'Тебя, как первую любовь' (Книга о Пушкине - личность, мировоззрение, окружение)

Сам поэт вполне определенно высказался об этом: "Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение - признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения, - или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь".

Открыть новые миры, стремясь по следам гения! - вот кредо Пушкина в его отношении к шедеврам мирового искусства, вот тайна всемирности и всечеловечности его собственного гения. Пушкин перепробовал свои силы не только в разных жанрах, но и в разных национальных стилях поэзии, усвоил великое разнообразие направлений, методов творчества, технических приемов, манер, композиций, представленных в мировой литературе.

Все это он усердно стремился перенести на родную стихию русского языка.

И не просто перенести, а творчески преобразовать в соответствии с природой этой стихии. Валерий Брюсов, специально проанализировавший эту сторону деятельности поэта в статье "Пушкин - мастер", верно подметил, что Пушкин, встретившись с тем или другим литературным направлением, словно задавался вопросом: "А можно ли это же самое сделать по-русски?" И делал. Именно по-русски.

В самом деле можно, как показал Брюсов, обозреть всю историю человечества, весь цикл разноязычных литератур и почти отовсюду найти отголоски в творчестве Пушкина.

Древний Восток звучит в подражаниях "Песне песней", в "Гавриилиаде", в "Юдифи", в библейских сюжетах.

Античный мир, помимо того, что уже говорилось, представлен подражаниями Анакреону, Афинею, Ксенофонту, Ювеналу, Катуллу, Горацию.

Средние века - стихами, навеянными "Божественной комедией" Данте, а также "Сценами из рыцарских времен", рядом набросков.

Восток выступает с разных сторон: здесь и Турция ("Стамбул гяуры нынче славят..."), и арабская, персидская поэзия, "Подражания Корану", и "Татарская песня" из "Бахчисарайского фонтана", и даже Китай ("Мудрец Китая...").

О Франции говорить пришлось бы долго: Пушкин знал ее искусство досконально. Он вникал в творческую манеру Вольтера, Шенье, знал Мериме, Гюго, Мюссе и многих других.

Англия отозвалась в произведениях Пушкина духом творчества Шекспира, Байрона, Корнуолла, Вальтера Скотта.

Италия - это Ариосто, Альфьери, Пиндемонте, Мадзони.

Испания, Португалия - в ряде баллад, песен, в "Каменном госте".

Германия - это соперничество с Гете (например, в сценах из "Фауста"), с Шиллером, Гейне.

Много у Пушкина попыток творческого воссоздания духа сербской, польской, украинской, молдавской поэзии.

Все это богатство Пушкин усвоил, преобразовал, сделал достоянием русской поэзии. Все эти тропинки он ей проложил, все возможности открыл.

Дальше можно было уже уверенно двигаться в любом направлении. Русская поэзия не только выступила наследницей всей мировой культуры, она с именем Пушкина сама стала величайшим ее завоеванием. Пушкин пришел к глубокому убеждению в самобытности русского народа, черпающего из недр своей жизни все богатство родного языка с его образностью и песенностью, с его многокрасочностью. И он первый все это выразил.

С детства очарованный этим языком, его неисчерпаемыми возможностями, Пушкин, как Аладдин в пещере сокровищ, по-настоящему сумел увидеть, ощутить, насладиться этими несметными богатствами, полной горстью зачерпнуть их. Он огранил, отшлифовал некоторые из драгоценных камней народной сказки, песни, былины, и они засверкали перед изумленным человечеством как шедевры мирового искусства.

В Пушкине соединились, сплавились, слились органически и естественно в животворное начало два чужеродных до того потока - самобытная, глубинная, национальная, подлинно русская духовность и духовность западноевропейской культуры, имеющая истоком своим ценности античной цивилизации.

Вся солнечность, лучезарность поэзии и прозы Пушкина идет от свежего, светлого, утреннего ощущения молодости, мощности пробуждающихся сил России, от гордости за ее историю и уверенности в ее великом будущем. Его рождение как поэта совпало с духовным рождением нации. Великая общенациональная встряска 1812 года застала его еще подростком и опалила его воображение. После Лицея обстоятельства складывались так, что он постоянно был в кругу самых талантливых людей своего времени.

Родись он десятилетием позже, мы имели бы в нем, быть может, талантливого писателя, но не такого масштаба и значения. Он захватил раннюю весну русской культуры.

"То было ранней весной, - писал А. В. Луначарский, - такою ранней, когда все еще покрыто туманом, когда в воздухе с необыкновенной силой кружились и роились болезнетворные микробы, - весной ветреной, серой, грязноватой. Но те, кто пришли раньше Пушкина, не видели весеннего солнца, не слышали журчанья ручьев. Не оттаяли их сердца, косны были их губы и бормотали в морозном воздухе неясные речи. А те, что пришли после Пушкина, оказались в положении продолжателей, ибо самые-то главные слова Пушкин уже сказал"31.

В воспоминаниях А. С. Андреева о Пушкине есть любопытнейший эпизод, относящийся к 1827 году. Автор был свидетелем того, как поэт на художественной выставке рассматривал одну из картин и принялся проводить параллели между живописью и поэзией:

"В Италии дошли до того, что копии с картин столь делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих - и все начали писать хорошо"4.

Это верно не только по отношению к подражателям, эпигонам, которых расплодилось великое множество уже при жизни Пушкина и которые писали гладенькие, вполне приличные вирши. Это верно и в другом, более широком смысле. С Пушкина, повторим, начинается эпоха русской поэзии и русской литературы вообще, как великого явления общемировой культуры.

"...КЛИМ СТРАШНЫЙ ГЛАС)

...Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец

И слышит Клии страшный глас

За сими страшными стенами...

(А. ПУШКИН. "ВОЛЬНОСТЬ", 1817 г.)

Начиная с юношеского "Воспоминания в Царском Селе" (1814 год!), голос Клии (Клио) - богини истории, одной из девяти муз, покровительниц искусств и наук, - постоянно звучит в творчестве Пушкина. К нему, к этому "страшному гласу", он прислушивается всю свою жизнь, стремясь постигнуть ход истории, причины возвышения и падения, славы и бесславия великих полководцев и мятежников, законы, управляющие судьбами народов и царей.

Поражаешься, как много у него произведений исторического звучания.

Вся наша история проходит перед читателем Пушкина: Русь древнейшая, старинная открывается нам в "Песне о вещем Олеге", в "Вадиме", в сказках; Русь крепостная - в "Русалке", в "Борисе Годунове", восстание Степана Разина - в песнях о нем; великие деяния Петра - в "Медном всаднике", в "Полтаве", в "Арапе Петра великого"; восстание Пугачева - в "Капитанской дочке"; убийство Павла I, правление Александра I, война 1812 года, история декабризма - в целом ряде стихотворений, эпиграмм, в последней главе "Евгения Онегина".

События европейской истории, особенно связанные с Французской революцией и войнами Бонапарта, также все время в центре поэтических размышлений Пушкина.

Наконец, он заявляет о себе и как профессиональный историк. Плодом его тщательных архивных изысканий, поездок, расспросов бывалых людей, изучения мемуарной литературы явилась "История Пугачева".

Вслед за "Историей Пугачева" последовала работа над "Историей Петра" грандиозная по замыслу и объему. Работу эту прервала роковая дуэль. Кроме того, в бумагах Пушкина остались наброски истории Украины, истории Камчатки. Пушкин намеревался написать также историю Французской революции, историю Павла I - "самого романтического нашего императора". Сохранились наброски, относящиеся к истории допетровской России.

Пушкин внимательно изучал исторические труды как отечественных авторов (Феофана Прокоповича, Татищева, Голикова, Болтина, Щербатова, Карамзина), так и зарубежных (Тацита, Вольтера, Юма, Робертсона, Шатобриана, Гиббона, Сисмонди, Лемонте, Вильмена, Тьерри, Гизо, Минье, Баранта, Тьера, Нибура). В его библиотеке хранилось более четырехсот книг по истории!

В итоге этих исторических занятий у зрелого Пушкина - собственный взгляд на ход развития человеческой цивилизации вообще и, в особенности, на судьбы России.

Историческое миропонимание Пушкина не сразу сложилось в определенную и самостоятельную систему воззрений, оно развивалось и укреплялось с каждым новым этапом его творчества. Не нужно особой проницательности, чтобы заметить, что ощущение, восприятие истории в "Онегине"

и "Борисе Годунове" совсем иное, нежели в "Кавказском пленнике" и "Цыганах", и, в свою очередь, разнится от "Истории Пугачева" и "Медного всадника".

Б. В. Томашевский справедливо обратил внимание на то, что исторические сюжеты в творчестве раннего Пушкина в сущности несут на себе печать вневременного взгляда на действительность, присущего французским просветителям XVIII века. Идеалы "естественного права", "равенства и справедливости" выводились ими из свойств, якобы исконно присущих человеку. Ни конкретные обстоятельства экономической и политической жизни общества, ни черты определенной эпохи не имели для них при этом значения. Вся история казалась собранием образцов, примеров, характеров, имеющих свое значение вне времени и места. И потому идеи, порожденные преддверием Французской революции, легко вкладывались драматургами в уста античных героев и героинь. В свою очередь, сюжеты из античности переносились в современность, просто накладываясь на нее.

Основное значение имел характер героя, его "страсти", а в какой реальной исторической среде он действовал, было делом фантазии и произвола автора: мысли и поступки героя с определенной исторической эпохой никак не соотносились. "Цыганы", "Братья разбойники" носят на себе явную печать таких взглядов.

"Онегин" и "Борис Годунов" рисуют нам уже совсем иное взаимоотношение между личностью и средой. Здесь центр внимания автора переключается на определенную социально-историческую обстановку, в которой действуют герои и которая формирует этих героев и определяет их поступки. Со времени создания "Онегина" и "Годунова" можно говорить с полным правом уже не только об историческом мироощущении Пушкина, но и его историзме, принципе, сознательно реализуемом в поэтическом творчестве.

Начало размышлениям Пушкина о путях исторического процесса было положено лекциями лицейских профессоров и особенно трудом Н. М. Карамзина "История государства Российского", который поэт назвал гражданским и человеческим подвигом.

Пушкин был восторженным слушателем бесед Николая Михайловича Карамзина еще в свои лицейские годы, а вскоре после выхода из Лицея он взахлеб прочитал первые восемь томов "Истории государства Российского".

Книга его потрясла. В ней впервые история России предстала как история могучего и самобытного народа, имевшего ярких государственных деятелей, воинов и полководцев. Этой историей можно было гордиться, оказывается, не меньше, чем французы гордились своей, а англичане своей историей, она была полна славных и героических деяний людей мужественных, самоотверженных, целеустремленных. Все это изображалось Карамзиным сочными красками, прекрасным литературным языком.

И все же чем больше Пушкин размышлял над "Историей...", тем двойственнее становилось отношение к ней. Смущала сквозная идея: вся история нашего народа представлялась Николаю Михайловичу историей становления государственности, сильной, единой, абсолютной власти. Такая власть была в глазах Карамзина высшим благом, обеспечивая единство, силу и величие самой России, ее уверенное поступательное развитие. С этой меркой историк судит события и личности. И он оказывается, естественно, защитником самодержавия и противником всего, что угрожает устойчивости государственного механизма, усмиряющего гигантскую Русь, что чревато волнениями, расколами, распрями. Бунты и смуты, считал историк, никогда не приносили России ничего, кроме зла.

Конечно, Карамзин, как передовой человек своего времени, защищал не всякий абсолютизм, а абсолютизм просвещенный, такой монархизм, который не противопоставляет свой произвол интересам общества в целом, а, напротив, исходит из этих интересов как из высшего для себя закона.

"Царь должен не властвовать только, - писал он, - а властвовать благодетельно: его мудрость как человеческая, имеет нужду в пособии других людей и тем превосходнее в глазах народа, чем мудрее советники им выбираемые... Царь должен опасаться не мудрых, а коварных или бессмысленных советников". Значит, все доброе, как и плохое, в государстве - от царя, от его мудрости.

Рабство, рассуждал Карамзин, конечно, позорная вещь. Но оно не устраняется мятежами и революциями. Свободу должно прежде всего завоевать в своем сердце, сделать ее нравственным состоянием души. Лишь тогда может быть благодательно и реальное освобождение крестьян от рабства, освобождение "по манию царя".

Откровенно верноподданнический, охранительный дух карамзинской "Истории..." не мог не вызвать протеста и раздражения у оппозиционно настроенной молодежи, в кругу которой вращался Пушкин. Поэт выразил это отношение злой и точной эпиграммой на своего учителя:

В его "Истории" изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Пушкин, конечно же, попал в цель. Но этой эпиграммой далеко не исчерпывалось его отношение к "Истории..." Карамзина. Многое в рассуждениях историка было близко Пушкину, многое он разделял. Многое затем долгие годы обдумывал. Шел многолетний мысленный диалог с "первым историком России".

Пушкину становилось все яснее и яснее, что, несмотря на реакционную тенденцию некоторых выводов, труд Карамзина - явление грандиозное, плод ума могучего, светлого, проникнутого любовью к родине, что им наложен отпечаток на всю духовную жизнь России, что можно соглашаться или не соглашаться с историком, но нельзя недооценивать значение его научного подвига во славу России.

Именно Карамзин "заразил" юного поэта любовью к русской истории, стремлением понять ее истоки и глубинные процессы, чтобы постигнуть настоящее и будущее России. Пушкин отныне и навсегда "заболел" историей. И "болезнь" эта с годами все прогрессировала.

Пожалуй, впервые свой взгляд на причины трагических событий в истории Пушкин с юношеской категоричностью и запальчивостью высказал в оде "Вольность". Известные обстоятельства создания этой оды стоит напомнить.

В последние лицейские годы и особенно сразу после окончания Лицея Пушкин постоянно - в окружении пылких молодых умов, настроенных весьма решительно против абсолютизма и крепостничества. Среди них немало будущих декабристов или людей, им сочувствующих: Чаадаев, Вяземский, Лунин, Якушкин, Катенин, Глинка, братья Тургеневы. Разговоры идут острые, речи произносятся нередко бунтарские.

Среди этих молодых людей - Александр Пушкин. Он после выхода из Лицея особенно сблизился с Николаем Тургеневым, часто бывает у него.

Это тот самый Тургенев, о котором поэт впоследствии вспоминал в "Евгении Онегине", рисуя первые сходки будущих декабристов:

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Николай Тургенев - воспитанник Геттингена, англоман, человек широкого государственного ума - занимал в то время видный пост в департаменте, был на виду у самого императора, и тот, отдавая ему должное, считал, что только Николай Тургенев мог бы заменить могущественного тогда либерального советника царя М. Сперанского.

Одна огненная страсть владела Николаем Тургеневым - ненависть к крепостничеству, об этом он неустанно и горячо говорил, где только можно.

Он считал, что глупо мечтать о политической свободе, о парламенте, пока не уничтожено крепостное право: "Непозволительно мечтать о политической свободе там, где миллионы несчастных не знают даже простой человеческой свободы"34.

Один из доносов обращал внимание Александра I на Николая Тургенева, одного из организаторов преддекабристского "Союза благоденствия": он "ни мало не скрывает своих правил, гордится названием якобинца, грезит гильотиною и, не имея ничего святого, готов всем пожертвовать в надежде выиграть все при перевороте. Его-то наставлениями и побуждениями многим молодым людям вселен пагубный образ мыслей"33.

"Хромой Тургенев" присматривался к юному поэту, замечал, как восторженно загорались его глаза, едва разговор переходил на "опасные темы", подначивал: "Все ахи да охи, молодой человек, в ваших стихах. Не стыдно ли вам оплакивать самого себя и несчастную свою любовь, когда Россия стонет от Петербурга до Камчатки".

В то же время брат Николая Сергей записывал в своем дневнике: "Мне опять пишут о Пушкине, как о развертывающемся таланте. Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность, и вместо оплакиваний самого себя пусть первая его песнь будет: Свобода"6.

Пожелание исполнилось менее чем через месяц. Ода "Вольность" была написана прямо вслед вот за таким душещипательным, но мастерским стихом:

Не спрашивай, зачем душой остылой

Я разлюбил веселую любовь

И никого не называю милой

Кто раз любил, уж не полюбит вновь;

Кто счастье знал, уж не узнает счастья.

На краткий миг блаженство нам дано:

От юности, от нег и сладострастья

Останется уныние одно...

И вслед за этим - пламенный, трибунный стих "Вольности".

Дело было так. У Николая Тургенева собрались молодые вольнодумцы. Речь зашла о Павле I, кто-то подвел Пушкина к окну, показал на Михайловский замок, расположенный напротив, - последнюю резиденцию Павла, где он был убит с молчаливого соизволения своего сына Александра:

- Тиран и народ. Задушенный душитель вольности. Вот тема для поэта!

Пушкин вскочил на большой стол у окна, растянулся на нем (он любил писать лежа) и тут же, глядя на мрачный дворец, написал большую часть знаменитой оды. На следующий день он принес ее Тургеневым оконченную и переписанную набело.

Ода произвела действие взрывчатое; спокойно читать ее было невозможно, каждая строка разила, жгла, влекла на бой, клеймила позором:

Питомцы ветреной Судьбы...

Тираны мира! трепещите!

А вы мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!

Никогда еще после Радищева поэтический стих на Руси не звучал так набатно, так обличительно, гражданственно:

Увы! куда ни брошу взор

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слезы;

Везде неправедная Власть

В сгущенной мгле предрассуждений

Воссела - Рабства грозный Гений

И Славы роковая страсть.

Поэт обращается к истории Франции и России, чтобы понять истоки тирании. Они там, по мнению поэта, где нарушаются принципы сочетания "вольности святой" с законами "естественного права и равенства", где закон необязателен для владык и для народа.

И горе, горе племенам,

Где дремлет он неосторожно,

Где иль народу, иль царям

Законом властвовать возможно!

Мысли Пушкина навеяны идеями французских просветителей, "Законами" Монтескье, "Общественным Договором" Руссо. Согласно Руссо, государство результат негласной договоренности всех членов общества, их принятой на себя добровольно обязанности взаимно выполнять свой гражданский долг. Это и есть высший закон, стоящий над царями и народами. Если монарх нарушает этот договор и притесняет народ "неправедной властью", то с ним может случиться то, что случилось с Людовиком XVI. Однако его казнь, как кажется Пушкину, - еще большее злодейство и вероломство, за которое восставший народ расплатился тиранией Наполеона. Поэт проклинает этого "самовластительного злодея"

и обращается к другому "увенчанному злодею" - императору Павлу I, самодурство которого переходило всякие границы. Его убийство - урок царям, ныне живущим:

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Не верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Смелость неслыханная: восемнадцатилетний поэт дает уроки царям и народам, угрожает им "страшным гласом Клии"! Имя Пушкина сразу стало известно всей читающей России (ода расходилась в списках). Не было такого образованного офицера, который не знал бы оды "Вольность", "Деревню", "К Чаадаеву" наизусть.

Конечно, в тираноборческих рассуждениях поэта еще много наивного, книжного, ученического, много от ходячих предрассудков светского общества, от его "священного ужаса" перед крайностями якобинской диктатуры, от карамзинских либерально-утопических мечтаний о просвещенной монархии, ограниченной лишь "праведными законами".

И в отношении к Французской революции, к Наполеону Пушкин также еще явно односторонен. Наполеон для него - исчадье ада, "ужас мира, стыд природы", упрек богу на земле.

Всего через четыре года Пушкин в стихотворении "Наполеон" судит о нем уже совсем иначе - умом зрелым, проницательным, многообъемлющим. Теперь Наполеон для поэта уже не иррациональное олицетворение зла, а "великий человек", который волею обстоятельств призван к власти и который кончил дни "изгнанником вселенной". От деяний Наполеона осталась в мире не только "память кровавая", но и осененность славой.

Над его могилой "народов ненависть почила и луч бессмертия горит". Его восхождение к славе связано с Французской революцией, в суждениях о которой поэт теперь также изменил свою одностороннюю точку зрения: Пушкин понимает, что казнь Людовика на "площади мятежной" означала, что "день великий, неизбежный - Свободы яркий день вставал".

Наполеон смирил "буйность юную" новорожденной свободы, и это было началом его блистательных побед и началом его конца. Попранная свобода собственного народа, порабощенные народы Европы, пылающая Москва - все это обратилось против завоевателя:

И длань народной Немезиды

Подъяту видит великан:

И до последней все обиды

Отплачены тебе, тиран!

Поразительны по глубине и парадоксальности мысли последние строки стихотворения: Пушкин клеймит позором не Наполеона, а, напротив, того малодушного, "кто возмутит укором его развенчанную тень". Он поет Наполеону хвалу:

Хвала! он русскому народу

Высокий жребий указал

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал,

Что имеет в виду Пушкин? Война с Наполеоном разбудила Россию, продемонстрировала всему миру ее могущество, явила лучшие черты русского национального характера, принесла Европе избавление от ига завоевателя, в результате сыны России устремили к свободе все свои лучшие помыслы.

Наполеон основательно встряхнул старушку феодальную Европу, круша старые порядки, сметая остатки крепостничества, открывая простор для новой эпохи - эпохи буржуазного развития. И в этом отношении фигура Наполеона как исторической личности тоже неоднозначна, она, казалось Пушкину, завещает миру "вечную свободу". Опустошительные, кровавые войны Наполеона, кончившиеся столь плачевно, должны были бы лучше всего убедить Европу в их бессмысленности.

Еще тремя годами позже - в 1824 году - Пушкин вновь обращается к теме Наполеона:

Вещали книжники, тревожились цари,

Толпа пред ними волновалась,

Разоблаченные пустели алтари,

Свободы буря подымалась.

И вдруг нагрянула...

Упали в прах и кровь,

Разбились ветхие скрижали,

Явился Муж судеб, рабы затихли вновь,

Мечи да цепи зазвучали.

И горд и наг пришел Разврат,

И перед ним сердца застыли,

За власть Отечество забыли,

За злато продал брата брат.

Рекли безумцы: нет Свободы,

И им поверили народы.

Здесь кульминация революции - не казнь короля. Об этом вообще не говорится. Здесь эта кульминация связывается с 18-м брюмера Наполеона Бонапарта: он не только порождение революции, но и душитель ее.

С его воцарением торжество буржуазных идеалов, о которых когда-то "вещали книжники", приобретает самые гнусные формы ("за злато продал брата брат"). Ясно, что буржуазное общество не может дать народу обещанной свободы.

Каким широким взглядом окидывает теперь поэт историю, ее истоки и горизонты! Как раздвинулись рамки его воззрений на судьбы человека и человечества!

Впрочем, свои исторические и политические взгляды Пушкин редко поверяет бумаге со всей откровенностью. В своих беседах он был гораздо менее осторожен. Кое-что из этих бесед донеслось и до нас в воспоминаниях современников.

Однажды в мае 1822 года Пушкин за обедом у генерала Инзова, будучи, как обычно, душою общества и средоточием беседы, повел разговор о Наполеоне, о политических переворотах в Европе и, между прочим, сказал следующее: "Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх"4.

П. И. Долгоруков, записавший эти слова в своем дневнике, замечает, что после них за столом наступило глубокое молчание, оно продолжалось несколько минут, и лишь потом Инзов неуклюже повернул разговор на другие темы.

Замешательство наместника царя в Бессарабии можно было понять: его неугомонный подопечный высказал мысль весьма крамольную, ведущую к выводам опасным. И вместе с тем логика рассуждений такова, что против нее не поспоришь. В самом деле, мог думать Инзов, в Европе творятся странные вещи: троны шатаются, везде смуты, везде мятежи, везде народ заявляет о своих правах, и монархи вынуждены считаться с этим. "Старый добрый" феодальный порядок, которому Французская революция и наполеоновские войска нанесли смертельный удар, явно доживает последние дни.

Каково! Монархи, вместо того чтобы воевать друг с другом, воюют с собственным народом! Войны межгосударственные перерастают в гражданские, повсеместно зреют революции - в Италии, Испании, Франции, Пруссии! Останется ли Россия исключением? По Пушкину, выходит, что нет. За его крамольной фразой целая концепция: крах абсолютизма и крепостничества историческая неизбежность. Народ рано или поздно возьмет всюду власть в свои руки. Как писал поэт в дерзком послании "К Чаадаеву":

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Добряк Инзов пытается охладить горячую голову молодого поэта, отечески его наставляет, просит хотя бы попридержать язык за зубами.

Но куда там!

Тот же Долгоруков в своем дневнике с ужасом записывает, что этот "безнравственный" молодой человек "вместо того, чтобы прийти в себя и восчувствовать, сколько мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе... всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России"4.

В другой раз за обедом, когда Инзова не было, Пушкин совсем разошелся. В дневнике Долгорукова от 20 июля 1822 года рассказывается, как Пушкин, почувствовав себя свободнее, начал развивать любимую тему о правительстве в России. Переводчик Смирнов пытался с ним спорить и чем более опровергал молодого поэта, тем более тот распалялся, бесился и выходил из себя. "Наконец, полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли"4.

Возможно, Пушкин прочитал при этом и свой вольный перевод строк Жана Мелье:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Четверостишие это гуляло по Петербургу еще до ссылки поэта. И его одного, конечно, было более чем достаточно, чтобы упечь поэта в ссылку.

Но за ним тогда числилось и многое другое "противу правительства".

Рассказывали, например, что Пушкин в театре показывал портрет рабочего Лувеля, заколовшего кинжалом в феврале 1820 года герцога Беррийского, наследника французского престола. На портрете красовалась собственноручно выведенная Пушкиным надпись: "Урок царям".

Для таких поступков и настроений у Пушкина, как и у многих передовых людей того времени, было достаточно оснований.

О том, какое разочарование охватило русское общество после триумфальной победы над Наполеоном и возвращения наших войск из Парижа, уже говорилось. Александр I никак не оправдывал надежд, которые на него возлагались либеральными кругами и которые сам император постоянно гальванизировал своими посулами и обещаниями.

Это вообще была натура крайне противоречивая и по своим душевным качествам и по своим политическим позициям и убеждениям, что наложило отпечаток на всю долгую эпоху его царствования с 1801 по 1825 год. Этот человек всегда играл какую-нибудь заранее придуманную для себя роль, за которой трудно было угадать истинные намерения.

Будучи еще предполагаемым наследником престола, Александр хотел казаться прекраснодушным, благородным, щепетильно-честным человеком, которому претит жизнь при дворе, интриги и козни придворных, который сердцем болеет, видя все злоупотребления, совершаемые в империи, и менее всего желает взять руль правления в свои руки. В 1796 году он откровенничал в одном из писем к преданному ему вельможе: "Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими... Одним словом, мой любезный друг, я сознаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим образом... В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду - а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправить укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно".

Какие похвальные мысли и чувства, не правда ли? Но вот Александру становится известно, что венценосный отец и в самом деле может лишить его престолонаследия. Тут уже не до игры в инфантильность. Сынок дает согласие оппозиции на устранение папаши, но хочет сохранить при этом позу рыцарского благородства.

- Надеюсь, - говорит он Палену, одному из заговорщиков, - государь не подвергнется личной опасности?

- Ваше высочество, мы надеемся, что все обойдется благополучно.

Все обошлось как нельзя более "благополучно": Павла I оглушили табакеркой и придушили петлей ("удавкой"), а 24-летний Александр взошел на престол. Это дало повод позднее французской писательнице мадам де Сталь пошутить, что Россия - это страна абсолютного самодержавия, ограниченного удавкой.

Первые годы своего правления Александр либеральничал, желая создать выгодное впечатление по контрасту с жестоким деспотизмом отца.

Он играл тогда в "просвещенного монарха", был мягок и любезен в обхождении, постоянно улыбался, цитировал французских просветителей, приглашал ко двору "вольнодумцев", благосклонно выслушивал их проекты. Осуществились некоторые прогрессивные меры - издан указ о вольных хлебопашцах, основаны новые университеты, утвержден принцип религиозной терпимости, проведены и другие преобразования, связанные с именем либерально настроенного государственного деятеля М. М. Сперанского.

В это время все были "без ума" от Александра. Поэты хором слагали в его честь мадригалы и оды. Хорошо уже было то, что при Александре можно было "не бояться бояться", как при Павле, можно было надеяться на лучшее, можно было даже подавать государю проекты об освобождении крестьян, об учреждении конституции и более того - об ограничении самодержавия!

Но шли годы. Проекты оставались проектами. Царь продолжал любезничать и улыбаться, заигрывая и с либералами и с реакционерами, вызывая теперь уже недовольство и тех и других.

Он решил освободиться от либерала Сперанского. В марте 1812 года состоялась их последняя беседа, временщик был обласкан, а когда он возвратился домой, то обнаружил, что его ждет арестантская карета.

Когда в 1820 году известный скульптор Торвальдсен изваял бюст Александра I, то многим бросилось в глаза странное несоответствие грозно нахмуренного чела и медово улыбающихся губ. Пушкин по этому поводу писал:

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин.

Предельно точная характеристика Александра I!

Заниматься переустройством России Александру быстро наскучило, он попытался переключиться на внешнюю политику, возомнив себя великим полководцем. Он бросил вызов Наполеону и осрамился, потерпев сокрушительное поражение под Аустерлицем. Позорный Тильзитский мир затем вызвал уже всеобщее возмущение в России.

Александру открыто намекали на судьбу его отца и прочили в преемницы сестру - Екатерину Павловну. Император театрально хватался за голову:

- Боже мой! Я это знаю, я это вижу, но что же я могу сделать против жребия, который меня ведет?

Если бы не победа русских войск в войне 1812 года, вряд ли бы Александр долго продержался на троне. Сам он к этой победе не имел никакого отношения. Когда наполеоновские полки продвигались к Москве, он, сняв с себя всякую ответственность, готовился спешно удрать в случае опасности из петербургского дворца.

Но нежданно-негаданно для него русская армия оказалась победительницей, и тогда Александр соизволил возглавить ее, самоотверженно взвалив на себя нелегкое бремя славы.

Все это с убийственной иронией запечатлено в пушкинской эпиграмме на Александра I:

Воспитанный под барабаном,

Наш царь лихим был капитаном:

Под Австерлицем он бежал,

В двенадцатом году дрожал,

Зато был фруктовой профессор!

Но фрунт герою надоел - Теперь коллежский он асессор По части иностранных дел!

Последние строки станут понятными, если учесть, что после завершения войны Александр решил поблистать на международной арене, стал вместе с австрийским канцлером Меттернихом организатором "Священного союза" реакционного договора России, Австрии, Германии о совместных действиях против "революционной заразы". Александру льстила его новая роль "жандарма Европы", он беспрестанно разъезжал из одной европейской столицы в другую, произносил, становясь в позу, речи, обещал дать России конституцию, отменить крепостное право. Посулам этим давно уже никто не верил. Над царем открыто посмеивались, и язвительнее всех - Пушкин.

В среде будущих декабристов он прочитал однажды ноэль - род сатирической рождественской песенки. Начинается она с описания приезда Александра в Россию: "Ура! в Россию скачет кочующий деспот..." Царь торжественно вещает о своих подвигах:

"Узнай, народ российский,

Что знает целый мир:

И прусский и австрийский

Я сшил себе мундир.

О радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен;

Меня газетчик прославлял;

Я пил, и ел, и обещал

И делом не замучен".

Далее император клянется дать отставку продажным чиновникам и учредить закон вместо произвола:

"И людям я права людей,

По царской милости моей,

Отдам из доброй воли".

Царевым речам наивно внимал, открыв рот, младенец:

От радости в постеле

Запрыгало дитя:

"Неужто в самом деле?

Неужто не шутя?"

А мать ему: "Бай-бай! закрой свои ты глазки;

Пора уснуть уж наконец,

Послушавши, как царь-отец

Рассказывает сказки!"

Вместо конституции и свободы Александр пожаловал России в управители Аракчеева - фанатичного, злобного и узколобого служаку. С изуверской жестокостью и непреклонностью Аракчеев проводил в жизнь чудовищную идею царя: превратить деревни в казармы, а крестьян от мала до велика одеть в мундиры - сделать военными поселенцами. Деревни уничтожались, а крестьян вместе с семьями сгоняли в некоторое подобие концлагерей без колючей проволоки, где они по команде должны были обедать, ложиться спать, строем ходить на полевые работы, совмещая тяжкий подневольный труд с солдатчиной и муштрой. Император недоумевал, почему крестьяне в военных поселениях не чувствуют себя наверху блаженства и, вместо того чтобы челом бить царю за такое благодеяние, повсеместно берутся за колья и топоры.

Бунтом была чревата не только деревня, все слои населения имели основания быть недовольными правлением Александра I.

Декабрист А. Бестужев так описывал ситуацию: "Солдаты роптали на истому ученьями, чисткою, караулами; офицеры - на скудость жалованья и непомерную строгость; матросы - на черную работу, удвоенную по злоупотреблению, морские офицеры - на бездействие. Люди с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые на то, что им не дают учить, молодежь - на препятствия в учении. Словом, во всех углах виделись недовольные лица, на улицах пожимали плечами, везде шептались - все говорили:

к чему это приведет? Все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над вулканом: одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была обетованною землею...

В казне, в судах, в комиссариатах, у губернаторов, у генерал-губернаторов, везде, где замешался интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал.

Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались..."35 Понятны теперь пушкинские слова: тот подлец, кто не желает перемены правительства в России!

Кипела политическими страстями Франция, в Испании восставший народ заставил короля объявить конституцию, бурлили Португалия и Италия "тряслися грозно Пиренеи, вулкан Неаполя пылал..." - Греция боролась за освобождение от турецкого ига. Казалось, в одной только России часы истории остановились, и стрелки их по-прежнему показывали здесь середину давно прошедшего XVIII века с его дикими феодальными обычаями, самодурством сановников, со свистом шпицрутенов, которыми солдат засекали до смерти за малейшую провинность.

Как и в XVIII веке,

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея...

Дальше так продолжаться не могло. Нужно было действовать! Нужно было встряхнуть Россию, помочь ей пробудиться от оцепенения. Возникали кружки заговорщиков, где произносились пылкие речи, обсуждалось будущее России, выносился смертный приговор Александру. "...Россия не может быть более несчастна, как оставаясь под управлением царствующего императора", говорил в "Союзе спасения" Иван Якушкин и вызывался лично убить царя14.

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал...

Пушкин (если судить по десятой, дошедшей до нас в отрывках главе "Онегина") был осведомлен о ходе развития декабристского движения, о помыслах и речах чуть ли не каждого из главных заговорщиков.

Как уже говорилось, Пушкин не был членом декабристских кружков, но он знал лично чуть ли не всех: Рылеева, Пестеля, Михаила Орлова, Лунина, Николая Тургенева, Сергея Трубецкого, - с ними спорил, с ними негодовал, жил мыслями и интересами декабристов, дышал предгрозовой атмосферой, ею разгорался. "Я, - признавался он Жуковскому, - наконец был в связи с большею частью нынешних заговорщиков".

В политических беседах с ними созревали его собственные взгляды на прошлое, настоящее и будущее России. Пути политического переустройства России Пушкин пытался найти в истории страны.

Политика и история для него неразрывны. Его политические умонастроения невозможно понять, не принимая во внимание взглядов исторических. И, с другой стороны, именно насущный политический интерес, больные проблемы России "теперешней" побудили Пушкина глубоко заняться историей своей страны. Происходящие на глазах поэта события осмысливались им как нечто, придающее новый смысл цепи событий уже прошедших, а само строение этой цепи позволяло угадывать их дальнейший ход.

Современность с ошеломляющей быстротой становилась историей. Такие грандиозные потрясения, как война 1812 года, как восстание декабристов в 1825 году, по масштабам своим, по значению для судеб народа были событиями эпохальными.

История же - даже далекая - переживалась остро, как современность, как нечто происходящее сейчас, могущее сейчас снова повториться.

Знаменательно, что резкое обострение интереса Пушкина к трагедийным событиям истории страны происходит в самый канун декабрьского восстания: "Бориса Годунова" он заканчивает 7 ноября 1825 года. Поэт словно провидит, предчувствует и предрекает конец Александрова царствования, описывая конец царствования Бориса Годунова. Он настолько уверен в этом, что решается на прямое пророчество, определяя срок своего возвращения из ссылки при новом правлении. 19 октября 1825 года, когда рукопись "Бориса Годунова" лежала перед ним почти в готовом виде, он пишет лицейским друзьям:

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я,

Исполнится завет моих мечтаний;

Промчится год, и я явлюся к вам!

Предсказание исполнилось поразительно точно: осенью 1826 года Пушкин вернулся из ссылки.

Но обратимся к трагедии "Борис Годунов". Она начинается с диалога между боярами Шуйским и Воротынским - взойдет ли на царство Борис Годунов? Борис у Пушкина, как и Александр, перед восшествием на престол лицедействует, ломает комедию, позволяет себя упрашивать принять царский венец, делает вид, что власть ему претит. А Шуйский, хорошо зная двуличие Годунова, ворчит:

Народ еще повоет да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится;

А там - а там он будет нами править

По-прежнему.

Шуйский уверен, что Годунов жаждет трона, что именно поэтому совершил он убийство царевича Димитрия, пролил кровь законного наследника престола.

А Борис, всходя на трон, говорит, что принимает власть велику "со страхом и смирением". Пимен же произносит мрачные слова:

Прогневали мы бога, согрешили:

Владыкою себе цареубийцу

Мы нарекли.

В исключенном Пушкиным из печатного издания отрывке Борис назван "лукавым" ("Беда тебе, - Борис лукавый"), так же Пушкин именовал и Александра ("властитель слабый и лукавый").

Разумеется, когда поэт создавал "Бориса", перед взором его стоял не только цареубийца Александр I. Его замысел бесконечно шире нравоучительной аналогии двух царствований. Пушкина занимает прежде всего вопрос о природе народного мятежа, о мнении народном, которое сильнее неправой власти державной и которое рано или поздно карает эту власть.

Народное мнение, а не цари и самозванцы творят суд истории - вот великая мысль Пушкина в "Борисе Годунове". Мысль, во многом противостоящая главной концепции Карамзина и полемизирующая с ней.

Народное мнение и есть "Клии страшный глас", прозвучавший смертным приговором над Годуновым. Проклятие тяготеет и над его сыном Феодором. И потому боярин Пушкин уверен в победе самозванца Димитрия.

Когда Басманов, командующий войсками Феодора, говорит с усмешкой превосходства боярину Пушкину, что у Димитрия войска "всего-то восемь тысяч", Пушкин отвечает, нимало не смущаясь:

Ошибся ты: и тех не наберешь

Я сам скажу, что войско наше дрянь,

Что казаки лишь только селы грабят,

Что поляки лишь хвастают да пьют,

А русские... да что и говорить...

Перед тобой не стану я лукавить;

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою помогой,

А мнением; да! мнением народным.

Борис восстановил против себя это мнение не только убийством царевича Димитрия, но и тем, по Пушкину, что отменил Юрьев день [Формально Юрьев день отменил еще Иван Грозный. - Г. В.], когда крепостные вольны были уйти от своего хозяина. Крестьянин стал теперь полностью бесправным, стал вещью, собственностью землевладельца.

И боярин Пушкин говорит Шуйскому:

...Попробуй самозванец

Им посулить старинный Юрьев день,

Так и пойдет потеха.

Не подумал ли, написав эти строки, поэт Пушкин: что, если сейчас храбрый офицер, командующий войсками, посулит отмену крепостного права и выступит против правительства?

Напомним вновь: трагедия окончена Пушкиным за месяц до восстания на Сенатской площади. Срока восстания он, конечно, не знал. Но то, что восстание назревает, он не мог не чувствовать. Не мог не размышлять он о его удаче или неудаче, будет ли оно поддержано мнением народным?

Будут ли царские генералы с восставшими? Почему бы и нет? Было известно, что генерал Ермолов, адмирал Мордвинов втайне сочувствуют заговорщикам.

И в пьесе Басманов, полководец Годунова, а затем Феодора, склоняется на доводы боярина Пушкина присягнуть, пока не поздно, Самозванцу:

Он прав, он прав; веэде измена зреет

Что делать мне? Ужели буду ждать,

Чтоб и меня бунтовщики связали

И выдали Отрепьеву? Не лучше ль

Предупредить разрыв потока бурный

И самому...

Далекий предок поэта, выведенный в трагедии, безоговорочно на стороне "бунтовщиков", и Годунов бросает по его адресу: "Противен мне род Пушкиных мятежный". К этому роду с гордостью причисляет себя и сам поэт. Сам он сердцем всегда на стороне мятежа, на стороне восставших и во времена былые и в настоящем.

Не случайно вводит поэт в трагедию своих собственных предков. Тут, по верному замечанию Д. Д. Благого, особый расчет: дать возможность читателям услышать собственный голос поэта без какого-либо нарушения исторической правды.

Да, поэт сердцем, как и его предки, всегда на стороне мятежа. А спокойный, трезвый, аналитический взгляд на историю ему говорит, что мятеж - это кровь, насилие, гибель многих и многих людей. И часто ли мятеж оканчивается успехом?

Как отвечает на этот вопрос Пушкин своим "Борисом"? Самозванцу сопутствует удача, Басманов в конце концов присягнул ему, боярин Пушкин убедил московский люд приветствовать "нового царя". А в это время приверженцы Самозванца пробираются в царские палаты, где в ужасе прячутся "Борисовы щенки" - Ксения и Феодор - и их мать Мария. Слышится женский плач, визг, предсмертные крики. Перед народом появляется один из убийц Мосальский - и провозглашает:

" - Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы.

Народ в ужасе молчит.

- Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!

Народ безмолвствует".

Так лаконично и многозначительно заканчивает Пушкин свою трагедию.

Народ в ужасе молчит. Народ безмолвствует. Вот приговор Димитрию Самозванцу и всему его отчаянному предприятию.

Мнение народное произнесло свой приговор над Борисом Годуновым, убийцей царевича Димитрия, произнесло устами юродивого:

- Нельзя молиться за царя ирода!

Но и тот, который воспользовался именем Димитрия и стал орудием возмездия, орудием суда истории, запятнал себя детскою кровью.

Да здравствует царь Димитрий Иванович?! Народ молчит. И в этом молчании вновь слышится "Клии страшный глас".

В те же примерно месяцы, когда Пушкин писал "Бориса", из-под его пера вышло стихотворение "Андрей Шенье", посвященное молодому французскому поэту, казненному во времена якобинской диктатуры. В его уста Пушкин вкладывает такие слова:

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! о позор!

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая, нет, - не виновна ты,

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа

Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд

Завешен пеленой кровавой:

Но ты придешь опять со мщением и славой,

И вновь твои враги падут;

Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,

Все ищет вновь упиться им;

Как будто Вакхом разъяренный,

Он бродит, жаждою томим;

Так - он найдет тебя...

Выше говорилось, что для раннего Пушкина были характерны приемы исторической "перелицовки" сюжетов, прямого наложения прошлого на настоящее. Тогда это было выражением самого отношения Пушкина к истории, чертой его незрелого еще исторического мышления. В последующие годы, усвоив подлинно исторический взгляд на события прошлого и настоящего, Пушкин все же иногда продолжает сознательно пользоваться прежними приемами для того, чтобы зашифровать свои мысли и настроения, выдать их за мысли и настроения того или иного исторического лица.

Пожалуй, в наиболее явной форме это проявилось в "Андрее Шенье".

Напрасно было бы искать в этой элегии следы действительного отношения Пушкина к реальным событиям Французской революции. Под Андреем Шенье, осужденным якобинцами на тюрьму и казнь, Пушкин разумеет и самого себя. "Палачи самодержавные", о которых идет речь в элегии, - не Марат и Робеспьер [В те времена взгляд на Марата и Робеспьера как на тиранов был общепринятой официальной версией. - Г. В.], а Александр I и его приспешники. Когда поэт восклицает:

Ты презрел мощного злодея;

Твой светоч, грозно пламенея,

Жестоким блеском озарил

Совет правителей бесславных;

Твой бич настигнул их, казнил

Сих палачей самодержавных;

Твой стих свистал по их главам;

Ты звал на них, ты славил Немезиду;

Ты пел Маратовым жрецам

Кинжал и деву-эвмениду!

то это не о Шенье только, а и о себе самом с гордостью говорит он, это его - пушкинский - стих как бич свистал по головам бесславных правителей России, это он воспевал "цареубийственный кинжал".

Сам поэт в письме к Вяземскому из своего Михайловского заточения дал понять, что смысл его элегии - двойной, скрытый, тайный: "Суди об нем, как езуит - по намерению".

И чтобы не оставалось никаких сомнений насчет действительного смысла элегии, он в другом письме к Вяземскому будто случайно роняет такую фразу: "Грех гонителям моим! И я, как А. Шенье, могу ударить себя в голову и сказать: "И у avait quelque chose la..." (Здесь кое-что было...). Эти слова Шенье произнес перед казнью. Пушкин свое многолетнее изгнание ощущал предельно трагично - как духовную смерть.

Шенье (а в действительности - сам Пушкин) обращается к тирану, то есть к Александру, с резким обличением и зловещим пророчеством:

...а ты, свирепый зверь,

Моей главой играй теперь:

Она в твоих когтях.

Но слушай, знай, безбожный:

Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!

Пей нашу кровь, живи, губя:

Ты все пигмей, пигмей ничтожный.

И час придет... и он уж недалек:

Падешь, тиран! Негодованье

Воспрянет наконец. Отечества рыданье

Разбудит утомленный рок.

Без сомнения, именно эти строки имел в виду Пушкин, когда, узнав о смерти Александра I, писал: "Я пророк, ей-богу, пророк! Я "Андрея Шенье" велю напечатать церковными буквами..."

Наиболее сильные строки из "Андрея Шенье" с надписью "На 14 декабря" широко распространялись в списках после декабрьского восстания.

Теперь они были обращены к Николаю I.

Накануне казни декабристов с особой остротой читались по России такие строчки из "Андрея Шенье":

Заутра казнь, привычный пир народу;

Но лира юного певца

О чем поет? Поет она свободу:

Не изменилась до конца!

"ИСТОРИЯ НАРОДА ПРИНАДЛЕЖИТ ПОЭТУ"

"Дикость, подлость и невежество не уважает

прошедшего, пресмыкаясь перед одним

настоящим".

(А. ПУШКИН. "ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ" 1830 г.)

Весть о восстании декабристов на Сенатской площади в Петербурге, о кровавом разгроме его застала Пушкина в Михайловском, "в глуши, во мраке заточенья".

Он ожидал это восстание давно и нетерпеливо, с "томленьем упованья", он предчувствовал его неизбежность, он возлагал на него большие надежды и для судеб России и для себя лично. Теперь все рухнуло. "Минута вольности святой" не длилась и мгновения. Во всем, что произошло, предстояло разобраться, понять причины неудачи, определив свое отношение, взглянуть на трагедию взором историка, мыслителя, художника - "взором Шекспира".

Чем больше Пушкин узнавал об обстоятельствах, связанных с восстанием 14 декабря 1825 года, тем яснее становилось, что оно, увы, было заранее обречено на провал.

Горстка "безумцев" - смелых, отчаянных, благородных - против всей громады самодержавия, покоившегося на вековых традициях рабства и верноподданничества, на темноте и невежестве народа, самодержавия, освященного религией, подпираемого штыками, охраняемого густой сетью жандармов, шпионов, наушников. "Необъятная сила правительства"!

Горстка борцов за идеалы народной свободы, которая боялась народного восстания больше, чем самодержавия, готовила свое выступление, вынашивала его цели в глубокой тайне не столько от правительства, сколько от солдат, крестьян, ремесленного люда.

Зачинщики восстания подняли войска утром 14 декабря, не объясняя солдатам своих истинных намерений, под предлогом, будто бы Николай не является законным наследником престола и надо присягать не ему, а его брату Константину.

Можно ли тут было рассчитывать на настоящую поддержку мнения народного?

К тому же не было единодушия и в рядах самих заговорщиков. Одни ратовали за конституционную монархию, другие - за республику. Одни - за немедленные и решительные действия, другие сомневались в них. Накануне восстания в штаб-квартире Кондратия Рылеева стало известно, что план восстания выдан Николаю. Рылеева это мало смутило, он сказал Н. Бестужеву:

- К сомнениям нашим теперь, конечно, прибавятся новые препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется. Принесем собой жертву для будущей свободы отечества!

В эти решающие часы накануне восстания Рылеев словно повторил свои собственные пророческие строки из поэмы "Наливайко":

Погибну я за край родной,

Я это чувствую, я знаю...

И радостно, отец святой,

Свой жребий я благославляю!21

Событие такого значения, как восстание декабристов, этот человек мерил более широким масштабом, нежели успех или неуспех предприятия, жизнь или смерть его участников. Перед его взором вставали судьбы будущих поколений. Даже если восстание будет разгромлено - оно не напрасно. Оно передаст эстафету будущим борцам за свободу, вдохновит их.

Кондратий Рылеев возвысился тут над своим временем и над своими современниками с их "общим мнением", что выступление декабристов было бесславной, если не преступной, акцией, лишь уничтожившей цвет дворянской интеллигенции и отбросившей Россию на 50 лет назад, повлекшей за собой мрачные времена политического удушья.

Этому "общему мнению" вместе с Рылеевым противостоял Пушкин, который ведь писал в Сибирь сосланным друзьям-декабристам:

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

И верил:

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут - и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Когда настанет день освобождения для сибирских узников? Пушкину хотелось верить, что скоро. Он даже возлагал надежды на милосердие нового императора. Надеялся на "перемену судьбы" и для себя лично, так как к восстанию был формально непричастен.

Новый император между тем являл России свой "норов". Молодой, 29-летний, огромного роста, с большими навыкате глазами, он в первый же день своего царствования, 14 декабря, показал, что обладает хладнокровием, решительностью, способен иногда на личную храбрость, не остановится ни перед чем в достижении цели. Он, как и Наполеон в свое время, отдал приказ артиллерии стрелять картечью по восставшим и по безоружной толпе. Угрызения совести на этот счет его никогда не мучили.

Воспитанный, как и его брат, "под барабаном", Николай любимым своим занятием почитал военную муштру. О его грубом солдафонстве и жестокости было широко известно еще до его воцарения.

Скандальную известность получил, например, инцидент в Измайловском полку, которым Николай командовал. Своей грубостью и прямыми оскорблениями он так возмутил офицеров, что они решили поочередно подать в отставку. Николай вынужден был "слегка извиниться". Рассказывают, что он заявлял офицерам:

- Господа, займитесь службою, а не философией: я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню.

Полковник Николай Романов говорил совсем как полковник Скалозуб у Грибоедова:

Я князь-Григорию и вам

Фельдфебеля в Волтеры дам,

Он в три шеренги вас построит,

А пикнете, так мигом успокоит.

Николай вогнал-таки "всех философов в чахотку": лучшие представители мыслящей дворянской интеллигенции умерли медленной смертью на каторге и в ссылке.

Но как вогнал! С каким лицемерием, с каким актерством! Он сам допрашивал арестованных декабристов, обнаружив недюжинные способности палача-иезуита. На одних он действовал криком, грубой бранью, угрозами, других - вкрадчиво увещевал, ибо ведь "у вас дети, жена", третьим обещал прощение, если они исповедуются во всех "грехах". С четвертыми был по-приятельски ласков, чуть ли не обнимал, приговаривая:

- Что же это вы, батюшка, с Россией наделали?

Прикладывал платок к глазам, давая понять, что он сам всеми помыслами с декабристами, сам мечтал освободить крестьян, дать конституцию, да вот теперь - вы, бунтовщики, Россию-матушку на полвека назад отбросили. Пеняйте на себя!

Некоторые декабристы принимали актерство Николая за чистую монету: писали исповеди, советовали, как реформировать Россию. П. Каховский с жаром говорил Николаю о бедствиях народа, тот прочувствованно поддакивал, Каховский писал ему из крепости: "Добрый государь, я видел слезы сострадания на глазах ваших"10.

"Добрый государь" велел Каховского повесить вместе с Рылеевым, Пестелем, Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым... Но при этом позаботился, чтобы в глазах света выглядеть милосердным: заменил для многих других декабристов смертную казнь вечной каторгой.

Слава о милосердии и добром сердце государя быстро распространялась вместе со славою о его храбрости, мудрости, деятельной любви к России. Сам Николай изображал из себя сильную личность, а ля Петр I, и не совсем безуспешно. Даже такой проницательный человек, как Александр Бестужев, писал Николаю из крепости: "Я уверен, что небо даровало в вас другого Петра Великого"10.

Николай демонстративно презирал людей изнеженных и интеллигентных. Он спал на походной кровати, укрываясь шинелью. От его зычного окрика слабонервные падали в обморок и, говорят, случалось, даже умирали.

На этом, пожалуй, сходство с Петром и кончалось. Пушкин в 1834 году записал в дневнике: "Кто-то сказал о государе: в нем "много от прапорщика и немного от Петра Великого".

Но это ясно стало позднее. В первые же месяцы правления Николая многие надеялись и верили, что кровавое начало его царствования - суровая, но неизбежная необходимость, от чего сам государь жестоко страдает.

Что ж, ведь и Петр I начал с казни стрельцов. И, выражая общее желание видеть в нем нового Петра Великого, Пушкин пишет:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,

Но нравы укротил наукой,

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукой.

Но, увы, "Петр Великий" - это была маска льва, в которой щеголял шакал. Будучи, как и старший брат Александр, лицедеем по натуре, Николай обычно появлялся перед окружающими в той или иной "роли", которую он тщательно отрабатывал: репетировал жесты, "примерял маски"

перед зеркалом. "Маска" грозного, сурового Зевса - метателя молний, "маска" обворожительного дамского угодника, "маска" воплощенной значительности, торжественности, помпезности. Эта черта императора бросалась в глаза даже случайным наблюдателям. Французский путешественник маркиз де Кюстин так его описал: "Император ни на минуту не может забыть ни того, кто он, ни того внимания к себе, которое он постоянно вызывает у всех его окружающих. Он вечно позирует и потому никогда не бывает естествен, даже тогда, когда кажется искренним. Лицо его имеет троякое выражение, но ни одно из них не свидетельствует о сердечной доброте. Самое обычное, это - выражение строгости; второе - выражение какой-то торжественности и, наконец, третье - выражение любезное. Император всегда в своей роли, которую он исполняет, как большой актер.

Масок у него много, но нет живого лица, и когда под ним ищешь человека, всегда находишь только императора"12.

Да и как было без масок? Будучи человеком, в сущности, малодушным, он должен был быть человеком отчаянно храбрым, твердым и решительным; будучи сластолюбцем и развратником, он хотел слыть строгим блюстителем нравственности и семейной верности; будучи солдафоном и мракобесом, он любил рядиться в тогу просвещенного государя, мецената, покровителя и любителя наук и искусств.

Было в этой черте, верно, что-то наследственное от бабки Екатерины, которой ведь удавалось слыть в Европе самой просвещенной императрицей:

вела переписку с самим Вольтером! В то же время это она сослала в Сибирь Радищева, сгноила в Шлиссельбургской крепости русского просветителя Новикова. Об этом мало кто знал в Европе, а вот о дружбе с Вольтером знали все. И восхищались: исполнилась мечта древних, царский скипетр и мудрость философа - соединились!

Николай, как уже говорилось, "философов" терпеть не мог, но знал, что имя Пушкина известно уже и в Европе.

В ходе следствия над декабристами имя опального поэта всплывало постоянно. И людям такого типа, как Николай, приходилось только удивляться, как мог какой-то "стихоплет и вертопрах" оказать такое огромное воздействие на умы и настроения передовой русской молодежи. Неужели поэзия может быть могучей силой в обществе?

Петр Бестужев, например, на вопрос, что привело его к декабристам, показал: "Мысли свободные зародились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: "Ода на свободу", "Деревня", "Мой Аполлон", разные "Послания" и проч., за которые пострадал знаменитый... поэт наш А. Пушкин"10.

Другой декабрист, Владимир Штейнгель, восклицал в письме к Николаю: "Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою"10. Другой арестованный по делу 14 декабря, Петр Громницкий, свидетельствовал, что Михаил Бестужев-Рюмин пользовался произведениями Пушкина и, в частности, его стихотворением "Кинжал" для агитации за цареубийство.

Этот факт фигурировал в обвинительном заключении по делу Бестужева-Рюмина в числе других, мотивирующих смертный приговор: "Читал наизусть и раздавал приглашаемым в общество (возмутительные вольнодумческие) сочинения Пушкина и других".

Что же можно было ожидать от царского правосудия самому поэту?

Будущий шеф жандармов Бенкендорф после декабрьского восстания доносил царю, что "кумиром партии", пропитанной либеральными идеями, мечтающей о революции и верящей в возможность конституционного правления в России, "является Пушкин, революционные стихи которого, как "Кинжал", "Ода на вольность" и т. д., переписываются и раздаются направо и налево"10.

Над поэтом нависла смертельная угроза. Декабристов специально допрашивали, надеясь получить улики, свидетельствующие о принадлежности Пушкина к тайному обществу, о его участии в заговоре. Но как ни бились, ничего определенного на этот счет получить не удалось.

Тогда в Псковскую губернию, где томился в ссылке поэт, был послан сыщик Бошняк с поручением собрать компрометирующие поэта сведения.

Жандармы так были уверены в успехе этой миссии, что выдали сыщику ордер на арест Пушкина. Но миссия провалилась. Помещики и чиновники, которых расспрашивал Бошняк, ничего предосудительного о Пушкине не сообщили.

Тогда у Бенкендорфа рождается другой коварный замысел: что, если "приручить" поэта? Что, если "направить его перо и его речи"? "Это будет выгодно", - советует Николаю первый жандарм России36.

И вот в начале сентября 1826 года Пушкина с фельдъегерем везут в Москву, где Николай празднует свою коронацию. Для встречи с поэтом император надевает самую располагающую и милостивую из своих масок.

Он заранее уже предвкушает, как назавтра вся Россия будет говорить о его добром сердце, снисходительности, всепрощении.

- Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

- Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!2 Пушкин некоторое время колеблется, но наконец дает царю обещание ничего не писать "противу правительства". За это Николай дарует ему право жить в Петербурге, обещает сам быть цензором его произведений.

Как пишет Н. И. Лорер со слов брата Пушкина, император вывел затем поэта в соседнюю комнату и представил царедворцам:

- Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем.

В тот же день на балу он мимоходом бросает во всеуслышанье одному из приближенных:

- Знаешь, что я нынче говорил с умнейшим человеком России?

- С кем же?

- С Пушкиным2.

Спектакль сыгран.

Что же с Пушкиным? Действительно ли теперь он "его императорского величества Николая I придворный поэт"? Что происходит в его душе?

Надобно знать эту душу, которая всегда порывалась чувством благодарности за доброе к себе отношение. Надобно понять его наивное, ребяческое желание вопреки всему верить в просвещенность и -милосердие нового императора, вопреки всему надеяться на это.

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

Что же еще оставалось, кроме как самообманываться надеждой?

Но никогда Пушкин не был и не мог быть придворным поэтом. Ни на миг не мог забыть Пушкин, что между ним и Николаем - могилы повешенных декабристов, десятки товарищей, закованных в кандалы и сосланных на каторгу.

Поэт и царь заключили между собой своего рода договор, но каждый из них хорошо понимал, что в душе они остаются врагами. Однако каждый надеялся извлечь из договора максимальную пользу для себя. Царь рассчитывал обезопасить вольнодумца и направить его перо в нужную сторону. Поэт рассчитывал употребить свое влияние на общественное мнение, на самого императора с тем, чтобы иметь возможность делать "хоть каплю добра" во имя прежних идеалов, чтобы смягчить участь осужденных декабристов, чтобы хоть в скрытой, завуалированной форме пропагандировать свои идеи, спасти все, что можно было спасти.

Согласно одной из версий, возможно легендарной, когда Пушкин предстал перед Николаем, в его кармане лежал листок с стихотворением "Пророк". В нем были такие строки окончания:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на выи

К У. Г. явись.

"У. Г.", по догадке М. А. Цявловского, расшифровывается как "убийце гнусному". Гнусным убийцей был Николай для поэта. Таковым и оставался.

Но теперь, когда император вдоволь насладился местью декабристам, теперь он, может быть, наконец смягчится? Если государь милостив с ним, с Пушкиным, несмотря на все его "возмутительные" (то есть возмущающие спокойствие. - Г. В.) стихи, то почему бы ему не проявить свою милость и к сосланным декабристам? Можно ли пропускать такой шанс, как бы мал он ни был!

Да и откуда было ждать "перемены судьбы" в николаевской России, где все замерло в страхе и ужасе? Где вся свобода сконцентрировалась в свободе действий одного человека, где он один творил суд?

Если бы Пушкин мог вырваться из удушающих объятий Николая, если б он мог уехать из России - а он так рвался уехать куда угодно, хоть в Турцию, хоть в Китай, - наверное, мы имели бы в нем предтечу Герцена в борьбе с царизмом. Но Николай "объятий" не разжимал. И Пушкину оставалось действовать только, так сказать, легальными средствами.

В этом видел он свой святой долг перед погибшими и сосланными, перед народом и историей, перед Россией!

Судьба тех, кто "во глубине сибирских руд" хранил "гордое терпенье", теперь самая больная его боль и самая тяжелая дума. И эта боль и эта дума отзывались в том, что он писал, в тех темах, которые он выбирал для стихов и поэм.

Поэт ищет в истории русской образ правителя, который мог бы служить примером и укором для Николая. И обращается к личности Петра I, тем более что, как говорилось, сам Николай тщится на него походить. И вот появляются стансы "В надежде славы и добра...". Поэт размышляет: пусть были мятежи и казни, они были и при Петре, но Петр умел не только карать, но и великодушно прощать, "он смело сеял просвещенье, не презирал страны родной", привлекал к правлению людей выдающихся. И, описывая славные деяния Петра, Пушкин прямо обращается к Николаю:

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

Няня поэта, Арина Родионовна, возносила к небесам трогательную молитву "об умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости".

В отличие от нее, поэт пытался пробудить милосердие царя стихами. И то и другое имело равный эффект.

И все же поэт продолжает размышлять в своих произведениях над темой о жестокости и милосердии.

Эта тема звучит в поэме "Тазит", оставшейся неоконченной, и с особой силой - в поэме "Анджело". Современники не поняли эзоповского языка поэмы и приняли ее прохладно. Пушкин был раздосадован: "Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал"37.

Поэт придавал этой маленькой поэме, созданной по мотивам пьесы Шекспира "Мера за меру", особое значение. Надеялся, что читатели поймут то потаенное, что он хотел сказать ею. Лишь в наше время пушкинисты (Б. Мейлах прежде всего) приблизились к разгадке этой "загадочной поэмы".

О чем она? О лицемере и ханже, которого случаю было угодно поставить у руля государства. О деспоте, который всю строгость законов применяет против всякого, исключая лишь самого себя. О злобном тиране, который готов жестоко карать за малейшую провинность, но не способен прощать.

С первых же строк, характеризующих Анджело, мы узнаем в нем российского Николая Палкина:

Был некто Анджело, муж опытный, не новый

В искусстве властвовать, обычаем суровый,

Бледнеющий в трудах, ученье и посте,

За нравы строгие прославленный везде,

Стеснивший весь себя оградою законной,

С нахмуренным лицом и с волей непреклонной...

Некоторым казалось, что выведен здесь Аракчеев. Конечно, художественный образ всегда собирателен; возможно, что и Аракчеев послужил тут прототипом. Но когда писалась поэма, грозный временщик был уже на покое. Николай же разворачивался вовсю. Не при нем ли:

Пружины ржавые опять пришли в движенье,

Законы поднялись, хватая в когти зло,

На полных площадях, безмолвных от боязни,

По пятницам пошли разыгрываться казни,

И ухо стал себе почесывать народ

И говорить: "Эхе! да этот уж не тот".

Как-никак, а при Александре казней не было. Формально они были отменены еще в XVIII веке Елизаветой Петровной. Николай повелел отыскать в законоуложеньях основание для казни декабристов, было исполнено: "пружины ржавые опять пришли в движенье..."

"Угрюмый Анджело в громаде уложенья" открыл один закон, который "в том городе никто не помнил, не слыхал". Закон карал смертью за прелюбодейство. Первой жертвой этого закона стал молодой Клавдио. Он приговорен. Его сестра Изабела приходит к правителю молить о помиловании, о милосердии. Изабела взывает к "жестокосердному блюстителю закона":

"Поверь мне, - говорит, - ни царская корона,

Ни меч наместника, ни бархат судии,

Ни полководца жезл - все почести сии

Земных властителей ничто не украшает,

Как милосердие. Оно их возвышает..."

Анджело отвечает, следуя логике палача декабристов:

Карая одного, спасаю многих я.

Палач на троне между тем разглядел, что Изабела прекрасна. Он говорит, что есть одно средство к спасению ее брата: "Люби меня, и жив он будет". Пушкин комментирует:

Устами праздными жевал он имя бога,

А в сердце грех кипел.

Изабела в гневе так говорит об Анджело:

Тот грозный судия, святоша тот жестокий,

Чьи взоры строгие во всех родят боязнь,

Чья избранная речь шлет отроков на казнь,

Сам демон; сердце в нем черно, как ад глубокий,

И полно мерзостью.

"Анджело" создан Пушкиным в 1833 году, когда поэт давно уже оставил все надежды на милосердие Николая. Нравственный облик "убийцы гнусного" и ханжи стал ему совершенно ясен.

Слова Изабелы о том, что "земных властителей ничто не украшает, как милосердие", - прямое развитие темы более раннего стихотворения "Герой": поэт ценит милосердие властителя выше всех его ратных подвигов, а его друг скептически замечает, что трогательный рассказ о милосердии повелителя не более как выдумка льстецов. Однако прекраснодушный поэт предпочитает верить в "возвышающий обман", чем в "низкую истину".

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман...

Оставь герою сердце! Что же

Он будет без него? Тиран...

Собеседник отвечает на это поэту одним надрывным словом:

Утешься...

Нет, "героя" из Николая не вышло. "Нас возвышающий обман" - не более как ирония заведомого самообмана. Оставалось только утешиться.

Пушкин вновь обращается к истории. Фигура мятежного Пугачева теперь все более и более его привлекает и завораживает. Тему эту Пушкин в конце концов решает в двух планах: и в качестве профессионального историка в "Истории Пугачева", и в качестве писателя в "Капитанской дочке".

Сначала было создано произведение историческое. Пушкин скрупулезно собирал факты и свидетельства для этого труда. Он объездил несколько губерний, где еще помнили Пугачева, где еще были живы люди, его знавшие, где гуляли из уст в уста предания о нем. Все это было записано поэтом-историком и передано потомству с самой строгой объективностью, пунктуальностью и деловитостью.

Сам Пушкин гордился высоким, профессионально-научным уровнем "Истории Пугачева" - тем, что он впервые ввел в научный оборот "исторические сокровища", а именно: множество неизвестных в литературе документов, писем, свидетельств, мемуаров, что все это было проанализировано с добросовестностью и осмотрительностью исследователя. "Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, - писал Пушкин, - и сверх того 18 толстых томов in folio разных рукописей, указов, донесений и проч. Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев, и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою".

Пушкин словно намеренно отрешается от всяких эмоций, от всякого субъективного, пристрастного суждения о лицах и событиях. Он хочет говорить языком самой истории. Он приводит факты и свидетельства, освещающие события с разных сторон, порой противоречивые. Пусть читатель делает выводы сам, пусть размышляет над фактами.

С какой целью предпринял Пушкин этот нелегкий труд, эти утомительные поездки, исследования архивных материалов? "История Пугачева"

заведомо не сулила большого успеха, она была рассчитана лишь на узкий круг читателей.

Нередко можно встретить мнение, что "История Пугачева" проникнута сочувствием поэта к главарю повстанцев, что он будто бы хотел разоблачить бытовавшее о Пугачеве представление как о бесчеловечном злодее и разбойнике. По отношению к "Капитанской дочке" это, пожалуй, и справедливо, а вот к "Истории Пугачева" - нет.

Сетования на то, что Пушкин не изобразил Пугачева романтическим героем, раздавались сразу же после выхода книги. Поэт-историк по этому поводу писал И. И. Дмитриеву: "Что касается до тех мыслителей, которые негодуют на меня за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их к г. Полевому, который, вероятно, за сходную цену, возмется идеализировать это лицо по самому последнему фасону".

Отказываясь идеализировать историческое лицо, Пушкин приводит в своей книге такие вопиющие, страшные факты о жестокости Пугачева и его окружения, о зверствах, ими чинимых, что волосы встают дыбом.

Рассказывает об этом хладнокровно, составляя своего рода хронологию событий и каталог злодеяний.

Так же тщательно он собирает и приводит факты, говорящие о жестокости правительственных войск, подавлявших мятежников. Кровь тут, кровь там. Жертвы и зверства и с одной и с другой стороны. Реки крови народной. Тысячи и тысячи убитых, повешенных, замученных.

Пушкин имел все основания писать Бенкендорфу: "...я по совести исполнил долг историка: изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей".

Прежде всего возник вопрос о причинах восстания Пугачева. Оно было вызвано притеснениями яицких казаков со стороны правительства. И об этом Пушкин говорит сразу же и без обиняков. Казаки, селившиеся между Волгой и Яиком (Уралом), обладали издавна невиданной в других местах вольницей: "Совершенное равенство прав; атаманы и старшины, избираемые народом, временные исполнители народных постановлений; круги, или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные дела решены были большинством голосов; никаких письменных постановлений; в куль, да в воду - за измену, трусость, убийство и воровство: таковы главные черты сего управления".

Правительство косо смотрело на вольных казаков и стремилось наложить и на них свою тяжелую руку. Введены были большие налоги на рыбные промыслы, казаков обязали нести царскую службу, постепенно вводилось военно-чиновничье управление взамен народовластия.

Казаки неоднократно жаловались императрице, посылали гонцов в столицу, но безуспешно. Наконец, в 1771 году вспыхнул первый открытый мятеж, жестоко подавленный правительственными войсками. Прежнее казацкое правление было уничтожено совсем. Зачинщиков жестоко наказали: одних били кнутом, других сослали в Сибирь, третьих отдали в солдаты.

Первая вспышка мятежа угасла, но причины, ее породившие, не устранились, а, напротив, умножились.

- То ли еще будет, - говорили казаки, - так ли мы тряхнем Москвою.

"Тайные совещания, - заключает первую главу Пушкин, - происходили по степным уметам [Умет - постоялый двор (прим. А. С. Пушкина)] и отдаленным хуторам. Все предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался".

Пушкин-историк, по существу, опроверг официальную версию, что мятеж был вызван происками "Емельки", "злодейством" возмутившего народ.

Напротив, Пугачев "сыскался" для дела, которое уже объективно созрело в силу ряда социальных и политических причин. Не будь Пугачева, "сыскался" бы другой предводитель восстания.

В этом взгляде на причины больших социальных потрясений полностью раскрылся зрелый историзм пушкинского мышления, к характеристике которого мы еще вернемся.

Мятеж вызвали несправедливые притеснения со стороны правительства.

Оно, а не казаки виновны в нем. Вот главный вывод Пушкина!

Так началась "пугачевщина", охватившая огромные пространства Российской империи, "поколебавшая государство от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов". Пугачев подошел к Нижнему Новгороду и угрожал Москве. Правительство Екатерины II дрожало, ее военачальники не раз терпели сокрушительное поражение от "Емельки", силы которого умножались.

Затем счастье начало изменять Пугачеву. Тогда, разбитый наголову, он бежал с кучкой соратников, но через короткое время снова появлялся во главе огромных крестьянских ополчений, наводя ужас на всех.

Пушкин пишет о самом последнем периоде восстания Пугачева: "Никогда успехи его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою силою. Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции. Довольно было появления двух или трех злодеев, чтоб взбунтовать целые области".

В чем же причина столь сильной взрывоопасности? "Пугачев объявил народу вольность, истребление дворянского рода, отпущение повинностей и безденежную раздачу соли".

Плохо вооруженные, разрозненные повстанцы, руководимые неграмотными казаками, которые не умели вести крупных военных операций, не могли, конечно, долго противостоять регулярным правительственным войскам.

Восстание было подавлено. Пугачев четвертован: "...и повелено все дело предать вечному забвению. Екатерина, желая истребить воспоминание об ужасной эпохе, уничтожила древнее название реки, коей берега были первыми свидетелями возмущения. Яицкие казаки переименованы были в Уральские, а городок их назвался сим же именем. Но, - заканчивает Пушкин свое исследование, - имя страшного бунтовщика гремит еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую - так выразительно - прозвал он пугачевщиною".

Что же все-таки хотел сказать Пушкин своей "Историей Пугачева"?

Что толкнуло его к теме крестьянского бунта, потрясшего Россию за шестьдесят лет до этого? Давно прошедшие времена!

Да, но всего за два года до создания "Пугачева" Россия вновь пережила нечто подобное. В 1831 году в городе Старая Русса, что недалеко от Петербурга, вспыхнуло восстание военных поселенцев, которое стремительно распространилось на соседние области и приобрело угрожающие масштабы и мощь. О военных поселениях - этой изуверской идее блаженного Александра и фанатичного Аракчеева - уже говорилось. Николай убрал Аракчеева, но поселения оставил.

Начальник старорусских военных поселений генерал-майор Маевский описывал вверенное ему хозяйство так: "Представьте дом, в котором мерзнут люди и пища; представьте сжатое помещение, - смешение полов без разделения; представьте, что корова содержится как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова, с тягчайшей доставкою; что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров для обстановки его клеткою, и тогда получите вы понятие о государственной экономии. Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю по названию; а общий образ его жизни - ученье и ружье"25.

А тут еще эпидемия холеры. В тесноте, нищете, скученности казарменного житья в военных поселениях холера обильно пожинала свою жатву.

В сознании поселенцев слепая стихия эпидемии холеры и дикий произвол начальства слились в одно. Поползли слухи, что эпидемия вызвана лекарями-немцами, что начальство вознамерилось отравить "весь нижний класс народа".

То была спичка, поднесенная к давно заполненной пороховой бочке.

Вспыхнув в Старой Руссе, восстание перекинулось на новгородские поселения. Восставших поддержали гренадерские дивизии. Ждали, что восставшие вот-вот двинутся на Петербург.

Бунт был кровав и беспощаден. Пушкин писал в августе 1831 года Вяземскому: "...ты, верно, слышал о возмущениях Новгородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других - из инженеров и коммуникационных... Но бунт Старо-Русский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых, и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. - Плохо, Ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы".

С трудом подавив мятеж, правительство превзошло восставших в жестокости и изуверстве.

Не об этом ли и писал Пушкин в своем "Пугачеве"? Не до литературной грызни ему было тогда, не до полемики с Гречем и Булгариным.

Пушкин с головой ушел в историю пугачевского бунта, чтобы понять кровавые трагедии, разыгравшиеся на его глазах, чтобы сказать России словами яицких казаков:

- То ли еще будет! Так ли мы тряхнем Москвою.

То ли еще будет, если, усмиряя мятеж, не искореняют причин, его породивших, а лишь усугубляют их. То ли еще будет, если бессмысленным притеснениям и средневековому угнетению крестьян не положить конец.

"Весь черный народ был за Пугачева, - писал Пушкин, подводя итоги своему труду. - Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны".

В 1774 - 1775 годах дворянство одно было на стороне правительства против "черного люда". Через полвека, в декабре 1825 года, дворянство в лице лучших своих представителей выступило против правительства, но без "черного люда". Две эти силы остались разрозненными. А если они объединятся? То ли еще будет!

В 1834 году в разговоре с великим князем Михаилом Павловичем Пушкин обронил:

- Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе.

Иногда пишут, что Пушкин будто бы показал в "Истории Пугачева"

бессмысленность крестьянского бунта: "Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!"

Беспощадный, жестокий - да. Бессмысленный - только в том отношении, что это - неуправляемая страшная стихия, лишенная строгой организации и определенных целей, хорошо продуманных действий. Но не в том, что восстание не принесло никаких плодов, не имело смысла для исторических судеб России. Сам поэт-историк говорит: "Нет зла без добра: Пугачевский бунт доказал правительству необходимость многих перемен, и в 1775 году последовало новое учреждение губерниям. Государственная власть была сосредоточена; губернии, слишком пространные, разделились; сообщение всех частей государства сделалось быстрее, etc.".

Строки эти, как и слова о том, что мятежникам не удалось тогда склонить на свою сторону дворянство, были написаны в "замечаниях о бунте", предназначавшихся специально для Николая I: ведь Екатерина пошла на определенные, хотя и очень незначительные реформы после пугачевского бунта. Николай же не сделал никакого вывода ни из событий 14 декабря, ни из событий в Старой Руссе.

Желая извлечь из истории пугачевского бунта урок для настоящего и будущего России, Пушкин, конечно же, не сводил свою задачу к роли поучающего, морализирующего историографа. Напротив, какое-либо предвзятое, тенденциозное отношение к историческому прошлому, стремление взять из него лишь иллюстрации для сентенций по поводу современных проблем было глубоко чуждо Пушкину как ученому-историку. Он требовал от историка "точных известий и ясного изложения происшествий", без всяких "политических и нравоучительных размышлений", требовал "добросовестности в трудах и осмотрительности в показаниях". Не субъективная позиция историка, а сама беспристрастно и объективно изложенная история должна была яснее ясного бросить свет не только на современные читателю "больные проблемы", но и на сокровенные законы всего исторического процесса. В этом контексте, очевидно, и должно понимать замечание Пушкина: "Вольтер первый пошел по новой дороге - и внес светильник философии в темные архивы истории".

Размышляя над прошлым России, Пушкин утвердился в ясном понимании того, что люди отнюдь не свободны в выборе целей и средств своей деятельности. Великие люди - тем более. Есть нечто, что диктует направление применению их энергии и воли. Это нечто - назревшие потребности общественно-экономического развития, выраженные явно или неявно в общественном сознании, общественном мнении, или, как говорит сам Пушкин, "дух времени".

"Дух времени" является источником нужд и требований государственных. Этот дух времени, то есть назревшая потребность перемен, и вызывает к жизни энергию великих людей и крупных исторических деятелей, формирует из них определенные личности. И так на исторической арене появляются Годунов, Ажедмитрий, Петр I, Пугачев...

И потому-то, подчеркнем еще раз, повествуя о Пугачеве, Пушкин доискивается до социально-экономических и политических причин, вызывавших бунт, а не сводит дело к личным мятежным намерениям лихого яицкого казака. Пушкин приводит "замечательные строки" из письма Бибикова к Фонвизину: "Пугачев не что иное, как чучело, которым играют воры, Яицкие казаки: не Пугачев важен, важно общее негодование". Не было бы Пугачева, сыскался бы другой "вожатый".

И Пушкин показывает, что Пугачев принимает свои решения часто под властью обстоятельств, под давлением окружающих его казацких старшин.

"Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями пришельца, не имевшего другого достоинства, кроме некоторых военных познаний и дерзости необыкновенной. Он ничего не предпринимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили за ним без шапок и били ему челом; наедине обходились с ним как с товарищем, и вместе пьянствовали, сидя при нем в шапках и в одних рубахах и распевая бурлацкие песни. Пугачев скучал их опекою. "Улица моя тесна", - говорил он..."

Мысль эта еще более развита Пушкиным в "Капитанской дочке". Вся повесть эта освещает Пугачева с двух разных и, кажется, несовместимых сторон: Пугачев сам по себе, в своих личных отношениях с Гриневым.

И Пугачев как вожак бунтарей, как верховное выражение стихии мятежа, как его олицетворение и его слепое орудие.

В первом плане - это смекалистый, по-мужицки умный, проницательный человек, ценящий мужество и прямоту в людях, по-отечески помогает полюбившемуся ему барчуку. Словом, человек, необыкновенно располагающий к себе.

Во втором - палач, безжалостно вешающий людей, казнящий, не моргнув глазом, ни в чем не повинную старую женщину, жену коменданта Миронова. Человек отвратительной и бессмысленной, кровавой жестокости, фиглярствующий под "государя Петра III".

Действительно, злодей! Но, дает понять Пушкин, злодей поневоле.

В "Истории Пугачева" грозный главарь мятежников произносит перед своей казнью примечательную фразу:

- Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство.

Он сам понимает, что хорошо ли, плохо ли, но лишь играл "главную роль" в стихии мятежа и был обречен, как только эта стихия пошла на убыль. Те же самые старшины, которые сделали из него "вожатого", выдали его правительству связанным.

И все-таки не был он просто "чучелом" в руках этих старшин. Пушкин показывает, с какой энергией, мужеством, настойчивостью, даже талантом выполняет "Емелька" выпавшую на его долю роль, как много он делает для успеха восстания. Да, он вызван на историческую арену силою обстоятельств, но и творит эти обстоятельства в полную меру своих возможностей.

Он, властвуя над ними, все же в конечном счете всегда оказывается во власти их. Такова угаданная Пушкиным, как историком и как писателем, диалектика исторического процесса и исторической личности, этот процесс выражающей.

Власть, размышлял Пушкин, имеет свои законы и формирует по-своему человека, ею обладающего. Доказательством тому была не только история Пугачева или история Петра I, но и, увы, современная ему российская действительность.

В июле 1834 года, как раз тогда, когда поэт работал над "Капитанской дочкой", он в письме к жене роняет такую фразу: "На того я перестал сердиться, потому что, toute reflexion faite (в сущности говоря), не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкаешь к ..., и вонь его тебе не будет противна... Ух, кабы мне удрать на чистый воздух".

"Тот" - это император Николай I. Пушкин готов был великодушно оправдать императорское "свинство" полицейской слежки за его интимной перепиской с женой. Но это уж всецело от великодушия и всепрощенчества.

Ибо никакой "исторической необходимостью" этой нравственной низости объяснить, конечно, было нельзя.

Очень тонко подметила Марина Цветаева: Пушкин "всем отвращением от Николая I был отброшен к Пугачеву"32, "к злодею поневоле", от человека, который привносит собственную низость и безнравственность в поступки государственные, к человеку, который, "несмотря на свинские обстоятельства", способен на сердечную чистоту и великодушие.

И опять же права Марина Цветаева, что Пушкин в "Капитанской дочке" нередко себя самого ненароком подставляет на место Гринева. И конечно же, есть "жутко автобиографический элемент"32 в диалоге Пугачева с Гриневым:

"Пугачев - Гриневу:

- А коли отпущу, так обещаешься ли ты по крайней мере против меня не служить?

- Как могу тебе в этом обещаться?

Николай I - Пушкину:

- Где бы ты был 14-го декабря, если 6 был в городе?

- На Сенатской площади, Ваше величество!"32.

Гринев не обещал "самозванцу" не служить против него, и "темный мужик" оценил это как акт настоящего мужества и отблагодарил за это.

Пушкин "законному" властителю империи в конце концов такое обещание дал, но тот до самого конца терзал поэта, требуя благодарности и покорности за то, что "отпустил".

Причудливо переплетаются в сознании поэта история и современность, судьбы России и судьбы отдельных русских людей, либо кружащихся в потоке истории, либо стремящихся его обогнать, либо пытающихся плыть против течения, либо, наконец, направляющих его в новую стремнину. Последнее как раз - великое дело великого Петра.

Как и в Пугачеве, в Петре Пушкина привораживала мятежная натура, личность, не желающая плыть по течению. Пугачев с помощью восстания "черного люда" хотел занять трон царей московских. Петр был революционером на троне, был человеком, перевернувшим, перетряхнувшим Россию - не снизу, а сверху. И это была единственная, на взгляд Пушкина, "революция" российская, увенчавшаяся успехом.

Петр I - революционер. Но и тиран, деспот, самодержец. Властелин "полумира", создатель великой империи, но и ее душитель. Человек, разрушающий властью своей все старое, одряхлевшее в обществе и прокладывающий ему новые пути. И Пушкин, прекрасно постигая всю многомерность и противоречивость этой исторической фигуры, восхищаясь ею и ужасаясь одновременно, находит предельно лаконичные и емкие слова для ее характеристики:

"Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют. Петр I - одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощенная революция)".

Робеспьер и Наполеон, объединенные в Петре I! Тут целая концепция революций в различных условиях России и Франции. И концепция необычайно смелая, оригинальная, глубокая. Робеспьер - вождь мятежной Франции, олицетворяющий революцию как отрицание, как решительное устранение пут феодализма, как полное и последовательное уничтожение всего, что поддерживает старое общество.

Но революция не может остановиться на одном отрицании, на одном резком прорыве вперед. Наступает момент отрезвления, когда необходимо заняться будничной работой строительства нового общества, укрепления тех завоеванных результатов революции, которые исторически оправданы, и отказа от тех, которые эту историческую необходимость предваряют.

И для этого, как правило, необходимы уже новые люди, иные характеры, иные натуры. И так на смену Робеспьеру - сокрушителю монархии приходит Наполеон - созидатель великой империи. Робеспьер - это революция, чем она хочет стать. Наполеон - это революция, чем она стала, во что вылилась и воплотилась, переродясь. И в этом смысле, по Пушкину, Наполеон "воплощение революции".

Так было во Франции конца XVIII века.

Россия же начала этого века совместила обе фигуры в одном лице!

Обе задачи - и отрицающая, разрушительная, и утвердительная, закрепляющая завоевания нового, - решены здесь "сверху" волею и гением самодержца. Тут был пример человека, который мог, казалось, предугадать поворот в течении истории и повернуть Россию в ее новое русло, мог, выходит, стать "властелином судьбы" - не только своей собственной, но всей России.

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

Петр поднял Россию на дыбы, но и на дыбу. Как и Пугачев, Петр I у Пушкина последних лет угадан как бы в двойном освещении; уже в "Полтаве": "лик его ужасен... он прекрасен". Лик и личность. Личность исполинская, творящая историю, и человек во власти обстоятельств. Самодержец и самодур. Человек власти, этой властью развращенный, употребляющий ее на великое и низкое. Великий человек, унижающий достоинство других людей. Такое примерно впечатление Пушкин вынес о Петре и резюмировал сам его следующим образом:

"Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, - вторые вырвались у нетерпеливого, самовластного помещика".

Пушкин приводит много "тиранских указов" царя. Среди них есть и такой: "Под смертною казнью запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь". Вот вам и просвещенный государь, запрещающий под страхом смерти даже писать в уединении!

Обычно считается, что Пушкин "воспел" Петра, романтизировал и возвеличил его образ, что он был страстным почитателем императора и преклонялся перед ним. Да, но Пушкин был, пожалуй, и первым резким обличителем тирании Петра, его жестокости и самодурства.

Поэт-историк отлично понимал, что объективная характеристика Петра цензурой не будет пропущена. За неделю до смерти в беседе с П. А. Плетневым он сказал, что "Историю Петра" "пока невозможно писать, то есть ее не позволят печатать". И все-таки он продолжал упорно работать над своим гигантским трудом, ни на йоту не отступая от истины.

Никто из царей русских не сделал столько для просвещения России, для освобождения ее от варварства, для приобщения к европейской культуре, к ходу научно-технического и экономического прогресса, как Петр I.

Но никто так ярко и полно не выразил своей жизнью, деяниями идею абсолютизма, неограниченной, сильной власти самодержца, олицетворяющего собой все государство и попирающего все и всяческие свободы.

Это Пушкин понял еще в 1822 году, когда писал о Петре: "История представляет около его всеобщее рабство... все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось".

Гегель, как известно, считал, что прогресс человеческой истории есть прогресс в сознании свободы, что цивилизация проходит в своем развитии ряд этапов: от общества, где лишь один человек свободен, к обществу, где некоторые свободны, и, наконец, к обществу, где все свободны. История Англии, Франции да и Германии в XVIII - начале XIX веков как будто доказывала эту мысль философа. История России казалась вопиющим исключением: Карамзин вольно или невольно показал своим трудом, что в то время как история других народов - повесть их освобождения, русская история - развитие крепостного состояния и самодержавия.

Именно Петр I "придал мощно бег державный рулю родного корабля" возвел идею сильной государственности и абсолютной власти в высшую степень исторической добродетели, перед которой личные человеческие судьбы ничто. Они лишь строительный материал для гигантской машины управления империей.

"Деспотизм, - замечает Пушкин, - окружает себя преданными наемниками, и этим подавляется всякая оппозиция и независимость". При таком неограниченном самодержавии, размышлял Пушкин, при таком могуществе, сосредоточенном в руках одного человека, Петру I нечего было страшиться "народной свободы, неминуемого следствия просвещения".

И вновь, сравнивая двух великих "владык полумира", Пушкин замечает, что Петр I "презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон".

Словно комментируя эту мысль Пушкина, Герцен писал: "Петр I - самый полный тип эпохи или призванный к жизни гений-палач, для которого государство было все, а человек ничего, он начал нашу каторжную работу истории, продолжающуюся полтора века и достигнувшую колоссальных результатов".

Слова эти можно было бы поставить эпиграфом к "Медному всаднику", да и не исключено, что именно этой пушкинской поэмой они и были навеяны Герцену.

Наверно, ни одно пушкинское произведение не вызвало столько разнотолков с момента своего появления, как "Медный всадник". Эту поэму принимали люди противоположных политических взглядов и убеждений.

В ней видели апофеоз сильной государственной власти, имеющей право пренебрегать судьбами отдельной личности ради общего блага, ради высшей справедливости. И наоборот - видели весь смысл поэмы в безумном протесте "бедного Евгения" против истукана на бронзовом коне, олицетворяющего самоуверенный и сильный деспотизм.

С одной стороны - гимн "тоталитаризму", с другой - гуманизму, гимн "маленькому человеку", восставшему против всего дела Петра. Можно было при желании усмотреть в угрозе Евгения бронзовому Петру на Сенатской площади "Ужо тебе!" - завуалированный намек на восстание "безумцев" 14 декабря. В "бедном Евгении" можно было увидеть и прототип Чаадаева, и поэта Адама Мицкевича, подавленного неудачей польского восстания 1831 года, и, наконец, самого Пушкина, которого ведь действительно преследовал с "тяжелым топотом" истукан самодержавия, "куда бы он стопы ни обращал".

Все это в поэме как будто есть. И есть многое другое, что не укладывается ни в какие логические схемы. В том-то и сила и преимущество образного мышления перед понятийным, что оно неизмеримо богаче, объемнее, живее, что оно неисчерпаемо для работы фантазии и мысли.

Что оно призвано не давать готовые, однозначные ответы, а будить воображение читателя.

В поэме этой историческое яснозрение Пушкина проявилось во всем спектре красок, исключающем какую-либо одномерность и односторонность. И потому в центральном поединке двух персонажей, один из которых (Медный Всадник) символизирует деятельную деспотию, "необъятную силу правительства", а другой (Евгений) - обычного человека, собственно нет побежденного и победителя. Евгений, едва бросив свой вызов кумиру, в ужасе от собственной дерзости бежал прочь. Сломленный, раздавленный, жалко кончил он свои дни. А что же горделивый Всадник, "державец полумира"? С молчаливым презрением, высокомерно проигнорировал он слабый вопль протеста своей жертвы? Если бы Пушкин изобразил дело так, не было бы и великой поэмы. Все напряжение ее, вся кульминация - в жуткой, мистической, ирреальной картине, которая последовала за вызовом Евгения:

"Добро, строитель чудотворный!

Шепнул он, злобно задрожав,

Ужо тебе!.." И вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему, что грозного царя.

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось...

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой

Как будто грома грохотанье

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой.

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне...

Этого жалкого выкрика бедного безумца оказалось достаточно, чтобы "горделивый истукан" потерял покой, чтобы он снялся со своего торжественного пьедестала и бросился в погоню за обидчиком! Евгений смертельно испуган, но ведь и Всадник ранен этой угрозой не на шутку, если с сатанинским рвением преследует свою жертву.

Несколькими строками ранее этой сцены мы видим Всадника таким:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта!

А в сем коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

И что же? Где опустил гордый конь свои копыта минуту спустя? На мостовую, в суетной погоне за сумасшедшим! Какая дума теперь на челе Всадника? Догнать, разорвать, отомстить, повергнуть! Забыв о своем державном, монументальном величии, о великих думах, он теперь просто преследователь жалкой жертвы.

И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

У Евгения - мания преследования. У Всадника - медного символа самодержавия - мания преследователя. И кто из них безумнее?

После пушкинской поэмы иначе воспринимается величественный памятник Петру: всегда наготове вздыбленный конь, всегда готов размозжить передними копытами головы противников, всегда бдителен и строг взор медной главы императора.

Да ведь Пушкин в своей удивительной поэме, начав восторженным гимном делу Петра, кончает убийственнейшей иронией над "горделивым истуканом" самодержавия, которое лишается покоя от протеста маленького человека и тем самым делает себя смешным и жалким.

Любопытное сопоставление имеется у одного из виднейших пушкинистов наших - Д. Д. Благого. В пушкинских рукописях оказывается, есть рисунок, изображающий пьедестал памятника Петру: скала, на ней вздыбленный конь, но Всадник отсутствует. А текст трагедии вспоминается при этом такой:

Басманов:

Всегда народ к смятенью тайно склонен:

Так борзый конь грызет свои бразды...

Но что ж? конем спокойно всадник правит...

Борис:

Конь иногда сбивает седока.

В финале "Медного всадника" во время погони за бедным Евгением пьедестал памятника - символа самодержавия - вообще остается пустым!

Символика многозначительная.

"Ужо тебе!.."

ПУШКИН И ЧААДАЕВ.

ВЫСОКОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ РОССИИ.

"Россия вспрянет ото сна..."

(А. ПУШКИН. "К ЧААДАЕВУ", 1818 г.)

"Россия! встань и возвышайся!.."

А. ПУШКИН. "БОРОДИНСКАЯ ГОДОВЩИНА", 1831 г.)

"Освобождение Европы придет из России".

А. ПУШКИН. "ЗАМЕТКА ПРИ ЧТЕНИИ "ПУТЕВЫХ ОЧЕРКОВ" ГЕЙНЕ", 1835 г.)

На протяжении всего XIX столетия самым больным для русской общественной мысли был вопрос о судьбах России, о ее ничтожестве и величии, о путях ее развития в будущем.

По пути ли России с культурным и экономическим развитием капиталистического Запада? Должна ли она слепо следовать за ним?

Есть ли у русской духовной культуры собственные истоки или ей остается только перенимать и усваивать духовные ценности Запада? Предстоит ли ей сыграть яркую роль в истории социально-политического и культурного развития мировой цивилизации?

Мы знаем о резкой, взволнованной полемике Гоголя с Белинским, о долголетних спорах "западников" и "славянофилов", об идеях "общинного социализма" Герцена и Чернышевского, о переписке народников с Марксом и Энгельсом по поводу возможного своеобразного "русского"

пути к социализму на основе крестьянской общины. Мы хорошо знаем, что научная концепция исторического развития цивилизации была впервые разработана основоположниками марксизма, что на основе ее был разрешен и больной вопрос о дальнейших судьбах России: сначала теоретически в работах молодого Владимира Ульянова, а затем и практически - всем ходом, всем бурным развитием русской культурн и экономики, всем комплексом социально-экономических и политических потрясений, завершившихся первой в мире социалистической революцией.

Но и за сто лет до Октября русская общественная мысль уже стала выдвигать этот вопрос, и над ним всю свою недолгую жизнь напряженно размышлял Пушкин. Уже говорилось, что само обращение поэта к истории своей страны, к ее узловым, наиболее динамическим процессам, к ее наиболее ярким личностям не было самоцелью, а диктовалось потребностью понять, осмыслить настоящее и будущее России.

"В Пушкине было верное пониманье истории, - писал П. А. Вяземский. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость"4. А. И. Тургенев ему вторит: "Я находил в нем сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные. Никто так хорошо не судил русскую новейшую историю"38.

Взгляд на историю, выработанный Пушкиным самостоятельно, формировался в тесной связи с интеллектуальными веяниями эпохи, с развитием передовой философско-эстетической мысли Европы.

Что представляла она собой тогда? В какой степени оказала влияние на Пушкина? Все это вопросы нерешенные и необычайно интересные.

Начало XIX века принесло с собой поистине революционную ломку всех прежних представлений о ходе развития человеческого общества.

Именно тогда и стал складываться взгляд на общество как на организм непрерывно изменяющийся, развивающийся, прогрессирующий по определенным общим законам, то есть взгляд исторический. Сам XIX век получает общепризнанное название "исторического" в отличие от "просветительского" XVIII века.

Иван Киреевский, близкий знакомый Пушкина, призывал в 1830 году к уважению действительности, которое составляет "средоточие той степени умственного развития, на которой теперь остановилось просвещение Европы и которая обнаруживается историческим направлением всех отраслей человеческого бытия и духа". "История, - продолжал он, - в наше время есть центр всех познаний, наука наук, естественное условие всякого развития; направление историческое обнимает все..."39 Ту же мысль еще более определенно высказал Белинский: "Век наш - по преимуществу исторический век. Историческое созерцание могущественно и неотразимо проникло собой все сферы современного сознания.

История сделалась теперь как бы общим основанием и единственным условием всякого живого знания; без нее стало невозможно постижение ни искусства, ни философии".

События, происходящие в настоящем, обусловлены прошлым течением исторических процессов, и потому в истории народа кроется объяснение настоящего и указание на направление движения в будущем. Вместе с тем каждый новый период представляет собой нечто новое по сравнению с предшествующим, новую и, как правило, более высокую ступень общественного прогресса. Такой взгляд, теперь для нас само собой разумеющийся, был тогда откровением. Он резко отличался от просветительского мировоззрения XVIII века, которому ход развития общества не представлялся еще единой цепью социального прогресса, где исторические события вытекают одно из другого, а не просто друг с другом соседствуют.

Исторический взгляд на вещи был естественным следствием целой эпохи социальных потрясений, которую переживала Франция, а с нею и вся Европа начиная с 1789 года. Эти потрясения со всей очевидностью показали, что история - это не пестрая чехарда событий, в которую играют полководцы и императоры, что она определяется не их капризами, не их счастливой или несчастливой "звездой", не личными свойствами ума и характера, как казалось ранее. Становилось все яснее, что не они творят историю, не они в конце концов направляют судьбы народов, государств, течение войн, а скорее напротив - ход исторического развития распоряжается судьбами великих личностей, избирает их своим орудием, возносит на вершины славы и величия, когда их деятельность и личные качества соответствуют потребностям исторического момента, и низвергает в бездны забвения тогда, когда они пытаются идти против веления времени.