре переселения душ, выживания, Гены, такси, Барона и бабушки этот факт просто выпал из оперативной памяти.

Тридцать минус двадцать.

Осталось десять дней.

Через десять дней срок аренды истечет. Ячейка откроется автоматически и её изымут.

Придет сонный сотрудник вокзала. Или клининговая служба. Выгребут содержимое в черный мешок. Старый блокнот? В мусор. В шредер. На свалку.

Три с половиной миллиона долларов превратятся в труху.

Воздух в кухне вдруг стал густым и таким вязким, что дышать стало нечем.

Это не просто деньги. Это не цифры на экране.

Это свобода.

Это лучшие врачи для бабушки Зины — хоть в Швейцарии, хоть в Израиле. Это возможность исчезнуть и раствориться, купить новые документы, сменить лицо, уехать на край света и начать все с чистого листа, но уже не с позиции нищего таксиста, а с позиции короля.

Это моя жизнь.

И она сейчас тикает на таймере в железном ящике на вокзале, посреди запаха пирожков и выхлопных газов, в сотне километров отсюда.

Сердце внутри грудной клетки сделало кульбит и забилось где-то у горла, мелко и часто, как у пойманной птицы.

Ладони моментально стали влажными. Противный и липкий пот выступил на лбу.

— Спокойно, — сказал я вслух. Но голос дрогнул.

Это была не моя реакция.

Макс Викторов в таких ситуациях становился ледяной глыбой. Адреналин делал мое мышление кристально чистым, время замедлялось и эмоции отключались. У меня всегда был холодный расчет.

Но это тело… тело Гены Петрова не знало таких перегрузок.

Для Гены сумма в миллион рублей была пределом мечтаний. А три миллиона долларов — это абстракция, величина, от которой плавится предохранитель.

Его вегетатика дала сбой.

Меня замутило. К горлу подкатил ком. В глазах потемнело и стены кухни начали сужаться, давя на виски.

Паническая атака. Классическая и вульгарная паническая атака.

Я вскочил, опрокинув стул. Грохот ударил по ушам.

В ванную. Быстрее.

Я ввалился в тесный санузел, ударил по крану. Ледяная вода хлынула с шумом.

Я подставил руки под струю, потом, не раздумывая, плеснул в лицо.

Холод обжег кожу, возвращая в реальность. Еще раз. И ещё.

Я вцепился мокрыми руками в края раковины, глядя в зеркало над ней.

Оттуда на меня смотрел Гена.

Красные прожилки в белках глаз.

Жалкое зрелище.

— Соберись, Петров, — прошипел я своему отражению, капли воды стекали с подбородка на футболку. — Соберись, твою мать!

Я дышал, как загнанная лошадь. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Ты выходил сухим из таких замесов, где ломались люди со стальными нервами.

А сейчас тебя трясет от мысли о блокноте?

— Соберись! — сказал я жестко, глядя прямо в расширенные зрачки отражения.

Дрожь в руках начала утихать. Сердце сбавило ритм, перестало колотиться о ребра.

Десять дней. Это вечность.

Я доберусь туда и заберу своё.

Я вытер лицо полотенцем, жестким и пахнущим дешевым порошком.

Теперь я точно знал, что мне делать.

В голове почему-то всплыл старый анекдот:

' — Я не справлюсь.

— Больше уверенности!!!

— Я ТОЧНО не справлюсь!'

Нет. Я справлюсь. Точно справлюсь.

Я сидел на кухне, гипнотизируя взглядом клеенку с узором из подсолнухов. Под рукой лежала всё та же зеленая тетрадь в клетку — наследие Гены, где он когда-то вел учет халтур по ремонту стартеров. Теперь страницы заполнял я.

Ручка с нажимом царапала дешевую бумагу. Буквы плясали, но стратегический план ложился на лист ровными, чеканными строками.

Первым делом — маскировка. Одежда должна быть не просто неприметной, а никакой, серой и мешковатой, стирающей силуэт и превращающей меня в пустое место для любого наблюдателя.

Маршрут я прорисовывал в голове, избегая прямых линий. До вокзала — на электричке. В Москве нырну в метро, сделаю пару петель с пересадками, чтобы выйти на «Комсомольской», причем строго через радиальную. Тайминг — жесткий: час пик, самое «пекло», восемь-девять утра. Толпа — лучший камуфляж, когда камеры перегружены потоком лиц, охрана ошалевшая, а внимание рассеяно. Я должен стать битым пикселем в этом людском море.

Отход планировался зеркальным, но по другой ветке, со сменной курткой в рюкзаке, чтобы сбить ориентиры.

Я отложил ручку и посмотрел на исписанный лист, чувствуя, как уголок рта ползет вверх. Раньше я так планировал поглощения корпораций, а теперь — поездку за блокнотом.

«Операция Ярославский».

Звучит как название военной кампании или сделки поглощения на сотни миллионов долларов. А на деле — поход за блокнотом в камеру хранения вокзала. Но ставки от этого меньше не становятся.

На кухне было тихо.

Проблема была в другом шуме.

Я потер виски, пытаясь унять пульсацию. Даже здесь, в пустой квартире, в три часа ночи, «Интерфейс» не давал покоя. Ночью город затихал, акустический шум исчезал, и сенсоры в моей голове выкручивали чувствительность на максимум. Чужие эмоции просачивались сквозь бетонные перекрытия, как ядовитый газ.

Прямо подо мной явно «датый» Виталик смотрел телевизор. Я не слышал звука, но чувствовал его состояние. Тупая, вязкая усталость, перемешанная с бессмысленным переключением каналов. Серый цвет, похожий на старую половую тряпку. Он пытался заглушить свои мысли мельканием картинок, но выходило плохо.

Этажом выше спала супружеская пара. Там фонило глухим, застарелым раздражением. Ржавый, неприятный оттенок. Они лежали в одной кровати, но между ними даже во сне была стена из взаимных претензий, которые они копили годами.

А где-то внизу по диагонали жил одинокий старик. Оттуда тянуло такой плотной тоской, похожей на мокрый войлок, что мне становилось трудно дышать. Это было физическое ощущение давления на грудную клетку.

Голова раскалывалась. Я зажмурился, мечтая о кнопке «Mute». Или о Бароне.

Сейчас я бы полцарства отдал, чтобы просто посидеть рядом с лохматой псиной и послушать, как он сопит.

Бессонница. Моя старая подруга из прошлой жизни.

Память, воспользовавшись моментом слабости, подсунула картинку.

Пару дней перед вылетом на Мальдивы.

Пентхаус в «Сити». Панорамное окно во всю стену. Москва внизу рассыпана бриллиантовой крошкой огней. Я стою у стекла, в руке бокал с виски. Лед тает, звякая о хрусталь.

В спальне, на дорогом сатине спит Марго. Или делает вид, что спит, ожидая, приду я или нет.

Я помню то чувство. Абсолютная и звенящая пустота. У меня было всё: деньги, власть, женщина с обложки, билеты в рай. А внутри — выжженная пустыня. Я смотрел на город и не чувствовал ничего, кроме скуки и легкого, фонового раздражения. Я был мертв уже тогда, просто сердце еще качало кровь.

Я моргнул, возвращаясь в реальность.

Хрущевка. Ободранные обои. Кружка с остывшим чаем «Принцесса Нури», покрытым противной пленкой. Долги. Враги и… опасность.

Но пустоты не было.

Внутри меня бурлил коктейль из страха напополам с азартом, злость и четкая цель.

Я был жив. По-настоящему, до скрипа зубов жив.

Я допил чай залпом, поморщившись от вяжущего вкуса.

Пора спать. Завтра важный день. Подготовка.

Утро встретило хмурым небом и мелким снегом, который превращал серпуховскую грязь в непролазное месиво. Идеальная погода для шпионских игр.

Я загнал «Шкоду» на стоянку у вокзала, но не пошел к поездам. Мой путь лежал к подвальному магазину с дешевой одеждой.

Кепка с длинным козырьком. Черная, без логотипов. Триста рублей. Медицинские маски — пачка. В нынешние времена человек в маске не вызывает подозрений, только одобрение бдительных граждан.

И, наконец, магазин «Одежда для всей семьи» в подвале соседнего дома. Запах там стоял специфический — смесь дезинфекции, дешевых духов и сырости.

Я рылся в вешалках минут двадцать, пока не нашел то, что искал. Ветровка. Серо-грязного цвета, на два размера больше, чем нужно Гене. Она висела на мне мешком, скрадывая фигуру, делая плечи покатыми, а силуэт — бесформенным. Цена вопроса — 1200 рублей.

Я распихал покупки по разным пакетам. Чеки не брал.

Может показаться, что это паранойя. Что я играю в Джеймса Бонда на минималках.

Нет. Это дисциплина.

В бизнесе империи рушатся не из-за глобальных кризисов. Они рушатся из-за мелочей. Из-за одной непроверенной подписи, из-за забытого в переговорной черновика или болтливого стажера.

Если Каспарян и его ищейки сели мне на хвост, то любая оплошность, любая цифровая метка или любой «светящийся» кусок одежды на камерах может стать концом. Я не имел права на ошибку.

С покупками я вернулся домой.

Сто третья.

Дверь открылась.

— Геночка! — Тамара Ильинична расплылась в улыбке. — А мы вот на прогулку собрались.

Я быстро перевел взгляд с неё вниз.

Золотистый, огромный лабрадор протиснулся между её ног и ткнулся холодным носом мне в колено. Хвост-пропеллер колотил по косяку двери.

— Привет, бродяга, — я присел на корточки, запуская пальцы в густую шерсть за ушами.

И мир выключили.

Щелк.

Интерфейс замолчал. Исчезла серая муть соседской депрессии, пропал ржавый звон чужого раздражения. Наступила блаженная, ватная тишина. Как будто ты вышел из цеха, где работают штамповочные прессы, в звукоизолированную комнату.

От Барона исходило тепло.

— Как же я рад тебя видеть, — тихо сказал я.

— Опять не спал? — голос Тамары Ильиничны прозвучал мягко, с нотками материнской заботы. — Вижу же. Глаза красные, лицо серое.

— Работа, Тамара Ильинична. Заказов много.

— Работа… Всех денег не заработаешь, Гена. Себя беречь надо.

Она исчезла в глубине квартиры и вернулась через минуту с тарелкой, накрытой салфеткой.

— На вот, возьми. Блинчики. Только что напекла. Ты поешь нормально, а то, небось, опять своими бутербродами давишься.

Я взял тарелку, уже не протестуя. Она была горячей.

— Спасибо, — просипел я. Горло перехватило.

— Иди, Гена, иди, а мы с Бароном прогуляемся. Как раз до соседки дойду — она махнула рукой. — Поспи хоть часок. Барон, скажи ему!

Пес гавкнул, подтверждая приказ. В мире, где меня убили, где у меня отобрали имя и деньги, где за мной охотятся акулы бизнеса, а в голове звучит радиостанция чужих проблем, эти блинчики от чужой бабушки были чем-то большим, чем просто еда.

На разведку я поехал днём, выбрав самое банальное прикрытие — обычный заказ в столицу.

Москва встретила привычной пробкой на Варшаварке. Я полз в потоке, пытаясь отстраниться от чужих эмоций. Моей целью был не пассажир, зевающий на заднем сиденье, а площадь трех вокзалов. Архитектурный узел, где романтика поездов разбивалась о суровую реальность бомжей, полиции и бесконечного людского потока.

Высадив клиента у универмага «Московский», я сделал круг почета.

«Шкода» медленно плыла вдоль здания Ярославского вокзала. Я не смотрел на дорогу — мои руки помнили габариты. Я смотрел на входные группы.

Раз. Камера-сфера над центральным входом. Поворотная, хороший радиус обзора, но есть слепая зона прямо под козырьком, если прижаться к колонне.

Два, три, четыре. Стационарные «глазки» по периметру рамок металлоискателей. Эти пишут поток в лицо. Здесь придется опустить козырек кепки и, возможно, «случайно» кашлянуть в кулак, прикрывая подбородок.

Я притормозил якобы пропуская пешеходов, а сам смотрел на охрану. Двое у рамок. Скучающие, с лицами людей, которые ненавидят свою зарплату, начальство и весь этот бесконечный конвейер пассажиров. У одного расстегнут воротник, второй залипает в телефоне.

Отлично. Человеческий фактор — мой лучший союзник.

Я проехал чуть дальше. Боковой выход к платформам пригородных электричек. Там поток гуще, люди спешат на дачи и работу в область. Идеальное место чтоб раствориться.

Внутри зала, судя по памяти Гены (он как-то встречал тут тещу), камеры висят по углам. Одна «смотрит» прямо на ряды автоматических ячеек хранения. Это проблема. Но решаемая. Если подойти сбоку, якобы изучая расписание, а потом резко нырнуть в слепую зону соседнего ряда…

В голове щелкал секундомер.

Вход — две минуты, включая досмотр (если зазвенит ключами). Проход к ячейкам — полторы минуты. Ввод кода, изъятие, проверка содержимого (секундный взгляд) — тридцать секунд. Отход к боковому выходу — две минуты. Спуск в метро «Комсомольская» — ещё пара минут.

Семь-десять минут.

Максимум десять минут, чтобы превратить нищего таксиста в обладателя состояния, способного открыть любые двери. Или чтобы окончательно спалиться и загреметь под фанфары службы безопасности Каспаряна или ментовку.

Я проехал площадь насквозь, фиксируя пути отхода. Метро — самый надежный вариант. В подземке в час пик система распознавания лиц захлебывается от количества биометрии.

— Нормально, — пробормотал я, выруливая на Садовое. — Рабочий вариант.