Таксист из Forbes 2

Глава 3

На обратный путь агрегатор подкинул мне пассажира с Новослободской.

Мужчина лет сорока. Костюм дорогой, шерстяной, но сейчас он выглядел так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Галстук-удавка съехал набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», открывая беззащитную, бледную шею офисного сидельца. В руках он сжимал картонную коробку с канцелярским хламом и фикус в горшке, который уныло свесил единственный желтый лист, словно попал под сокращение.

Он рухнул на переднее сиденье, прижимая коробку к животу, как спасательный круг, и уставился в одну точку на торпеде.

Мы тронулись.

Интерфейс даже не напрягся. От пассажира фонило так, что у меня заложило уши, будто мы резко пошли на снижение. Густая, липкая и тошнотворная смесь.

СТЫД. Грязно-бурый и удушливый, как дым от сырой листвы.

ПОДАВЛЕННЫЙ ГНЕВ. Красные искры, тлеющие под пеплом апатии.

И огромная, свинцовая ТРЕВОГА.

Он молчал минут двадцать. Я тоже. Иногда тишина — лучший сервис, который может предложить водитель, особенно когда клиенту хочется выть.

— Знаете, что самое паршивое? — вдруг произнес он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля, и в нем звенела такая истерика, которая бывает после третьего стакана водки, только этот был трезв.

Я скосил глаза.

— Что коробка тяжелая и в метро с ней неудобно?

Он криво усмехнулся, дернув уголком рта.

— Нет. Самое паршивое — не то, что тебя вышвыривают. А то, что ты знал. Месяц знал! Видел, как шеф отводит глаза на планерках. Как мои задачи тихонько, бочком передают этому молодому, из-за которого я в прошлом году премию потерял. Я всё видел… и ничего не делал. Сидел и ждал, как баран на бойне, пока молот опустится. Надеялся, что пронесет. Что я незаменимый.

Он сжал край коробки так, что картон жалобно хрустнул. Фикус качнулся, роняя сухой комочек земли на коврик.

— Трусость. Обычная трусость. Боялся сделать резкое движение, чтобы не спровоцировать. Идиот.

Я перестроился в правый ряд, объезжая снегоуборочную машину, которая шеркала асфальт, собирая ковшом грязный снег.

Слова пассажира царапнули меня изнутри. Знакомое чувство. Сколько я таких «ждунов» уволил в своей корпорации? Сотни. И сам я, бывало, затягивал с решением, когда нужно было резать по живому, надеясь, что гангрена рассосется сама собой. Не рассасывалась. Никогда.

Гена бы сейчас выдал что-то народное, вроде «Всё что ни делается — к лучшему» или «Бог терпел и нам велел».

Но я — не Гена. А этот мужик сейчас нуждался не в подорожнике, а в скальпеле.

— Вы не трус, — сказал я спокойно, глядя на дорогу. — Вы просто мазохист. Вам нравилось это состояние неопределенности. Это ведь наркотик — жалеть себя заранее.

Пассажир дернулся, повернув ко мне удивленное, почти обиженное лицо. Он ждал, что таксист сейчас начнет ругать власть или начальство, а получил диагноз.

— Чего?

— Того. Знание без действия — это токсин. Оно гниет в голове и отравляет кровь. Вы месяц ели себя поедом. Устали бояться больше, чем расстроились из-за факта увольнения. Сейчас вам легче?

Он открыл рот, хотел возмутиться, но замер. Прислушался к себе. Бурое марево стыда чуть поредело, уступая место удивлению.

— Легче, — выдохнул он. — Странно, но… да. Как будто зуб вырвали. Болит, но не ноет.

— Вот именно. Гной вышел. А теперь послушайте бесплатный совет, пока мы в пробке тянемся.

Я барабанил пальцами по рулю, чувствуя себя на своем месте — в кресле ментора, пусть и обтянутом дешевой тканью «Шкоды».

— Первое. Не смейте сегодня обновлять резюме. И завтра не смейте.

— Почему? — он нахмурился. — Надо же искать… Ипотека, школа у дочки…

— Потому что от вас сейчас за версту несет отчаянием. HR-менеджеры — это хищники, они феромоны неудачника чувствуют через экран монитора. Если вы пойдете на собеседование с таким лицом и таким фоном — вас либо не возьмут, либо предложат зарплату в два раза ниже рынка, потому что поймут: этот согласен на всё за еду. Вы сейчас — битый товар. А битый товар продают с дисконтом. Вам оно надо?

Мужчина моргнул. Логика пробивалась сквозь пелену стресса.

— Не надо.

— То-то же. Возьмите неделю. Но не больше. Назовите это «санитарной паузой». Езжайте на дачу, орите в лесу, выпейте банку пива, но не больше, смотрите тупые сериалы, посвятите время семье. Ваша задача — стереть с лица вот это выражение побитой собаки. Вернетесь в строй, когда в глазах появится блеск, а не мольба о спасении. Рынок любит наглых, а не жалобных.

Он посмотрел на свой фикус, потом на меня. В глазах появился проблеск осмысленного интереса. Интеллект начал побеждать эмоции.

— А с деньгами что? — спросил он уже деловито.

— Парашют дали?

— Три оклада.

— Ну вот. С голоду не помрете. Считайте, что вы в оплачиваемом отпуске, который сами себе и устроили.

Я усмехнулся, глядя в зеркало.

— И есть еще одна хорошая новость. Самая главная. Вас уволили сегодня. Это значит, что завтрашнее утро — первое за сколько-то там лет, когда вы проснетесь и будете принадлежать самому себе, а не корпоративной массе. Вас больше ничего не держит. Страх ожидания закончился. Случилось самое страшное, но вы, как видите, не умерли и даже едете в такси, а не в катафалке.

Красные искры гнева вокруг него вспыхнули ярче, сжигая серую апатию. Это был хороший гнев. Здоровая спортивная злость.

— Вы можете послать их к черту. Можете сменить профиль. Уехать в тайгу или открыть свой ларек с шаурмой. Вы свободны. А свобода — она такая, пахнет специфически. Свежим навозом или возможностями, смотря как нос повернуть.

Мужчина хмыкнул. Потом засмеялся — коротко и лающе, но искренне.

— Навозом, говорите… Ну, это мы умеем. В этом мы специалисты.

Бурое облако окончательно рассеялось.

— Вы странный таксист, — сказал он, устраиваясь удобнее и ставя коробку на колени уже не как груз, а как ручную кладь.

— Мне часто это говорят, — улыбнулся я. — Считайте это бонусом к поездке, входит в стоимость.

Когда он выходил у обычной панельки в Чертаново, он уже не сутулился. Он поправил галстук, сунул коробку под мышку и свободной рукой подхватил горшок с цветком.

— Эй, — окликнул я его через открытое окно.

Он обернулся.

— Фикус полейте. Он единственный из вашей конторы, кто пошел за вами в изгнание. Не предавайте парня.

Мужчина улыбнулся — устало, но широко.

— Полью. Обязательно полью. Спасибо, шеф.

Он зашагал к подъезду. Теперь это был не раздавленный клерк, а человек, который несет домой трофей с войны. Пусть война и проиграна, но он выжил.

Я проводил его взглядом, чувствуя странное удовлетворение. Еще один маленький кирпичик в стене мироздания встал на место.

Вечер перетек в ночь. Я сидел на диване, разложив перед собой свой арсенал.

Это было похоже на сборы диверсанта-нищеброда.

Серая ветровка. Бесформенная и безликая.

Черная бейсболка с длинным козырьком.

Пачка медицинских масок.

В голове крутилась комбинация цифр.

4−19−27–8.

Я прошептал их вслух.

— Четыре. Девятнадцать. Двадцать семь. Восемь.

Код от ячейки.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ металлической дверцы. Если я перепутаю хоть одну цифру, если память сыграла шутку — второго шанса не будет. Система заблокируется после трех попыток, и тогда придется взламывать ячейку, а это уже совсем другая история с участием наряда полиции.

Баланс кошелька. Три миллиона четыреста тысяч.

Это была моя молитва. Моя мантра.

Тишину комнаты прорезала вибрация.

Я вздрогнул. Старый смартфон лежал на тумбочке, экран светился холодным светом.

Незнакомый номер. Московский код 495.

Час ночи. Кто может звонить в такое время?

Коллекторы спят. Спам-роботы тоже следуют алгоритмам приличия.

Сердце пропустило удар. Люди Каспаряна?

Я протянул руку, но не взял трубку. Просто смотрел на цифры, пока вызов не сбросился сам.

Экран погас. Тишина вернулась, но теперь она была натянутой, как струна.

Спустя минуту телефон пискнул — пришло уведомление о пропущенном.

Я скопировал номер. Открыл GetContact.

Поиск…

Результат ударил по глазам: «Валерия С.», «Лера Остоженка», «Валерия Андреевна (ткани)».

Я выдохнул.

Та самая Валерия. Железная Леди из Домодедово. Пассажирка, которую я отвез на войну в ее собственный дом.

Зачем она звонит?

Поблагодарить? Вряд ли. Такие женщины не звонят таксистам по ночам, чтобы сказать спасибо.

Проблема? Ей нужен водитель? Или… ей нужен тот «странный таксист», который умеет слушать и лезть не в своё дело?

Палец завис над иконкой вызова. Перезвонить?

«Не сейчас, Макс, — одернул я сам себя. — У тебя завтра высадка в Нормандии. Тебе нельзя отвлекаться. Никаких женщин, никаких чужих драм. Только молескин».

Я закрыл приложение. Но номер запомнил. Внес его в свой внутренний архив, на полку «Важное».

Валерия подождет. Сначала деньги и свобода.

Два часа ночи.

Сон не шел. Четвертая бессонная ночь превращала реальность в кисель. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, но мозг продолжал работать на повышенных оборотах, отказываясь отключаться.

Я лежал в темноте, глядя в потолок, на то самое пятно, напоминающее австралию.

Город спал, но для меня он был оглушительно громким.

Интерфейс, лишенный визуальных раздражителей, переключился на другой режим. Я ловил фоновые шумы. Обрывки снов, просачивающиеся сквозь стены панельной хрущевки.

Меня мутило от этого коктейля. Я чувствовал себя радиоприемником, который поймал сразу все станции, и они слились в белый шум.

Завтра.

Ярославский вокзал. Утро. Толпа народа. Бесконечное движение.

Завтра я зайду туда никем. А выйти должен человеком, у которого есть будущее.

Если повезет.

Вариантов немного. Либо я забираю своё и получаю кислород для маневра, пространство, чтобы начать настоящую игру против Артура. Либо…

Ячейка окажется пустой? Каспарян меня опередил?

Меня скрутят прямо у входа?

Я просто не вспомню код из-за нервов?

Незнание давило на грудь бетонной плитой. Хуже любого врага. Когда видишь врага — ты можешь драться. Когда враг неизвестность, ты можешь только ждать.

Я перевернулся на бок, накрыл голову подушкой, пытаясь заглушить ментальный гул дома.

«Завтра, — подумал снова я, проваливаясь беспокойную дрему. — Завтра я заберу своё. Или потеряю последнюю надежду. Третьего — нет».

Шесть тридцать утра.

Будильник на старом «Самсунге» пропищал противно и требовательно, вырывая меня из короткого и рваного сна. Четыре часа забытья — организм, кажется, наконец-то решил взять своё.

Я сел на кровати, спустив ноги на холодный линолеум. Голова гудела, но это был не тот мутный гул похмелья или отчаяния, к которому, наверное, привык Гена. Это был рабочий гул.

Встал. Шагнул в ванную.

Вместо кофе, вкус которого в исполнении дешевого растворимого суррогата вызывал у меня лишь изжогу, я выкрутил кран с холодной водой до упора. Ледяная струя ударила в затылок, заставив с шумным выдохом втянуть воздух сквозь сжатые зубы.

Это работало безотказно. Кровь отхлынула от кожи, чтобы через секунду вернуться горячей волной, прочищая мозги лучше любого энергетика. Я посмотрел в зеркало.

Рука потянулась к бритве, но замерла.

В отражении на меня смотрел угрюмый тип с двухдневной щетиной. Она скрывала овал лица, делала челюсть визуально «квадратнее», а взгляд слегка жестче. Если я побреюсь, стану похож на виноватого школьника или офисного планктона средней руки. А мне нужен вид человека, к которому на улице лишний раз не подойдут спросить время.

— Оставляем, — сказал я отражению. — Пусть думают, что у тебя запой или депрессия. Нам это на руку.

Завтрак был спартанским. Яичница из трех яиц и ломоть черного хлеба. Углеводы и белок. Топливо. Вкус не имел значения, значение имели калории, которые понадобятся мозгу в ближайшие часы.

Одевался я как капуста. Сначала — родная футболка Гены и свитер. Поверх — та самая бесформенная куртка, купленная за бесценок. Она висела мешком, ломая силуэт, превращая мою фигуру в нечто среднее между грузчиком и дачником.

Кепка с длинным козырьком отправилась в карман. Пачка медицинских масок — во внутренний. В рюкзак — ветровку.

Финальный осмотр.

Из зеркала на меня смотрел ни Макс Викторов, ни даже Гена Петров. Там был Серый Человек. Статистическая единица. Пятно на периферии зрения, которое мозг любого охранника или полицейского отбраковывает как визуальный мусор через долю секунды.

— Идеально, — констатировал я без эмоций. — Ты никто. И звать тебя никак.

Погасил свет и вышел в прихожую, закрыл дверь. Спустился по лестнице и вот я вынырнул на свет божий и, не оглядываясь, пошел быстрым шагом прочь.

Теперь — проверка хвоста.

Прошел два квартала, сворачивая в проходные арки и меняя темп. Это не киношные шпионские игры, где нужно прыгать по крышам. В реальности достаточно просто резко остановиться у витрины, якобы завязывая шнурок, или свернуть в неожиданный проулок и подождать за углом.

Утренний Серпухов только просыпался. Прохожие спешили на смены или к бомбилам до столицы, собачники выгуливали питомцев.

Никакого черного «Туарега». Никаких подозрительных авто, ползущих следом на пешеходной скорости.

Чисто.

Я выдохнул облачко пара. Либо они действительно сменили тактику и сняли пост, посчитав меня не опасным идиотом, либо я их переиграл на старте.

До станции я добрался на первой попавшейся маршрутке. Сидел, надвинув капюшон, глядя в пол.

На часах было 7:35, когда я ступил на перрон.

Электричка «Серпухов — Москва» уже стояла, раскрыв двери, как голодный удав, глотающий кроликов.

Внутри было яблоку негде упасть. Люди, люди и еще раз люди… Студенты, работяги, клерки, бабушки с тележками. Все ехали покорять столицу или просто выживать в ней.

Я шагнул в вагон, и в этот момент мой «Интерфейс» решил, что пора проснуться.

Удар был такой силы, что у меня подогнулись колени.

Десятки эмоций. Одновременно.

Это было похоже на то, как если бы вы стояли в центре стадиона, и каждый зритель начал орать вам в ухо свою личную боль, радость или проблему.

Слева — густая и липкая ТОСКА женщины, которая ненавидит свою работу.

Справа — колючее, как металлическая стружка, РАЗДРАЖЕНИЕ мужика, которому наступили на ногу.

Сзади — приторно-розовое предвкушение встречи у двух студенток.

А фоном — серый, бесконечный гул УСТАЛОСТИ. Вселенской, утренней усталости десятков людей, невыспавшихся, злых и голодных.

Голову сдавило обручем. В висках застучало.

Красные, синие, серые, бурые пятна плясали перед глазами, перекрывая реальную картинку. Я зажмурился, хватаясь за поручень. Меня замутило.

— Все нормально, мужчина? — раздался чей-то голос рядом. — Бледный какой-то…

Я не ответил. Я судорожно полез в карман, достал большие накладные наушники. Натянул их на уши.

Музыку я не включал. Это было плацебо. Барьер.

«Я в танке, — твердил я себе, концентрируясь на дыхании. — Я в бункере. Толстые стены. Ничего не проходит. Это просто шум. Белый шум».

Я попытался сузить фокус. Выбрать одного человека — вон того парня в синей куртке — и смотреть только на него, отсекая остальных.

Получалось плохо. Эмоциональный фон просачивался сквозь воображаемую броню, царапал мозг, вызывая фантомные чувства.

Но я держался. Зубы скрипели, но я стоял.

Неделю назад я бы потерял сознание от такой перегрузки. Сейчас я просто стоял, покрываясь холодной испариной, и терпел. Это прогресс, черт возьми. Болезненный, но прогресс.

Полтора часа ада под стук колес.

Курский вокзал встретил нас суетой и грязью.

Я вывалился из вагона, хватая ртом холодный московский воздух. Он был загазованным, но в нем было меньше концентрированных человеческих чувств, чем в замкнутом вагоне.

Переход на кольцевую.

Перед спуском в подземку я остановися у колонны.

Кепку натянуть ниже. Маску — на лицо.

До ковида человек в маске вызывал подозрение. Теперь это часть пейзажа. Признак сознательности или легкой ипохондрии. Никому нет дела до парня в наморднике.

Я подошел к стеклянным дверям метро. На секунду задержался, глядя в свое отражение в темном стекле.

Никого.

Меня нет.

Я — призрак. Цифровая тень. Погрешность в системе распознавания лиц.

Я прошел через турникеты, приложив разовый проездной, купленный за наличку.

Тоннели, эскалаторы, грохот поездов.

Нижняя «Комсомольская». Радиальная.

Девять пятнадцать. Самое пекло. Пик пикового часа.

Я поднимался по эскалатору вверх, к выходу на вокзалы. Поток людей был плотным, как магма. Все спешили, толкались и бежали.

Площадь трёх вокзалов. Бермудский треугольник столицы. Место силы и место дна одновременно.

Я вышел на улицу перед красно-белым зданием Ярославского вокзала с его сказочными башенками, которые сейчас выглядели зловеще.

Здесь количество людей на квадратный метр превышало все разумные пределы. И мой «Интерфейс» окончательно сорвало с катушек.

Это был уже не шум. Это был рев.

Тысячи векторов намерений пересекались в одной точке. Страх опоздать. Радость встречи. Ужас потери документов. Алчность таксистов. Тоска провожающих. Надежда приезжих.

Воздух дрожал от ментального электричества.

У меня в голове будто лопнула струна. Резкая, острая боль прошила затылок, отдаваясь в глазные яблоки.

Я пошатнулся, едва не налетев на какого-то мужчину с чемоданом.

— Смотри, куда прешь! — рявкнул он, и я увидел вспышку его злобы — яркую, как взрыв сверхновой, красно-кирпичного цвета.

Меня повело. Черт, я знал, что будет трудно. Я готовился, настраивался. Но я не думал, что это будет похоже на попытку плыть в кипящей кислоте.

— Соберись, Макс, — прошептал я пересохшими губами в ткань маски. — Соберись, тряпка. Тебе нужно пройти сто метров. Всего сто метров.

Я сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Боль была якорем.

Я опустил голову еще ниже, глядя только на грязный асфальт и чужие ботинки. Сузил мир до радиуса в один метр.

Вдох. Шаг.

Выдох. Шаг.

Я двинулся ко входу, продираясь сквозь невидимую, но плотную стену чужих судеб, чувствуя себя водолазом на запредельной глубине, у которого заканчивается воздух. Дежавю.

Впереди были рамки металлоискателей. И охрана.

Главное — не шататься. Идти ровно. Ты просто пассажир. Ты просто идешь к ячейке.

Четыре. Девятнадцать. Двадцать семь. Восемь.

Только бы не забыть. И не споткнуться по дороге.

Зал с автоматическими ячейками встретил меня гулом, похожим на дыхание огромного, уставшего зверя.

Я прошел мимо рядов кресел, где спали люди в ожидании своих поездов, и свернул в нужный коридор. Сердце колотилось отсчитывая ритм каждого шага.

Охранник был. Сидел за стеклянной перегородкой, сгорбившись над смартфоном. Его палец лениво елозил по экрану — скроллил ленту или раскладывал пасьянс. На меня он даже не взглянул. Для него я был просто очередным силуэтом в мешковатой куртке, серой мышью, прошмыгнувшей мимо.

Я скосил глаза вверх. Камера висела прямо над входом в сектор хранения. Черный полусферический глаз, бесстрастно пишущий терабайты видео. Угол обзора у неё широкий, захватывает весь проход. Но я знал, как работает эта система. Без сигнала тревоги или конкретного запроса от «органов» никто эти записи смотреть не будет. Это просто цифровое кладбище данных.

Главное — не суетиться. Идти так, будто я делаю это каждый день.

Второй ряд. Металлические дверцы, серые и одинаковые, как надгробия на кладбище. Номера мелькали перед глазами. 213… 215…

Двести семнадцать.

Вот она.

Я остановился напротив ячейки. Обычный непримечательный кусок металла. Но для меня сейчас он светился ярче, чем прожектор на стадионе.

Дыхание замерло. Сейчас.

Момент истины.

Пальцы легли на потертые кнопки кодового замка.

Четыре.

Девятнадцать.

Двадцать семь.

Восемь.

Я не нажимал на кнопки, я вбивал гвозди в крышку гроба своей прошлой, нищей жизни.

Пауза. Полсекунды тишины, в которой, казалось, затих даже гул вокзала. Если я ошибся, если память Гены переписала мои нейронные связи и я перепутал цифры…

Щелк.