Тайна одной ноги

Дыры в заборе

Мое прекрасное настроение продержалось недолго, ровно до завтрака, потому что столовая у нас не слишком большая и скрыться от Розы Жановны в ней негде. Пока мы с Соней пытались намазать твердый желтый кусок масла на батон, она смотрела на нас взглядом королевской кобры. И наверняка шипела. В столовой обычно играет бодрая музыка, чтобы челюстями было веселее шевелить, поэтому шипение до нас не доносилось. Но оно прям чувствовалось. И я стала думать, как же с Розой Жановной помириться, если она не хочет. Ведь даже то, что я была почти при смерти, никак на нее не повлияло. Проблема! Мама говорит: время лечит. Если не отсвечивать и максимально прижать уши, Роза Жановна сама отойдет. В смысле успокоится. И вообще, у многих пенсионеров склероз, болезнь очень полезная. Извиняться перехотелось. Пока в кровати валялась, думала, что это легко и просто, а сейчас будто что-то щелкнуло внутри. Не буду!

Павел Зигмунтович после подаренного пирожка решил, что мы с Соней теперь его паства. Орудовал тупым ножом и трещал:

— Да, мои юные друзья! Мир меняется, стремительно меняется. Не так много осталось на Земле заповедных мест, где не ступала нога человека. И вот ведь парадокс! Вместо того чтобы принять дары природы, человек решил изобрести велосипед. Напридумывал эти, прости господи, соляные пещеры. Сиди там битый час. И чего ради? Каков положительный эффект? А ведь долгие века пещера была колыбелью цивилизации. Ферганская пещера, Ле-Мустье, денисовцы, в конце-то концов! Что вы об этом думаете?

Соня печально вздохнула и ответила:

— Приблизительно ничего.

— И зря! — Павел Зигмунтович чуть не опрокинул тарелку с переваренной овсянкой. — Наши предки эволюционировали в сложных условиях, а мы — хилый народ. Чуть что — мор, бубонная чума, ковид. Никакого иммунитета! И никто не верит в научные методы, лечиться готовы чуть ли не лопухом! Толченым мелом! Фуфломицинами!

— Соне пиявки ставят, — решила поделиться болью я.

Павел Зигмунтович растерялся.

— Пиявки… Что ж, пиявка — полезный зверь. Издревле. Но вы меня сбили с мысли, барышня! Про что, бишь, я? А, пещеры. Так-так…

Он стал энергично щупать лоб, как будто мысль забилась куда-то в складки кожи и ее надо оттуда достать. Мы выдохнули и понадеялись, что он закончил уже сеанс вещания. Но Павел Зигмунтович продолжил:

— Вспомнил, что хотел сказать! Вы не находите, что в нашем санатории чего-то не хватает?

— Магазина, — сказала Соня. — Вчера, когда Лиза болела, я ей хотела шоколадку купить. Молочную, с орехами.

Шоколадку! Мне! Сонечка!

— Пустое потребительство! — отрезал Павел Зигмунтович. — Я про бассейн. Плавание в прохладной воде укрепляет мышцы и сердечно-сосудистую систему, развивает опорно-двигательный аппарат, способствует омоложению всего организма.

В глазах Сони читалась бегущая строка: «Зачем нам эта информация?» Душ Шарко ее конкретно угнетал, не хватало только бассейна зимой. А я бы поплавала. Умею немного. По-собачьи. И еще на спине.

— Я вчера только узнал! Покоя с тех пор не имею. Вы представить себе не можете пределы человеческой глупости! — Павел Зигмунтович так разволновался, что забыл про еду и покрылся пятнами. Интересный получился узор. — Строили тут неподалеку новый корпус с бассейном, купальнями, оранжереей. И что же? На территории пропал рабочий. Стройку заморозили! Нет бассейна! И не будет.

— Какой рабочий? — спросила Соня тусклым голосом. Она почему-то считала, что, если человек болтает, ему надо помогать вопросами. Хотя душнил это только стимулирует. Не отвяжешься.

— Приезжий наверняка, кто еще на стройке трудится? — Павел Зигмунтович зло укусил бутерброд, прожевал и добавил: — Надоело ему — схватил чемодан, и поминай как звали. Из-за одного человека лишить санаторий бассейна! Вместо этого сделали соляную пещеру, будь она неладна. Дескать, эффект тот же! Вот вы скажите мне, молодежь, как можно без бассейна, как?!

Я насторожилась. Павел Зигмунтович, сам того не ведая, решил выдать стратегически важную информацию! Я даже пододвинулась к нему поближе и спросила:

— Что о нем вообще известно? О рабочем.

— Понятия не имею. Фактов ноль, сплошные слухи. Никто не знает, куда он делся. Только одежда осталась. Куртка, носки и один ботинок.

— А второй? — чуть не закричала я.

Павел Зигмунтович пожал плечами и принялся за овсянку. Роза Жановна со своего столика посылала нам лучи, и явно не добра. Она так сжимала в руке ложку, что пальцы побелели. Интересно, можно ли покалечить человека ложкой? Были случаи?

— Как это произошло? — не отставала я.

— Откуда мне знать? Я здесь вообще первый раз. За что купил, за то и продаю, — таинственно ответил Павел Зигмунтович. — Что только не придумают, лишь бы не строить в стране бассейны! Бюрократы, крючкотворы!

Мы с Соней переглянулись. Кажется, в деле ноги появилась новая зацепка. Не такая, как на колготках, а нормальная. Пропавший рабочий! Может, его кирпичом на стройке пристукнуло, а дух остался привязанным к санаторию. Влад Вампир говорит: если смерть внезапная, покойник часто не понимает, что он уже неживой, и бродит туда-сюда. По привычке.

Павел Зигмунтович отодвинул пустую тарелку и хмуро уставился на скатерть, словно именно она была виновата в том, что ему не перепало бассейна.

— Репетиция сегодня в три. Просьба не опаздывать! — сказал он сухо. И вдруг натурально взвыл: — Лекция! Какой кошмар, мне нужно успеть подготовить лекцию!

Мимо прошла Любочка. Она, несмотря на погоду, надела тонкое шелковистое платье в пол, которое шуршало при ходьбе. За ней тянулся шлейф духов. Соня немедленно расчихалась. У нее аллергия почти на все: шерсть животных, тополиный пух, иланг-иланг. Я даже не знала, что это такое, пока Соня не показала фотку. Хорошо, эта дрянь у нас не растет.

— Думаешь, это он, наш призрак? — спросила я Соню по дороге на процедуры. — Погиб при строительстве?

— Сомневаюсь, — задумалась Соня. — Бабушка ничего такого не говорила. Хотя… Нет, не помню. Позвоню и спрошу.

— Погоди звонить, — посоветовала я. — Давай сначала на репетицию сходим. Чтобы она увидела, как ты стараешься. Я видос запишу. И фоток побольше сделаем. Прилежная внучка — утешение старости.

Соня закатила глаза. Мы добрели до лечебного корпуса и разошлись.

Пока Соню истязали в кабинете ЛФК, я сидела на аппаратном массаже стоп. Засовываешь ноги в круглую машину, а она тебя мнет, шариками по коже елозит и дышит, как слон с бронхитом. Неприятно, но терпимо. На противоположной стене висел план санатория. Для пожарной безопасности. Корпус один — это столовая с актовым залом, корпуса два и три — жилые, корпус четыре — лечебный, пять — административный. И почти впритык к забору — еще одно здание. Без номера, без ничего. Как я раньше не замечала? Недострой! Я прикинула: если пораньше свалить с процедур, можно протоптать туда тропинку. А вдруг я с самого начала была права и тетя Гуля не та, за кого себя выдает? Подклад-то вон как ловко сцапала, без тени сомнения! Или Роза Жановна нагло колдует в заброшке, свила там ведьмино гнездо. Будь она нормальным человеком, а не ведьмой, она бы давно нас простила. Опять же, рабочий пропал. Ботинок остался. Хотя Павел Зигмунтович — тот еще балабол, любитель слухов. Один раз сказал, что на ужин будут оладушки с вареньем. И что? Никаких оладушек. То запеканка, то макароны.

Я решила исследовать недострой во что бы то ни стало. Может, наш неупокоенный где-то там обитает. И вообще, не бывает таких совпадений! Мы ищем духа, а Павел Зигмунтович вдруг нам рассказывает о пропавшем рабочем. Послание высших сил! Правда, силы могли бы выбрать более надежного посланника. И лучше информированного.

После ЛФК Соня вышла в растрепанных чувствах.

— Больно, — пожаловалась она. — И унизительно.

— Фигня, бывает и хуже, — сказала я. — Слушай сюда: у меня есть план.

— От твоих планов одни проблемы, — как-то не по-дружески заявила Соня. — Ведьма не ведьма, следы не следы.

— Да, но всплыла интересная информация. Я знаю, где недостроенный корпус. И призрак наверняка там. Привязан к месту безвременной кончины. У неупокоенных всегда так.

Соня заинтересовалась. Мы дошли до второго жилого корпуса, повернули на аллею, продрались через густые кусты и увидели за елками угол недостроенного здания. Так сразу и не скажешь, что там что-то есть. Ни тропинки, ни лазейки. Снег стоял непроходимой стеной, кое-где торчали длинные сухие стебли репейника.

— Нам туда! — показала я.

— Опять снега в ботинки наберем, — заартачилась Соня. — Ты только-только поправилась! Сляжешь! Обе сляжем.

Говорят, бомба в одну и ту же воронку два раза не падает. Если я переболела, следующий раз будет не скоро. Соня с тоской посмотрела в сторону нашего корпуса. Но я стояла на своем.

— А ты как хотела? Чтобы призрак сам к нам прибежал? Держите меня, типа, все для вашего удобства.

Соня попробовала снег ногой.

— Глубоко!

— Хорошо. Я пойду первая.

И я стала протаптывать тропинку. Это оказалось трудозатратно. За полчаса мы прошли метров двадцать, промерзли, устали. До недостроенного корпуса оставалось еще три раза по столько же.

— Сдаются только слабаки! — убеждала я Соню, которая вообще легко отступала при малейших трудностях. — Зато без всяких сомнительных личностей. Никаких Розы Жановны и Любочки. Никаких любителей бассейнов. Сами. Найдем. Призрака.

Соня неловко врезалась мне в спину, я чуть не полетела в снег. А чего особо беречься? Стала активно разгребать проход руками, перчатки отсырели, пальцы превратились в десять сосулек. Сзади хлюпала и ныла Соня, но меня это только бодрило. Я копала и копала, пока мы наконец не подобрались к углу корпуса.

Здание кирпичное, двухэтажное, без балконов. На стене — облупленная мозаика. Огромное мужское лицо то ли в каске, то ли в кепке. И улыбка. Такая у клоунов в фильмах ужасов бывает, от уха до уха. Нечеловеческий оскал.

Солнце нырнуло в тучи, вокруг потемнело. Соня за моей спиной тряслась.

— Давай завтра! — предложила она. — Там наверняка доски, кирпичи, ноги переломаем.

— Мы в санатории, нас вылечат! — сказала я и поняла, что сама тоже боюсь идти дальше. Кругом никого, снежные завалы, корпус пустой. Окна такие страшные, слепые. От них могильным холодом веет, аж до пяток продирает. — Заглянем! Ненадолго.

Пригибаясь, словно на нас могли напасть сверху, мы подобрались к ближайшему окну. Внутри — мутный слоистый мрак. Пришлось достать телефоны и подсветить. Луч выхватил грязную лестницу, мусор, ведро, лежащее на боку, и какие-то тряпки кучей. Вид разрухи нехило так морально давил.

— Ничего! — сказала я. — Давай пройдем чуть дальше.

— Мама, мамочка, — шептала Соня и дула себе в ладони, сняв окаменевшие от снега и льда перчатки.

Кое-как мы добрались до следующего окна, и там-то случилось то, что случилось. Я подняла руку с телефоном выше, чтобы светом охватить побольше помещения, и увидела их. Глаза. Огромные. Полные лютой злобы. Они сверкнули, я отшатнулась, упала на Соню, и мы повалились в снег.

Глаза были нарисованы каким-то любителем корявых граффити. И главное, не обычную краску взял, а светящуюся. Выпендрежник.

Я, когда из-под Сони выбралась, снег выплюнула, шапку с глаз на макушку подвинула и снова заглянула в заброшку, сразу поняла. Сказала Соне: отбой, это картинка на стене. Но Соня убедиться не захотела, тоже поднялась и заковыляла прочь. Правда, пошла не в ту сторону, даже не заметила, что по нетоптанному снегу продирается. Пришлось тащиться следом, уговаривая подождать. Зря старалась, Соня не обернулась ни разу. Перла как бульдозер — так же медленно, но целеустремленно. И свою волосатую шапку не поправила — та съехала на затылок и грустно болталась в такт железобетонным Сониным шагам.

Потом Соня зачем-то повернула за угол недостроя. Я ускорилась, тоже повернула и чуть с размаху не воткнулась в ее спину.

— Ты чего? Соня, что такое?!

— Странно, да? — очень спокойно ответила она. Будто не падала сейчас в снег, не пугалась, не злилась на меня, не брела, как потерянная, неизвестно куда.

Я обогнула Соню и встала рядом. Непонимающе уставилась на снежный пустырь и забор за ним.

— Дорожка, — пояснила Соня.

А ведь правда. От забора к корпусу тянулась широкая и хорошо утоптанная полоса. Здесь явно ходили. Часто.

— Ага, — тупо согласилась я. — От забора.

— И в заборе, скорее всего, калитка или дыра. Так всегда бывает.

Соня наконец повернула голову и посмотрела на меня. Без страха. С интересом. Сказала:

— Одной ногой так снег не вытоптать. Даже если это потусторонняя нога.

— Может, бездомные какие-нибудь здесь прячутся. Ночуют. Живут.

— В январе?

Ну да. Холод собачий, тем более по ночам. Но кто еще это может быть?

Мысли закончились. Мы стояли по колено в сугробе и просто смотрели на пустырь. И тут Соня удивила меня инициативой. Предложила пройти по дорожке и посмотреть, что там с забором. Вдруг мы раскроем опасный заговор или рассекретим террористическую организацию. Тогда бабушка сможет гордиться Соней сразу, и не придется Пушкина со сцены читать. Мне эта идея понравилась. Дорожка приличная, шагать по ней легко. Только один вопрос не давал покоя.

— А заброшку осмотреть? То есть недоделанный бассейн.

— Успеем, — сказала Соня как отрезала. — Потом вернемся.

Я ей поверила, и мы пошли. До забора добрались быстро. Был он серый, металлический, с прутьями, подпертый с той стороны горами снега. И дыра, конечно, тоже была. Как будто кто-то сильный раздвинул прутья. Пролезть можно даже взрослому, упитанному человеку. А по ту сторону дыры — лес, темный, густой и притихший. Недружелюбный на вид. В таком просто обязаны водиться оборотни. И заходить в него можно только держась за руки, чтобы заблудиться и добрести в итоге до пряничного домика, где нас быстренько сожрут. Хорошо, что дорожка вела не в чащу, а вдоль забора.

Соня первая пролезла через дыру, я за ней. Молча, не сговариваясь, потопали по дорожке дальше. Соня наклонила голову, будто пробивала лбом преграды, и сопела. Я подумала, что хорошо бы метки оставлять, чтобы знать, где мы шли. Хлебные крошки бросать или веточки. А потом подумала, что в любом случае не заблудимся, развилок же нет никаких.

Разговаривать не хотелось. Чувствовалось в воздухе какое-то напряжение. Не опасное, а безнадежное, тоскливое.

— Тихо как, — заметила Соня.

Да, тишина вокруг стояла полная, словно кто-то выключил звук. В смысле — фоновый. Лес все-таки, птички какие-то должны быть, шелест. Но, с другой стороны, лес зимний, ему и положено безмолвствовать. Наверное.

— Интересно, а олени тут есть? — вслух подумала я. Они же редкие благородные животные, увидеть бы своими глазами.

— Зачем нам олени? — вяло поинтересовалась Соня.

— Просто.

— Все олени в тепле сидят, в столовой на обеде.

Так мы дошли до угла и повернули. Ничего не изменилось — забор, лес, дорожка. Еще минут десять шли молча. Снова повернули и…

— Дыра, — сказала Соня.

Будто я сама не видела. Точно такая же дыра, как та, из которой мы недавно вылезли.

— У меня странное чувство, — сказала я. — Что мы вернулись на прежнее место.

— И у меня, — согласилась Соня. — Но это невозможно.

— Если мы попали во временную петлю — возможно.

— Это как?

— Как ловушка. Куда бы ни шел, оказываешься в исходной точке. Опять идешь, и снова там же. Постоянно, целую вечность. И если мы посмотрим в эту дыру, то увидим недострой. И может быть, даже самих себя. Как в окно заброшки заглядываем. Или в снегу барахтаемся.

Соня попятилась от дыры:

— Я не хочу.

Я тоже не хотела. Но какие еще были варианты? Только вперед. Поэтому сжала кулаки и шагнула в дыру. И никакой заброшки за ней не оказалось! Фух! Я только сейчас поняла, как сильно напряглась из-за своих диких фантазий. Как сильно вся сжалась. Будто на той стороне меня сразу в лицо ударят и нужно сгруппироваться. А теперь отпускало. Даже теплее стало, и улыбка сама собой наползла на лицо. Я видела наш корпус! Милый, привычный, родной! Дорожка вела к нему, петляя между елками. А потом ненадолго терялась в кустах и сливалась с хорошо знакомой нам аллеей.

Возле которой мы нашли следы одного ботинка.

Мимо которой тетя Гуля волокла ночью мусорный мешок.

Рядом с которой Роза Жановна кормила кошек во тьме.

— Как ты думаешь, кто там ходит, вдоль забора? — решилась я задать вопрос, который камнем давил мне на грудь.

— Воры, — мрачно ответила Соня.

— Да ладно! В заброшке брать нечего, в корпусах одни пенсионеры. Но вот если вспомнить йети Розы Жановны… — хихикнула я.

Допустим, в местном лесу обитает разумная обезьяна. Мороз, лютый голод, пенсионеры галдят, спать мешают. Есть же еще какие-то существа, не пойманные учеными. Чупакабра, например. Почему-то про воров думать совсем не хотелось. Это скучно и неприятно.

Пенсионеры начали стягиваться на обед. Мы с Соней решили потом разобраться в ситуации. Тот, кто ходит вдоль забора, наверняка делает это часто, иначе дорожку быстро завалит свежим снегом. Рано или поздно он нам попадется. И если это призрак — тут-то ему и хана! Ну, как хана… Надо изготовить ловушку, чтобы он от нас не сбежал и не помешал оказать ему помощь по упокоению. Хорошую, большую, надежную. И поискать видосы у Влада Вампира на эту тему.

Суп на обед был такой жидкий и прозрачный, что Соня совсем скисла. Зато отличный микробассейн для Павла Зигмунтовича, комнатной температуры. Но старик на обед не пришел. Было странно видеть его пустой стул, чистую ложку, полную тарелку. И пирожки все целые, румяные. Соня разломила — с яйцом и луком.

— Заболел плесневед, — предположила я. — А как же репетиция?

Соня хмыкнула. Похоже, ей совсем его не жаль.

— Что с его пирожком делать будем? — продолжала я. — Может, отомстим, съедим?

— Да? А потом он явится и скажет, что мы совесть потеряли.

Аргумент. Совесть терять нельзя, ее берегут смолоду. Хотя, как по мне, лучше зубы беречь, это понятнее.

Нам принесли второе. Макароны по-флотски, которые здесь торжественно называли в меню карбонарой. Не успели попробовать, как к столу подкатилась Нинсанна. Очень оживленная.

— Девочки, ешьте быстрее, но не торопитесь, — сказала она. — Жевать надо тщательно. Мы вас ждем ровно в три на репетицию. Форма одежды обычная. Просьба не опаздывать!

Не человек, а протокол. Тоже, наверное, училка какая-нибудь, завуч. Соня посмотрела на нее как на врага. А у меня зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Ты свой текст выучила? — спросила я.

Соня помотала головой.

— Вот и я нет. Они нас морально уничтожат, особенно заведующая.

— Давай заболеем, — предложила Соня. — Как плесневед. Уверена, он сбежал. Слышала, как выл про лекцию? Не выдержал давления коллектива.

— Нет, спасибо, я уже наболелась. Хотя это мысль! Будем кашлять! Тогда они сами нас прогонят.

Мы потренировали кашель, и Соня чуть не подавилась макаронами. Решили изобразить аллергию на пыль, тем более что у Сони она тоже была, в легкой форме. А если Любочка надушится иланг-илангом, упадем в конвульсиях и поползем на свободу между креслами. К концерту все выучим и вернемся. За овациями и почетной грамотой.

Выйдя из столовой, мы услышали шум — рядом с актовым залом толпились участники концерта, двери были закрыты.

— Ключ! Где ключ? — вопил кто-то.

— Несут!

Появился неизвестный дядька в костюме, с плоским лицом, похожим на рыхлый блин. Массивный, на вид свирепый. Он растолкал всех и открыл двери. Пенсионеры стали щемиться внутрь, как первоклашки в спортзал.

— Спасибо, Дмитрий Антонович! — Нинсанна вцепилась в дядьку и стала жать ему руку. Наверное, она так заигрывает.

— Хватит, ну, — бормотал тот. Говорил он странно, будто держал во рту горячую картошку. — Заведующая велела. Ну, вы там… следите за порядком. Если что, меня набирайте.

— Конечно-конечно! — расплылась в улыбке Нинсанна. — А вы не принесете нам на сцену стульчиков? Два-три, больше не надо. Еще нужен пюпитр.

Дядька захлопал глазами. Захотелось пошутить, что пюпитр — это детеныш пипидастра. Но я решила не привлекать внимания.

— А, ну, если найду, тогда да, — выдавил он наконец и смылся.

— Ботинки, — зашипела мне на ухо Соня. — Огромные ботинки!

Я не успела разглядеть. Кто он такой? Нинсанна его по имени знает, расспросить бы. Но она налетела на нас коршуном, слова сказать не дала.

— Так, девочки! Что вы тут стоите как неприкаянные? Мы вас уже заждались, где вас носило?

— Тут и носило, — буркнула Соня, но я наступила ей на ногу. Надо притвориться, что мы очень хотим выступать, а потом — неожиданно — зайтись кашлем. Иначе заподозрят.

В зале уже кипела жизнь. Любочка в углу что-то репетировала. Типа вялого танца. Наверное, решила сплясать одна, раз прижиматься к кому-то в паре ей запретили. Роза Жановна что-то объясняла крохотной бледной старушке, которая активно кивала. Я даже испугалась, что шея у нее слишком тонкая, не выдержит такого количества кивков. Дед Валера сидел с гитарой, вертел белые штучки и бренчал. Звук получался скрипучий, гадкий — как раз для фильма ужасов «Зов чупакабры». Нинсанна колобком выкатилась на сцену, в руках у нее был микрофон.

— Раз-два-три! — сказала она так громко, что все чуть не полегли. — Булочная, сосисочная, раз-два-три! Вроде работает.

— Вас и так слышно, — поморщилась Роза Жановна. — Уберите технику, ее настраивать нужно.

Нинсанна неохотно положила микрофон на пианино.

— Дорогие друзья! — сказала она звонко. — Сегодня наша первая репетиция. Такой знаменательный…

Она запнулась.

— День! — подсказал дед Валера.

Но Нинсанна зачарованно смотрела куда-то поверх голов. По красному ковру, спотыкаясь, двигался бледный Павел Зигмунтович.

— Что с вами, Паша?! — кинулась к нему Любочка, но он сделал рукой жест «ах, оставьте меня». Было видно — он очень страдает.

— Скажи, что это не я, — простонала Соня. — Не я его прокляла! Мы даже пирожок не взяли!

— Взяли, — я оттопырила карман и показала завернутый в салфетку пирожок. Соня закрыла глаза.

— Я приготовил… — прошептал Павел Зигмунтович, волочась мимо нас, — речь.

— Восхитительно! — поддержала его Роза Жановна. — Меньшего от вас не ждали! Поприветствуем нашего дорогого докладчика.

Все стали хлопать, кроме нас с Соней. Пирожок, как улика, жег мне руку. Надо было съесть и забыть. Нет пирожка — нет преступления.

Павел Зигмунтович забрался на сцену. Он кусал губы, часто моргал и даже покачивался. Вынул откуда-то из внутреннего кармана пачку мятых листов, они разлетелись, он стал их неловко собирать.

— Может, вам нужно время настроиться? — спросила Нинсанна. — Начнем тогда с Валерия, прошу, прошу.

Дед Валера попытался спрятаться за гитарой, но был крупнее и торчал из-за нее невнятной кучей.

— Смелее! — подбодрила Нинсанна. — У вас отличный репертуар.

— Я не в голосе, не распелся как следует, — сказал дед Валера и стал… кашлять! Ах вот как? Воровать чужие идеи откоса от концерта? Подслушал и пользуется! Меня от возмущения подкинуло на сиденье, но дед Валера прекратил изображать чахоточного и вышел петь.

— Может, вместо Высоцкого — «Пачку сигарет»? — спросил он, ища глазами поддержки у зала. — Аккорды такие простые. Текст доступный. Молодежный.

— «Милая моя, солнышко лесное», — предложил кто-то сзади.

— «Владимирский централ»! — крикнула неожиданно Любочка и захохотала, все на нее уставились.

В результате дед Валера, надрываясь, хрипя и фальшивя, спел что-то про удачу, какие-то граммы и про то, как ему не везет. Зал активно его поддерживал и подпевал, хотя сзади нас постоянно гундели: «не в ноты», «гитара не строит», «козлетон».

Павел Зигмунтович все это время полуживой висел на пианино, перебирая мятые листы.

— Вы готовы? — деловито спросила Нинсанна. — Могу пустить вперед нашу великолепную Любовь Сергеевну с танцем Хюррем из «Великолепного века».

Нинсанна озадаченно сверилась со списком номеров.

— Ничего не пойму, Хюррем? Что-то знакомое.

— Сериал есть такой, про большие чувства, — томно ответила Любочка. Она была завернута в покрывало с кровати — точь-в-точь сбежавшая из шкафа огромная моль. Поставив на телефоне нужную музыку, Любочка сбросила покрывало. Под ним оказался восточный полуголый костюм. Видимо, нарочно в санаторий привезла, чтобы наверняка замуж выйти. В таком танец живота танцуют. У Любочки комплекция вполне подходящая. В главной роли точно будет живот. Соня принялась хихикать.

Любочка начала двигаться. Она поднимала вверх руки и полоскала ими в воздухе, пыталась задрать повыше ноги, тряслась, гнулась то туда, то сюда. Ее как будто все время сдувало в сторону Павла Зигмунтовича, но тот был сегодня слепоглухонемой. Дед Валера, которого уже отпустили нервы, стал свистеть, ему быстро сказали прекратить хулиганство. Старушки ворчали про позор, стыдобищу, обнаженку, но Роза Жановна, духовный лидер, молча, не мигая смотрела танец. Тем временем Любочка уже была на полу и там вздрагивала в такт музыке.

— Одержимая! — осенило меня. — Влад Вампир говорит, что бесы могут забраться внутрь человека, подселиться. И тогда — судороги, корчи. Нужен экзорцизм!

Соня посмотрела на Любочку и ответила:

— Да ладно, нормально танцует. У меня тетя тоже на танцы живота ходила. Полгода, потом бросила. Вот этот элемент называется «верблюд».

Странный верблюд, нездоровый какой-то. Любочка закружилась, потеряла равновесие и шлепнулась на сцену. Музыка стихла. Никто не хлопал. Стало тихо — почти как в лесу за заброшкой. Не хватало только поземки.

Роза Жановна поднялась в полный рост.

Роза Жановна скрестила руки на груди.

Потом вышла на сцену, взяла за локоть Нинсанну и четко, твердо сказала:

— Убираем ЭТО из программы.

— Почему? — возмутилась Любочка. — Я старалась, репетировала!

— Да, она репетировала! — подтвердил дед Валера. У него на лице появился румянец. Два несимметричных пятна.

— Убираем, — с нажимом произнесла Роза Жановна. — А вам, дорогая Любовь Сергеевна, следовало бы знать, что вы находитесь в культурном учреждении санаторного типа и здесь могут проходить лечение люди с ранимой психикой. Что вы себе позволяете? Разделись до нитки! Устроили средь бела дня стриптиз! В зале несовершеннолетние!

Роза Жановна указала на нас пальцем. Я бы не удивилась, если бы палец выстрелил и мы бы с Соней упали замертво.

Поникшая Любочка завернулась обратно в покрывало и поползла на место. Стало жаль ее до слез. Танцует она плохо, это да, но видно, что всю душу вложила. И живот тоже. До чего Роза Жановна злобная! Кошек кормит, а людей жрет. Она как раз с довольной улыбкой добралась до Павла Зигмунтовича и вывела его на середину сцены.

— Давайте, как договаривались. Вы гвоздь программы!

— Гвоздь? — неловко переспросил Павел Зигмунтович. Гвоздем он явно быть не хотел. И никакими другими стройматериалами. — Понимаете, я кабинетный ученый, а не университетский. Всю жизнь с пробирками…

— Очаровательно! — умилилась Роза Жановна, и Нинсанна мелко-мелко захлопала в ладоши. — Поделитесь с нами разумным, добрым, вечным.

Павел Зигмунтович попытался вернуть себе гусарскую осанку. Одернул пиджак. Глаза его бегали по залу. Он откашлялся.

— Дорогие коллеги…

Старушки принялись неистово аплодировать, дед Валера опять засвистел и получил втык от соседки. Той самой, с тонкой шеей.

— Нравственность — это как бы важнейшая составляющая бытия, — выдавил из себя Павел Зигмунтович и уставился в бумажку. — Принцип дуализма Канта… Амбивалентность поведения в антагонистическом обществе… А можно я про мицелий расскажу?

Роза Жановна со своего места решительно сказала «нет».

— Ладно, — поник Павел Зигмунтович. — Что ж. Нравственность. В феноменологии Гуссерля и этической парадигме экзистенциализма…

— Что он несет? — спросила Соня. — Можно нам переводчика?

Мы решили немного вздремнуть, прислонившись друг к другу головами. Тепло, сыто. Со сцены равномерно бубнят, усыпляют.

— …У Ясперса мы находим следующий пассаж, — голос Павла Зигмунтовича стал таким тихим, что Нинсанна подскочила к нему с микрофоном. — «Реализовать свою историчность из своего собственного первоначала». Золотые, кхм, слова. Моральная открытость… Я сбился… Можно все-таки про вегетацию грибов, коллеги? Дело в том, что после некоторых зарубежных художественных продуктов создается ложное ощущение, что кордицепс опасен, что совершенно не так. Существует кордицепс китайский, бугорчатый, военный и, разумеется, кордицепс офиоглоссовидный.

Зал принялся роптать.

Роза Жановна опять сорвалась с места, вернулась на сцену и вырвала микрофон из скользких лап Нинсанны.

— Доклад пока пишется, — сказала она твердо. — Но суть вы поняли. Продолжаем. Следующие номера.

Нинсанна достала список.

— Стихотворения Пушкина. Исполняются Елизаветой Кравцовой и Софьей Нестеренко. Прошу!

— Я не пойду, — Соня вцепилась в сиденье.

Я стала кашлять. Получилось очень хорошо, громко, убедительно — будто собака из-под забора лает.

— Девочки, прекратите спектакль, — рявкнула на нас Роза Жановна. — Живо на сцену!

Стало ясно: не пойдем сами — нас выведут. Павел Зигмунтович сидел в первом ряду чуть живой, его не пощадили. Нас тем более не пощадят. Пенсионеры притихли. Были слышны только скрип сидений и шуршание ног. Мы поднимались на сцену, как на эшафот.

— Я бумажку забыла, — простонала Соня.

— А я вообще потеряла, — вспомнила я.

Нинсанна указала нам точку, на которой надо стоять. Впереди был бесконечный полупустой зал. Пахло пылью. Меня затошнило, и желудок неожиданно взвыл. Громко. Потусторонне.

— Читайте, — подсказала Нинсанна.

Соня жестами показала, что бумажек нет.

— Телефоны, — снова подсказала Нинсанна.

Ах, черт! С телефона тоже можно. Но, как назло, в зале был не просто слабый интернет, Сеть вообще не ловилась. Глухо, как в пустыне. Соня низко опустила голову — подбородок коснулся груди. Что-то темное будто наползло ей на лицо.

— Мы подготовили сценку! — сказала она и нагло уставилась на Розу Жановну. — С элементами танца.

— Ты спятила? — прошептала я. — Какой танец?! Тебе Любочки мало? Какие элементы?

В голове почему-то пронеслось: натрий, селен, фосфор. Вся таблица всплыла. Вот бы на контрольной так было!

— «Яблочко»! — ухмыляясь, сказала Соня.

Конечно, яблочко! А почему не груша? Что делать-то будем?

— Хорошо-о-о, исполняйте, — неуверенно протянула Нинсанна. — Но стихи тоже нужны, без них никак.

Соня одними губами велела — повторяй за мной. Вид у нее был уверенный, немного бандитский. Настоящий вождь! Она стала приседать, разводить руками, я послушно повторяла. Потом она побежала по сцене, а мне велела двигаться в другую сторону, чтобы мы встретились посередине. Дальше мы шли вместе, топая изо всех сил, а Соня во всю глотку орала:

— Эх, яблочко, куда ты котишься? К черту в лапы попадешь, не воротишься!

Я решила не подпевать, но скакала, как коза через канавы. У меня было четкое ощущение бредового сна, когда словно сверху смотришь на происходящее и ничему не удивляешься. Когда чем хуже, тем лучше. Соня перешла на чечетку. Я тоже перешла.

— Ох, яблочко, цвета ясного! — продолжала голосить Соня. — Ты за белого, я за красного!

Она мне показала, что надо столкнуться животами, мы отпрыгнули, Соня подхватила меня под руку колечком, и мы закружились. Зал неуверенно начал хлопать. Тогда Соня стала бить пяткой пол и скакать. Честно, не ожидала от нее такой прыти. Я уже задыхалась и обливалась потом. Наконец Соня упала на одно колено, подняла руку и громко сказала:

— Все!

— Молодцы! — крикнул кто-то из зала.

Но чувствовала я себя не как молодец. Скорее как яблочко, которое кто-то долго пинал ногой. Мы поклонились, и я увидела, что из кармана выпал пирожок. Салфетка развернулась. Он лежал посреди сцены, совсем один. И Павел Зигмунтович с первого ряда сверлил его голодными глазами.

Схватив пирожок, мы быстро сбежали со сцены и скрылись на седьмом ряду. Нинсанна несколько растерянно сказала:

— Номер спорный. Подумаем, включать ли его в основную программу. Следующий номер — дуэт сестер Горюновых. «Старый клен». Слова Матусовского, музыка Пахмутовой.

Две старушки вылезли на сцену и запищали. Мы с Соней перевели дух. К нам подсела Любочка.

— Ой, девочки, танец какой замечательный! — сказала она и достала телефон. — Я видео сняла. Хотите, покажу?

Соня уже отошла от азарта и была готова провалиться сквозь землю, а мне стало любопытно, что там получилось в итоге.

Любочка отключила звук, чтобы не мешать старушкам, и запустила видос. Мы беспорядочно метались, махали руками. И вдруг над нашими головами проплыло что-то белое.

— Стоп! — сказала я. — Остановите видео. Что это?

Белый рваный след висел у меня над головой. Перемотали дальше — он плыл в сторону Сони.

— Фантом, — прошептала Любочка. — Боже! Это сенсация! Я засняла фантом! Я попаду в «Битву экстрасенсов»! Меня покажут по телевизору!

Мы с Соней переглянулись. По позвоночнику будто струйка холодной воды потекла. Кто-то кашлянул. Потом еще и еще. И вот уже все пенсионеры принялись кашлять. Не притворяться, а по-настоящему. Зал заволокло дымом.

— Пожар! — крикнул кто-то, и все ломанулись к выходу.

Старики, если надо, бегают очень быстро. Первым из актового зала вылетел дед Валера с гитарой в руках, потом группа старушек во главе с Розой Жановной. Мы — в хвосте.

— Где Паша? — кричала Любочка. — Он остался там? Он погиб?

Из открытых дверей зала валил густой белый дым. Павла Зигмунтовича не было видно. Любочка бросилась обратно, но ее поймали. Она стала рыдать. Кто-то пытался дозвониться до спасателей, но связь просела капитально. Нинсанну, больше всех наглотавшуюся дыма, отпаивали водой.

И тут из бокового коридора появился Павел Зигмунтович, очень даже веселый, и с ним — тот самый бульдожий дядька в костюме.

— Дмитрий Антонович! — воскликнула Роза Жановна. — Что же вы стоите? Горим!

Дмитрий Антонович отвел глаза.

— Я как бы… хотел дым-машину запустить. Для концерта вашего, чтобы… это… веселее было.

— Что, простите? — переспросила Роза Жановна, оглядела толпу притихших пенсионеров и рявкнула во всю мощь: — Для чего?!

— Для веселья, — стушевался дядька.

— Да, веселее некуда! — едко сказал кто-то.

— Дым не опасный, — принялся оправдываться Дмитрий Антонович. — Ну, вода обычная… пар. Глицерин, все дела. И небольшое количество спирта.

— Спирта? — набычилась Роза Жановна. — Какого еще спирта? Вы решили нас отравить?

— Все по технике безопасности, — буркнул Дмитрий Антонович. — Мне заведующая сказала — я сделал. Чего вы кричите? Не надо кричать. Все живы-здоровы. Машину я выключил. Сейчас дым улетит. Можете репетировать.

Соня больно ткнула меня в бок. Обувь. Ботинки у него реально большие, тяжелые! А может, это тот самый дядька, чей ботинок мы нашли пару дней назад? Какой-то там заведующий хозяйством или кто он?

Пенсионеры загалдели. Одни хотели продолжать, другим стало дурно. Дмитрия Антоновича попросили больше ничего не включать, а Павел Зигмунтович всем рассказывал, как увидел, что зал в дыму, и мужественно кинулся искать очаг возгорания, добрался до гримерки и там застал Дмитрия Антоновича с адской машиной. А также нашел пюпитр для Нинсанны. Та мгновенно ожила и принялась благодарить Павла Зигмунтовича.

Мы с Соней потихоньку ушли и направились в свой корпус. По дороге решали, посылать ли бабушке видос, который сняла Любочка. Сойдет это за реабилитацию или нет? Соня сказала, что репетировала «Яблочко» в составе танцевального кружка, куда ее в третьем классе силой записала бабушка. Ребенку же надо гармонично развиваться. Вокал, танцы, народность, духовность. Но после первого же выступления Соня закатила такую истерику, что из ансамбля ее забрали. А вот ведь — знания пригодились! Наверное, бабушке будет приятно. Но это не точно. В последнее время мы с Соней живем в мире бесконечных неточностей.