Тень Саддама Хусейна

- Но как я могу сделать это? - спросил я. Мне все ещё виделись сожженные и изувеченные тела.

- Микаелеф, ты знаком с людьми из службы безопасности. Попроси их узнать об этом.

Позже той ночью я поссорился с Амной впервые после нашей свадьбы. Она негодовала по поводу моего нежелания разузнать о судьбе Ясина. Правда заключалась в том, что я был слишком напуган. Даже намек на связи с кем-либо, кто был арестован службой безопасности, подвергал меня риску. Довольно неуверенно я предположил, что Саддам и его министры не знали о том, что происходит в тюрьмах, и маловероятно, чтобы кто-нибудь во дворце мог помочь.

- У тебя что, мозги отказали, Микаелеф? Ты действительно веришь, что Саддам Хусейн не знает точно, что происходит в его тюрьмах? Если ты пришел к власти не через выборы, ты можешь удерживать власть только посредством террора. Только повальными арестами тысяч невинных людей Саддам надеется выявить тех немногих, кто замышляет заговор против него. Ты должен наконец понять это!

- Я не верю, - ответил я, а голова у меня все ещё кружилась от откровений Асвы, - что Саддам виновен в том, что случилось с сыном твоей приятельницы. Да, он жесток, но он не мог санкционировать убийство невинных студентов. Какой в этом смысл? Как бы ни был Саддам жесток, но он все делает с какой-то целью.

- Во имя Аллаха! Как ты можешь быть таким наивным? Конечно, у него есть цель. Террор - вот эта цель. То, что случилось с Ахмадом и сотнями других, - предупреждение всем противникам Саддама: "Если вы осмелитесь выступить против меня, вот что случится с вами и вашими семьями". Ты не можешь спрятаться от этого, Микаелеф. Это не исчезнет оттого, что ты отказываешься смотреть правде в глаза.

Мне нечего было сказать. Я был так же поражен рассказом Асвы, как и Амна, но отчаянно хотел верить, что Саддам не был в ответе за все происходящее.

Когда на следующий день я вернулся во дворец, я почувствовал, что единственным человеком, с которым я мог бы поговорить о Ясине, был Мухаммед. Мы просматривали видеозапись недавнего визита Саддама в Кербелу, и она остро напомнила мне о том времени, когда моя жизнь была не столь богата событиями, но бесконечно проще. Когда просмотр закончился, Мухаммед выключил телевизор и повернулся ко мне.

- Что случилось, Микаелеф?

- Что вы имеете в виду?

- За последние несколько месяцев я хорошо узнал тебя и вижу, что тебя что-то беспокоит. Ты молчишь все утро. Скажи мне, что же случилось.

Я колебался, но, решив, что могу довериться Мухаммеду, начал рассказывать ему о визите Асвы. Он выслушал меня, не перебивая.

- Это - проблема, Микаелеф, но не сделал ли ты из мухи слона?

- Ну и что же мне делать? Пойти к Саддаму и попросить его лично во всем разобраться?

- Почему бы и нет?

- Вы сошли с ума? Если мне повезет, он вышвырнет меня из дворца и велит никогда не возвращаться. А если не повезет...

Мне не нужно было разглагольствовать по поводу моей дальнейшей судьбы в случае, если Саддам затаит обиду.

Мухаммед не согласился со мной.

- Ничего подобного. Ты недооцениваешь свое положение, внимание президента и то, что он нуждается в тебе. Само собой, будь с ним любезен и предварительно удостоверься, что он пребывает в хорошем расположении духа. И тогда поговори с ним.

На этом тема была закрыта, но я знал, что никогда не набрался бы храбрости спросить Саддама о Ясине, если бы Мухаммед не взялся поговорить с ним от моего имени.

Позже, тем же утром, Саддам нанес неожиданный визит в Черный кабинет в компании своего младшего сына, Кусая, который явно скучал. Несколько минут мы поговорили о пустяках, затем Мухаммед, безо всякого предисловия, затронул опасную тему.

- У Микаелефа проблема, Ваше Превосходительство, точнее, дилемма, и вы, возможно, могли бы помочь ему. Расскажи обо всем президенту, Микаелеф.

Я застыл от страха, когда Саддам посмотрел на меня с любопытством во взгляде и не без сочувствия.

- В чем дело, Микаелеф? - спросил Саддам. - Что тебя беспокоит?

- Ничего, Ваше Превосходительство... - Я покрылся путом и не знал, что ещё сказать.

- Но все же, Микаелеф, скажи мне.

Я с трудом сглотнул.

- Моя... жена...

- Да?

- У моей жены есть подруга из Кербелы... она живет сейчас в Басре...

И Саддам, и молодой Кусай пристально смотрели на меня, с улыбкой кивая головой, пока я бессвязно рассказывал свою историю.

- Муж этой женщины десять лет назад погиб в производственной катастрофе, и она одна воспитала двух сыновей. Обоих недавно арестовали, и младший был казнен. Она не знает, что случилось с другим сыном. Моя жена спросила меня, могу ли я узнать, где он.

- Понятно, - сказал Саддам, все ещё улыбаясь. Показалось ли мне это, но улыбка словно приклеилась к его лицу и напоминала оскал. - И почему были арестованы эти два человека, Микаелеф?

- Не имею представления... Саддам, но мать считает, что они были арестованы службой безопасности.

- И она, конечно, настаивает, что оба не виновны и не причастны ни к каким правонарушениям?

- Да, она считает именно так.

- Как его имя? Старшего сына.

- Его зовут Ясин Хассан аль-Асади.

- Сколько ему лет?

- Точно не знаю. Я думаю около двадцати одного.

- Ты говоришь, он из Басры? - Саддам прошелся по комнате, задумчиво глядя в пол. - Я разберусь в этом, Микаелеф, - наконец сказал он, - но я не могу ничего гарантировать. Мы не знаем, как серьезны были его преступления, но мне кажется, что эта подруга твоей жены, мать Ясина Хассана, заслуживает симпатии. Если преступления Ясина не столь серьезны, мы можем в этом случае проявить снисходительность.

Мне пришло в голову, что присутствие Кусая при этой сцене оказалось удачным обстоятельством. Младший сын Саддама, которому к тому времени было шестнадцать, настолько отличался от Удая, насколько могут различаться два брата. Я видел его крайне редко, и даже в этих редких случаях он почти всегда хранил молчание. Он, казалось, был счастлив, что его отец находится в центре внимания, и не пытался поразить или запугать окружающих, как это делал Удай в его возрасте. И Саддам всегда вел себя более раскованно и проявлял отеческие чувства, когда он был с Кусаем, и я надеялся, что это повлияет на его отношение к моей просьбе. И все же я не был настроен оптимистически.

- Я сделаю все, что могу, Микаелеф, - сказал Саддам, обняв за плечи юного Кусая. - Я человек слова. - Он взглянул на своего сына и ласково улыбнулся. - Теперь мы должны идти, Кусай, твоя мать ждет нас.

Как только дверь за Саддамом и Кусаем захлопнулась, я упал на стул, опустошенный муками, которые только что испытал. Я решил ничего не говорить Амне об этом разговоре, чтобы не поощрять напрасных ожиданий, - в любом случае я был очень скептически настроен и не надеялся чего-нибудь добиться. Однако я оказался не прав. На следующий день, когда я вернулся домой, Амна бросилась ко мне и обняла за шею.

- Микаелеф! Микаелеф! Что ты сделал? Что ты сделал?

- О чем ты говоришь, Амна? - спросил я в изумлении. Она была довольно сдержанной женщиной, и подобная встреча отнюдь не была в её характере.

- Ясин! - воскликнула она. - Он на свободе! - Ее лицо излучало восторг.

- На свободе? Ты уверена?

- Да, уверена. Он сегодня приходил сюда с Асвой.

Я был ошеломлен.

- Ты видела его? - спросил я. - Как он?

- Он нездоров, Микаелеф, но он жив и он поправится.

- Откуда ты знаешь, что я к этому причастен?

Радость Амны была заразительной, и я тоже начал испытывать нечто, похожее на душевный подъем.

- Это мог быть только ты! Начальник тюрьмы позвал его в свой кабинет и сказал ему, что он свободен. Он спросил Ясина, что у него за друзья в верхушке власти. Ясин, конечно, ничего не сказал. Начальник тюрьмы пожал плечами и заметил, что все это в высшей степени необычно. Он получил указание из президентского офиса немедленно освободить Ясина Хассана. Как тебе удалось сделать это, Микаелеф?

Я сообщил Амне скромно отредактированную версию моего разговора с Саддамом и объяснил, почему не упомянул о нем накануне вечером. И действительно, мое удивление благополучным результатом моего обращения к Саддаму было неподдельным. Он доказывал, что ничто человеческое ему не чуждо, пусть и в малой степени.

- Я знаю, как трудно было сделать то, о чем я просила, - сказала Амна, глядя мне прямо в глаза, - и извини меня за мои слова, которые я сказала тебе тогда, два дня назад.

- Пустяки, Амна. Не думай об этом. - Признаться, мне была лестна её благодарность, и я почувствовал, что обрел то достоинство, которое, казалось, утратил при нашем последнем разговоре с Амной.

- Нет, правда, Микаелеф. Ты рисковал, обращаясь к Саддаму с такой просьбой, и я уважаю тебя за это. Спасибо.

- Просто обними меня, Амна, пожалуйста.

- Обнять тебя? Но это же так мало. - Она улыбнулась мне и нежно провела рукой по моему лицу. - Асва отвела Ясина в больницу. Затем она вернется сюда, чтобы лично поблагодарить тебя за спасение сына. Она осыплет тебя благодарностями.

В марте большая территория к западу от Дизфуля, расположенного на юге страны, была потеряна, причем обе стороны понесли тяжелые потери. У Мохаммараха собралось 70 тысяч иранских солдат. У нас было три дивизии в городе и одна находилась на дороге к северо-западу вдоль реки Шатт аль-Араб. Сражение началось 21 мая и было проиграно четыре дня спустя, причем 30 тысяч иракцев были захвачены в плен. Радио Багдада, конечно, сообщало только о героических деталях, но иракцы устали от войны. Молодые люди не возвращались домой, и в армию призывались все более молодые юноши. Публичные заявления Саддама, что целью войны было нанести тяжелый урон Ирану и это достигнуто, не казались убедительными. В дополнение иранцы впервые подошли к нашей границе и Басра оказалась под мощным артиллерийским огнем.

Пока я работал над тем, чтобы добиться полного сходства с Саддамом, он нашел второго "двойника" - Махди Махмуда аль-Такаби. Но, несмотря на пластическую операцию, всем, кто встречался с Саддамом, было ясно, что новый двойник отличается от "оригинала". Поэтому его использовали, лишь когда он находился на расстоянии от потенциальных врагов. Некоторые относились к нему как к пушечному, точнее, "снайперскому" мясу.

Махди был на десять лет старше Саддама, большую часть жизни проработал в поле, и его обветренное лицо отличалось от более гладкого лица президента. Он был, однако, приятным человеком, с чувством юмора, довольный тем, что его вытащили из неизвестности и освободили от тягот сельской жизни. У него не было сыновей, и он долгие годы беспокоился о том, какая судьба ожидала его в пожилом возрасте. Теперь он мог оставить свои волнения позади.

Вначале мне было любопытно, почему Саддам решил нанять второго дублера. Я предполагал, что мои обязанности сократятся, но так как они никогда не были обременительными, не было смысла делить их. Тогда мне и в голову не приходило, что Махди мог быть страховкой на случай, если меня убьют.

Махди был простым человеком, но он так старался угодить мне, будто я сам Саддам. Он признал, что мое сходство с Саддамом гораздо больше, чем его, и обычно обращался ко мне как к "старшему" двойнику. Я решил поговорить об этом с Мухаммедом, когда мы оказались одни.

- Он не может различить вас, - предположил Мухаммед, - поэтому относится к вам обоим одинаково.

Это типичная шутка Мухаммеда, и к ней нельзя было относиться всерьез.

Саддам был склонен устраивать мистификации со своими двойниками и особенно часто использовал меня в этих целях. Нередко он разыгрывал даже своих министров Однажды из президентского офиса пришел приказ срочно явиться в личный кабинет Саддама. В то время это было в высшей степени необычно. Тогда мне редко разрешали находиться в святая святых дворца. Когда я пришел, Саддам был один и явно в игривом настроении.

- Ага! Микаелеф! Отлично, я рад, что ты смог прийти так быстро.

Прежде чем я смог ответить, он подошел к окну и указал вниз, на парк.

- Спускайся в парк и прогуливайся там, словно ты любуешься цветами. Время от времени поглядывай на это окно. Вскоре ты увидишь Тарика и Таха, стоящих здесь. Помаши им и громко сообщи, что ты будешь с ними через несколько минут. И сделай так, чтобы они ни на миг не теряли тебя из вида. Теперь торопись, они будут здесь с минуты на минуту.

Я не понял, что скрывалось за странной просьбой Саддама, но послушно пошел вниз в сад. Гуляя среди клумб с цветами, я был слегка смущен, но не прошло и нескольких секунд, когда, как и предсказывал Саддам, в окне надо мной появились Тарик Азиз и Таха Ясин Рамадан. Я помахал им рукой.

- Тарик! Таха! Я буду с вами через несколько минут! - закричал я. К тому времени я мог безошибочно подражать голосу Саддама.

Они оба помахали мне в ответ и остались у окна, беседуя о чем-то, я же продолжал осматривать цветы. Я увидел, как Саддам неожиданно появился перед своими министрами, которые тут же обернулись, явно озадаченные сходством. Саддам стал бешено хохотать, и три головы отвернулись от окна. Саддам часто забавлялся детскими играми такого рода, но не без причины. У меня не было сомнения, что он использовал подобные возможности, чтобы подслушать, о чем говорят его коллеги в правительстве, возможно, надеясь, что они выскажут какое-либо неосторожное замечание или даже он раскроет заговор с целью его свержения.

В то время произошли некоторые перемены в правительстве и восемь из шестнадцати членов Совета революционного командования были смещены со своих должностей. В отличие от предыдущих перестановок, шестеро из них не были заключены в тюрьму или казнены, а получили щедрые назначения на другие посты. Однако генерал Садун Гайдун, старый друг Саддама и член революционной администрации с 1968 года, недолго наслаждался своей отставкой. В качестве прощального подарка Саддам преподнес ему прекрасный ковер, пропитанный раствором урана. Спустя три месяца генерал умер от облучения.

Еще одним заметным событием в этот относительно спокойный период стал случай с другим министром, смещенным с поста в Совете революционного командования в июле в типичной для Саддама манере. Мы с Мухаммедом были в Черном кабинете, когда где-то в глубине дворца услышали одиночный выстрел.

- Оставайся здесь, Микаелеф, - распорядился Мухаммед, направляясь к двери, - я пойду посмотреть, что случилось.

Он выбежал из комнаты, но уже через несколько минут вернулся обратно.

- Рийад мертв! - объявил он. - Президент только что застрелил его.

Несмотря на реальность происходящего, это казалось невероятным. Официальная версия, позже предложенная средствам массовой информации Ирака, состояла в том, что Рийад Ибрагим, министр здравоохранения, был казнен за импорт и распространение опасных и нелегальных лекарств. Ходил также слух, что Рийад, будучи честолюбивым, жестким человеком, во время заседаний кабинета настаивал на временной передаче Саддамом президентского поста его преемнику Ахмеду Хасану аль-Бакру, для того чтобы провести переговоры о мирном урегулировании с Ираном. Пока Саддам стоял у власти, иранцы не намерены были договариваться о мире. Обсуждение продолжалось несколько недель, пока, наконец, этим утром Саддам не предложил Рийаду продолжить их дискуссию наедине и они вместе покинули кабинет. Спустя некоторое время раздался выстрел, и вопрос об отставке Саддама был надолго закрыт.

В действительности же Саддам намеревался использовать министра здравоохранения для импорта химикатов в количествах, необходимых для производства запрещенного оружия. Рийад, человек с принципами, отказался сотрудничать. Саддам не стал затрудняться и организовывать убийство за пределами дворца. Он выпустил пулю в сердце министра, когда сел напротив него, на глазах у других членов СРК.

Саддам мог, не задумываясь, нажать на курок, когда чувствовал необходимость в этом. Несколько недель спустя после убийства Рийада, выступая перед Национальной ассамблеей, он вдруг выхватил револьвер и застрелил двух мужчин, сидящих в переднем ряду. По официальной версии, эти двое оказались соратниками Рийада и подозревались в заговоре с целью покушения на Саддама.

Примерно в это же время более трехсот старших офицеров вооруженных сил были казнены по сфабрикованным обвинениям, в основном их обвиняли в "неверных действиях на поле боя". Однако, по странному совпадению, военные начали критиковать Саддама за то, что по его настоянию планирование всех операций проходило через президентский офис, и как раз те, кто возражал громче всех, были казнены в первую очередь.

Во время июльского наступления иранцы нанесли весьма ощутимое поражение Ираку, и на некоторое время Иран получил воздушное и морское преимущество в районе Персидского залива, но к концу года Саддаму удалось приобрести пять французских самолетов с ракетами Ексозет. Это, как он надеялся, должно было уравнять их положение. Саддам объявил территорию вокруг иранского нефтяного терминала на острове Харк исключительной военной зоной, а для придания войне "интернационального характера" были потоплены несколько иностранных кораблей.

После потери своего ядерного потенциала Саддам разработал новый способ развязать войну - относительно недорогой и одновременно сдерживающий ядерную угрозу Израиля. Еще будучи вице-президентом, он сумел основать отрасль по производству химического оружия и вложил крупные средства в производство иприта, табуна (нервно-паралитического газа) и зарина. В середине семидесятых годов он пригласил в Ирак более 4 тысяч иностранных ученых и специалистов и организовал поставку необходимых компонентов для развития химических исследований. Международные контакты осуществляли иракские агенты, выступающие в роли бизнесменов, занимающихся производством пестицидов для борьбы с сельскохозяйственными вредителями.

Так как египтяне были ведущей нацией в области химических исследований на Ближнем Востоке, Саддам заключил контракт на 12 миллионов долларов с крупнейшей в Египте фабрикой по производству пестицидов и преобразовал её в завод по изготовлению химического оружия. Когда египетский президент Садат вмешался в происходящее, многие ученые, занимающиеся разработкой химического оружия, покинули Египет и осели в Ираке. Хотя государства, подписавшие Женевскую конвенцию 1978 года, запрещавшую производство химического оружия, выступали за её продление и ратификацию, иракское руководство не видело моральных преград в его использовании. Если Израиль готов был бомбить врага, Саддам радовался тому, что отравит его.

Иприт производили в больших количествах в Фалюдже, в восьмидесяти километрах к западу от Багдада, на предприятии Нахр аль-Фурат. Как военное оружие он был впервые испытан немцами в Первую мировую войну и способ его производства весьма прост. Иприт вызывает поражение кожи и сжигает легкие. Длительное и тяжелое заболевание иногда приводит к смерти, однако действие иприта, как оружия, быстро уменьшается в течение всего нескольких часов.

Табун и зарин, газы нервно-паралитического действия, производились в Самара. При вдыхании или всасывании в кожу они поражают нервную систему, и смерть неизбежна. Однако они эффективны менее часа, а в жарком климате Ближнего Востока, где процесс испарения проходит исключительно быстро, их активная жизнь ещё короче.

Бинарное химическое оружие, также производимое в Самара, это сочетание двух, часто безвредных химических веществ, которые, соединяясь, превращаются в смертельную смесь. Зарин XV, чье производство впервые было начато в Египте, мощное бинарное оружие, значительно более опасное и стойкое, чем его предшественники. Благодаря тому, что его перевозка в основном безопасна и он может изготавливаться под прикрытием производства пестицидов, иракские химики проводили эксперименты с более чем пятьюдесятью химическими комбинациями, разрабатывая эффективное бинарное оружие.

Производство биологического и химического оружия разместилось в Салман Пак, вблизи от ядерного комплекса в Тувайте, в восемнадцати километрах к юго-востоку от Багдада. Исследователи разрабатывали бациллы сибирской язвы и бутулизма, наряду с другими обычными вирусами, такими, как тиф или холера. В отличие от химических веществ, биологическое оружие не требует сложного производственного оборудования, но быстро испаряется при транспортировке.

Саддам утверждал, что развитие химического и биологического оружия было законным ответом на ядерную угрозу Израиля. Оно было по средствам, его легко было производить, и психологически оно действовало угрожающе.

Но, что самое главное, оно было доступным и оно срабатывало.

Амна страшно переживала, узнав о том, что в правительственных кругах распространяются слухи, будто иракский президент готовился использовать подобное химическое оружие против населения Ирана. Опять, сказала она, простые люди становятся жертвами, когда сталкиваются два воюющих диктатора.

И хотя я тогда ещё не знал, что ждет нас в будущем, семена нашего бездействия уже были посеяны.

В начале года Амна подарила мне дочь Надию, крепкую, здоровую, весом в три с половиной килограмма. Она родилась с темными волосами, глубокими голубыми глазами и на какое-то время осветила мою жизнь так, что невозможно описать. Я был бесконечно счастлив.

Я знал, что Амна очень хотела подарить мне сына, так как по иракской традиции только рождение сына отмечалось величайшей благодарностью Аллаху. И когда позже в тот же день я сообщил матери о рождении Надии, она проплакала добрый час, стеная по поводу нашего несчастья. Она тщетно ждала в течение нескольких лет, что Вахаб после появления на свет трех дочерей родит сына, и её глубоко разочаровало появление ещё одной внучки.

- Девчонки! Девчонки! - причитала она. - Почему мои дети производят на свет одних только девочек?

- Успокойся, мама, - сказал я несколько раздраженно, тщетно пытаясь успокоить её. - Самое главное, что все хорошо. Еще много времени впереди, чтобы родить сыновей.

- Много времени? - вскричала она. - Ты говоришь мне, что впереди ещё много времени? Вахаб уже сорок четыре года, и тебе скоро стукнет сорок один. У Вахаб уже не будет детей, и я должна полагаться на тебя, мужчину средних лет, который думает, что впереди ещё много времени!

- Амне только недавно исполнилось тридцать, мама, - вымолвил я, защищаясь.

- Да, и она родила девочку. Может быть, мне следует отказаться от мысли увидеть внука, который будет носить твое имя в следующем поколении.

Не было смысла разговаривать с матерью, когда она выступала в подобном духе. Но я знал, что как только ребенка принесут домой, она будет хлопотать над ней, как над принцессой крови, если такое сравнение уместно в Ираке. Что касается меня, я был счастлив, что роды прошли благополучно и девочка здорова. У меня было время дождаться сына.

Пока Амна ещё находилась в больнице, мне позвонил Мухаммед, который сообщил, что Махди, другой "двойник", убит в аль-Амара. Он путешествовал по центру города в сопровождении охраны, когда их остановил взрыв около ратуши. Подробности последствий были отрывочны, но похоже, началась перестрелка, в ходе которой Махди был убит. Группа телевизионщиков американской службы новостей, работающая в этом районе, не успела заснять убийство, но слухи о кончине Саддама начали распространяться, пока он не опроверг их, появившись в прямой трансляции из Багдада вечером того же дня.

Смерть Махди потрясла меня. Лишь небольшая группа людей знала о том, что Саддам использует двойников, но с этого момента до меня стали доходить слухи, что существует, может быть, несколько "Саддамов". И я боялся, что это сделает меня мишенью в той же степени, что и Саддама.

Я понимал, что более уязвим, чем Махди, поскольку его карьера двойника оказалась очень короткой. Он появлялся перед публикой только на расстоянии, в то время как я имел обыкновение смешиваться с толпой, пожимать руки и говорить с людьми. Амна тоже была глубоко обеспокоена той опасностью, которой я подвергался, и она убедила меня поговорить с Саддамом.

- Ты редко его о чем-то просишь, Микаелеф, - доказывала она, лежа на больничной койке и кормя грудью маленькую Надию. - Это ужасно, что ты должен подвергаться такому риску.

- Здесь нечего говорить о том, что ужасно, а что нет, Амна, - ответил я. - Это моя работа. Я не могу сказать Саддаму, что боюсь смерти. Мы воюем. Людей убивают каждую минуту. Он сочтет меня эгоистом и трусом, если я скажу ему о том, что меня беспокоит собственная безопасность.

- Ничего подобного. Ты много раз демонстрировал свою храбрость. Но теперь ты отец и надо подумать о будущем Надии.

- Да, конечно, но если бы я не был сейчас на службе у Саддама, то мог бы оказаться в окопах, на фронте. Как ты думаешь, много мужчин, сражающихся за Ирак, именно в этот момент предпочли бы оказаться дома со своими детьми?

- Конечно, но это другое.

- Почему другое, Амна? Чем я лучше других? Сколько раз ты напоминала мне, что я всего лишь школьный учитель из Кербелы?

Амна замолчала, наконец признав свое поражение. Я не хотел её растраивать, и так было достаточно поводов для волнений, к тому же она ещё не оправилась после родов, и, чтобы успокоить её, я сказал:

- Если тебе будет легче от этого, я поговорю с Мухаммедом. Возможно, он сможет помочь мне какое-то время избегать опасности.

Разговор с Мухаммедом был бы напрасной тратой времени. Угроза убийства была неотъемлемой частью моей работы и главной причиной того, что мне так хорошо платили. Я не собирался поднимать эту тему с Мухаммедом или с кем-либо еще. Я надеялся, что стойко встречу уготованное мне судьбой, даже если меня ждет преждевременный конец на службе у Саддама.

На следующий день в Черном кабинете мы с Мухаммедом принялись обсуждать то, что случилось с Махди. Он был простым, бесхитростным человеком, который мог поднять нам настроение своими незатейливыми, наивными шутками. Оплакивая нашего умершего коллегу, мы пришли в уныние, и тут я сменил тему разговора, спросив мнение Мухаммеда о только что объявленном назначении Тарика министром иностранных дел. Он сменил на этом посту Садуна Хаммади из-за его пошатнувшегося здоровья, что на этот раз соответствовало действительности. Садун находился в министерстве иностранных дел девять лет, был горячим сторонником Саддама и продолжал помогать ему в государственных делах. Он был незаменим при ведении дел с США, так как единственный из ближайшего окружения Саддама получил образование на Западе, стал доктором философии в университете в Висконсине и получил степень по сельскохозяйственной экономике в 1957 году.

Мухаммед предложил, чтобы мы просмотрели дневник мероприятий на следующие несколько дней и решили, что мы могли бы сделать, чтобы усилить безопасность. Прежде чем мы начали, в комнату вошел Саддам, за ним шел Удай и новый министр иностранных дел Тарик.

Саддам выглядел озабоченным. Возможно, он был обеспокоен убийством Махди Махмуда. Пули, в конце концов, предназначались ему.

- Вы знаете, что случилось вчера с Махди Махмудом, - сказал он, и это было скорее утверждением, чем вопросом.

Мы с Мухаммедом кивнули.

- Это ужасная трагедия, - продолжил Саддам, - и ты можешь быть уверен, что я из-под земли достану тех, кто виновен в этом.

- Что будет с его женой? - спросил я. Саддам тепло улыбнулся.

- Это так похоже на тебя, Микаелеф, задать подобный вопрос в такое время. Жена Махди получит хорошую компенсацию за потерю своего мужа. Он будет посмертно награжден, и она получит щедрую пенсию, как вдова погибшего на войне. Она будет горевать о муже, но сможет не беспокоиться о том, как прокормить себя.

Я не сомневался, что Саддам сдержит свое слово. Он был способен проявить необыкновенную щедрость по отношению к тем, кто преданно служил ему. Вдове Махди не придется ни в чем нуждаться.

- Со смертью нашего друга, - продолжал Саддам, - мы должны стать ещё более бдительными, чем до сих пор. Нам повезло, что американское телевидение не успело снять весь эпизод. Однако мы не должны воспринимать такую удачу как само собой разумеющееся. Все, что случилось, произошло по воле Аллаха, но было бы глупо, если бы мы не извлекли урока, который он хотел преподать нам.

Хотя в комнате находилось ещё три человека, Саддам обращался непосредственно ко мне.

- Важно, чтобы никто из посторонних не знал, что у меня есть люди вроде тебя, выступающие моими двойниками, Микаелеф. Некоторое время ты не должен показываться на людях. Все твои мероприятия на следующие несколько недель будут отменены или перенесены на другой срок.

Меня захлестнула волна облегчения, и я знал, что Амна тоже будет довольна решением Саддама.

- Конечно, я думаю о твоем благополучии, - продолжил он, - но это и практический шаг. Я не могу рисковать твоей жизнью. Потеря Махди ужасна, но он не был так похож на меня, как ты, и был менее полезен мне. Если подобное случится с тобой, это будет незаменимой утратой для меня.

Он руководствовался прагматическими соображениями, а не чувствами любви и привязанности.

Во время этой сцены я заметил, что Удай, которому тогда исполнилось девятнадцать лет и рост его достиг одного метра девяносто пяти сантиметров, определенно не был тронут решением своего отца не бросать меня на растерзание волкам. Мне было любопытно, когда он вставит слово. Долго ждать не пришлось.

- Я думаю, что ты забываешь об одной вещи, отец, - смело заявил он, когда Саддам закончил свою речь. - Безусловно, задача двойника - находиться там, куда небезопасно ходить президенту. Сходство Рамадана с тобой решение этой проблемы. Во время войны возникает множество дел, которые вождь нации должен был бы совершить, но не может рисковать своей жизнью, и для страны это было бы невосполнимой потерей, но для чего же тогда нанимать своего двойника, если его будут охранять так же, как тебя?

- Я понял тебя, Удай, - ответил Саддам, - но ты упрощаешь проблему. Если бы я посылал Микаелефа, не заботясь о его безопасности, я бы подвергал опасности и президентство, и его жизнь.

- Но почему, отец?

- Я объясню тебе. Положим, я поступаю так, как ты предложил, посылаю Микаелефа на фронт, где его убивают при большом числе свидетелей. Согласись, что на фронте трудно убить человека незаметно. Однажды мы уже использовали Микаелефа в подобной ситуации и в него стреляли. Нам повезло, что в то время наша стратегия не была раскрыта.

- Да, отец, - мрачно ответил Удай, явно все ещё не понимавший, куда клонит отец.

- Но вернемся к нашей проблеме. Если Микаелефа убьют, люди будут в глубоком трауре, потому что их великий и храбрый вождь погиб, находясь со своей армией в разгар боя. И затем я появлюсь и объявлю, что все хорошо, потому что я жив. Человек, которого убили, - всего-навсего мой двойник, который заменял меня, потому что слишком опасно находиться рядом с солдатами на поле боя. Что они подумают, Удай? Они подумают, что я не так уж храбр, в конце концов. Они подумают, что их президент - трус. Если люди почувствуют, что я струсил, все кончено, Удай. Наши солдаты тоже струсят, поверь мне.

Начиная импровизировать, Саддам производил сильное впечатление. Его страсть и искренность могли быть очень заразительны. Несмотря на мое стремление понять его истинную сущность, я буду нечестен, если не признаю, что искренне восхищался им в подобные минуты. Для меня Саддам Хусейн был самым противоречивым человеком, которого я встречал в жизни. Чем больше я узнавал об ужасных зверствах, совершенных им, и страшных преступлениях, приписываемых ему, тем больше было у меня причин презирать его. И все же я отчаянно хотел любить и уважать его. Я не в состоянии толком объяснить свои чувства по отношению к нему. Даже сейчас я ловлю себя на том, что вспоминаю какие-то слова или действия и невольно улыбаюсь. Поначалу я был очарован Саддамом, как многие другие, и мне было трудно освободиться от его могучих чар.

До этой встречи с Саддамом я знал, что пройдет совсем немного времени - и меня снова пошлют на фронт, чтобы поднять боевой дух наших войск. И теперь испытывал огромное облегчение от того, что мне это не грозило. Я не рассчитывал, что Саддам разделит мое беспокойство, хотя у нас были разные на то причины.

Наиболее агрессивные представители шиитского движения рассматривали войну с Ираном как возможность оказать давление на президента, и в начале 1983 года Саддам решил разобраться с этой проблемой. Ходжат аль-Хаким, один из активных шиитских деятелей, разозлил Саддама, перебравшись в Иран. В заложниках у Саддама оказались шестнадцать его родственников, проживающих в Ираке, шестерых из них пытали, а затем казнили. Ходжату было направлено послание, в котором говорилось, что казни будут продолжаться, если он не прекратит выступать против иракского правительства. После основания Ходжаром в1984 году Совета исламской революции Ирака, бесследно исчезли ещё десять членов его семьи. Сейчас он живет в Лондоне, но по сей день ведет активные действия против Ирака.

Я провел несколько недель в бездействии, лишь появляясь каждый день во дворце и болтая с Мухаммедом. Когда же, наконец, я вновь стал посещать небольшие общественные мероприятия, меня окружала гораздо большая охрана, чем прежде. Затем пришло неожиданное сообщение о свадьбе в семье Саддама Хусейна.

Когда старшей дочери Саддама, Рахд, едва исполнилось пятнадцать лет, она вышла замуж за Хуссейна Камиля, сына родственника Саддама.

В 1983 году Хуссейн Камиль был всего-навсего сержантом иракских ВВС и служил водителем у командующего. Когда Саддам призвал рядовых своего родного города Тикрита вступить в Республиканскую гвардию, Хуссейн Камиль перевелся и стал водителем жены Саддама Саджиды. Занимая это привилегированное положение, он начал ухаживать за Рахд и быстро достиг звания капитана.

Для многих наблюдателей этот факт подтвердил намерения Саддама сделать из Хуссейна Камиля будущего преемника, возможно, временного президента, пока не повзрослеет Удай. Поэтому брак не получил всеобщего одобрения в семье. Трое младших сводных братьев Саддама увидели в нем прямую угрозу своему положению. Сыновья Ибрагима, отчима Саддама, благодаря влиянию их матери, Субхи, получили огромные привилегии от Саддама. В 1979 году Барзан, старший брат, был поставлен во главе службы безопасности, другой стал губернатором провинции Салах аль-Дин, а третий занимал пост заместителя главы Главного полицейского управления в Багдаде.

Зять Саддама представлял другую ветвь семьи. Пока была жива мать, обе стороны до некоторой степени находились под контролем, но отношения между ними были сдержанные.

В августе Субха умерла, и стало очевидно, что борьба за власть в семье скоро приобретет открытые формы. Саддам должен был сделать выбор между двумя ветвями, и неудивительно, что он взял сторону родных Хуссейна Камиля. Эту новость мне сообщил Мухаммед.

- С семейством Ибрагимов все кончено, - сообщил он мне, появившись однажды утром в Черном кабинете. - Барзан потребовал встречи с Саддамом наедине, чтобы понять, как к нему относятся. И теперь ему все ясно. Он смещен со своего поста в Мухарабате и заключен под домашний арест.

- А что случилось с младшими? - спросил я.

- Их также сместили.

- И что с ними будет? - поинтересовался я из вежливости.

- Пока ещё рано говорить, но похоже, что какие-то меры будут приняты.

- Вы считаете, что этим все не кончится?

- Возможно, - заметил Мухаммед. - Ходят слухи, что клан Ибрагимов замешан в военном заговоре против Саддама, но это чушь.

- Почему вы так уверены?

- Потому что, в таком случае, их бы без малейшего промедления казнили. Выдумка и та история, что Саддам упрекал Барзана за то, что тот не сумел раскрыть заговор против него. Мне кажется, что Саддам попросил Барзана на время отойти в тень.

- Ему предложили выбор? - скептически спросил я.

- Уверен, что да, хотя, может быть, и не особенно привлекательный. Барзан вернется, помяни мое слово. Это манера Саддама решать проблему, которую нельзя преодолеть обычными средствами. Возможно, что Барзан не был смещен и это лишь умный тактический ход. Может быть, притворившись, что выбросил его на улицу, Саддам надеется, что к тому приблизятся заговорщики, решив, что Барзан настроен против Саддама и отнесется с сочувствием к их замыслам. Но, как бы то ни было, сейчас Саддам будет поддерживать своего "голубоглазого" зятя, однако с Барзаном не кончено. Его время ещё придет.

- Вам не нравится Хуссейн Камиль? - удивленно спросил я.

Мухаммед покачал головой.

- Я не доверяю ему. У Барзана есть темные стороны, но по крайней мере он не играет краплеными картами. Я не думаю, что Хуссейна Камиля интересует что-нибудь, кроме его собственного продвижения по службе.

Я не был близко знаком с Хуссейном Камилем и находился в его компании всего три-четыре раза. Однако мне он казался интеллигентным, умеющим хорошо изъясняться и довольно приятным человеком.

Он был небольшого роста, обладал потрясающей внешностью и пользовался чрезвычайной популярностью среди офицеров и рядовых, находящихся под его командованием. Меня заинтриговало, почему Мухаммед был такого невысокого мнения о нем.

- То, что вы говорите, Мухаммед, - загадка для меня. Я никогда не слышал, чтобы кто-то сказал хотя бы слово против него.

- Это подсознательно, Микаелеф. Я не могу логически обосновать это. Я знаю, что он женат на дочери президента, но это лишь трюк, чтобы обеспечить свое будущее. Он крайне подозрителен, и я думаю, президент пожалеет о том, что так доверял ему. - Затем Мухаммед взглянул на меня, сообразив, что был неосторожен в своих высказываниях. - Это только мои соображения, осторожно добавил он, - и они лишь для твоих ушей, Микаелеф.

- Не беспокойтесь, мой друг, - ответил я. - О том, что вы мне сказали, никогда не узнает никто другой.

Лично я считал, что Саддам сделал правильный выбор между ними двумя. Я бы безоглядно последовал за Хуссейном Камилем, куда бы он ни повел меня, но Барзан, на мой взгляд, был психопатическим головорезом. Однако существовал другой возможный мотив в решении Саддама поставить Хуссейна Камиля над Барзаном. За последние годы клан Ибрагимов скопил огромный капитал и приобрел большое влияние, а Саддам был всегда очень чуток к опасностям изнутри. Возможно, Саддам опасался Барзана как потенциального узурпатора и не мог "отправить в отставку" одного брата, не удалив всех троих.

В северных провинциях поползли слухи, что Саддам теряет власть над кабинетом министров. В действительности он был силен, как и прежде, и подтвердил это, сместив братьев Ибрагимов и застрелив Рийада. Однако в сентябре Саддам решил организовать демонстрацию силы, выступив с публичной речью на митинге своих сторонников в Эрбиле, древнем курдском городе, расположенном в 300 километрах к северу от Багдада. Основной достопримечательностью города была древняя крепость.

В то утро, когда был назначен митинг, Саддам заболел. На протяжении нескольких лет он страдал от тяжелых приступов мигрени, избавиться от которых можно было, лишь проведя несколько дней в темной комнате. Он часто заранее предчувствовал приближение болезни и в такое время отменял и переносил намеченные мероприятия. Подобное случилось незадолго до того, как Саддам должен был отправиться в Эрбиль, и меня немедленно вызвали, чтобы я заменил его. В спокойной ситуации встречу можно было отменить, это нередко случалось, но если бы он не появился в такой критический момент, это привело бы к тому, что народ поверил слухам. Саддам настаивал, чтобы я поехал вместо него.

Обычно, когда я выступал в роли Саддама, мне было легче и удобнее путешествовать наземным транспортом, но так как Саддама уже ожидал самолет, меня повезли на президентский аэродром Мутанд, недалеко от Парка Зоура. Оттуда меня доставили на самолете в аль-Мосул. Мухаммед, как всегда, был рядом со мной, так же как и несколько военных из Республиканской гвардии. Двое из них, Джассим Абдулла и Таки Гаданфар, должны были сопровождать меня повсюду, плечом к плечу, пока я в полной сохранности не вернусь обратно в Багдад. Это было большой честью для обоих. Хотя они не догадывались об этом, их выбрали для выполнения задания, потому что они лишь недавно поступили в президентскую гвардию и было меньше шансов, что они заметят какое-нибудь незначительное различие между нами. Из всех, находящихся на борту самолета, только Мухаммед знал о том, кто я такой.

В аль-Мосуле нас встретил Хассан Мувафек, член местной организации партии Баас, который довез нас оставшиеся восемьдесят километров до Эрбиля. Речь была подготовлена самым тщательным образом, но, несмотря на это, у меня тряслись коленки, когда я стоял перед несколькими тысячами членов Баасской социалистической партии. Я произносил свою речь в течение пятнадцати минут и за ней последовали овации, продолжавшиеся почти вдвое дольше. Я чувствовал себя морально и физически разбитым. Мои телохранители находились рядом со мной во время выступления, затем к нам присоединились Мухаммед и Хассан, и вся наша группа немедленно отправилась в аль-Мосул, чтобы лететь домой.

Первые тридцать километров мы проехали без происшествий. Впереди виднелись огни какого-то небольшого городка. Я уже собирался спросить Мухаммеда, что это за город, когда Хассан в раздражении воскликнул:

- Впереди шлагбаум!

В Ираке дорожные шлагбаумы обычно находятся на дорогах перед въездом в города, даже небольшие, поэтому это не вызвало у нас тревоги.

- Где мы? - спросил я Мухаммеда, вглядываясь в темноту.

- Мы подъезжаем к мосту через реку аль-Заб аль-Кабир, - ответил он, вытирая запотевшее стекло. - Она разделяет провинции Эрбиль и Ниневия. Здесь обычно останавливают.

Днем президентские регалии на машине, перевозящей Саддама, были хорошо видны, и шлагбаум поднимался прежде, чем мы подъезжали к нему. Но на неосвещенной сельской дороге ночью наш лимузин ничем не отличался от любой другой большой машины. Шлагбаум оставался опущенным, и нам дали знак остановиться.

Джассим, сидевший на месте пассажира на переднем сиденье, попытался вылезти из машины, выкрикивая ругательства в адрес патруля. Тут же он получил пулю в лоб и свалился на землю, даже не вскрикнув от боли. Через минуту автоматная очередь прошила машину. Хассан получил несколько пуль в лицо и грудь, а у Таки, сидевшего слева от меня, пуля прошла через подбородок и шею. Я понял, что стану следующей жертвой, и бросился на пол. Как только мне удалось слегка расслабиться, я почувствовал, что Мухаммед упал на меня сверху.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась, и через несколько мгновений задние двери распахнулись с обеих сторон. Таки выволокли из машины, а Мухаммеда отодвинули от меня, и он безжизненно распластался на полу. Я увидел, что пуля прошла у него под левым глазом и снесла затылок. Он также получил несколько пуль в грудь. Мухаммед был, без сомнения, мертв. Я единственный остался в живых.

Я понял, что мы попали в засаду, устроенную курдскими повстанцами, и что в тот же момент, когда они разглядят мое лицо, они с огромным удовольствием расправятся со мной. Я молил Аллаха, чтобы перед смертью они не захотели бы поразвлечься со мной. Ко мне обратился человек, который, очевидно, руководил всей операцией.

- Ваше Превосходительство, - сказал он с насмешливым полупоклоном. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. Мы ждали вас, но, признаться, думали, вас сопровождает более внушительный эскорт.

- Так задумывалось, - ответил я как можно бодрее.

Мне связали руки и ноги и положили в багажник автомобиля. Хотя я не мог видеть, куда мы едем, я догадывался, что мы направляемся прямо в аль-Мосул. Меньше чем через час мы пересекли Тигр, и я различал звуки большого города, пока снова все не стихло, и я предположил, что мы направляемся в город Телль-Афар, в пятидесяти километрах к западу от аль-Мосула. Через полчаса мы миновали город и вскоре, повернув налево, направились к югу. Если я окончательно не потерял ощущение направления, то, по-видимому, мы были сейчас на восточной оконечности пустыни аль-Джазира, направляясь к аль-Хадру.

Я опять вспомнил о Мухаммеде и, хотя старался подавить свои чувства, меня глубоко опечалила его смерть. Мы очень сблизились в последние несколько лет, и я считал его своим другом и наставником. На моих глазах в упор расстреляли человека, и вид окровавленного лица Мухаммеда останется навсегда в моей памяти. Я знал, что буду скучать по нему. Если, конечно, останусь в живых.

Мы свернули с дороги и около часа ехали по песку. Наконец машина остановилась, послышалась какая-то суматоха, затем багажник открыли, меня вытащили и поставили на ноги. Мы находились в лагере в пустыне, и поскольку мы путешествовали к югу менее часа, я подумал, что мы находились километрах в тридцати к северу от аль-Хадра и километрах в двадцати к западу от Кайяры и Тигра. Меня отвели в большую палатку на краю лагеря и держали там под охраной. Хотя мне дали немного риса и воды, этот жест не успокоил и каждый момент казался мне последним. Я ошибался. После того как мне было разрешено справить свою нужду в яму в песке в окружении пяти хихикающих стражей, меня оставили одного и я вскоре уснул. Никто не потревожил меня до восхода солнца следующего дня.

Когда меня наконец допросили, выяснилось, что мои похитители знали, что настоящий Саддам был в Багдаде. Они сообщили правительству, что мой эскорт был уничтожен, но я все ещё жив. Если они хотят получить меня назад, это будет стоить им миллион долларов. В противном случае меня будут пытать и затем пристрелят.

Это был королевский выкуп, а я не был королем, и правительство отказалось платить.

Переговоры между курдами и правительством тянулись более пяти месяцев. В течение этого времени я потерял больше десяти килограммов. Мои похитители не морили меня голодом, я ел то же самое, что и они, но рацион состоял почти исключительно из хлеба, риса и чая. Меня не оскорбляли, не били, и я обнаружил, что мои похитители были разумными людьми, преданными делу освобождения своего народа от фашистской диктатуры, и эта борьба является смыслом их жизни уже несколько десятилетий.

Человек, который обратился ко мне сразу после убийства Мухаммеда и других людей из моего эскорта, был Мулла аль-Барзинджи, руководитель этой группы отчаянных бунтовщиков. Я виделся с Муллой больше, чем с кем-либо ещё в лагере, и за это время мы успели поговорить о многом. Он был интеллигентным человеком, умеющим хорошо выражать свои мысли, и хотя я яростно отвергал его попытки оправдать убийство Мухаммеда, был вынужден признать его доводы вескими.

Курды - тоже мусульмане, но в национальном и культурном плане они отличаются от арабов и других иракских мусульман. В течение нескольких поколений они были пешками в политике на Ближнем Востоке, и мир не наступит, пока не будут удовлетворены наиболее разумные из их требований. В Ираке проживает более трех миллионов курдов, и ещё двадцать миллионов разбросаны по Ирану, Сирии, Турции и республике Азербайджан, в то время части Советского Союза. Это одна их крупнейших наций, которой ещё предстоит получить право на самоопределение.

В 1918 году президент Вудро Вильсон обещал курдам "абсолютную, ничем не ограничиваемую возможность автономного развития" и в Севрском договоре 1920 года страны, входящие в Лигу Наций, согласились, что турецким курдам должно быть разрешено образовать национальное государство.

Но вместо этого англичане проигнорировали протесты как турок, так и курдов и присоединили район к новому государству Ирак. Курды, под предводительством самопровозглашенного короля Курдистана Шейха Махмуда, подняли восстание, но их деревни были разрушены британской авиацией. Для подавления курдов были использованы бомбы с взрывателем замедленного действия, установленные чтобы взрываться в то время, когда убежавшие курдские семьи возвращались в свои дома.

Мулла признавал, что национальное государство Курдистан было неосуществимой мечтой.

Оно включило бы в себе слишком много богатых нефтью месторождений Ирака, Сирии и Турции, и, естественно, те же США были резко против. В 1977 году иракским курдам была дарована ограниченная местная автономия и курдский язык был официально признан администрацией аль-Бакра. Однако Мулла настаивал на том, что его народ должен иметь представительство как дома, так и за рубежом.

- Мы должны быть официальными участниками любой конференции, рассматривающей проблемы Ближнего Востока, - доказывал он, - и нам обязаны предоставить статус наблюдателя в ООН. Палестинцы получили все это, хотя их численность гораздо меньше.

Говорил об этом Мулла взволнованно и страстно, защищая право своего народа на свободу.

- Нас рассматривают как изгоев на нашей собственной земле и бросают в тюрьмы за то, что мы просим отдать принадлежащее нам по праву. Ты знаешь, что происходит в тюрьмах, Микаелеф? - спрашивал он.

Я кивал в ответ.

- Имею полное представление. У подруги моей жены двое сыновей были арестованы службой безопасности. Одного убили в тюрьме, но другого выпустили.

- Это в высшей степени необычно, - сказал Мулла, подняв брови. Когда убивают одного брата, обычно расправляются и с другим. Они редко так беспечны, чтобы отпустить на свободу человека, жаждущего мести.

- Мне удалось им помочь, - признался я и рассказал ему об этой истории.

- Если бы ты не был участником и свидетелем, я не поверил бы тебе. Меня удивляет, что Саддам Хусейн обладает хоть крупицей сострадания. Ты не жалеешь, что связался с ним?

- Да, но у меня не было выбора. Саддам предложил мне сотрудничать с ним, и я согласился, но не думаю, что отказ был бы принят. Отказать президенту - для этого требуется человек посильнее меня.

- Уверен, что ты прав, - согласился он без тени улыбки.

Мулла рассказал мне о своем собственном опыте: в 1981 году его арестовали сотрудники безопасности Саддама и он провел полгода в тюрьме в аль-Мосуле, прежде чем ему удалось бежать.

На моем лице отразился скептицизм.

- Не многим удалось сбежать, Мулла. - В действительности я не знал ни одного подобного случая.

- Это случилось, когда меня переводили в тюрьму "Последнее пристанище" в Багдаде. Ты знаешь ее?

- Конечно, - ответил я. Все знали эту тюрьму. Некогда этот дом принадлежал иракской королевской семье. Когда Ирак стал республикой, его превратили в место заключения, столь пугающее, что немногие иракцы осмеливались даже говорить о нем.

- В аль-Мосуле со мной обращались плохо, - продолжил Мулла, - но я знал, что в "Последнем пристанище" долго не протяну.

- Как это случилось? - спросил я.

- Меня перевозили с двумя другими курдами. Мы находились в дороге около часа, как вдруг у такси, двигавшегося навстречу нам, лопнула шина и оно вильнуло, перегородив нам путь. Нашей машине пришлось свернуть с дороги, она перевернулась и покатилась по песчаной дюне. Мне было страшно подумать о том, что ждало меня в "Последнем пристанище", и в те несколько коротких секунд я надеялся, что погибну. Когда машина остановилась, один человек из охраны был мертв и лежал, распростершись, на мне. Другие узники тоже погибли, также как и водитель, который вылетел через ветровое стекло. Двое охранников были, скорее всего, без сознания, но я не стал проверять, живы ли они. Мне удалось вытащить ключи у мертвого охранника и расстегнуть свои наручники. Моя правая рука была сломана, а лоб сильно кровоточил. - Он показал на кривой шрам как раз над бровью. - Как видишь, у меня до сих пор шрам. Такси, послужившее причиной аварии, было ещё на месте, и я заставил водителя отвезти меня в аль-Мосул на трех колесах.

- Вас пытали в тюрьме? - спросил я, с ужасом глядя на человека, который сам испытал мучения, о которых мне столько рассказывали.

Мулла рассмеялся.

- Может, когда-нибудь ты покажешь мне кого-либо, кто был у них в заключении целых шесть месяцев и не подвергся пыткам. Конечно, пытали.

- Что они делали с вами?

- Эти люди не лишены воображения, когда им необходимо добыть нужную информацию, - сурово сказал Мулла. - Ты знаешь об аль-Фалаке?

- Да, слышал, - ответил я, и в желудке у меня все перевернулось. Это широко распространенная пытка, когда ноги жертвы связывают вместе и бьют палкой по подошвам, пока они не начнут кровоточить.

- Это один из самых мягких методов принуждения. Однажды меня закрыли в металлический барабан высотой в полтора метра и около пятидесяти сантиметров в ширину. Он был недостаточно высок для меня, чтобы встать в полный рост и недостаточно широк, чтобы сесть.

- И сколько времени вы провели там?

- Три дня, весь в собственной моче и экскрементах: тогда я ещё удивлялся, почему они так обильно кормили меня. И все же мне не следует жаловаться. Мне ещё повезло. Я потерял много хороших друзей, которые были замучены самым зверским образом. Там специализируются на сжигании. Они привязывают твою руку к электрическому проводу и включают его в сеть или могут привязать тебя ремнями к масляному нагревателю. Их излюбленный метод - привязать узника к железной кровати и затем разжечь под ней огонь.

Мне вспомнился Ахмад, сын Асвы.

- Они подвешивают людей под потолок за волосы, ноги или, что хуже всего, за запястья, а руки связывают за спиной. Они отрубают кисти рук, ступни, иногда целые конечности. Они загоняют под ногти иголки. Прибивают к стене за уши. Они просверливают дырки в голове, руках и ногах. Они кладут голову заключенного в тиски и зажимают их, пока череп не раскалывается.

Мулла замолчал и зажег сигарету. Когда он возобновил свой ужасный рассказ о жестокости тюремщиков, его голос изменился, стал угрюмым, и в его глазах заблестели слезы.

- Два года назад они убили моего младшего брата Хамида. Его арестовали в Равандузе, где он работал. Хамид ни в чем не виноват, он никогда даже слова не сказал против государства, но он был моим братом. Они вытащили его из отцовского дома, привязали одну его ногу и руку к бамперу одной машины, а другую руку и ногу - к бамперу второй машины. На глазах моей матери и всей семьи машины медленно двинулись в разные стороны и разорвали его на части. Ему было пятнадцать лет.

Что бы я ни сказал, все показалось бы неуместным, и я промолчал, а перед глазами стояла сцена агонии его брата. После короткого молчания Мулла опять заговорил.

- Ты знаешь, что они делают с нашими женщинами?

Я признался, что не знаю.

- Тогда пусть тебе расскажет об этом кто-нибудь другой, мой друг, потому что я не могу.

Мои похитители говорили открыто в моем присутствии, не зная о том, что к тому времени, благодаря настойчивости Мухаммеда, я достаточно хорошо понимал курдский. Мы разговаривали с Муллой на арабском, и я не открыл ему, что могу разговаривать на его языке.

Хотя мне здесь не угрожали, я не строил иллюзий относительно своего положения. Пока я был жив, курды рассчитывали извлечь какую-то пользу для себя, но когда станет ясно, что Саддам не будет играть в их игры, они избавятся от меня. После пяти месяцев переговоров, которые то замирали, то оживлялись, мое время начало истекать.

В глубине души я знал, что Саддам не будет платить за мое освобождение. Он часто категорически заявлял в моем присутствии, что никогда не поддастся требованиям террористов о выкупе. Но ясно, что какая-то торговля шла. Возможно, Саддам тянул время, пока Республиканская гвардия прочесывала страну в поисках меня. У них были эффективные методы получения информации.

Во время моего пребывания в заложниках я ни разу не пытался бежать и вскоре получил определенную степень свободы на территории лагеря. Днем, после обеда, я прогуливался вокруг палаток в сопровождении вооруженного охранника, следовавшего в нескольких метрах позади меня. Как-то раз курды не могли завести свой единственный автомобиль и на помощь позвали сторожившего меня охранника. На несколько минут меня оставили одного, и мое внимание привлек спор, разгоревшийся в самой большой палатке. Я медленно направился в ту сторону, изо всех сил стараясь не показать, что я что-то замышляю.

Разговор, который я подслушал, оправдал мои наихудшие опасения, что одолевали меня с момента моего захвата. Когда я подошел на достаточно близкое расстояние, я узнал голос Муллы.

- Говорю вам, что Саддам играет с нами, - заявил он очень громко и решительно. Он говорил быстро, но я хорошо понял о чем идет речь. Я возблагодарил Аллаха за настойчивость Мухаммеда, заставившего меня учить курдский, несмотря на мои протесты. - Он не намерен соглашаться на наши требования, - продолжал Мулла. - Но это не причина для того, чтобы убить Микаелефа Рамадана. Мы не должны вымещать наше разочарование на человеке лишь потому, что он похож на Саддама.

- А почему бы и нет? - ответил другой голос. - Он один из них.

- Он все делит с Саддамом, - заметил третий. - Почему мы лишаемся сна ради него?

Это были весомые аргументы, но Мулла защищал меня.

- Если мы убьем его, то мы ничем не лучше Саддама!

Здесь вмешался какой-то старческий голос.

- Ты честный человек, Мулла, и можно восхищаться твоей гуманностью. Но здесь нет никакой дилеммы, моральной или ещё какой. У нас существует один выход - убить пленника. Если мы не сделаем этого, Саддам будет смеяться над нашей слабостью. В течение наших переговоров мы выяснили одно: Саддам, может быть, не готов удовлетворить наше требование о выкупе, но он хочет вернуть этого человека обратно. Он давно бы уж порвал контакты с нами, если бы это было не так. Если мы убьем его, мы причиним боль Саддаму. Это, конечно, не много, но мы должны выйти из этого положения, не потеряв своей гордости. Извини, Мулла. Ты подружился с этим человеком, но это была ошибка. У нас нет выбора.

Его заявление было встречено хором одобрения.

- А что мы сделаем с телом? - спросил чей-то голос.

Предложение сфотографировать мое мертвое тело и фотографии послать в международные средства информации встретило общее одобрение. Тогда мир узнает, что Саддам использует двойников. Однако они проявили большую изобретательность, когда дело дошло до обсуждения, каким способом разделаться со мной, и у меня мурашки пошли по телу, когда они бесстрастно оценивали разные варианты. Наконец они решили, что меня привезут в Багдад и бросят около главных ворот президентского дворца.

В этот момент упрямый двигатель машины ожил, охранник, заметив мое отсутствие, поспешил ко мне и отогнал меня от большой палатки. У меня возникла мимолетная мысль броситься на него и попытаться убежать, но мои нервы сдали. Вместо этого я покорно поплелся за ним к моей палатке, где мог поразмышлять над своей судьбой. Меня охватил ужас при мысли о том, что через несколько минут меня застрелят, а когда мне в голову пришла мысль, что курды могут вместо этого перерезать мне горло, я почти потерял сознание. Но прошло больше часа и никто не пришел за мной.

Погрузившись в отчаяние, я сидел, свернувшись, тихонько постанывая. В этом положении я находился, возможно, около часа, как вдруг шум вдалеке, похожий поначалу на рокот грома, вывел меня из моего состояния. Когда шум усилился, я понял, что слышу звуки приближающихся реактивных самолетов. Я бросился на улицу. Сначала один, а затем и второй самолет пронеслись прямо над лагерем. Курды в панике и смятении с криками бегали вокруг, некоторые стреляли в воздух в безнадежной попытке сбить самолет. Самолеты покружились вокруг и пролетели прямо над лагерем, поливая палатки пулеметным огнем. Я нырнул обратно в палатку, хотя она не служила достаточной защитой. Когда я растянулся во весь рост на полу, несколько взрывов сотрясли землю. Теперь крики перемежались пронзительными воплями.

У меня появилась надежда, что иракские ВВС помешают курдам убить меня, когда взрыв, раздавшийся в нескольких шагах от меня, свалил крышу палатки мне на голову. Я начал бороться с парусиной и, выбравшись из-под нее, наткнулся на своего охранника. Его лицо покрылось сотней крошечных ран от шрапнели, и он был мертв.

И не он один. Меня окружала картина кровавой бойни и полного смятения. Повсюду были разбросаны тела убитых, а уцелевшие метались по лагерю, в поисках укрытия. Никто не обратил на меня внимание, я бросился на землю и пополз в сторону. Добравшись до небольшого рва, окружавшего лагерь по периметру, я огляделся вокруг. Меня не должно было быть видно.

Когда самолет вернулся для повторной атаки, я поднялся и побежал изо всех сил подальше от лагеря. Я пробежал, как мне казалось, огромную дистанцию, но, возможно, это было всего 500 метров. Хотя мои легкие готовы были лопнуть, я продолжал бежать, инстинктивно пригибая голову при каждом взрыве. Я никогда не бегал так, без отдыха, с тех пор, как был мальчишкой, и только страх и адреналин помогали мне двигаться. Пробежав, вероятно, километра два, я упал задыхающейся глыбой, ловя ртом воздух. Только тогда я заметил, что самолеты улетели, - две уменьшающиеся точки виднелись в ясном голубом небе.

Лагерь был охвачен пламенем с нескольких сторон. Я забрался на небольшой холм, чтобы понаблюдать за курдами. Те немногие, кто уцелел, бегали взад и вперед. Не было заметно, что они обнаружили мое исчезновение.

Я пошел так быстро, как только могли выдержать мои уставшие ноги, стараясь скрыться от полуденного солнца. Я двигался на восток, по направлению к дороге от аль-Мосула на Багдад.

Курды все-таки спохватились, бросились в погоню и в скором времени оказались всего метрах в пятидесяти от того места, где я спрятался. Лежа плашмя за гребнем песчаной дюны, я вдавил голову в песок и слушал, как их машина с ревом проехала мимо. Они смогли быстро догнать меня, но шум мотора служил для меня предупреждением, что они уже близко. Когда я слышал рев мотора, то бросался в канаву или нырял за каменистый бугор. К счастью, мест, где можно было укрыться, было предостаточно.

Солнце уже клонилось к закату, и я понял, что необходимо до наступления ночи добраться до города. Моя одежда не подходила для холодных ночей в пустыне, и если я не найду места для ночлега, то рано утром буду не в состоянии двигаться дальше. Впереди на горизонте виднелись строения Кайяра, но я посчитал, что до него ещё километров пятнадцать. Мне оставалось только воспользоваться несколькими оставшимися до наступления темноты часами, чтобы найти подходящее укрытие.

Прошло ещё около двух часов, когда я набрел на приток Вади ат-Тартар и вдалеке увидел поезд, направляющийся на юг, к Багдаду. Я знал, что железная дорога располагалась недалеко отсюда, хотя мне требовалось не менее трех часов, чтобы добраться до нее. К тому времени уже наступит ночь. Я ужасно устал и двигаться было крайне трудно, но у меня не оставалось другого выхода, кроме как шагать вперед.

Пересекая обмелевшую речушку, я наклонился, попил и умылся. Я старался по возможности идти по камням, чтобы не оставлять следов. Когда на пути попадалось какое-либо укрытие, я отдыхал, затем осматривался вокруг и двигался дальше.

Прошла уже пара часов, но никаких признаков погони не было видно. Убежденный, что я отделался от курдов, я обошел нагромождение камней и очутился прямо перед группой из пяти вооруженных человек, стоящих рядом с машиной. Среди них был Мулла. Я понял, что бежать бессмысленно, даже если бы я физически был в состоянии это сделать.

Отчаяние и безысходность лишили меня последних сил, и я рухнул на землю. После всех моих стараний и мучений я наткнулся прямо на них. Крайне подавленный, я думал лишь о том, застрелят они меня прямо здесь или же отвезут обратно в лагерь для ритуальной казни. Я получил ответ немедленно Мулла приблизился ко мне и остановился надо мной с ружьем в руках.

- Извини меня, Микаелеф, - сказал он сочувственным тоном. - У меня нет другого выхода.

Он поднял ружье, и я подумал, что не стоит молить его о пощаде. У меня не возникло и желания сказать напоследок что-то значительное или как-то проявить свою храбрость. Вместо этого я думал об Амне и Надии. Сейчас это кажется смешным, но в те несколько секунд, которые, как мне казалось, отделяют меня от смерти, я представил, как Амна будет рассказывать Надии об отце, которого та никогда не видела. Что она скажет ей? Каким Амна запомнит меня?

Не знаю, сколько времени я просидел там, наклонив голову. Секунды текут по-другому, когда они последние, и мысли о жене и дочери не отвлекли меня от жуткой реальности, происходящего. Я был в ужасе и молился, чтобы Мулла по крайней мере покончил со мной быстро и безболезненно.

- Я не могу сделать это, - сказал наконец Мулла.

Я поднял голову. Мулла опустил ружье и качал головой, как будто сам не мог поверить своей слабости.

Затем раздался выстрел. Но стрелял не Мулла и не его спутники, один из которых, схватившись за бок, упал на землю.

- Прячьтесь! - закричал Мулла, но как только с его губ слетело предупреждение, раздался треск пулеметной очереди, которая прошила другого курда. Третий, словно прижатый к дверце машины, несколько секунд стоял во весь рост под пулями, прежде чем свалился на землю. Последний из бандитов попытался залезть под машину, чтобы укрыться от обстрела, но не успел. Пулеметная очередь оставила кровавый пунктир на его спине и он сполз с капота машины на землю.

Только Мулла остался невредим. Он нырнул вправо, чтобы скрыться за каменистым выступом, и когда армейский вездеход, набитый солдатами, появился из лощины, он сделал несколько безнадежных выстрелов, прежде чем встать с поднятыми вверх руками. Вездеход остановился и из него выскочили четверо солдат. Муллу сбили с ног и повалили на землю. Один из солдат готов был расправиться с ним, когда офицер, который оставался в машине, крикнул ему:

- Подожди! Мне нужен пленник!

Он вышел из машины, подошел к четырем курдам, лежащим около своей машины, и ткнул каждого по очереди сапогом. Двое были ещё живы. Тогда он без малейших церемоний выстрелил им в голову. Затем приблизился к Мулле, окруженному солдатами.

- Этого, - произнес он, сардонически улыбаясь, - мы оставим в живых.

Затем он обратил внимание на меня, когда я поднимался на ноги, и мне стало любопытно, что он предпримет, увидев перед собой президента страны в таком бедственном положении.

- Рад видеть вас живым и невредимым, Микаелеф Рамадан, - сказал он на этот раз с искренней улыбкой. - Меня щедро вознаградят за то, что я нашел вас.

Слегка ошеломленный, я спросил его, было ли его эффектное и своевременное появление счастливой случайностью. Он ответил, что ранее получил по радио подробное сообщение о воздушной атаке на курдский лагерь. Ему было поручено обыскать прилегающую местность и найти родственника президента. Они заметили приближающуюся курдскую машину и устроили засаду в лощине.

- Мне назвали ваше имя и сообщили, что вы удивительно похожи на вашего кузена Саддама. Когда я в бинокль увидел ваше лицо, я сразу понял, что вы его родственник.

Его люди, казалось, с изумлением разглядывали меня, но когда один из них спросил, не Хусейн ли я собственной персоной, офицер ударил его по лицу. Больше вопросов не последовало.

Меня немедленно отвезли в Багдад, и первым, кто меня встретил, был доктор Айяд Джихад, один из личных врачей Саддама, с которым я познакомился четыре года назад, когда мне делали пластическую операцию. Если не считать некоторого истощения организма от недоедания и обезвоживания, мое физическое состояние было неплохим.

- С вами ничего страшного, все вылечит стряпня вашей матушки, пошутил Айяд.

Оказавшись в Багдаде, я позвонил Амне, и когда меня наконец привезли домой, она встретила меня потоком счастливых слез. Матушка также была несказанно счастлива увидеть меня живым. Надия спала, и когда я оглядел её, просто поразился, как она выросла всего за пять месяцев моего отсутствия. Я почти смирился с тем, что никогда больше не увижу её, и меня так переполняли чувства при виде её прекрасного маленького личика, что я не выдержал и разрыдался.

За то время, что я находился в плену, были предприняты радикальные шаги по изменению системы безопасности Саддама. Эту задачу возложили на его нового зятя Хуссейна Камиля, и принятые им меры казались основательными: были укреплены багдадские чрезвычайные силы, ответственные за гражданский порядок, была увеличена численность Республиканской гвардии и сформирована специальная республиканская гвардия (СРГ).

В СРГ Хуссейн Камиль вербовал исключительно четырнадцатипятнадцатилетних мальчишек, многие из которых были неграмотными. Их направляли в военный колледж в Багдаде и воспитывали в принципах "саддамизма". Хуссейн Камиль был убежден, что через пять лет эти молодые люди создадут непробиваемый заслон вокруг президента.

Также сформировалось тройное кольцо безопасности: 3 тысячи стражей охраняют каждое движение Саддама и его семьи; 3 тысячи других дежурят на территории вокруг президентского дворца; и ещё 5 тысяч патрулируют Багдад и десятикилометровое кольцо вокруг города. Четырнадцать батальонов СРГ были пронумерованы от первого до пятнадцатого. Саддам слишком суеверен, чтобы иметь "13-й батальон".

В 1984 году было создано Военное разведывательное управление и сформировано Специальное агентство безопасности. Сотрудники ВРА были ответственны за военную разведку в иракской армии. САБ было поручено охранять Саддама и его семью во дворце. Его сотрудники также сопровождали министров за границу, действуя как специальные секретные агенты. Саддам не зря не доверял министрам, когда они находились вне его поля зрения, и сотрудники САБ вели постоянную слежку за министрами и отправляли свои сообщения в президентский дворец.

Чтобы пополнить армейские ряды, Саддам ввел новую меру - призыв в армию студентов, не сдавших выпускные экзамены. Многие молодые люди, у которых не было особой надежды на сдачу выпускных экзаменов, продолжали учиться дальше, чтобы избежать военной службы. Саддам также считал, что этим молодым умникам, многие из которых критиковали военную кампанию против Ирана, следует преподать урок патриотизма, который заставил бы их хорошенько задуматься.

В начале 1984 года военный конфликт с Ираном разгорелся с новой силой. В феврале началась так называемая "война городов", когда ракетному обстрелу подверглись семь иранских городов. Иран ответил обстрелом Басры, Ханекина и Мандали. Весь мир заговорил о больших потерях среди мирного населения, и после вмешательства ООН обе стороны согласились остановить бомбардировки, по крайней мере на некоторое время.

Но когда иранцы захватили около 100 квадратных километров иракской территории в болотах аль-Хувейза вокруг Маджнуна, жизненно важных для Ирака, так как там находилось 50 неразработанных нефтяных скважин, Саддам решил, что пришло время применить химическое оружие.

Подобное оружие было запрещено Женевской конвенцией, но, невзирая на это, Саддам распорядился распылить иприт на большой территории вокруг Маджнуна. Командующий войсками исполнил приказ безо всяких колебаний.

Его не остановило присутствие в зоне иракских солдат и гражданских лиц. Неудивительно, что мировая общественность выразила резкий протест, но Саддам быстро нашелся и обвинил западные страны в двойных стандартах. Составные части иприта были получены из Великобритании, и заявления производителей, что они продавали их как сельскохозяйственные пестициды, не вызывали большого доверия. Другая британская компания продала 10 тысяч защитных комплектов и противогазов Ираку, что было известно британскому министерству обороны.

После недельного отдыха за мной заехала машина, и меня отвезли в Самара, расположенную в 80 километрах к северу от Тикрита. Причина моей поездки не объяснялась. Самара находилась в районе древней месопотамской цивилизации, где велись важные археологические раскопки, но в то же время там сосредоточилась иракская химическая промышленность, как законная, так и нелегальная. По обеим сторонам дороги виднелись следы раскопок, растянувшихся на десятки километров.

Мы въехали в ворота химического предприятия и припарковались около хорошо охраняемой пристройки в стороне от главного корпуса завода. Когда мы очутились внутри, меня провели по коридору и ввели в полутемную комнату, где находилось несколько мужчин. Я узнал старшего сына Саддама Удая, которому уже исполнилось 20 лет, он был здесь главным, а справа от него стоял Фадель Барак Хуссейн, который сменил Барзана на посту главы госбезопасности. Поглядев налево, я вздрогнул, увидев Муллу, который свисал с потолка, привязанный за запястья, его тело висело над большим баком из нержавеющей стали. Бак был глубиной метра два и наполнен на полметра от верхнего края жидкостью, которая, как с удовольствием сообщил мне Удай, была серной кислотой.

Мулла был сильно избит, но находился в сознании и тусклыми глазами наблюдал за мной, когда я вошел в комнату. Ко мне приблизился Удай.

- Сейчас он выглядит немного по-другому, не правда ли, Микаелеф? вымолвил он, высокомерно улыбаясь. - Я подумал, что раз этот человек причинил тебе столько горя и убил твоего доброго друга Мухаммеда, тебе понравится это маленькое представление. - Он повернулся к своим помощникам. - Давай, Фадель, не будем больше откладывать.

Фадель приблизился к Мулле и сильно ударил его железной палкой по бедру.

- Как зовут твоего непосредственного начальника в вашей паршивой организации? Отвечай, - потребовал он.

Мулла словно выплюнул ответ:

- Смерть твоим детям!

Фадель снова ударил его, на этот раз ещё сильнее, и Мулла закричал.

- Спрашиваю снова. Мне нужны имена.

- Я дам тебе имена! - выкрикнул Мулла. - Твой отец - ублюдок, вор и попрошайка, а твоя мать багдадская шлюха!

Фадель ответил такими зверскими ударами, что я подумал: а не было ли доли правды в оскорблениях Муллы? Наконец, вмешался Удай.

- Достаточно, Фадель! Я не хочу, чтобы он умер прежде чем начнется главный номер. - Удай вынужден был повысить голос, чтобы заглушить стоны Муллы. Он кивнул стражнику, державшему веревку, на которой был подвешен Мулла.

- Опускай его потихоньку.

По мере приближения к ванной с серной кислотой, Мулла поджимал ноги в отчаянном стремлении не коснуться жидкости, затем с удивительным проворством сумел поднять ноги и зацепиться ими за вытянутые руки. Теперь над кислотой навис его зад.

Удай приблизился к Мулле.

- Не буду лгать тебе, - бесстрастно сказал он. - Твоя жизнь окончена. Однако тебе решать, как долго ты будешь мучиться. Если будешь откровенен с нами, тебя быстро опустят в кислоту. Если же нет... тебя будут опускать не спеша сантиметр за сантиметром. Решай.

Мулла взглянул на Удая, и в глазах у него была ненависть.

- Я не скажу ничего, кроме того, что ты - кусок дерьма, Удай Саддам! Делай, что хочешь, но после меня придут другие. Я проклинаю тебя и твою семью. В один прекрасный день твое зло обернется против тебя тысячекратно.

Удай ничего не ответил и отвернулся. Он дал сигнал, чтобы опускали веревку.

- Опусти его на дно, но делай это медленно. Очень медленно.

Когда Мулла коснулся поверхности, по кислоте пошла рябь и его тело скрутили судороги, затем кислота пронзила его спину, разъедая кожу и мускулы. От его агонизирующих криков у меня буквально волосы стали дыбом, я весь задрожал и отвернулся. Хотя Мулла продолжал выкрикивать ругательства, его опускали все ниже и ниже, и вскоре уже было невозможно разобрать его слова. Удай и Фадель улыбались, пока процесс продолжался и ягодицы, позвоночник и внутренние органы Муллы последовательно растворялись в кислоте. Теперь он кричал не переставая, пока вдруг не наступила тишина, оглушившая меня. Когда воцарилось молчание, палачи ускорили процесс погружения и грудь, голова и наконец руки Муллы исчезли из виду.

Удай широко улыбнулся по завершении развлечения, но, не дожидаясь его насмешливых замечаний, я быстро вышел из комнаты, с трудом добежал до туалета, и меня нещадно стошнило в унитаз.

Я надеялся, что Саддам не знал об этом ужасном эпизоде и что он никогда не будет поддерживать подобные варварские методы. Вскоре мне представилась возможность узнать об этом. Два дня спустя я встретился с президентом в первый раз после пребывания в плену, и он похвалил меня за храбрость при побеге от курдов. Он сказал, что меня наградят. Я подумал, что если храбрость определяется тем, насколько быстро ноги несли мня прочь от опасности, то я действительно был храбрым человеком.

После того как я стал свидетелем жестокой казни Муллы, что-то во мне умерло. Возможно плен и смерть Мухаммеда также отразилась на мне, и я больше не заботился о своей дальнейшей судьбе. Страх порождается инстинктивным желанием человека выжить, а это для меня теперь не много значило. Возможно, у меня началась тяжелая депрессия и то, что сейчас называют посттравматическим стрессом. Его воздействие на меня оказалось очень сильным. Мне не польстили комплименты Саддама, и, так как я перестал думать о последствиях моих действий, мне было легче высказать то, что мучило меня.

- Я был на химическом заводе в Самара во вторник, - сказал я, хотя раньше я ни разу не менял тему беседы при общении с Саддамом. - Я был там вместе с Удаем и Фаделем Бараком.

- Да, - ответил Саддам, несколько смущенный, как мне показалось. Удай говорил мне.

- Мулла был казнен в моем присутствии.

- Я знаю об этом.

Я помедлил, прежде чем продолжить, но не потому, что боялся его ответной реакции, а просто мне хотелось подобрать слова так, чтобы получить ответ, прямой и недвусмысленный.

- Его опустили в ванну с серной кислотой.

- Да. - Саддам внимательно смотрел на меня, без сомнения думая, куда я веду.

- Это был ваш приказ? - спросил я, проявляя дерзость куда большую, чем позволял кто-либо другой, кого я видел с Саддамом. Он не ответил. Я смиренно склонил голову. - Я был бы признателен, Саддам, - продолжал я, если вы избавите меня от подобных сцен в будущем. У меня кишка тонка для этого.

Саддам неожиданно встал и приблизился ко мне.

- Конечно, мой дорогой друг. Тебе столько пришлось пережить в эти последние месяцы. Я так рад, что ты опять здесь, что возможно вел себя чересчур эгоистично. Ты с женой и дочерью отправишься отдохнуть за мой счет. У меня милый дом и лодка около Шитатаха на Бахр аль-Мильхе. Возможно ты знаешь, где это?

- Да, - ответил я без особого энтузиазма. - Это озеро неподалеку от моего родного города. Отец возил меня туда, когда я был ребенком.

- Тогда решено. Дом твой на все то время, что ты захочешь остаться там.

Я пробормотал слова благодарности. Были сделаны все приготовления для отъезда. "Милый дом", о котором говорил Саддам, оказался на деле небольшим дворцом, а лодка - яхтой, оснащенной так, как мне и не снилось, и конечно, я не видел ничего подобного, когда бывал здесь с отцом.

Мы прожили у озера почти месяц, и постоянный штат прислуги относился к нам как к членам президентской семьи. Однако для меня это был трудный период. Моя жена многие годы довольно резко высказывалась по поводу личности Саддама и сущности его режима. А теперь и я тоже осознал, как тяжело находиться ежедневно бок о бок с таким садистом и безжалостным человеком. Я не заговаривал об этом, и она не поднимала тему Саддама и моей преданности ему. Когда пришло время возвращаться в Багдад, меня охватили дурные предчувствия. В отпуске я ещё раз понял, что мне есть ради чего жить. Амна и Надия очень дороги мне, и нужно было найти силы продолжать свою роль, хотя бы ради них.

После нашего отпуска, Амна вновь забеременела, но даже это не принесло особой радости в мою жизнь. Саддам фактически признался, что крайне жестокая пытка, которой подвергли Муллу, проводилась по его приказу, и я все более скептически воспринимал речи Саддама и страстно возненавидел Удая. Я ни с кем не делился своими мыслями, и моя ноша становилась все более невыносимой.

Во время моего вынужденного отсутствия у Саддама появился новый двойник, родственник одного из старших гвардейцев. Внезапное возвышение бросилось ему в голову, и он оказался достаточно глуп, чтобы сделать неосторожное, хотя и безобидное замечание в присутствии Саддама. Его тут же на месте жестоко избили охранники.

Нападения Ирака на зарубежные суда в Персидском заливе продолжались два последних года. Иран пригрозил заблокировать Хормузский пролив, что имело бы разрушительные последствия для западной экономики. США, Франция и Великобритания послали свои военные суда в этот район, но угроза Ирана не была материализована. Саддам утверждал, что эта угроза всего лишь блеф со стороны Хомейни, в чем иранцы позже признались. Закрыть пролив означало бы нанести удар иранской экономике, которую уже невозможно было бы восстановить. Ирак к тому времени получал существенную экономическую помощь от соседей-арабов, так как все они осознали, чем грозит исламская революция для арабского мира. В частности, Кувейт передал значительные средства в распоряжение Саддама и этим жестом, как это ни парадоксально, положил начало цепи событий, которые приведут шесть лет спустя к войне в Заливе.

Мои сложные проблемы и постоянное напряжение повлияли также и на Амну - на поздних стадиях беременности у неё сильно повысилось кровяное давление и тестирование обнаружило белок в моче. Врачи диагностировали поздний токсикоз, и её отправили в госпиталь. Кровоснабжение плода было недостаточным, и возникло опасение, что ребенок может погибнуть во время схваток. Наконец, в начале апреля, когда не оставалось никаких других шансов, ребенок появился на свет при помощи кесарева сечения под местным наркозом. Это был мальчик, и мы назвали его Салих.

Когда сразу после рождения ребенка я вернулся домой, казалось, моя мать избегает меня. Она убедила себя, что родится непременно ещё одна внучка, и отказывалась выслушивать новости.

Когда я наконец нашел её в саду, она проигнорировала меня, хотя я подошел к ней вплотную.

- Амна и ребенок чувствуют себя хорошо, мама, - прошептал я ей на ухо.

- Хорошо, - сказала она, - как вы решили её назвать?

- Мы назовем его Салих Микаелеф, - ответил я, широко улыбаясь.

Мать резко обернулась ко мне, не уверенная, что расслышала меня правильно.

- Это мальчик? - спросила она, едва сдерживая радость.

- Да, мама, у вас - внук.

Она сразу же приникла ко мне и начала причитать:

- О, Микаелеф, я не верю этому! Мальчик, мальчик!

Я крепко обнял её и почувствовал, как огромный груз спал с моих плеч. Я подарил внука своей матери.

- Довольна ли ты теперь?

- О, Микаелеф, не брани меня, глупую старую женщину. Я так счастлива, я так долго ждала. Как бы мне хотелось, чтобы сегодня твой отец был здесь. Он был бы так горд, особенно после того, как вы назвали ребенка в его честь.

- Мог ли я назвать его как-либо еще?

- Салих Микаелеф аль-Кадхими, - вздохнула она, - это прекрасное имя.

Несколько последующих дней моя мать провела на седьмом небе от счастья, но Амна все ещё была больна и её оставили в госпитале до тех пор, пока не восстановит силы. Что касается меня, я был весьма горд и счастлив иметь сына. Я мог сколько угодно доказывать, что появление мальчиков в семье традиционно сильно преувеличивают, но не мог отрицать инстинктивного удовлетворения, которое я почувствовал после рождения сына. Это был сложный период моей жизни, но маленький Салих оказался воистину солнечным лучиком среди мрачных туч над моей страной.

Когда я вернулся к своим обязанностям во дворце, я с болью думал о смерти Мухаммеда. Я провел много часов в Черном кабинете, вспоминая все беседы, которые мы вели, мысленно видел его лицо и слышал его голос. Иногда, когда кто-то входил в комнату, я с надеждой оборачивался, ожидая увидеть его.

Его место занял молодой человек из президентского офиса - Хашим Мушир. Он был довольно мил и не обижался, когда я поначалу называл его Мухаммедом.

Я не знаю, что было тому виной - возраст или мои недавние переживания, но как-то утром Хашим заметил, что волосы у меня на висках поседели. Возможно, это покажется странным, но я надеялся, что, благодаря этому, смогу оставить свои обязанности, однако проблема была решена очень просто. Удая послали с заданием привезти высококачественные краски для волос в диапазоне оттенков от коричневого до черного. Коробка, в которую они были упакованы, оказалась так велика, что потребовалось двое мужчин, чтобы поднять её. Саддам лично помог мне выбрать правильный оттенок.

Я старался навещать Амну каждый день, но это было непростой процедурой. Когда Саддам публично выступал и множество людей знали о его местонахождении, я был вынужден оставаться в тени. В такое время я должен был приезжать в госпиталь тихо, используя боковой вход, надевать фальшивую бороду и темные очки и сразу направляться в её личную палату, предварительно очищенную от случайных посетителей.

В другое время я мог бы посещать её не маскируясь, но для того, чтобы не вызывать слишком большого любопытства по поводу регулярных визитеров президента, была состряпана история, отвлекающая внимание от личности Амны. До тех пор пока Амна была на попечении персонала госпиталя, она оставалась женой некоего правительственного чиновника, который в пятидесятых годах спас жизнь Саддаму. Эта история хоть и служила нашим целям, но, как однажды вечером рассказал мне Хашим, не всегда помогала.

- Я находился в туалете, когда зашли двое докторов. Так как я был в одной из кабинок, они не заметили меня. Один врач спросил другого, верит ли он этой истории о женщине, которую так часто навещает Саддам. "Что ты имеешь в виду?" - спросил второй. "Знаешь, - сказал первый - я видел ребенка и скажу тебе, что он - копия нашего президента".

Амна все ещё была в больнице, когда мне пришлось заменить Саддама на встрече багдадских сановников, на которой присутствовал мэр Багдада. К тому времени я уже чувствовал себя достаточно спокойно в таких ситуациях. Все шло отлично, я сидел во главе стола, получая удовольствие от прекрасно приготовленных блюд. Неожиданно у меня потемнело в глазах, и я почувствовал комок в горле. Когда я попытался подняться на ноги, кресло позади меня с грохотом рухнуло. Я неловко наткнулся на стол. Потом страшная судорога в животе заставила меня согнуться пополам, и двое гвардейцев Саддама бросились за помощью.

Меня перенесли в приемную, и там, наконец, началась рвота. Меня тошнило кровью и остатками пищи в течение часа. Позднее в госпитале мне промывали желудок, давали антидиарейную микстуру и ввели раствор электролита, чтобы удержать жидкость в организме и контролировать её содержание. Оказалось, что я был заражен разновидностью бутулизма, который убил бы меня в течение часа, не получи я такого оперативного лечения.

Потом было проведено интенсивное расследование. Мне рассказали, что Саддам пришел в бешенство от мысли, что враги имеют доступ к его кухне. Шеф-повар Саддама Ханнах Джиджо был человеком, заслуживающим доверие, он много лет готовил еду для семьи президента. Саддам поступил мудро, наняв также сына Ханнаха - Камилла, чтобы, по традиции великих визирей древнего Багдада, он был его официальным дегустатором. В тот вечер Ханнах готовил еду, а Камилл её пробовал, но Саддам отказывался верить, что кто-либо из них участвовал в заговоре и собирался отравить его. К тому же Камилл был доверенным лицом Саддама, он отвечал за организацию некоторых незаконных мероприятий. Он был доволен своим положением, которое в сравнении с людьми его круга, было достаточно привилегированным и смерть Саддама ему бы только повредила. Удай, подлинный сын своей матери, презирал Камилла за то, чем ему приходилось заниматься, и если бы Камилл не был под защитой президента, я бы опасался за его жизнь. Только по этой причине было совершенно невероятно, чтобы он мог участвовать в заговоре против президента.

Наконец, ещё более убедительным фактом было то, что Камилла и его отца в случае необходимости предупреждали о моем присутствии и о том, что я буду сидеть за столом вместо Саддама, поэтому им было совершенно незачем класть яд в мою еду. Им не было никакой необходимости идти на такой риск ради того, чтобы убить простого дублера.

Исходя из того что только моя еда была отравлена, наиболее вероятными отравителями могли быть только люди из обслуживающего персонала, которые имели доступ к моей тарелке на кухне и за обеденным столом. В доме было трое таких слуг. Их арестовали, посадили в тюрьму и, без сомнения, пытали, но что в конце концов с ними стало, я не знаю.

После этого покушения на жизнь Саддама Камиллу были даны инструкции тщательнее пробовать еду не только из кастрюли, в которой готовилась еда на кухне, но и из тарелки президента. Эта задача заставила Камилла некоторое время сильно нервничать.

Когда я окончательно выздоровел, меня вызвали к Саддаму, на личную аудиенцию, и наградили высшей гражданской медалью Ирака - почетной "Звездой Саддама". За шесть лет службы у президента меня похищали, травили и подстреливали, и наконец я составил трогательную коллекцию медалей. Мне также выдали значительно повышенную зарплату, а также велели переехать в больший по площади дом в Амирии - жилом районе для среднего класса в десяти километрах от дворца президента.

Скорее всего, этот переезд запланировали из соображений безопасности. Я жил в аль-Мансуре много лет подряд, и рано или поздно меня неизбежно бы заметили соседи. Без сомнения, они подумали бы, что Амна является любовницей президента, и потому держали бы свои соображения при себе, но сейчас, с двумя маленькими детьми, мне ощутимо потребовалась большая свобода личной жизни. К новому дому примыкало два больших, обнесенных стеной сада, и я мог играть на улице с Надией и Салихом без опасения, что меня кто-нибудь увидит.

Разумеется, моя мать переехала вместе с нами. Если бы я попытался найти ей другое жилье, это бы убило её. Она целиком посвятила себя Надии и маленькому Салиху, который ни на минуту не давал ей покоя. Она всегда спешила к нему, как только он просыпался, и была с ним, пока его не укладывали спать. Мои вялые попытки ограничить суету вокруг ребенка отметались ею с ходу. Что до Амны, она с благодарностью принимала вмешательство свекрови и была искренне рада её заботам. Она очень медленно восстанавливалась после рождения ребенка и страдала от небольшой депрессии. Я оказывал ей всяческое внимание и заботу и был доволен, что все идет как надо и она скоро будет здорова. Мне очень помогало присутствие матери, с которой можно было поделиться грузом моих забот.

Удай играл все более заметную роль в делах правительства, однако в начале лета он создал Саддаму некоторые проблемы. Несколько недель он преследовал двадцатилетнюю дочь армейского полковника. Она сопротивлялась всем попыткам Удая обольстить её, но однажды вечером он настолько помешался, что попытался её похитить. Естественно, что следивший за ними отец девушки оказал ему яростное сопротивление. Согласно показаниям одного из слуг Удая, сын президента несколько мгновений выслушивал оскорбления полковника, после чего вытащил пистолет и без колебаний застрелил его.

Саддам, как ни странно, переживал из-за этого убийства гораздо сильнее, чем мать Удая. Она заявила, что Удай совершил не больше того, что делал его отец и до и после прихода к власти. Кроме того, если полковник был настолько глуп, что обращался непочтительно со старшим сыном президента, то самое меньшее что он должен был получить за свои безобразия - это разрывную пулю. В конце концов, Саддам дал этому делу затихнуть, но запретил Удаю несколько месяцев носить оружие, решив, что этим семья погибшего офицера будет "вознаграждена".

Этим летом вновь появился Барзан Ибрагим, но рядом со мной уже не было Мухаммеда, чтобы сказать: "Я так и знал!" По приговору, который Саддам вынес Ибрагиму пару лет назад, ему было запрещено возвращаться в Багдад. Через несколько месяцев после того как он впал в немилость, Саддам отправил его в Женеву с целью доставить оружие и химикаты, а также для того, чтобы нанять иностранных ученых. Такое положение позволяло ему продолжать свои незаконные денежные операции почти без ограничений. Полагали также, что он был ответствен за убийства высланных иракских диссидентов, запланированные службой госбезопасности.

Внимание Саддама отвлекала война с Ираном, и он был не в состоянии следить за проблемой курдов, которые продолжали устраивать беспорядки, выступая против его режима. В качестве временной меры он заключил соглашение с правительством Турции, которое позволяло турецким агентам пересекать границу Ирака в погоне за участниками организации Курдского революционного движения. В Турции Саддаму сразу была оказана поддержка.

Вскоре иракские газеты устроили рекламную шумиху по поводу амнистии, объявленной Саддамом курдским активистам, находившимся в заключении или ссылке. Всем оппозиционным деятелям Ирака была предоставлена возможность признать неограниченную власть Саддама. Взамен Саддам прекратил бы выдвигать обвинения против курдских диссидентов и начался бы процесс освобождения политзаключенных. На самом деле амнистия означала полный отказ курдов от своих прав и претензий в будущем, и поэтому для них было невозможно принять эту "оливковую ветвь". Саддам все это прекрасно понимал, и многие рассматривали этот его жест как открытие военной кампании против курдов.

Лидерам курдских политических организаций было предложено выдвинуть свои предложения по переселению. Это предложение было встречено без особого энтузиазма, поэтому Саддам назначил встречу с одним из наиболее жестких лидеров Союза патриотов Курдистана - Мохамедом Махмудом аль-Хошнави.

В качестве жеста доброй воли Саддам предложил провести встречу на территории курдов, и неофициальная встреча была подготовлена в Арбиле.

Это решение горячо оспаривалось министрами Саддама, которые доказывали, что отправляться на эту встречу, где основные курдские организации представят своих руководителей, было бы чересчур опасным предприятием, даже по стандартам их храброго президента. Разумеется, Саддам был не так глуп, поэтому, зная о предстоящей встрече, я опасался худшего, когда он вызвал меня в Черный кабинет.

Он был чрезвычайно красноречив, но я уже понял, что если Саддам начинает бурно льстить, то, вероятнее всего, хочет, чтобы я сыграл особенно рискованную роль. Так было и на этот раз.

- Без твоей помощи и поддержки я, возможно, не увидел бы сегодняшний день, Микаелеф Рамадан! - заливался он. - Я ценю твою лояльность и восхищаюсь твоей храбростью. У тебя сердце льва.

- Ты льстишь мне, Саддам, - ответил я, сумев смирить свой взгляд.

- Нет, ты ошибаешься. Я знаю немногих людей, которые смогли бы сделать то, что сделал ты. - Он театрально выдержал паузу, а затем посмотрел мне прямо в глаза. - Я хочу дать тебе новое задание, которое, боюсь, может вызвать много вопросов.

Я был очень обеспокоен происходящим и хорошо понимал, что будет дальше.

- Ты знаешь о моих мирных инициативах, предложенных курдскому народу, - говорил он. - В такие беспокойные времена первостепенное значение имеет то, что иракцы учатся быть терпимыми. Мы должны осознать, что все мы являемся одним народом. Именно по этой причине я договорился о встрече с Мохамедом Махмудом. Однако, я не могу лично на ней присутствовать. Война с этими персидскими дьяволами находится в критической стадии, и я должен разрабатывать жизненно важные стратегические позиции. Ты понимаешь это?

- Да, Саддам, понимаю. Ты хотел бы, чтобы я занял твое место.

Мне не очень улыбалась перспектива открыто пройти по улицам Арбила под видом Саддама. Но если такова моя судьба, мне следовало лишь положиться на волю Аллаха. Те дни, когда я боялся за свою жизнь, давно миновали, но я не хотел, чтобы мои дети росли без отца.

- Ты проницателен, как всегда, - заметил Саддам, - ты поедешь?

- Как и всегда, если мой президент велит мне идти, то я поеду. Но я не могу спокойно думать о прогулке по Арбилу, Саддам. У меня тяжелые воспоминания, связанные с этим местом.

- Да, конечно, я забыл. Твоего друга Мухаммеда убили недалеко от Арбила. Хорошо. Место встречи будет изменено. Думаю, мы сможем провести её в аль-Мавсиле. Таким образом, ты будешь ближе к аэропорту и в стороне от дороги, на которой был убит Мухаммед.

Это было необычайно щедро для Саддама - пойти на уступку, чтобы не задеть мои чувства, ведь его решение послать меня на север в качестве дублера проскользнуло ещё в разговоре с Удаем около года назад.

Очевидно, теперь он был готов подвергнуть меня большему риску, чем раньше. Его решение уклониться от встречи с курдами, возможно, было разумным, исходя из интересов нации, но меня не оставляло отчетливое впечатление, что я стал менее необходим, чем прежде. Возможно, причиной этого было презрение, порожденное фамильярностью.

В полете к аль-Мавсилу меня сопровождали Хашим, Тарик Азиз и Мустафа Хассан, сотрудник секретной службы. Это оказался единственный случай, когда я путешествовал вместе с Тариком, и я нашел, что он оказывает на меня успокаивающее действие. Казалось, он искренне сочувствовал мне, когда прибытие в аэропорт вызвало у меня воспоминания о моих последних часах с Мухаммедом.

- Я не очень хорошо его знал, - сказал Тарик, - но я слышал, что он был хорошим человеком. Вы провели вместе много времени?

- Я был рядом с ним ежедневно в течение трех лет, - ответил я, - но я избегал его дружбы.

- Да, его избегали даже свои товарищи-офицеры в госбезопасности. Он...

- Что я слышу? - Прервал я его, моментально забыв свое место. Мухаммед был в госбезопасности?

- А ты не знал?! Ладно, даже если я был неосторожен, то сейчас это вряд ли имеет значение. - Перед тем, как продолжить, Тарик нервно взглянул через плечо, чтобы убедиться, что Мустафа не подслушивает. - Да, Мухаммед был в четырнадцатом отделе.

- В четырнадцатом? Специальные операции?

- Да, конечно. Ты же знаешь, что тебя относят к специальным операциям?

- Да, но я не мог даже предположить, что Мухаммед...

- А как ты думаешь, откуда он пришел? - прервал меня Тарик, очевидно потешаясь над моей явной наивностью.

- Из администрации президента.

- Брось, Микаелеф, неужели ты действительно веришь, что специалист по такому важному вопросу, как наблюдение за двойниками президента мог бы оставаться служащим из администрации Президента?

- Полагаю, что нет, но...

- Ладно, прости меня за то, что лишил тебя иллюзий, но не думай плохо о Мухаммеде из-за того, что ты услышал. Я уверен, что если он сам не рассказал тебе об этом, то только ради твоих же интересов.

Позднее, размышляя над этим, я уже не удивлялся. Служба госбезопасности подразделялась на несколько различных отделов, но четырнадцатый был одним из самых больших и наиболее важных. В своем центре в Салман Пак, в восемнадцати километрах к юго-востоку от столицы, они готовили наиболее ответственные закрытые операции как дома, так и за границей. Казалось абсолютно логичным, что работа по наблюдению за двойниками президента была поручена именно им. Тем не менее я ничего не мог поделать и чувствовал себя раздавленным, узнав, что человек, которого я считал своим близким другом и доверенным лицом, на самом деле работал на организацию типа немецкого гестапо.

Тарик старался утешить меня.

- Не всех офицеров госбезопасности можно оценивать по общепринятым меркам, Микаелеф. Мухаммед был тебе хорошим другом, и ты на него всегда мог положиться. Такое доверие - вещь редкая, особенно в Ираке.

Его высказывание напомнило мне о его собственных длительных отношениях с президентом.

- Саддам доверяет тебе, Тарик.

- Надеюсь на это. Я ещё никогда не давал ему повода усомниться во мне.

- Все-таки ты не мусульманин.

- Да, я христианин, - небрежно ответил Тарик, - но это Саддама не волнует.

- Жаль, что не все иракцы, - добавил я, - понимают, что религия не имеет отношения к дружбе и доверию.

- Да, действительно, Саддам много сделал, чтобы уменьшить напряженность между различными религиозными группами, но ни один человек не может предугадать, что произойдет через несколько сотен лет. К счастью, христиан в Ираке мало и у Саддама нет никаких причин опасаться их.

С Тариком можно запросто поболтать, и хотя он был постоянной мишенью для шуток из-за своего раболепного преклонения перед Саддамом, тем не менее считалось, что он хороший компаньон.

Как выяснилось, риск для моей жизни во время поездки в аль-Мавсил был минимальным. Прямо из аэропорта нас с Тариком повезли в зал, где должна была состояться встреча. Меня сопровождали на протяжении всех двадцати метров, ведущих от машины ко входу, шесть самых рослых офицеров СРГ. По соображениям безопасности, было устроено так, чтобы Мохамед Махмуд оказался в зале перед моим приездом и покинул его после меня. Таким образом, если бы курдские партизаны вздумали бы взорвать это здание, то они должны были бы принести в жертву своего уважаемого лидера.

Здание было совершенно невзрачным, и его нельзя было опознать по каким-либо знакам у входа или на территории, где происходила встреча. Оно было похоже на старый правительственный административный блок. Его давно не проветривали, хотя, возможно, это было оправданной мерой безопасности на время встречи, возможно, даже по настоянию Саддама.

Саддам проинструктировал меня накануне поездки: не отклонять любые предложения, выдвинутые Мохамедом; сказать, что его условия могли бы быть приняты и что его наиболее вызывающие требования, например предоставление полной автономии иракским курдам, могли бы стать предметом переговоров. Я должен был помочь Мохамеду поверить, что кое-чего можно достигнуть, продолжив диалог между двумя сторонами.

Мохамеду было уже за шестьдесят, но, казалось, годы не оставили на нем следа. Лицо его выдавало настоящего воина, - жестокое и пугающее, с глазами хищника, быстро подмечающими любую мелочь. Считалось, что он быстро и точно мыслит и его не надо недооценивать. Мы вошли в большой зал с окнами, находящимися высоко под самым потолком, и сели друг напротив друга за дубовый стол. Мохамед с помощниками располагался на противоположной стороне стола, Хашим сидел слева от меня, а Тарик - справа.

Несмотря на непоколебимое повиновение Саддаму, Тарик обладал огромной силой характера. Когда мы расселись, он склонился ко мне и прошептал на ухо:

- Они попытаются запугать нас, но не обращай на это внимания. Они должны быть настроены враждебно ко всем остальным. Если они спросят о чем-то, на что ты не сможешь дать ответ, немного посомневайся и попроси меня ответить. Саддам часто так делает. Если они станут угрожать, постарайся выглядеть равнодушным.

Именно эти слова Тарика окончательно успокоили меня. Хотя я уже хорошо напрактиковался в роли Саддама, я никогда не сопровождал его на переговоры такого типа и просматривал слишком мало видеозаписей таких встреч, чтобы мог запомнить и изучить их. Совет Тарика пришелся кстати. Его не всегда воспринимали всерьез наиболее амбициозные министры Саддама, но он был умным человеком и умел выживать. Последнее обстоятельство было неотъемлемым качеством министра в правительстве Саддама Хусейна! Я кивнул Тарику в знак того, что понял его, в ответ он по-отечески улыбнулся мне.

Наш разговор продолжался более часа, и ничего неблагоприятного не произошло. Я был в состоянии обсуждать большинство вопросов, выдвинутых на рассмотрение Мохамедом, и в основном успокоить его. Когда Тарику нужно было вмешаться, он делал это со своим обычным тактом и дипломатичностью.

Однако, когда мы закончили, Мохамед сделал замечание, которое застало меня врасплох, и я опасно запнулся при ответе.

- Мы так редко видимся с глазу на глаз, Саддам Хусейн, - сказал он с тонкой усмешкой, - но я чувствую, что сегодня мы достигли некоторого прогресса.

- Мне было бы приятно так думать, - ответил я, оставшись без поддержки.

- Тогда, возможно, вы бы порадовали старого курдского партизана ещё немного? Я велел приготовить комнату, где мы могли бы посидеть и выпить вместе стаканчик-другой. Во имя нашей дружбы, если так можно выразиться. Есть некоторые вещи, которые я хотел бы обсудить только наедине с вами.

Я почувствовал, как краска сбежала с моего лица. В этот момент я так нуждался в совете Турика, но не мог получить его так, чтобы не вызвать подозрения Махмуда. Мне нужно было отвечать - Отлично, Мохамед Махмуд, но я не могу уделить тебе много времени.

Тарик с несчастным видом пожал плечами. Было очевидно, что он находится в заметном затрудении из-за быстрого и неожиданного развития событий. Мустафа также насторожился. У меня все же не было другого выхода, кроме как посидеть и выпить с Мохамедом и надеяться, что этим все и ограничится. Мы поднялись и вместе покинули комнату. Проведя меня по коридору, он открыл дверь, пропуская меня в большой квадратный кабинет с современной, но достаточно потрепанной мебелью.

Тот факт, что Мохамед выглядел среди всего этого окружения как дома, навел меня на мысль, что это его собственный офис. Я начинал думать, что попал в ловушку, но пока я нервно оглядывал комнату, Мохамед небрежно предложил мне занять одно из четырех низких кресел, которые располагались вокруг кофейного столика. Он предложил мне выпить, но, хотя я не очень благочестивый мусульманин, я никогда не любил алкоголь. Как-то раз, ещё будучи студентом в Кербеле, я слегка перебрал, после чего я два дня проболел и надолго лишился аппетита, в результате я зарекся испытывать на себе гнев Аллаха. Я попытался вежливо отказаться.

- Ну же, Саддам. Не рассказывай мне, что пьешь лишь время от времени, тогда как у тебя должна быть прекраснейшая коллекция вин и других спиртных напитков во всем Ираке. Уважь старого глупого человека и выпей вместе со мной.

- Тебя можно называть по-разному, Мохамед Махмуд, - сказал я сухо, но только дурак будет считать, что ты глуп.

Он открыл бар, вытащил оттуда бутылку виски и два стакана. Я не возражал, когда он наполнил их.

- Могу ли я спросить тебя, как ты это достал? - сказал я, поднимая бокал.

- В этом нет секрета, - сказал он небрежно, - через Турцию. Это лучшее шотландское виски десятилетней выдержки, которое я когда-либо пробовал. Если ты захочешь взять с собой ящик, я могу это организовать.

- Как-нибудь в другой раз, - сказал я, помня о том, что Саддам не одобрил бы, если бы я стал фамильярничать с этим человеком от его имени. Что ты хотел обсудить со мной?

Мы начали разговор, потягивая виски, и вскоре я ощутил расслабляющий эффект алкоголя. Я должен был сконцентрировать всю силу воли, чтобы не забыть, кто я такой, но я был восхищен глубиной интеллекта Мохамеда. Он превосходил всех, с кем я прежде сталкивался. Мы говорили друг с другом более двух часов, обходя темы, неудобные для меня. Наш разговор прервал неожиданный визит Хашима, который напомнил мне о "неотложных проблемах", требующих моего внимания в Багдаде. Так как под влиянием алкоголя я успокоился, то с растущей самонадеянностью прогнал его.

Только после того как Хашим заглянул ещё раз, Мохамед заговорил серьезно.

- Возможно, ты не ожидал услышать это, Саддам, но я чувствую, что знаю тебя очень хорошо. Если отодвинуть завесу непонимания, разделяющую нас, то ты найдешь, что мы во многом схожи.

- Я думаю, нет, Мохамед, - возразил я, - конечно, мы все иракцы, граждане одного государства. Но ты и я? У нас мало общего.

- Я имею в виду, что как лидеры мы должны демонстрировать нашу силу. Мой народ стонет от твоих поступков. Тебя называют самыми ужасными именами.

- Я не сомневаюсь в этом, - посмеивался я над ним.

- А я? - добавил он. - Я-то знаю, почему ты делаешь все это. Я так же, как и ты, убивал людей. Иногда я убивал своих соратников, но только в том случае, если это было необходимо.

- Разумеется. Ничего нельзя делать бесцельно.

- Точно. Но многие люди, особенно за границей, считают тебя сумасшедшим, психопатом. Они думают, что ты убиваешь и мучаешь людей ради удовольствия.

- У тебя злой язык, Мохамед. - Даже в расслабленном состоянии, я осознал опасность того, что позволяю ему говорить со мной дерзко и не одергиваю его. Кроме того, нельзя забывать, что сейчас я - Саддам, один из самых злобных диктаторов на земле.

- Но ты знаешь, что это правда! - настаивал он. - Теперь понимаю, для чего ты все это делаешь. Если бы я был на твоем месте, то делал бы то же самое. - Мохамед продолжал в том же роде ещё некоторое время, потом его тон стал более жестким. - Поэтому, хоть и не желая того, мы уважаем друг друга. Когда-нибудь один из нас, возможно, вынужден будет убить другого. Только одна вещь помешает мне убить тебя, Саддам, - это то, что ты убьешь меня первым. Я предсказываю это.

- А ведь лучшего времени, чем сейчас уже не будет. - Моя бравада подогревалась виски десятилетней выдержки.

- Сейчас этого не произойдет, - многозначительно ответил он. - Мы оба нуждаемся друг в друге. Я обещал своему народу пойти по пути примирения, который ты предлагаешь, если только этот путь не окажется среди зыбучих песков. Я тоже нужен тебе сейчас. Если меня убьют, то курдский народ восстанет против тебя. Возможно, это будет бесполезное восстание, но едва ли ты сможешь справиться с этим до тех пор, пока не разберешься с более могущественным врагом.

Я почувствовал, что мне трудно притворяться в компании этого человека. Я играл роль, которую ради моей семьи должен был поддерживать, но у меня возникло сильное искушение довериться ему. Вскоре слабость прошла.

Наконец Хашим позвал меня снова, на этот раз его поддержали Тарик и Мустафа, они настаивали, чтобы мы, как только позволит протокол, немедленно ушли. Я осторожно поднялся на ноги и, пожав руку Мохамеду, направился к двери. Я постарался сконцентрироваться и обещал ему передать наши предложения в отпечатанном виде и предоставить время для размышлений. Затем выразил надежду, что, когда мы встретимся вновь на следующей неделе, формальное соглашение может быть подписано.

- Помни, Саддам, - крикнул он мне вслед, - суди меня так, как хотел бы, чтобы судили тебя самого!

Я выразил свое согласие, покидая комнату под недоуменными взглядами Тарика и Мохамеда. Меня почти внесли в машину и еле усадили на заднее сиденье. По дороге в аэропорт я задремал и совершенно ничего не помню о полете назад, в Багдад, и только следующим утром, страдая от похмелья, я осознал, что Мохамед не сказал ничего важного. Из того, что я смог вспомнить, наиболее связным показался разговор о том, что мы могли убить друг друга. Только спустя десять лет я осознал истинную цель встречи.

Когда в январе курды прибыли в Багдад, ни по радио, ни в газетах ничего об этом не сообщили. Мохамеда в этой делегации не было. Это показывало, что он ожидал каких-либо неприятных последствий от нашей встречи и поручил делегатам хорошенько разобраться в том, что скажет Саддам. Его подозрения были весьма обоснованны.

Делегатов забрали из отеля, как и планировалось, и ожидалось, что их привезут в президентский дворец. Но они так и не появились. Курдское руководство было убеждено, что похищение целой группы людей - дело рук госбезопасности или какой-либо другой правительственной службы. Саддам твердо стоял на том, что он ничего об этом не знает, и возлагал ответственность на подпольное движение Шиа аль-Дава. В то время как стороны обменивались обвинениями, о местонахождении пропавших делегатов ничего не было слышно.