Тамтамы до сих пор звучат

Что осталось от кнута рабовладельца через сто лет

В одной из предыдущих глав рассказывалось о жизни в Африке, на которую все еще падает тень прошлого. Ушедшие в небытие африканские державы оставили на ней свои следы. Лишь вскользь коснулись мы, однако, тех следов на побережье Африки, которые сохранились там от работорговцев и пиратов, когда-то пришедших сюда и проведших здесь всю жизнь. Теперь мы пойдем по этим следам. Позади останется Порто-Ново — город, получивший новое название, но не лишенный еще старых африканских черт. Двинемся дальше на запад. Нашей первой остановкой будет Вида, а второй — небольшой островок Горе. В конце пути мы вернемся в духоту тропиков, чтобы осмотреть гордые белые города на берегу, который когда-то назывался Золотым, и удостовериться в том, как ржавеют цепи работорговцев.

«Приветствуем тех, кто приходит с добрым намерением…»

Эти слова начертаны на стене старой португальской крепости в Виде. Путь к ней от современной Дагомеи не так уж далек. Достаточно сесть в Котону на поезд или на какой-нибудь другой вид транспорта и проехать по дороге, свернув с основной магистрали Гана — Нигерия.

Последний привет из современного, становящегося все более модернизированным Котону с его роскошными кварталами у дворцов и вилл посылает нам новая больница. И вот мы уже едем вдоль побережья. Часть дороги опоясана пальмами, а когда приближаешься к прибрежной полосе, то глаз радует буйная растительность равнинного пояса. Мы минуем несколько селений, спрятанных в зелени от любопытных взглядов проезжающих по дороге туристов, с осторожностью переезжаем железнодорожную линию (осторожность не помешает, так как на переездах довольно часто бывают несчастные случаи), оставив справа дорогу, ведущую на север, к Алладе, Абомею, и далее к берегам Нигера. Минуем небольшую деревню Ахозон, где обрабатывают ядра пальмовых орехов, и через 42 километра выедем на окраину города Виды, одного из самых интересных на карте Западной Африки.

У перекрестка нас встречает огромный крест. Он стоит тут не случайно. Вида — город, в котором еще и по сей день большим влиянием пользуется католическая церковь и ее миссионеры. Здесь есть даже католическая семинария. Другой объект, который, несомненно, нас заинтересует — кладбище у мнимых ворог города. Кладбище, как это ни парадоксально, представляет собой часть исторической социологии Виды. Здесь можно очень многое узнать о людях, проживавших когда-то в этих местах. Имена их рассказывают о происхождении, титулы — о социальном и классовом составе общества того времени. Начиная с XIX столетия на кладбище в Виде хоронили искателей приключений из Европы. Тут нашли свое последнее прибежище немцы, англичане, французы и португальцы. Интересно, что африканец, похороненный на этом кладбище, считался удостоенным высокой чести. Кладбище спрятало под свой покров тех, кто в прошлые столетия пришел искать сюда богатство и славу, а нашел тишину и покой, да и то только после смерти. Можно сказать, что с кладбища, встречающего путников на пороге города, веет дыханием прошлого, которое отложило свой отпечаток на весь город. Попытаемся, однако, оторваться от прошлого, покинем кладбище и пройдем по улицам Виды.

Два стиля двух различных миров встречаются тут вместе и тянутся вдоль дороги. Африканские домики по своему стилю напоминают домики Котону, Ломе или других мест на земле эве. Они довольно равномерно окружают рынок и образуют площади. Рынок, как и всюду, прячется под крышей из обрезков железа, чтобы торговля могла продолжаться как во время дождя, так и под немилосердно пекущим солнцем. Во дворики африканских домиков из обожженного и необожженного кирпича ведут двери и дверцы, украшенные самыми разнообразными орнаментами из легких камешков и осколков стекла, вмешанных в сырую глину. Между африканскими домишками, а иногда и на порядочном расстоянии от них стоят молчаливые колониальные дома «Les vieilles maisons coloniales»[15], как говорят о них с известным сарказмом старожилы Гвинейского побережья. Все они одинаковой высоты, обычно одноэтажные, реже в два и три этажа. Крыша — из ребристого или гладкого железа, иногда из досок, прикрывающих дырявое железо, так замазанных сверху глиной, что уже не поймешь, чем она была покрыта раньше. Обычно эти дома окружают веранды, которые не только дают возможность находиться на свежем воздухе, для чего их строят в Европе, но и защищают окна, не пропуская в комнаты лучи беспощадного солнца. А солнца европейцы боялись здесь более всего на свете. На всех окнах ставни в самом различном состоянии, двери массивные, особенно если дом сохранился с тех времен, когда форт был не только торговым центром, но и крепостью, охранявшей европейских торговцев и работорговцев. Около некоторых домов сохранились остатки стен или оборонительных валов, напоминающие архитектуру дворцов в пражском районе Малой Страны и средневековых мелкопоместных крепостей одновременно.

Давно ушли в прошлое те времена, когда по этим верандам прогуливались дамы, губернаторы, европейские путешественники и торговцы, промышлявшие различными товарами, особенно «черным деревом». Англичане, немцы, французы и датчане основывали здесь свои базы, откуда вели торговлю с Дагомейской державой, основным поставщиком рабов. Правда, в этой области они не обладали суверенитетом, ими номинально управлял специальный королевский чиновник. Он должен был уезжать из Абомея, собирать налоги и следить за тем, как ведется торговля. Такого чиновника называли йевоган. Иногда между ним и рабовладельцами возникали острые конфликты, иногда все споры разрешались мирным путем. Если торговцы закрывали глаза и открывали ладони, то длинная рука дагомейского короля не была карающей. Известны случаи, когда африканским йевоганом назначали бывших морских пиратов, иногда наполовину европейского происхождения. Таким чиновником был, например, Франциско де Суза, авантюрист, едва-едва перебивавшийся в Абомее. Позже, оказав услугу наследнику трона, он побратался с ним на жизнь и смерть. История его жизни составляет целый роман и относится к периоду расцвета старых пиратских крепостей, теперь уже полностью разрушившихся. Сцена еще цела, но играют на ней уже новые актеры. У стен бывшего немецкого форта, который теперь уже давно занят под жилье простыми африканскими жителями Виды, висит веревка с бельем. В самих стенах зияют проемы. Французский форт можно узнать лишь с трудом, а с развалинами английского резко контрастирует современная бензоколонка компании «Шелл».

Пройдем между домами через центральный рынок в городе. Над легендарным португальским фортом еще недавно, в 1961 году, развевался флаг Португалии.

«Приветствуем тех, кто приходит с добрыми намерениями», — гласит старинная пословица, которая, собственно, принадлежит Иоанну Крестителю, покровителю крепости. С ее могучих стен и башен еще по сей день смотрят дула старинных пушек. До 1961 года крепость подчинялась португальскому губернатору. Форт, вход в который закрывают железные ворота, сожжен. Его подожгла не конница и не черные солдаты дагомейского короля когда-то, в далеком прошлом, и не конкурирующие между собой пираты. Крепость, как рассказал нам один местный житель, сожгли ее владельцы. Это последний оплот европейцев на дагомейской земле. Он продолжал оставаться им даже после провозглашения независимости Дагомеи. Были сброшены гербы с французских зданий в Котону и Порто-Ново, а флаг Португалии все еще развевался над средневековыми пушками форта в Виде. Велись сложные переговоры о том, чтобы сохранить крепость как исторический памятник. Дагомейская республика, суверенное и независимое государство, не хотела, однако, чтобы на ее территории оставались колонизаторы, которые в те дни проявляли себя с определенных позиций в Анголе и Мозамбике[16]. Португальцам предложили мирно разрешить спорный вопрос: лишить ли форт прав экстерриториальности, которым он пользовался в течение столетий французского владычества, или объявить его португальским консульством. Позиция дагомейцев была весьма либеральной. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что средневековая крепость в Виде в XX столетии стала объектом туризма. Им могло оставаться и португальское консульство, окруженное белыми стенами и охраняемое средневековыми пушками крупного калибра. Экстерриториальность олицетворяют до Сего дня белые столбы с португальскими гербами, стоящие в тридцати шагах от стен крепости. Но у португальцев не хватило чувства юмора. Они не вняли словам Иоанна Крестителя, высеченными на стене форта, и ушли не с добрыми намерениями. Комендант крепости, капитан, отдал приказ поджечь ее изнутри и, совершив этот варварский поступок, исчез. Когда я был в Виде, крепость приводили в порядок, восстанавливали обгорелые строения и чистили сад. Рабочие, увидев меня около ворот, пригласили в сад и с большой охотой провели в крепость. Через несколько минут я уже шел по городку, где еще так недавно властвовала история. Мой проводник позванивал огромными ключами. От него я узнал, что в крепости работают заключенные, отбывающие наказания за небольшие преступления. Рано утром начальник охраны приводит их в крепость, запирает там на день, а на ночь опять уводит. Уходя, я вручил заключенным несколько монет и слышал, как один из них покорно закрывал за мной решетчатые ворота. Пораженный их сознательностью, я обратился за разъяснением к своему знакомому.

— Начальник стражи не имеет своего ключа, — сказал он, — и не может даже проверить их работу. Кроме того, они хранят в башне свои вещи, а тут полным-полно бродит всяких подозрительных личностей…

Когда я покидал форт, огороженный столбами с португальскими гербами, то увидел, как заключенный, сидя верхом на средневековой пушке в угловом бастионе крепости, машет мне рукой на прощание. Я осторожно обошел группу малышей, играющих в прятки между камнями, около которых прощались, уходя в рабство, еще их прадеды, и молча пошел дальше.

Жизнь среди обломков прошлого, прокладывающая себе дорогу в новой Виде, оставила два символа, как бы две веры.

Веру дедов и прадедов олицетворяет легендарный змеиный фетиш одного из самых популярных мест Южной Дагомеи. Анимизм фону и других племен эве, к территории которых относится и Вида, до сего дня все еще остается загадкой. Каждый африканец, мужчина или женщина, имел раньше свое собственное божество — фетиш, какое-нибудь растение или животное.

Символ новой веры — веры отцов, привезенный сюда из Европы, — современный собор в Виде 1907 года постройки. Как и большинство костелов этого периода, он не отличается чрезмерно строгими формами какого-либо определенного стиля, хотя своей внушительной внешностью и довлеет над окружающими строениями. Символ старой веры, разместившийся как раз напротив, почти не виден на его фоне.

В городе довольно много построек позднего колониального периода. Главное здание — ратуша. Собор, ратуша, так же как и ультрасовременное здание, в витринах которого выставлено несколько запыленных фотографий, — все это возвращало нас на другой континент и к другим временам.

Ту настоящую жизнь города, которую напрасно искал бы турист в унылом, запыленном культурном центре, можно увидеть совсем в другом месте. Вы идете по улице и случайно обращаете свое внимание на полуразвалившийся романтический дом в бразильско-португальском стиле. Радуясь открытию, вы уже готовитесь нажать спуск фотоаппарата, как за спиной раздается таинственный голос:

— Фотографировать нельзя, господин, это наш дом!

В силу вашего романтического и мечтательного настроения у вас наверняка пробегут по спине мурашки. Вы тотчас представите себе, что сзади стоит разгневанный потомок знаменитого авантюриста Франческо де Суза. Однако, оглянувшись, вы увидите лишь пожилого, растолстевшего африканца.

— Он, правда, уже ничего не стоит, мы два года как там не живем. Дом осыпался во время прошлогодних дождей… Не хотите ли посмотреть наш новый дом?

Через минуту вас уже волокут через улицу, где стоит низенький современный домик. Тут вас моментально окружает вся родня этого человека, вам все покажут, всем представят, и через минуту вы будете знать все об этой семье, члены которой носят громкие бразильско-португальские имена, хотя и родились в Дагомее. Наверное, когда-то давно жил на белом свете некий бразильско-португальский предок, а может быть, было использовано только его имя, так как оно всем очень понравилось. Кого теперь это может беспокоить?

Вы прощаетесь с новыми знакомыми и направляетесь дальше. Несколько поодаль стоит обветшалый домишко с верандой, превращенный в небольшое игорное заведение. Здесь можно найти пару стульев, маленький разломанный столик и приступить к игре. Играют столько, сколько позволяет время, а здесь его у всех предостаточно. Быт в Западной Африке тоже построен в расчете на максимум свободного времени. Конечно, его хватает у всех, в том числе и у парикмахера, что сидит и дремлет у входа в свой «большой салон» с пустыми бутылками из-под вина и пива в ногах, которые свидетельствуют о каком-то недавно прошедшем событии. С противоположной стороны улицы на него поглядывает конкурент, не имеющий даже крыши над головой.

Приближается вечер, становится немного прохладней. Рынок оживает. Закрываются маленькие магазинчики, рыба «гарантированной свежести» вместе с овощами отправляется на кухни, люди из деревень продают свой последний товар, привезенный специально для этого в город, а когда вечер вступает в свои права, сворачивают «магазин» — узел или корзину, горшок или умывальник — и, поставив его себе на голову, отправляются на станцию… Для них ничего не стоит пройти большую часть пути пешком, так как они могут рассчитывать, что подвезут их только на небольшое расстояние, хотя приходят торговцы чаще всего издалека. Все же они кое-что продали. Торгуют здесь не только фруктами или рыбой, но и спичками, которые привозят из Котону, свечами или блестящими коробочками консервов. Может быть, невдалеке отсюда более ста лет назад торговали другим товаром — жизнью и свободой предков. Может быть, именно около этого дерева, под которым сидит булочник, было место казни «непокорного товара», где йевоган, особый посланец дагомейского короля, приказывал отрубать, прижав рогатинами, головы осужденным на смерть. Может быть, прадедушка этого черного мальчонки, машущего сейчас рукой, шел когда-то по тропе к берегу, где грузили на корабль «эбеновое дерево».

Но об этом теперь уже никто не помнит. Остались только старые дома и форты, стены португальской крепости, выгоревшей изнутри, как кулисы некоего драматического театра, который пользовался в свое время успехом, а сейчас забыт. Актеры тоже забыты, как раз те, которые исполняли главные роли. Именно их могилы мы посетили на кладбище перед входом в город! Только статисты остались на сцене, а они приняли решение играть по-иному, намного лучше, чем их предки. Когда вы проститесь с ними и выйдете из лабиринта маленьких улочек, где вперемежку с развалившимися домами колониального периода стоят маленькие современные домики с крышами, покрытыми шифером, помахав на прощание детям, резвящимся возле столбов, которые когда-то выражали экстерриториальность, права и мощь работорговцев, то еще раз вспомните старое изречение, смысл которого так не вяжется с пушками рабовладельцев. И волей-неволей подумаешь, что португальцы по праву «приветствовали» здесь тех, кто пришел с добрыми намерениями.

Я засветил снимки и сохранил только воспоминания. Было очень жалко, ведь этот цветной фильм был лучшим из сделанных мною в Западной Африке. На этой пленке был отснят и день, проведенный мною на острове Горе. Я не могу забыть этот остров…

«Дакар — это Горе, а Горе — это Дакар…» — сказал мне один мой дакарский приятель, когда я спросил его, как попасть на этот остров. Достаточно заплатить в будочке Дакарского порта кассиру 50 франков, занять место на замызганном старом пароходике, проплыть мимо огромных океанских судов на рейде и французского крейсера, повернуть в направлении открытого моря, а потом взять курс на маленький клочок скалистой земли, который тут, перед дакарским рейдом, создала природа. Наверное для того, чтобы жители Дакара имели пляж для купания, отцы могли рыбачить, а дети играть. Стоит привязать лодку за ствол старой пушки, снятой с лафета, зарыть киль глубоко в песок — и ты уже пристал к острову. Старый катерок полавировал еще немного по этому маленькому рыбачьему рейду, и все ринулись на берег.

Стоял прекрасный день, местные жители выехали на остров, чтобы отдохнуть…

Гибралтар, белые замки над скалистыми утесами Золотого Берега и заброшенный форт в старой Виде с ее средневековыми пушками, кое-что и от Порто-Ново, и от старых больших городов колониального периода с их высокими домами, окруженными верандами; к этому можно еще добавить часть маленького провинциального южного французского городка и небольшую рыбачью деревушку — все это, вместе взятое, и будет Горе.

Не случайно на островке построено два музея: Музей моря и Музей Западной Африки. Да и сам островок представляет собой музей. Это и старая крепость работорговцев, и укрепленный городок над морем, сохранившийся почти в том же виде, в каком его построили поколения морских пиратов. Маленький, но очень важный островок Горе, расположившийся у Зеленого Мыса, был известен старым мореплавателям с давних времен. Рассказывают, что его открыл португалец Денис Диас в 1444 году, но весьма возможно, что о Горе знали многие задолго до этого. От острова недалеко до тех мест, где можно так быстро разбогатеть, где много золота, слоновой кости, различных ценных кореньев, а позднее и рабов. Остров находился в безопасности, так как был изолирован от побережья. Привлекал своими климатическими условиями, морем, а его небольшая гавань очень подходила для пристанища кораблей. Поэтому он быстро стал базой ремонта и погрузки судов, плывущих к западноафриканскому побережью под самыми различными флагами. Сначала временная база, Горе, превратилась в постоянную в 1617 году, когда голландцы купили островок у местного африканского вождя и сразу же построили на нем две небольшие крепости: одну — на возвышенной части острова, назвав ее Оранж, а вторую, Нассау, — на месте, где теперь расположен поселок. Чтобы купленный островок напоминал им родные края, они окрестили его по названию одного из островов на своей родине — Горе. Очень быстро Горе стал важнейшим портом для пароходов, плывущих к Золотому Берегу и далее на юг, к белым замкам в Эльмине, Крамантине и в порт Амстердам. Останавливались тут и корабли, которые плыли еще дальше — вдоль берегов Африки, до Индии. В 1663 году островок захватили англичане, но голландцы через год отвоевали его обратно. Так за этот островок несколько десятилетий с переменным успехом воевали три властителя — Франция, Англия и… желтая лихорадка. Побеждала то Англия, то Франция: рушились дома и дворцы. А когда временную победу одерживала желтая лихорадка, островок словно вымирал, стены крепостей и пушки оставались без охраны и без прислуги. Жители его, особенно белые, никогда не убегали так быстро от неприятеля, как от нашествия страшной болезни.

Возросшая торговля рабами дала возможность островку на пару десятилетий обрести временный покой, так как он получил одно назначение — безопасного перевалочного пункта, который высоко ценили европейские державы.

А в начале XIX столетия опять произошла перемена — из перевалочного пункта Горе стал опорным пунктом французской флотилии, призванной преследовать работорговцев и их суда.

С этого момента торговля рабами ставится запрещенной и небезопасной игрой.

Но и торговцы рабами, и их преследователи не были единственными источниками существования жителей острова и его небольшого рейда. Начинается быстрое развитие торговли с западноафриканским побережьем и прилегающими к нему районами. На первых порах она ведется через старый и безопасный пункт на островке Горе. Это вновь приносит ему процветание и одновременно создает предпосылки для падения. Виной тому не были ни до зубов вооруженный неприятель, ни опасная болезнь и ни разрушающая сила природы. Начало конца Горе заключалось в богатстве африканского побережья. Порт уже не мог справиться с все возрастающим объемом торговли, и она переходит непосредственно на побережье, благодаря чему расширился город Сен-Луи Сенегальский и вырос новый современный порт — Дакар. Маленький островок теряет свое значение, сначала большие торговые фирмы, затем более мелкие начинают постепенно перебираться на побережье.

Прошло месяца два с тех пор, как я бродил по залам исторического музея, осматривая экспозиции, связанные с Абомеем, с которым я был ранее знаком только по книгам. Мучительно и долго осматривал я коллекцию из одиннадцати тысяч рыб, собранных здесь; трудно точно подсчитать, сколько я просмотрел диаграмм морских течений. Я уже начал забывать, как скрипели ступени под моими ногами в «доме рабов», который я иногда посещал. Конечно, не остался в моей памяти шум песка на средневековых улочках, с обеих сторон которых сохранились еще вделанные в стены перила для пешеходов. Давным-давно слезла с меня обожженная на пляже кожа. Ведь это были мои первые шаги под солнцем Африки, а новички всегда платят ему дань.

Но я никогда не смогу забыть прекрасный вид на крепость Горе с ее маленькими разноцветными домиками и веселым трехцветным флагом свободного и независимого Сенегала, трепещущим на крыше. Сколько же сыновей теряло здесь надежду на самое главное для человека — свободу!

Таким увидел я на прощание остров Горе, когда покидал эти края в 1962 году.

Большие океанские пароходы минуют этот островок, оставляя его по своему левому борту, когда поворачивают у Зеленого Мыса к дакарскому рейду.

В Горе все замерло, на малом рейде можно увидеть лишь лодки рыбаков, да несколько раз в день подходит к острову маленький пыхтящий пароходик, который привозит туристов и купальщиков.

Они выходят на бетонированный мол, защищающий от волн Атлантики небольшой пляж, на котором в хорошую погоду загорают и купаются белые и черные дакарцы. В маленьком ресторанчике с видом на рейд в погожие вечера подают чай, кофе, французское и алжирское вино. На небольшой площади с красными и желтыми домиками разместилось яркое здание полицейского участка, о котором приветливые местные жители говорят как о самом старом доме на острове: его можно найти на древнейших картах и панорамах острова XVII и XVIII веков. Тенистый сад, один из многочисленных на острове, манит своей прохладой точно так же, как манил губернатора и знатных горожан двести лет назад. Заброшенный теннисный корт привлекает тех, кто хочет заняться этим прекрасным видом спорта. Пойдите по старым улочкам между домами. От некоторых из них осталась только тень былого величия и славы. Старинные фонари висят на укрепленных в стене крюках, иногда между развалившимися оградами просматривается океан, охраняемый скалистым берегом. То тут, то там встречаются стоящие на берегу дакарцы-рыболовы, которые проводят за любимым занятием свой воскресный день.

Когда-то на неприступных утесах стояли пушки; теперь их можно увидеть валяющимися без надобности в конце улочек.

Подойдем теперь к «дому раба». Пройдем через его двери по железным ступеням на террасы, опоясывающие дом, и посмотрим с них на окна подвала, в котором раньше содержались сотни людей. Для них отсюда было только два пути — один вел в порт, на корабль работорговцев, другой — в маленькую дверь, выходившую на узкую полоску берега над пропастью: туда выбрасывали тела тех, кто не выдерживал неволи и тюрьмы. «Товар» портился, его приходилось выбрасывать. Тех, кому удалось уцелеть, выводили через узкие дверцы, и они покидали родину навсегда. Напротив этого страшного дома размещается Музей истории Западной Африки. Проходя по его залам, рассматривая экспонаты, чувствуешь глубокий стыд за своих собратьев по цвету кожи.

Небольшой костел святого Павла не помнит времен пиратов на островке. Он был построен в 1829 году и представляет собой скорее дополнение к маленькому среднеевропейскому городку, чем к древней пиратской крепости на африканском побережье. Костел, построенный португальцами в 1482 году, уже снесен. На его месте теперь разбит красивый парк. Наверное, многое помнят старые баобабы, растущие тут на свободных площадках между домов, но мы никогда не услышим их рассказов. Администрация порта очень строга и, к сожалению, не допускает посетителей в верхнюю часть крепости. Последняя доминирует над всем островом, ее называют цитаделью. Необходимо получить специальное разрешение, чтобы увидеть островок с этой высоты. Говорят, что вид открывается и на остров, и на порт в Дакаре, и на весь город, и бог знает еще на что. К сожалению, у меня не было такого разрешения. Картина островка напоминает прекрасный снимок из шикарного туристического проспекта, отпечатанного на бумаге фирмы Кодак.

Над белым, как сахар, утесом, над лазурью голубого залива, волны которого обрушиваются на желтый прибрежный песок, стоит почти сказочный город. Со средневековых стен крепости до сих пор смотрят черные дула пушек, белые стены, окружающие город, не разрушены, и только флаг независимой страны свидетельствует о том, что времена рабовладельцев и пиратов давно уже канули в вечность. Внизу, под крепостью, примостились рыбачьи лодки, украшенные пестрым орнаментом, а кое-где и надписями, напоминающими изречения на «мамми-лорри». Там же раскинулись маленькие и большие поселки, а иногда и целые селения. В одном месте под грозными дулами пушек расположилась автобусная станция (самая современная из тех, что я встречал в Африке), в другом — почта в красивом железобетонном здании. Иногда в этих крепостях живут те, у кого во время дождей осыпались глиняные домики. Им правительство выделило — в качестве временного пристанища — роскошные когда-то залы жилищ работорговцев. В знаменитом и много раз описанном Эльмине, самой старой крепости, построенной португальцами на Гвинейском побережье, теперь полицейский участок. Эту крепость опоясывает дорога, связывающая самые важные города и населенные пункты.

Прохлада ее белых коридоров располагает к осмотру, здесь все напоминает времена работорговцев и их жертв. Вы проходите мимо пушек и ядер, осматриваете кандалы и оружие. Эти предметы можно увидеть не только в Эльмине, но и в Кейпкосте и в других типичных крепостях времен работорговли, построенных торговцами в Золотом Береге. Их было около сорока двух (точно, собственно, никто не подсчитывал). От некоторых остались лишь развалины, которые разрушаются все больше и больше при содействии тропического климата. Многие из них до сих пор служат для каких-нибудь практических целей.

Все эти крепости, которые тут сначала строили португальцы, потом англичане, голландцы, датчане, шведы и даже немцы, расположены в основном на территории старого Золотого Берега.

Историки часто задумывались над тем, почему европейские работорговцы и морские пираты строили эти красивые крепости именно здесь. Рассказывают, что предпринимались попытки возводить крепостные сооружения и в других местах западного побережья, но все эти фактории (за небольшим исключением, таким, как, например, островок Горе близ Дакара) были всего лишь их жалким подобием. Очевидно, причиной этого была зависимость такого рода построек от владельцев окружающих их земель, особенно тех, которые строились на востоке — в Дагомее, Того, Нигерии. Зависимость там была гораздо более сильной, чем в Золотом Береге. Одни историки объясняют все это довольно просто: они утверждают, что в Золотом Береге климат намного суше и лучше, чем в соседних районах. Другие считают, что первые каменщики нашли там достаточно строительного материала, а главное, очень удобные места на прибрежных скалах. Однако все они забывают об одном: в восточных районах работорговцы сталкивались с сопротивлением Дагомейской и йорубской держав, которые, конечно, вышли к морю несколько раньше, чем такая же, а может быть и более мощная, Ашантская держава. Итак, морские, пираты и работорговцы строили свои крепости на побережье современной Ганы не только потому, что оно им просто нравилось, и не потому, что здесь они нашли больше строительных материалов, а главным образом потому, что ашантское влияние стало в этих местах распространяться несколько позже.

Словно прекрасные декорации, возвышаются сегодня над скалами эти крепости, но они не могут заслонить прошлого, и тени его до сих пор витают над великолепными белыми стенами, в которых раздавались стоны тысяч африканцев, увозимых отсюда в рабство. Торговля многочисленными «гуманными» товарами — золотом, слоновой костью, кореньями и сельскохозяйственными продуктами — в течение XVI века была оставлена и сосредоточилась лишь на одном товаре — люди-рабы. Сколько их, тех, кто в последний раз прошли под арками ворот мимо фортов крепостей по родной земле, — точную цифру едва ли смогут назвать европейские и африканские историки. Считается, что из Африки было вывезено и продано в рабство приблизительно сто миллионов человек[17], причем западноафриканское побережье, и прежде всего его белые крепости, должны взять на свою совесть львиную долю этого числа.

Я не случайно заканчиваю наше путешествие в прошлое рассказом о красочных городах-крепостях на морском побережье. Пестрые флаги независимых государств Ганы и Сенегала вовсе не простое дополнение к прекрасной картине. Они представляют собой что-то гораздо большее. Это символ того, что кандалы и цепи — всего лишь ржавое железо и никакого значения они уже не имеют. Страшные времена навсегда ушли в прошлое.