Тайна одной ноги

Информация от издательства

Серия «Черная лапка»

Публикуется впервые

Зайцева, Александра

Тайна одной ноги / Александра Зайцева, Ксения Комарова. — Москва: МИФ, 2026. — (Черная лапка).

ISBN 978-5-00250-918-8

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Зайцева А., Комарова К., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Неупокоенные следы

— А это ледяное сало! — сказала Соня и показала на лужу, в которой плавало что-то белое, неприятное на вид. Сама лужа дымилась.

— Откуда здесь лужа? — насторожилась я. — Вся вода давно замерзла.

Соня присела на корточки, выудила из снега тонкую палочку и потыкала ею свое ненаглядное ледяное сало. Оно отплыло и закачалось.

— Не отвлекайся, — сказала я. — У нас миссия.

— Да-да, — кисло ответила Соня. — Мотаемся уже час, и ничего. У меня сапоги протекают. Ноги сырые. И насморк.

Она хлюпнула носом. Специально, чтобы мне стыдно было. Я же вытащила подругу на тысячеградусный мороз, заставила бороздить сугробы, а потом еще и не дала поближе познакомиться с ледяным салом. Кто я после этого? Чудовище!

Никаких следов возле лужи и рядом с корпусом мы не нашли. Сам корпус мягко сиял окнами, все три этажа с узкими балконами. Уютно и тепло. Сеялся снежок, на темно-синем небе зажигались звезды. Вообще ничего зловещего, сплошная красота. Но я своими глазами видела! Сегодня утром!

Короче. Утром я ходила на завтрак одна — Соню срочно забрали на анализы и не отпускали до обеда. Всю кровь высосали, как сказала Соня. И я ей верю. Эти — могут. И вот я шла, никого не трогала, старалась не контактировать с пенсионерами. С ними легко войти в контакт и трудно из него выйти: начнут трындеть, что в их-то время морозы были сорок градусов, а дети слушались и читали книги. Оно мне надо? Я шла себе, шла и увидела на обочине следы. Огромные. Где-то почти с локоть длиной, если пальцы в кулак сжать. Но это не главное. Главное, это были следы одной — прописью «одной»!!! — ноги.

Я тогда внимание не особо обратила. Мало ли, приехал в наш санаторий новенький дед, потерял ботинок, развеселился, решил под окнами у старушек изобразить брачный танец страуса. Конечно, сейчас не март, рано еще таким заниматься, но, может, у него досрочные симпатии. Или кукуха отлетела. Здесь и такие водятся.

Я сфоткала один след — просто ради прикола — и в комнату пошла. А потом подслушала, как кто-то за дверью сказал: «Чертовщина какая-то. Вещи пропадают, потом возвращаются. И следы эти…» Эти! — поняла я. То есть те, одной ноги.

Когда Соня с анализов вернулась, я ей тут же все выложила. Она сидела мрачная и торжественная после процедурного кабинета, но вроде кивала. А потом с ненавистью оторвала детский пластырь с поросятами с того места, где кровь брали, и говорит:

— Ерунда это все. Ну, следы. Чего в них особенного?

— Ты что, не понимаешь? Одна нога! Ходит. Без тела.

— Кто тебе сказал, что без тела? Может, одноногого человека привезли лечиться после операции. А ты тут ржешь.

— Я не ржу, а нормально разговариваю, в отличие от некоторых. Если человек без ноги, тогда были бы костыли! От них лунки остаются. Лунок не было! А если он на одной лыже ехал, а ногой подгребал, тогда были бы палки. И от них тоже лунки. И след от лыжи. Без вариантов получается. Нога сама по себе.

Вроде убедила Соню. Но потом нас опять развели по процедурам, встретились мы только за ужином и решили не идти в корпус, а ногу выслеживать. Хоть какое-то развлечение. Только нога совсем не выслеживалась, вероятно, с утра нагулялась, а теперь устала и в тепле отдыхает.

Я вздохнула и прошагала чуть дальше, в глухую часть парка, куда не дотягивались фонари. Там начиналась пешеходная тропа — узкая, извилистая, а по сторонам густые высокие елки.

— Ты куда? — догнала меня Соня и больно вцепилась в руку. — Мне тут не нравится. Темно. И вообще, опасно.

— Спокойно! — сказала я самым твердым голосом. Твердым, примерно как… ну, карандаш. Я умею мыслить логически. У нас охраняемая зона. Забор по периметру высокий. Вход надежно закрыт после 18:00, строго по инструкции. Сторож — ветеран. У него ружье, и наверняка оно стреляет. Хотя бы иногда.

Соня достала телефон и включила фонарик. Луч метнулся по елкам, пробежал по нашим ногам, а потом…

— Следы! — объявила Соня сдавленным голосом. Внутри меня словно оторвался грузик на веревочке и с хрустом упал вниз. Вдоль тропинки тянулась цепочка следов. Одной ноги!

— Что дальше? — Соня повернулась ко мне и на секунду ослепила своим фонариком. Шапка у нее пушистая, в темноте показалось, что это волосы вокруг головы стоят дыбом. От страха. Такая волосатая шапка. Я бы посмеялась, но было не до того.

— Надо быстрее фоткать!

Мы сделали сто пятьдесят снимков. Потом штук двадцать селфи. Потом снова только следы.

— С разного ракурса, — распорядилась я. — Общий план, крупный план, измерение пальцем.

— Каким еще пальцем? Сама его туда засовывай!

— Хорошо, — согласилась я. — Но если что, моим родителям звонишь ты. И все объясняешь. Потому что я без пальца точно не смогу.

И только сунула в след палец, вокруг загудело. Деревья качнулись, стряхнули снег. Между стволами словно промелькнул кто-то — черный, чернее темноты. Соня давай своим фонариком шарить туда-сюда. А у меня сердце запнулось, как перед контрольной. Вдалеке закричали. Или нам показалось. Соня вцепилась в меня, а я в нее. Впереди клубилась жуткая, паранормальная, жирная тьма. И внутри нее кто-то был. Тень. Черная тень приближалась неумолимо. И снег под ней не проминался.

Если бы Соня не заорала, мы бы наверняка поймали нежить. А так — спугнули. Мало того, на Сонины вопли выбежали полкорпуса пенсионерок и дежурная медсестра прямо в халате и тапках на босу ногу. «Девочки, вы чего, заболеете, простудитесь, на вас и так соседи жалуются, что вы по ночам не спите, болтаете, а теперь решили деревья качать, как вам не стыдно». А мы не качали! Просто Соня прыгнула в сторону, чтобы с тенью не встретиться, врезалась в елку и заорала. И теперь медсестра с нас глаз не спускает, даже стул свой к нашей комнате передвинула.

Ну класс! Только этого не хватало. И без того следят все кому не лень, потому что мы тут единственные несовершеннолетние. И за нас весь персонал круглосуточно отвечает головой и зарплатой. Мало того, отдыхающие старушки с двумя стариканами тоже прониклись ответственностью. Правда, эти по собственному желанию. Вполсилы. «Мы же за вас волнуемся!» Ага, конечно. Нужны мы им очень. Если честно, мы вообще никому не нужны, включая собственных родителей. Иначе не торчали бы здесь в зимние каникулы.

По документам Соня поправляет здоровье из-за кривой спины. А у меня совершенно чудовищное плоскостопие. Но на самом деле моя мама дружит со здешней заведующей, вот и пристроила меня — ЛФК, массаж, водные процедуры, всякое такое. Опять же, свежий воздух на природе, сбалансированное питание и радость жизни. И в выходные я у нее под ногами не путаюсь, это тоже полезно. Для маминых нервов. А то, что санаторий не детский, а пенсионерский, даже очень хорошо: старички плохому не научат. Курить там или кривляться на камеру и в интернет выкладывать — позорить семью. И у Сони похожая история: ее бабушка здесь раньше много лет работала, поэтому Соню соглашаются на время брать. Она же тихая и беспроблемная. Была. Пока я не появилась.

Мне сначала Соня не понравилась, как-то неловко было с ней рядом. Она же такая крупная, что даже полноценная женская грудь уже есть. А я худая, ростом ниже и на вид сильно младше, хотя нам по тринадцать. Но это потом выяснилось, на второй день. А в первый я, когда в комнате ее увидела, подумала: ну все, капец, эта дылда будет мной командовать. А Соня не то что командовать, даже просто разговаривать со мной не собиралась. Я ей тоже не понравилась. Потому что сидела весь вечер с наглым лицом, в телефон свой пялилась. И повыше его держала, чтобы марку было видно: хвасталась и угнетала. А я просто пряталась — куда мне еще было деться, если комната два на два. В туалет можно сбежать, но долго там не просидишь. Его не отапливают. Да и, если честно, телефонами меряются только умственно отсталые.

Первую ночь я почти не спала. Кровать до пола провисает — ее, наверное, тоже сюда привезли для лечения осанки. Из подушки лезут белые сырые перья. Одеяло внутри пододеяльника ползает. Туалет в коридоре, идти туда страшно и холодно. А главное — звуки. В трубах то гудит, то чавкает, за окном стучит что-то, а за дверью — шепот и хихиканье. Жуть! Там наверняка нет никого, но я же слышу! И такая тоска от всего этого, вот хоть домой прямо сейчас в пижаме беги. Только дома никто не ждет.

Скукожилась я коленками к стене, зажмурилась, слышу, Соня на соседней кровати носом дудит и дышит хрипло, будто плачет. «Ты чего?» — говорю. А она: «Ничего, отвяжись». А я ей историю рассказала, мою любимую, с канала «Демоны твоих кошмаров». Там про девочку, которая оказалась в туберкулезном санатории, где еще раньше был пожар, а девочка могла видеть призраков, а главный врач проводил тайные эксперименты и нарочно эту девочку пригласил. Короче, я, пока рассказывала, сама напугалась. И потом мы с Соней вместе в туалет пошли, держась за руки как маленькие. И оказалось, что она нормальная. Со своими тараканами, конечно, но у кого их нет?

А как мы с Соней общий язык нашли, вроде и все остальное наладилось. И было вполне терпимо. До сегодняшнего вечера.

Сегодня дежурная нас наказала. Она на вид милая, вежливая такая, кто бы мог подумать, что накажет. Да еще изобретательно и жестоко. Телефоны отняла, сказала, утром отдаст. Я за свой боролась, а Соня быстро сдалась, никакой воли к победе. Пришлось и мне отдать. А потом медсестра объявила, что мы должны вместе с остальными в холле телик посмотреть, пока она у нас проведет внеплановую обработку кварцем. Мы же всю жизнь мечтали сидеть с пенсионерами, пить кефир и обсуждать средства для пищеварения! Правда, есть еще старые журналы, с выкройками и вязанием, но у меня от них рвотный рефлекс.

В холле я села в углу и стала обдумывать план побега. Одиночного. Потому что в Соне разочаровалась. Похоже, она трус последний и не побежит. А я могу. Город недалеко, должен какой-то автобус ходить. С утра телефон вернут — погуглю. А потом сбегу. Умчусь. Исчезну за секунду. Одна нога здесь, другая там… А если все именно так? Одна нога там, а другая осталась здесь?! И бродит несчастная, одинокая нога по территории, первую ищет. Чтобы воссоединиться.

Точно! Так все и было! Я от радости чуть не вскочила. Но тут в холл вползла Роза Жановна. Поглядела на остальных, как на крепостных, пульт цапнула и переключила на другой канал. С новостей — сразу на «РЕН ТВ». Старики сначала разворчались, но втянулись быстро. И я почему-то тоже.

Там показывали каких-то ученых в горах, они искали снежного человека, йети. В пещеры заглядывали, по лесам бродили. Потом показали портрет йети. Я все смотрела и думала, кого он мне напоминает. Знакомое лицо. Соня подсела ко мне поближе и на телевизор кивнула — там как раз замеряли след лапы.

— Может, йети? Ну, у нас бродит? — спросила она шепотом.

— Нет. У нашего ботинок был, — я ощупала карман, где обычно лежал телефон, и вспомнила, что его отобрали. С фоткой не сравнить.

— Так обулся! — предположила Соня. — Ему от Гималаев далеко сюда переться, пришлось съесть прохожего и украсть обувь. Чтобы не отморозиться.

— И на одной ноге скакать?

— Кто их знает! — Соня пожала плечами.

Да ну, полная фигня. Мы приуныли. И тут слово взяла Роза Жановна. Объявила, что у нее йети колбасу украл. На даче. Порылся в холодильнике.

Старушки оторвались от экрана. Заинтересовались колбасой. Копченая она была или вареная.

— Не помню. Какая разница, — поморщилась Роза Жановна. — Я полицию вызвала, дала полное и точное описание, составили фоторобот. А они его не поймали! Не понимаю, куда уходят мои налоги.

Роза Жановна трагически вздохнула и поджала губы. Она их красит помадой цвета фуксия. Жизнь — боль. В ней есть помада цвета фуксия.

— Йети преследует Розу Жановну, — шепнула мне Соня. — До санатория добежал. Хотел колбасу вернуть. С процентами.

Мы с такими настроениями ногу не поймаем. Надо посерьезнее как-то быть. Я сказала, что с меня хватит, и пошла в комнату. Соня поплелась следом.

В комнате мы открыли окно, чтобы выветрить мерзкий духан кварцевой лампы, и плюхнулись на кровати. Я лицом вниз, Соня лицом вверх. Мысли крутились вокруг колбасы: ужин-то был давно. Вот вернусь домой и буду есть когда захочу, хоть в три часа ночи. Автобус должен быть, да. Одна нога здесь, другая…

— Это не йети! — радостно выдала я вслух. — Хотя на йети мы всерьез и не думали, конечно, — я откинула одеяло и села в кровати. — Это призрак!

Соня промолчала. Лежала, скрестив руки на груди, глаза закрыты, на лице страдание. Наверняка тоже есть хочет.

— Помнишь лужу? — начала развивать мысль я. — Ледяное сало? И пар от нее шел? Вот! Откуда лужа? От призрака. Он там стоял, на том месте. А потом мы его спугнули.

— Чушь собачья, — буркнула Соня. У нее протестные настроения, когда она голодная. Хуже зверя, честное слово. — Там кто-то волосатый был. Может, в шубе просто, я не знаю. Сторож или маньяк.

Ага, маньяк. Два маньяка! Вышли на охоту в пенсионерский санаторий «Чистый исток». И сразу отправились туда, где вечером никто не гуляет. Чтобы спокойно насладиться природой и поймать нужное настроение.

— А почему одна нога? — продолжала рассуждать я. — Потому что он — призрак. Одной ногой на том свете, а второй — на этом. Не смог до конца уйти. Как и все нормальные неупокоенные души. Они же такие, потому что в этом мире застряли. Наполовину. Понимаешь?

Сонина кровать застонала пружинами покруче всех призраков и духов преисподней. Соня тяжело повернулась со спины на левый бок и уставилась на меня.

— Это не призрак, — сказала она. Только ради спора, я уже чувствовала, что верит.

— Соня, я тебе клянусь, я просто знаю, что это правда. А если увидеть его можем только мы? Ведь только мы видим следы. Дежурная сказала: ничего там не было. А если у нас способности? Противоестественные? Э-э-э… сверхъестественные! Просто раньше они были скрытые, ну, спали, а теперь мы попали в такое место, что способности пробуждаются?

Это была очень заманчивая мысль. Соня тоже села.

— А знаешь, — громким шепотом сказала она, — я иногда в себе что-то такое чувствую. Разные вещи как будто предвижу. Что тест по алгебре завалю, например. Точно знаю заранее. И всегда так и происходит, если предчувствие есть. А бабушка говорит, что у меня нехороший глаз. Как посмотрю искоса, так испорчу что-нибудь. Вот посмотрю в духовку — и бисквит не поднимается. Плоский остается и невкусный.

— Так это же точно способности! — обрадовалась я. — Их надо развивать.

— А у тебя?

А у меня вроде ничего подобного не было. Но признаваться в этом не хотелось.

— У меня сны, — многозначительно прошептала я.

— Какие?

— Такие. Трудно объяснить. Вроде кто-то зовет из другого мира. Голоса.

— И что они говорят?

— Пока не понимаю, неразборчиво. Может, что-то на иностранном. Но я тоже буду развивать.

В общем, в ту ночь мы с Соней решили развивать наши потусторонние таланты. Чтобы выйти на контакт с неупокоенным духом. Но не сегодня. Сегодня мы слишком устали.

Распорядок дня в санатории жесткий. В семь утра общий подъем — пенсионеры идут пить лекарства. Открывается окошечко, в нем торчит лицо медсестры, к ней подходишь — она дает тебе стаканчик с таблетками. Без запивки. Нас с Соней заставляли при медсестре таблетки глотать, когда поняли, что мы их в комнату уносим и копим в носке, на память. Мама говорила: принимать таблетки в больших количествах вредно, мозги отвалятся. А здесь что-то никто мозгами не озабочен, наверное, потому, что уже не сильно актуально. Короче, нас с Соней пасли крепко и накладывали таблеток больше всех. С горкой. Как самым умным.

Но сегодня я проспала, а Соня за нас двоих сходила за таблетками, и ей разрешили унести их в комнату, а еще телефоны вернули, только они за ночь разрядились почти полностью.

В восемь по расписанию — пилатес для пожилых. Мы туда не ходим, потому что у Сони медотвод от физкультуры, а я в первый же день решила продемонстрировать мостик, коврик скользнул, и я воткнулась в пол макушкой. Короче, чуть не убилась насмерть прямо на глазах у персонала. Меня вежливо попросили больше не приходить. И хорошо. Это не пилатес, а гимнастика для черепах.

Завтрак у нас в девять, и он в другом корпусе. Если сильно проспать, все вкусное разбирают. Пожилые в нашем санатории совершенно бессовестные. Могут слопать твой пирожок, если он долго лежит без присмотра. А один раз у меня компот выпили. И я даже знаю кто, но пока не отомстила.

Соня разбудила меня без пятнадцати девять и сказала, что пойдет на завтрак и будет караулить мою еду, а я могу пока спокойно приходить в себя. В голове гудело, рот слипся, глаза открылись не с первой попытки. В горле будто пушинка от подушки застряла и никак не выкашливалась. Я взяла щетку, пасту и пошла в душевую. Роза Жановна, женщина горячая, из тех, кому в маршрутке всегда душно, опять оставила окно настежь. Поэтому зубы пришлось чистить с танцами, чтобы не околеть. Я крутанулась перед зеркалом и чуть не проглотила щетку. На двери душевой кабинки был четкий отпечаток ноги.

Я протерла глаза — сначала руками, потом полотенцем. Не может быть. Нога в корпусе! Она увязалась за нами! Стало как-то неуютно. Я подошла к кабинке и присела. След был нечеткий, пыльный, ничем не пах. Крупный. В корпусе двое мужчин, дед Валера и Павел Зигмунтович, профессор чего-то там ужасно нудного. Под подозрением оба, хотя зачем им пачкать душевую кабинку? Нет, это точно призрак. Надо срочно сфоткать!

Коридор я преодолела со скоростью лучшего бегуна, почти телепортировалась в нашу комнату. Телефона нигде не было. Упал куда-то! Я стащила на пол все постельное белье, перетрясла матрас, заглянула в тумбочки — к себе, к Соне, поискала в шкафу, а потом вспомнила, что телефон все это время лежал у меня в кармане пижамных штанов. Стукнула себя по лбу, и назад.

В душевой санитарка тетя Гуля сырой шваброй елозила по стене кабинки. Она стерла след!

— Через полчаса домою, — сказала тетя Гуля. — Если тебе раковина нужна, проходи. Только не топай мне по мытому.

Не нужна мне раковина! Чтоб вам! Я развернулась и молча вышла.

Оделась, доплелась до корпуса, где столовка, стряхнула снег с ботинок и вошла в общий зал. Запах горелого молока чуть не сшиб с ног. Соня уплетала за обе щеки кашу, помогая себе хлебом. Рядом сидел Павел Зигмунтович и с важным видом стучал по столу вареным яйцом.

— Прелестное дитя, мы вас заждались, — он встал. Павел Зигмунтович почему-то всегда вставал, если к нему кто-то женского пола подходил. Бабульки между собой называли его гусаром. Как только он заселился в корпус, они достали из тумбочек бусы и сережки. Роза Жановна начала повязывать на голову шелковые шарфы, а Любочка, которая в шестьдесят делает вид, что ей шестнадцать, при виде Павла Зигмунтовича хохотала как ненормальная.

Я уныло плюхнулась на стул и утопила ложку в каше. Шваброй! Мой след! Уничтожить! За что такое невезение? И Соне не пожалуешься — рядом этот сидит. Гусар.

— Погода сегодня великолепная, — сказал Павел Зигмунтович и аккуратно откусил яйцо. — Благорастворение воздухов! Изобилие плодов земных!

— А? — переспросила Соня с набитым ртом.

— Чехов, — как-то странно улыбнулся Павел Зигмунтович. — Но вы, полагаю, еще не дошли до Чехова по программе. Нынче в школах не программа, а сплошное оглупление населения в катастрофических масштабах. Вот когда я учился…

Его иногда несло, особенно за завтраком, поэтому тему надо было срочно менять.

— В душевой идет уборка, — сказала я.

Павел Зигмунтович замер, словно осмысливал эту информацию, и потянулся ко второму яйцу — моему. Соня свое держала у тарелки и бдительно за ним следила.

— Берите! — разрешила я. — А вот скажите, вы ведь всё знаете, бывает так, что на стенах сами собой появляются пятна?

— Разумеется, — серьезно ответил Павел Зигмунтович. — От влажности и при постоянно высокой температуре в помещении споры аскомицетов могут пойти в рост, образуется ветвящийся мицелий, а там и до плодового тела недалеко.

Соня прекратила жевать и уставилась на Павла Зигмунтовича круглыми глазами.

— Плесень, — пояснил он. — Очень опасна для здоровья. Растет, где хочет.

Я покачала головой. То, что было на кабинке, никак не напоминало плесень. Что я, плесени не видела, что ли. Нет, на кабинке был именно след от ботинка, причем пыльный. Кто-то ходил по помещению, которое давно не убирали, куда вездесущая тетя Гуля со своей тряпкой не добиралась.

Поковырявшись для порядка в еде, я завернула хлеб в салфетку и потащила Соню на улицу. После завтрака полагалось полчаса свободного времени перед процедурами. Я коротко и четко излагала суть событий. Соня подобрела, щурилась на солнце и кивала.

— Да кто-то просто пнул кабинку, — сказала она весело. — Застрял.

— След был снаружи.

— Значит, хотел прорваться внутрь!

— И кто же это мог быть в обуви такого размера? Он? — я махнула рукой в сторону Павла Зигмунтовича, который неспешно прогуливался по другой расчищенной тропинке, заложив руки за спину. Воздухи свои нюхал. По Чехову.

— Почему бы нет, — пожала плечами Соня. — Каждый может озвереть. У меня утром всегда настроение ниже плинтуса.

— Не веришь, — сказала я. — А вдруг призрак к нам проберется и на живот тебе наступит?

Соня вздохнула.

— Лиза, сколько раз тебе повторять! Призраки нематериальные. Нет у них ничего: ни рук, ни ног, ни головы. Они как воздух.

— Откуда ты знаешь?

— Это все знают.

— Откуда?

— А что, только ты интернетом пользоваться умеешь?

Соня раздраженно глянула на меня и пошла к нашему корпусу. Ей на сегодня прописали водные процедуры, в том числе какую-то чудо-бочку с хвоей и душ Шарко. А мне предстояли массаж стоп и ванночки. Мы шли в полном молчании, я все думала, как же убедить Соню, что призрак может воплощаться частями, и тут Соня чуть не рухнула на меня.

— Окно! — прохрипела она.

Окно в нашу комнату было настежь открыто. Занавеска высунулась, как язык, и слегка шевелилась. Соня бросилась в корпус, вытянув вперед руки в варежках, как экстрасенс, который гонится за беглым полтергейстом.

Комната у нас маленькая, обстановка в ней скудная, совсем негде разгуляться воображению и творческому потенциалу. Две кровати, две тумбочки, шкаф с зеркалом на дверце. Всё. Но кто-то сумел развести здесь жуткий бардак. Сбросил постельное белье на пол, опрокинул одну тумбочку, вторую сдвинул, шкаф распотрошил, побросав нашу одежду с полок. Мы стояли на пороге и молчали. Не знаю, как у Сони, а у меня было такое ощущение, будто это не вещи раскидали, а меня последними словами обозвали. Унизили. Надавали подзатыльников. Вот бы поймать гада!

— Не понимаю… — потерянно сказала Соня.

— Он нас нашел. Это предупреждение, — догадалась я.

— Кто?

— Нога.

— Да какая, к черту, нога?! — закричала Соня. — Такое руками делают! Двумя! Бессовестными! Мерзкими! Руками!

Она потрясла кулаками, демонстрируя мне руки, еще раз оглядела комнату и вдруг как-то обессиленно поникла. Подняла с пола яблоко. Повертела в пальцах, сунула в карман куртки. Потом присела и стала собирать монетки, которые упали с тумбочки. Лицо у нее было трагическое, движения медленные и неловкие. Видно, что очень расстроилась. Соня вообще порядок любит. Это у меня все распихано кое-как, а у Сони по линейке, аккуратными стопочками.

— Ты когда уходила, дверь на ключ закрыла? — уныло спросила она.

Я напрягла память. Нет, не закрыла, и ключ вон у ножки кровати поблескивает, тоже свалился. Я осторожно подошла ближе, задвинула ключ подальше носком ботинка, чтобы Соня не увидела. Потому что виноватой буду, если она узнает.

— Закрыла.

— Уверена?

— Конечно!

Конечно, врать нехорошо. Тем более подруге. Но это — ложь во спасение. Зачем нам ссориться? Кому от этого будет лучше?

— Значит, он залез в окно, — мрачно сказала Соня.

— Но ведь оно закрыто было.

— Не знаю. Мы же проветривали вчера, могли ручку не до конца повернуть. Вот и распахнулось.

Не мы, а она, Соня. Все время проветривает, за порядком следит, каждое утро пыль влажной салфеткой протирает. Устроила настоящий террор, нормальному человеку негде художественно носки раскидать. А ручку проморгала.

— Он в окно залез и что-то здесь искал, — закончила анализировать Соня, выпрямилась и уставилась на меня.

— А что он мог искать?..

Вот я, например, с утра телефон искала. Бли-и-ин! Это же я! Из-за ноги этой в душевой перевернула тут все и даже не заметила. Проклятая нога! А я — балда! Как теперь Соне признаться? Или промолчать? Стыдно. Но если скажу, только хуже сделаю, нельзя. Ой как неприятно получилось!

Я поняла, что виноватое лицо само меня выдаст, и нырнула под кровать, типа тоже что-то собираю. Потом сгребла с пола постельное. Соня складывала вещи назад в шкаф и подробно расписывала, какие увечья нанесет тому, кто разгромил комнату. То есть мне. Хотя она не знала, что мне. Но все равно не очень-то приятно было это выслушивать. Я и не подозревала, что Соня такая кровожадная. Не знаю, какие пытки она бы еще придумала, если бы медсестра не заглянула к нам, чтобы напомнить про процедуры.

В лечебном корпусе мы разошлись в разные стороны. Меня повели на фонофорез — это такая штука вроде УЗИ, лежишь, а по тебе холодной трубкой с гелем туда-сюда водят. Не больно, только сначала немного щекотно. Я расслабилась и даже задремала. Потом у меня был перерыв двадцать минут перед следующей процедурой, телефон не ловил, и я вышла прогуляться. Дошла до одних елок, двинулась к другим. Скукота у нас в санатории жесткая. Здесь, если дятел какой-нибудь пролетит, уже за событие можно считать. Каждый день одно и то же. И тут вдруг что-то темное проскакало по снегу и шмыгнуло за угол корпуса, затихло.

Я осторожно прокралась по тропинке вдоль окон. Неужели олень? Когда меня сюда везли, я видела дорожный знак с оленем. Интересно, они зимой опасные? С рогами или сбрасывают? За углом что-то тяжело дышало, возилось. Я заглянула и увидела деда Валеру, без куртки, в спортивных штанах и больничных одноразовых тапочках. Он озирался и прикрывал рот ладонью. Заметив меня, подпрыгнул, выронил что-то в снег и мгновенно затоптал. Вот ведь фигня какая. Не олень.

— Чего тебе надо? — хрипло спросил дед Валера. — Шпионишь?

— Нет, — сказала я. — А вам не холодно в тапочках?

Дед Валера скрючился и стал хлопать себя по бокам, а на меня смотрел злобно.

— Тепло мне. Закаляюсь. Моржую. Иди отсюда, девочка!

Я поняла: он что-то скрывает. С виду дед Валера спокойный, даже вялый, а тут как будто переродился. Неужели в него вселилось что-то? А если он пришел сюда, чтобы оставить следы одной ногой? Нет, не сходится. Тапки слишком мягкие. Значит, ботинок у него за пазухой. Я сделала вид, что ухожу, затаилась, прижавшись к стене, а потом снова выглянула.

Дед Валера опять подпрыгнул и быстро завел руку за спину.

— Да чего ты привязалась-то? Побыть одному нельзя? Уходи!

— Что вы прячете? — прямо спросила я.

— Не твое дело, — набычился дед Валера. — Тебя кто подослал? Ведьма дежурная?

Ого! Ведьма! В нашем санатории! Я обрадовалась и сделала пару шагов навстречу, дед Валера стал отползать в заснеженные кусты. Он неловко качнулся и выронил сигарету. Обычную сигарету.

— И чего ты мне сделаешь?! — вдруг вскипел дед Валера. — Беги, жалуйся сколько влезет! Вы мне — тьфу! Я свободный человек! Имею право! По Конституции! Залечили до смерти, живого места нет. Я, может, завтра умру. Может, это последняя. Чего ты смотришь на меня, а? Знаю я вас. С виду только приличные, а копнешь чуть поглубже — такие же, даже хуже.

Я перестала его понимать. Какой-то поток сознания. Что с ним на процедурах делают, раз его потом так бомбит?

Дед Валера подобрал сигарету, сунул в рот, как будто гвоздь вколотил, и чиркнул зажигалкой. И посмотрел на меня с презрением. Почти дракон, только тапки общую картину портят.

— Кравцова! — раздался крик медсестры. — Кравцова, ты где? На процедуры!

Меня ищут. Дед Валера стоял у куста, будто решил защищать его от любого, кто подойдет близко, и чиркал зажигалкой. Зря его в наш санаторий направили. Спина спиной, а ему бы нервы подлечить. Не с того конца взялись за человека!

Хотя и мне тоже с нервами что-то делать надо. Я вспомнила, как обманула Соню, и начала гонять мысли туда-сюда. Аж затошнило. Сказать, не сказать? И когда мы с ней снова встретились в холле между холодильником с минералкой и громадным фикусом в кадке, я хотела уже признаться, но Соня заговорила первой:

— Я осмотрела ноги.

— Какие ноги? — удивилась я.

— Все!

— Как это?

— Ноги всех, кто был со мной на процедурах. Всего шесть бабушек. Ноги у них маленькие. Меньше моих. У одной торчат косточки, вот здесь, у двух других желтые ногти, еще одна хромает. А у Любови как-ее-там, ну, у Любочки, представляешь, татуировка! Вот так, браслетом вокруг ступни, змея. С чешуей, как настоящая! А еще у одной… это… — Соня задумалась на пару секунд. — Но все они могли надеть большой ботинок. Теоретически, на шерстяной носок. Так что бесполезно.

— Понятно, — промямлила я.

— Но мы не сдадимся, — ободрила меня Соня. — Если надо, с того света его достанем. Для начала осмотрим обувь. Всю обувь в нашем корпусе!

План родился не сразу. Но родился. Мы первые пошли на обед и встали у входа. Якобы помогаем пенсионерам справиться с дверями — скользко, тяжело, как бы кто не упал, не убился. По очереди с Соней дверь тягали, потому что пружина у нее такая, что мышцы можно за один день накачать. Одна открывает, другая обувь фоткает. Версий никаких не выдвигали. Только голые факты. Или, лучше сказать, обутые факты. Потом притаились на диванчике рядом с актовым залом и стали разбирать материалы. Я даже музыку включила — мистическую, чтобы импульс придать расследованию.

Мне раньше казалось, пенсионеры поголовно носят валенки или мягкую такую обувь, Соня сказала, что она называется «прощайки». Но наши, санаторские, приехали во всем новом и хорошем. Половина старушек в ботинках, вторая половина вообще на шпильках. Дед Валера поменял одноразовые тапки на ортопедические боты и чуть в них ковылял, а Павел Зигмунтович пришел на обед как рок-звезда — в казаках с цепочками над скошенными каблуками — и звенел ими при каждом шаге. Гигантские ботинки нам так и не попались, чему я тайно радовалась. У версии с призраком появилось больше шансов. А вот Соня скисла.

— Может, прикол какой-то? — грустно предположила она. — Взяли специально очень большой ботинок, на веревочке его из окна спустили и снег потыкали.

— Ты как себе это представляешь? Какая-нибудь старушка, — я махнула рукой на проходившую мимо незнакомую бабушку, — решила, что надо напугать остальных? До инфаркта?

— Сантехник! — вдруг сказала Соня и просияла. — Точно! Приехал какой-то мужик ремонтировать трубы, наследил и сразу же уехал. И в душевой кабинке тоже был он. И лужа возле корпуса, помнишь? Протечка. Сходится!

М-да, и правда сходится. Мало ли, может, ремонт удобнее делать, стоя на одной ноге. У всех свои профессиональные тонкости. Надо пойти на пропускной пункт и спросить, проезжал ли на территорию сантехник. Только нам не скажут. С чего вдруг у двух девочек такой нездоровый интерес к приезжим сантехникам?

Дверь актового зала скрипнула, туда бочком втиснулся Павел Зигмунтович, и вид у него был хитрый.

— Чего это он? — спросила Соня, как будто я могла знать.

— Подозрительно, — согласилась я.

Мы тихо подошли к дверям и заглянули внутрь. Павел Зигмунтович словно растворился. В зале стояли рядами кресла с красной обивкой, сцену закрывал занавес, до сих пор увешанный бумажными снежинками и нитками новогоднего дождика, и вроде немного колыхался.

— Идем! — сказала я. — Вдруг это он воду мутит? Сегодня казаки надел, а завтра достанет свою настоящую обувь сто второго размера и притаится в темноте, чтобы на нас напасть. Потом напишут: «Профессор-плесеневед атаковал подростков на территории оздоровительного учреждения».

Это, конечно, вряд ли. Павел Зигмунтович явно травоядный, и бородка у него жидкая, три тонких волоса. У йети намного толще и вид в целом более мужественный. Максимум преступных наклонностей старикана — кража яйца. Или моего компота. Я все видела! Я припомню!

В зале стояла необычная, гулкая тишина. Хотелось крикнуть, чтобы проверить, есть ли эхо. Но тогда точно засекут и выгонят. Занавес замер, не двигался. Наверное, Павел Зигмунтович проник за сцену и там чем-то занялся, коварным и пенсионерским. На полу лежала длинная ковровая дорожка, потертая, местами даже лысая. И на ней — прямо посередине — виднелся одинокий отпечаток ноги.

— Что я тебе говорила! — сказала я Соне одними губами. — Призрак. Ходит по залу. Сантехнику что здесь делать?

Версия Сони стремительно сыпалась. Мы сфоткались со следом и так и этак, приложили руки для масштаба, потом пять рублей. И тут прозвучал мрачный аккорд. Как скример. Соня подпрыгнула на два метра, я даже не думала, что она на такое способна, и рванулась к выходу, но я ее поймала. За сценой в полную силу загрохотало пианино. Завыло, задребезжало так отчаянно, будто умоляло его спасти или добить выстрелом.

— Павел Зигмунтович! — поняла я. — Дорвался. Помнишь, он говорил, что пианист?

— Нет, — шепнула Соня.

Я тоже засомневалась, говорил он такое или нет. Его обычно не заткнешь, и мы просто кивали, не особо вникая.

Надо было собраться и действовать. Подойдя к сцене, мы сквозь щель в занавесе увидели, что Павел Зигмунтович стоит согнувшись и буквально избивает пианино пальцами. Заметив нас, он вздрогнул и быстро убрал руки в карманы. Стало так тихо и хорошо, что захотелось сказать Павлу Зигмунтовичу спасибо. Но это был тот случай, когда вежливое слово прозвучало бы слишком невежливо. Хотя он, видимо, и так понял, по субтитрам на наших лицах.

— Хм, это вы, детки! — чуть виновато протянул он. — Я вот… репетирую.

— В смысле? — спросила Соня и попыталась неловко залезть на сцену. — Репетируете для бала Сатаны?

— Что? — заморгал Павел Зигмунтович.

— Соня шутит. Неудачно. Она не обедала сегодня, — сказала я и тоже полезла на сцену.

— А-а-а… а мы затеяли творческий вечер, — смущенно сказал Павел Зигмунтович. — Хотим познакомить дам с образцами классической музыки. Шопен, Бетховен. Этюды Черни.

Кто это «мы», интересно. Соня тоже озадачилась.

— Ты понимаешь, о чем он? — спросила она шепотом. — Какая чернь?

— Это из Пушкина, — объяснила я. — Чего-то там, поэт и чернь. Чердак у него течет.

Павел Зигмунтович успокоился и одним пальцем сыграл простенькую мелодию. А потом начал опять бить пианино двумя руками, уже не обращая на нас внимания. Соня зажала уши, показывая, что сейчас оглохнет, и кивнула головой на двери. Мы так торопились уйти, что я зацепилась за ковер и бухнулась носом вперед, рыбкой. Что-то черное лежало под сиденьем — примерно в метре от меня. Ботинок. Огромный такой ботинок. И от него веяло нежитью.

Мне бы испугаться, это было бы логично, наверное. Но нет. На меня внезапно накатило какое-то радостное и злое помутнение.

— Ага! Попался! — дико заорала я, схватила ботинок, вскочила и понеслась к выходу. Соня потом сказала, что я прижимала его к груди как сокровище и натурально скакала галопом.

Я даже не обернулась убедиться, что она бежит следом. Вырвалась из зала, заметалась по холлу, распихала группу бабушек. Они моментально закудахтали:

— Что-что-что-случилось, пожар-потоп-террористы?!

— Всё в порядке, простите-извините, — выкрикнула им Соня где-то позади.

Я всем телом врезалась в тугую дверь, вывалилась на улицу и понеслась к нашему корпусу. Ботинок нужно спрятать!