Тень Саддама Хусейна

- Что он говорил, Хашим? - снова спросил я, не желая больше слышать о муках, которые терпел этот бедняга.

Хашим задумчиво посмотрел на меня, видимо, гадая, чем вызвана моя настойчивость.

- Его спрашивали, как называется его организация и кто её лидер. Один из офицеров плюнул ему в лицо и спросил, кого бы они посадили на место Саддама, если бы их покушение удалось. Арестованный ответил ему: "Мы посадили бы на его место кактус".

Я насторожился.

- Странный ответ. - Я пытался сдерживать себя, как мог, голос мой был ровен. - Как ты думаешь, что он имел в виду?

Снова глаза Хашима в раздумье остановились на мне.

- Мы пока ещё не знаем. Но я уверен, что мои коллеги дознаются в конце концов.

Думая, как спасти Латифа, я приходил в отчаяние. Я не сомневался, что вскоре они его убьют (с моим или без моего невольного участия), но, как я ни старался, никак не мог придумать план, который хотя бы отдаленно давал надежду на успех. Хашим иногда принимал участие в допросах человека, которого я про себя называл Латифом. Временами я подумывал привлечь к этому Хашима, но в то же время боялся рисковать. Он разочаровался в самом себе, а не в режиме Саддама и едва ли согласится оказать помощь его врагу.

Я почти покорился судьбе и смирился с мыслью, что я бессилен что-либо сделать, как вдруг Хашим принес мне новость, с одной стороны подтверждающую, что человек, арестованный два месяца назад действительно Латиф, а с другой - вселившую в меня надежду, что появилась возможность устроить ему побег.

- Ты помнишь заключенного, о котором я тебе говорил несколько недель назад? - спросил меня Хашим. - Того, который поразил меня своей стойкостью духа?

Первое, о чем я подумал, - что Хашим скажет мне о смерти Латифа.

- Того, кто подменил бы Саддама кактусом? - переспросил я.

- Да. Я видел его сегодня утром. Его перевели в другую тюрьму.

Обрадованный тем, что Латиф жив, я все же призадумался, зачем Хашим рассказывает мне это.

- Ну и что? - спросил я.

- Его допрашивают вот уже сколько недель, но они так и не сломили его. Это какой-то необыкновенный человек.

Я едва удержался, чтобы не сказать: "Я знаю", но я не собирался рисковать жизнью.

- Они не убьют его до тех пор, пока не вытянут все сведения.

- Сколько же это продлится?

- Сколько можно идти по пустыне, Микаелеф? Думаю, что осталось недолго. Его переводят в Самар.

У меня кровь застыла в жилах, когда я услышал слово "Самар". Ванны с серной кислотой и казнь Муллы были ещё свежи в моей памяти. От ужаса, что Латифа тоже ожидает такой конец, я просто оцепенел.

- Через час после того, как его туда привезут, он уже будет мертв, промолвил я, не в силах скрыть свой ужас. - Когда же его отправляют?

- Завтра, вместе с другими шестью заключенными курдами. Ты слышал о Самаре? Это не простая тюрьма.

- Я был там. - И я рассказал о своем знакомстве с Удаем.

- Тогда ты догадываешься, какая судьба ждет Мохаммеда?

- Кого? - переспросил я, не сразу вспомнив, что это вымышленное имя Латифа.

- О, так его зовут. Мы больше ничего о нем не знаем, кроме того, что он коммунист и связан с тайными организациями, действовавшими против Саддама.

Это было окончательное подтверждение того, что заключенный, о котором рассказал мне Хашим, - Латиф.

В последнее время Хашим часто подвозил меня домой. Он жил всего в трех километрах от меня. В тот вечер, когда он подвез меня до моего дома, я впервые пригласил его к себе. События дня явно тревожили его, и я решил, что ему компания не помешает. Он с удовольствием согласился.

Мы говорили какое-то время на общие темы, но вскоре разговор вернулся к допросам Латифа.

- Я люблю свою службу, - сказал Хашим. - Мне кажется, я готов все сделать для Ирака, но я не вынес бы того, что досталось Мохаммеду. Как может человек переносить страшные мучения ради своих убеждений? Откуда такая сила и выдержка, Микаелеф?

- Это вера, Хашим, - ответил я.

- Вера? - воскликнул в недоумении Хашим. - Да ведь он коммунист! У него нет веры.

- Коммунизм и есть его вера. Он готовил себя к тому, чтобы посвятить свою жизнь, даже принести её в жертву той цели, в которую верит. Эта вера не более фанатична, чем исламизм или христианство. Некоторые сказали бы так.

- Возможно, - согласился Хашим. - Но я уверен, что им движет что-то большее. Этот человек мог бы многое рассказать. Я уверен в этом.

- И все же, - сказал я равнодушно, - завтра он будет мертв.

Хашим понуро опустил голову. Я смотрел на него и думал, что, возможно, он уже изменил свои убеждения. Он во многом изменился за последние несколько месяцев и, возможно, уже готов помочь мне спасти Латифа.

Мне хотелось продолжить наш разговор, но постоянная мысль, что в доме могут быть подслушивающие устройства, заставляла меня быть осторожным.

- Давай выйдем в сад и там поговорим, Хашим. Мне нужен свежий воздух.

Он довольно охотно согласился. Сев на скамейку, я продолжил наступление.

- Ты думаешь этот Мохаммед заслуживает смерти, Хашим? Мы оба прекрасно знаем, что завтра Мохаммеда медленно опустят в ванну с серной кислотой. Его мучения во время ареста были куда менее страшными, чем те, что ждут его перед смертью. Ведь это так будет? Твой отец одобрил бы это?

Он резко повернулся ко мне, глаза его были полны слез.

- Ради Аллаха! Что ты хочешь услышать от меня, Микаелеф? Должен он умирать в мучительной агонии? Нет, не должен. Справедливо ли, что такой мужественный человек должен заживо раствориться в кислоте? Нет и нет! Хашим встал и стал ходить, возбужденно жестикулируя. - Но что я могу поделать? Я ничего не могу. У меня нет возможности помочь Мохаммеду.

Я спокойно сидел на скамье. Разговор почти достиг своей кульминации.

- Главное в том, Хашим... помог бы ты ему, если бы была возможность?

- Конечно, помог! Я горжусь им так сильно, что не нахожу слов. Я бы с радостью помог ему, если бы мог. Но я не могу ничего сделать!

- Можешь, - тихо сказал я.

Хашим резко остановился и посмотрел на меня с подозрением.

- О чем ты говоришь?

Я зашел слишком далеко, чтобы отступать. Если я ошибся в Хашиме, я заплачу за это жизнью. У меня не было выбора, и я пошел вперед.

- Сядь, Хашим.

Он сел, не сводя с меня глаз.

- О чем ты говоришь, Микаелеф?

Я глубоко вздохнул.

- Настоящее имя человека, о котором мы говорим, не Мохаммед.

Я чувствовал, как глаза Хашима прожигают меня насквозь.

- Объясни! - приказал он.

Сердце мое отчаянно колотилось, пока я набирался сил, чтобы продолжить.

- Его настоящее имя Латиф Паша аль-Рабака.

Хашим остолбенело смотрел на меня.

- Откуда ты знаешь?

- Он мой шурин.

Сначала Хашим помолчал. А потом медленно покачал головой.

- Да, братья аль-Рабака. Я помню, что читал о них в твоем досье. Латиф это старший брат, не так ли?

- Да, самый младший, Абдулла, был убит во время покушения на Удая. Второй брат, Рафик, был застрелен в тюрьме аль-Карада несколькими неделями позднее.

- А ты, Микаелеф? - спросил Хашим, несколько придя в себя. - Ты один из них?

- Нет, - осторожно ответил я. - Не совсем. Но некоторые их идеи я разделяю.

- Какие?

- Я уже достаточно тебе сказал, Хашим. Сейчас твоя очередь. Ты сказал, что сделал бы что-нибудь, чтобы помочь Латифу, если бы мог. Ты также признавался мне, что после смерти отца тебя мучает совесть за то, что тебе пришлось делать на службе. Возможно, это тот случай, когда ты можешь искупить свою вину. Ты готов сделать это?

Он не ответил. Какое-то время он сидел задумавшись. Хашим должен был сам принять решение, как далеко он готов пойти. Если он отступится от своих слов, я попаду в беду, а Латиф умрет.

Наконец он встал.

- Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Не скрывая своего облегчения, я подошел к нему, и мы обнялись. В его объятиях была некоторая скованность.

- Спасибо, Хашим. Я никогда этого не забуду.

Через час мы уже ехали на север от Багдада по направлению к Эрбилю. Поскольку Латифа перевозили в Самар вместе с шестью курдами, мы решили попросить помощи у курдских революционеров. Я предложил направиться в тот район, где некогда меня держали похитители, и прочесать всю местность, пока не найдем их. Хашим отверг мою идею.

- Мы поедем в Эрбиль. Если ты будешь договариваться с курдами, то вынужден будешь принимать только их условия. Как зовут их лидера, с которым вы с Тариком Азизом встречались лет десять назад?

- Ты знаешь об этом? - удивленно воскликнул я. - Ведь тебе тогда было лет пятнадцать?

- Это я прочел в твоем деле, Микаелеф. Как его звали?

- Мохамед Махмуд.

- Отлично, мы направимся прямо в штаб Патриотического союза Курдистана в Эрбиле и найдем там этого Мохамеда Махмуда.

В это время попасть в Эрбиль прямым путем было невозможно, потому что он находился в центре свободной зоны. Хашим связался с одним человеком в Багдаде, который был контрабандистом и проводником между центром Ирака и северными территориями. Служба госбезопасности всегда пользовалась его услугами, когда кого-нибудь надо было переправить через границу между зонами. После того как Хашим заплатил ему, он дал нам план безопасного маршрута в Эрбиль. Патриотический союз Курдистана был легальной организацией, но было бы наивно полагать, что она не имеет контактов с курдскими революционерами.

- Мы доберемся туда уже поздно ночью, Хашим.

Он криво усмехнулся.

- Они тоже повстанцы, Микаелеф. Ночь их лучший друг. Если мы хорошенько постучим, нам обязательно откроют.

Пока мы ехали, я подробно рассказал Хашиму о своих отношениях с Латифом и как, после убийства жены и детей, понемногу стал помогать ему. Хашим задавал мне много вопросов, и я постарался честно ответить на них. Мне необходимо было безусловное содействие Хашима, и если он вел какую-то игру, я уже подписал себе смертный приговор.

Через четыре часа мы пересекли границу зоны и вскоре были уже в Эрбиле. Хашим тут же направился к штабу ПСК.

- Ты знаешь, где он находится? - удивился я.

- Не будь наивным, Микаелеф. Ведь я обязан это знать по долгу службы.

Когда мы подъехали к низкому бетонному зданию, я удивился, увидев открытые двери. Мы смело туда вошли, и нас встретил какой-то служащий. Когда я снял свою фальшивую бороду, он безмерно удивился и чуть не поперхнулся, "узнав" мое лицо. Это уже было мне знакомо.

- Пожалуйста, успокойтесь, - сказал я. - Я не Саддам Хусейн.

Но человек, обернувшись, закричал кому-то:

- Ахмад, Ахмад! Иди поскорее сюда.

Появился ещё один служащий, помоложе. Он тоже был потрясен, увидев меня.

- Пожалуйста, прошу вас! - взывал я к ним. - Выслушайте меня внимательно. Я не Саддам Хусейн.

Но они оба застыли на месте с перепуганным видом и вытаращив глаза.

- Ни я, ни этот господин не вооружены, - торопливо объяснял я им. Мы приехали к вам как друзья. У меня важная информация для Мохамеда Махмуда. Попросите его как можно скорее выйти к нам.

- Что за игру вы затеяли? - наконец спросил тот, что помоложе, придя в себя. Голос его был груб и резок. - Кто вы, если не Саддам?

- Я объясню это Мохамеду. Прошу вас, передайте, чтобы он вышел к нам.

Никто из сотрудников не сдвинулся с места. Я снова попробовал убедить их.

- Посадите нас в хорошо запирающееся помещение. Заприте надежно! Поставьте охрану у двери, если это нужно. Делайте, что хотите, но позовите сюда Мохамеда.

Наконец, молодой человек начал действовать.

- Прошу, пройдите вот сюда, - сказал он, и мы последовали за ним по короткому коридору в небольшую комнату без мебели. Не говоря ни слова он закрыл дверь и повернул ключ в замке. Мы с Хашимом сели на пол и стали ждать.

Прошло два часа, прежде чем наконец явился Мохамед. Я мысленно уже придумал небольшую речь, чтобы напомнить нашу первую встречу. Я мог бы и не стараться. Стоило ему войти и увидеть меня, он сразу меня узнал.

- А, человек, который заменит Саддама! Я думал, что именно ты им станешь. - Он обнял и расцеловал меня. Я совсем не был готов к такому приему.

- Значит, вы знали, что я не Саддам? - спросил я немного растерянно.

- Это было впечатляющее представление! Когда мы встретились впервые, я ничего не подозревал. А потом, помню, кое-что смутило меня. Вот почему я попросил тебя выпить со мной. А когда ты ушел, я уже все понял. У тебя взгляд не тот, что у Саддама, ты был слишком говорлив, даже трезвый. Саддам всегда раздражающе молчалив на таких встречах. Да он и не согласился бы на встречу со мной один на один. Тебе ещё повезло, что ты так долго играешь эту роль. Да и уши у тебя другой формы.

- Уши?

- Да. Они не слишком отличаются, но мочки поменьше, чем у Саддама, и сильнее торчат. - Он добродушно рассмеялся, видя, что я смущен. - Я очень наблюдательный.

Помню, что когда-то мои уши тоже обсуждались, но их строение поменять не так просто, да и разница была едва уловимой. Но мы ошиблись.

- Как мне тебя называть? - спросил Мохамед.

- Микаелеф.

- Ты христианин?

- Нет. - Этот вопрос мне часто задавали. - Моя мать была христианкой, а это имя её отца.

- Ты знаешь, что отца Тарика Азиза тоже звали Микаелеф? - спросил Мохамед.

- Да, мне однажды об этом сказали.

- А это кто с тобой? - Мохамед кивком указал на Хашима.

- Хашим Мушур. Он мой друг.

- Саддам, конечно, понятия не имеет где вы находитесь?

- Конечно, нет, - ответил я, считая вопрос неуместным.

Мохамед с приветливой улыбкой повернулся к Хашиму.

- Интригующая история. Человек, столько лет успешно изображающий из себя Саддама Хусейна, вдруг приезжает ко мне с важной информацией. И то, что он приезжает в компании офицера госбезопасности, интригует ещё больше. Давайте найдем более приятное место и вы расскажете, что вас привело ко мне.

Как он догадался, что Хашим служит в госбезопасности, осталось тайной, которой он не пожелал с нами поделиться.

Мы прошли за ним в небольшой кабинет. Он сел за свой письменный стол, заваленный бумагами, а мы устроились на расшатанных стульях. Я рассказал Мохамеду всю свою историю, начиная с 1979 года. Я говорил не останавливаясь по меньшей мере час. Мохамед ни разу не прервал меня, порой только что-то уточняя. Закончил я рассказом о перевозке арестованных, которая произойдет на следующий день. После этого я попросил Мохамеда спасти Латифа.

- Среди пересыльных есть курды? - спросил он.

- Да, должно быть шесть человек.

- Тогда мы поможем, - сказал он. - Враг моего врага - мой друг.

- Вы доверяете нам? - удивленно спросил Хашим.

- Мы наведем справки. Есть доля вероятности, что вы готовите нам ловушку, но мы согласны рискнуть. На всякий случай примем кое-какие меры предосторожности, в этом вы можете не сомневаться.

Мохамед обещал мне на рассвете разместить на дороге, ведущей в Самар, вблизи развалин команду курдских революционеров. Он дал мне номер телефона и попросил уточнить все, что касается времени отправки арестованных.

- Любую вашу информацию тут же передадут тем, кто будет в засаде.

Было пять часов утра, когда мы с Хашимом вернулись в Багдад, уставшие и разбитые, особенно Хашим, все время сидевший за рулем. Мы тут же направились в тюрьму аль-Карада, но чтобы не усложнять дело, я остался ждать в машине. Хашим отсутствовал менее двадцати минут и вернулся со всей информацией, какая нам была нужна.

- Как тебе удалось их разговорить? - спросил я.

- Я показал им удостоверение и сказал, что хочу поговорить с арестованным Мохаммедом чуть позднее, днем. Мне ответили, что это невозможно, потому что его перевозят в Самар. Конвой уходит в полдень.

- Они не спросили, что ты тут делаешь в такой ранний час?

- Нет, - ответил Хашим, бросив взгляд на тюрьму, когда мы уезжали. Для них что день, что ночь...

Я внутренне содрогнулся.

Мы заехали в отель "Аль-Рашид", стоявший в двух километрах от входа в парк.

Отель был построен в 1982 году, удачно сочетая в себе древние и современные архитектурные стили. Четыре огромные люстры украшали вестибюль, стеклянные узорчатые двери вели в сады. В просторном вестибюле перед конторкой портье находилось множество телефонов. Я позвонил Мохамеду и вкратце сообщил все, что мы узнали. Он попросил меня перезвонить ещё раз вечером.

Весь день без особых происшествий мы с Хашимом провели во дворце, а вечером снова отправились в отель "Аль-Рашид".

- Я хочу узнать о моем шурине, - сказал я телефонному собеседнику.

- Ваш шурин неважно себя чувствует, но он в хороших руках, - услышал я в ответ. - Операция удалась отлично.

- Спасибо.

Я повесил трубку на рычаг. Латиф спасен. В горле у меня был ком. Когда я вернулся к Хашиму, сидевшему в машине, он уже по моему лицу угадал радостную новость.

- Теперь ты можешь говорить об этом отцу в своих молитвах, Хашим, сказал я, безмерно благодарный ему за помощь. - Он будет гордиться тобой.

Неделю спустя Хашим отвез меня в Эрбиль, где я повидался с Латифом. Его зверски пытали, он был серьезно болен, но я надеялся, что все же поправится. За ними ухаживали курды и обещали не оставлять его, пока он не придет в себя настолько, что сможет перенести отъезд.

В последние три или четыре года, я редко встречался с Удаем, который все время пребывал в своем роскошном офисе Международного олимпийского комитета, директором которого он стал, или в редакции газеты "Вавилон", считаясь её издателем и редактором. Саддама уже давно раздражало глупое и сумасбродное поведение старшего сына, и я подозревал, что младший сын, Кусай, больше похожий на отца и характером и манерами, исподволь готовится стать отцовским преемником.

Кусай, в отличие от старшего брата, действительно большую часть времени проводил с отцом.

Я также слышал, что Удая недавно видели в обществе хорошо известной в Ираке певицы, но я скептически воспринимал россказни об этих отношениях. Всем было известно, что Удай большее время разъезжает по улицам Багдада, самостоятельно выбирая себе женщин. Многие попадались из хороших семей, и если они отказывали ему, то их избивали. Но Удаю нравились и проститутки. Один из его близких друзей был сутенером и Удай позаботился о том, чтобы и ему тоже что-то перепадало от такого доходного бизнеса.

Спустя несколько месяцев я впервые встретился с Удаем, когда он появился во дворце в конце года. Я почтительно раскланялся, когда мы столкнулись в коридоре, ведущем в кабинет Саддама, однако не намеревался вступать с ним в разговор, если этого не потребует необходимость. К моему удивлению, он сам остановился около меня и грубо и зло промолвил:

- Ты покойник, Микаелеф Рамадан! Мне безразлично, что говорит отец. Пусть потом льет слезы над трупом предателя. Однажды наступит день - и я пристрелю тебя.

Я ничего не ответил, ускорив шаги. Почему вот уже сколько времени он позволяет себе разговаривать со мной подобным тоном? Но к его угрозе я отнесся серьезно. На сей раз все это оскорбило меня, как никогда прежде. От кое-кого из государственных чиновников, относившихся ко мне дружелюбно, я узнал, что Удай по-прежнему уверен, что я замешан в покушении, совершенном лет пять назад в его апартаментах в районе Каиро. Если это так, тогда понятно, почему он жаждет моей смерти. Его угрозы напомнили мне о том, что если Саддам и его сыновья не будут каким-то образом устранены, то Ирак придется покинуть мне.

Теперь, когда Хашим вместе со мной был замешан в тайную деятельность, я решил рассказать ему о возобновившихся угрозах Удая, и он согласился, что у меня есть все основания остерегаться этого человека. За последние пять лет непредсказуемое поведение Удая, творимые им безобразия и жестокие расправы стали грозить ему привлечением к ответственности, и поэтому родные постарались переместить его туда, где он может причинить наименьший вред: в дирекцию Международного олимпийского комитета. Также он возглавил международную футбольную команду и иракскую молодежную газету.

Зная, что Кусай тайно надеется унаследовать отцовский трон, Удай решил сам получить то, что ему положено по наследству, и стал снова частым посетителем кабинета отца во дворце. К сожалению это все привело к новым столкновениям со мной. Хашим заметил это раньше меня.

- Когда он впервые проявил враждебность к тебе? - спросил он меня, когда в полдень мы сидели в моем саду. Скамья в саду стала самым укромным местечком для наших откровенных бесед. Даже Хашим не знал, есть ли подслушивающие устройства в моем доме, и старался не рисковать.

- С нашей первой встречи, - ответил я. - Когда ему было пятнадцать лет. Он сказал, что у меня глаза труса.

- Он когда-нибудь был с тобой приветлив?

- Нет, только саркастичен.

- Тогда это не личное, - совершенно серьезно сказал Хашим.

- Не личное? - иронически рассмеялся я. - Он грозился убить меня, а это ты не считаешь личным? Ты меня успокоил, спасибо.

- Ты неправильно меня понял. Вся проблема в том, что ты напоминаешь Удаю его отца. Как он ни груб с Саддамом, отец для него идол. В этом нет сомнений. А в тебе он видит угрозу.

- Мне трудно в это поверить.

- Но ты действительно опасен. Ты сам говорил мне, что после дворцового переворота можешь выдать связи Саддама, сыграть его роль.

- Но Удай не знает об этом, надеюсь.

- Он не дурак. Он чувствует опасность, когда видит, как люди смотрят на тебя, так похожего на Саддама, и понимает, что ты занимаешь привилегированное положение в окружении отца. К тому же ты сам дал Удаю повод подозревать тебя все эти годы. Как бы мы ни были справедливы в наших претензиях к Удаю, он прав, когда говорит, что ты представляешь серьезную опасность президентскому режиму. Тебе повезло, что словам Удая никто во дворце не придает значения. Я же рядом с тобой вот уже десять лет и никогда тебя в этом не заподозрил бы.

Я, поразмышляв над тем, что сказал мне Хашим об Удае, вынужден был согласиться с ним. Как бы моя неприязнь к нему ни была велика, у старшего сына президента есть причины для подозрений. Саддам совершал ошибку, доверяя мне.

- Мне придется уехать из Ирака, - заключил я.

- Да, тебе надо сделать это, - согласился Хашим. - Но как, вот вопрос.

- Границы Ирака теряются в пустыне. Если пересечь Сирийскую пустыню, можно попасть в Сирию, Иорданию или Саудовскую Аравию.

- Возможно, ну а дальше что? - спросил Хашим. - Как отнесутся правители этих стран к тому, что в один прекрасный день их границы пересечет человек, похожий на Саддама как две капли воды, но категорически отрицающий это? Во-первых, тебя могут просто убить, а то, что арестуют, тут сомнений нет. Думаешь тебе предоставят политическое убежище? Возвратят обратно в Ирак? А что, если им придет в голову, что ты настоящий Саддам, а в Багдаде правит двойник? Что бы ты им ни говорил, правду или ложь, тебе все равно не поверят.

Мне нечего было противопоставить таким разумным и правдоподобным предположениям моего друга Хашима.

- А что предлагаешь ты? - наконец спросил я.

- Находясь по эту сторону границы, хорошенько все взвесить и подумать, прежде чем перебираться на чужую сторону.

- Как же это сделать?

- Понятия не имею, - ответил Хашим и пожал плечами.

Мы ещё какое-то время поговорили об этом и решения так и не нашли. Хашим не выразил желания присоединиться ко мне.

- Для тебя это все иначе, Микаелеф, - сказал он, горестно вздохнув. Твое исчезновение осложнит мою жизнь. Какое-то время будут подозревать, что я помогал тебе, но через это ещё можно пройти. А если я раскроюсь, присоединившись к тебе, Саддам найдет способ наказать меня. У меня здесь большая семья. У тебя же никого нет.

Больше нет. Во всяком случае сейчас, с горечью подумал я.

Все последующие недели я обдумывал план бегства из страны. Необходимость этого я ощущал каждый раз, когда случайно сталкивался с Удаем. У него появилась улыбка маньяка, когда мы встречались взглядами, и обычно за этим следовал красноречивый жест - он проводил пальцем по горлу, как бы перерезая его. Я по-настоящему стал опасаться, что мои дни сочтены.

Лишенный всякой надежды я смирился и положился на судьбу, как вдруг в ноябре прибыла делегация ООН. Несмотря на то что в Ираке оказалось больше химического оружия, чем предполагалось, представители ООН заявили, что верят, будто часть его уже уничтожена. Когда в августе США отказались снять санкции, Саддам был сильно раздражен. А в ноябре он ещё больше пришел в ярость оттого, что ООН не отменила запрет на использование двух воздушных зон. Совершенно ясно, говорил Саддам, они никогда не согласятся на отмену санкций, на какие бы уступки Ирак не шел.

Но эта делегация прибыла в Багдад с миролюбивыми намерениями, чтобы снять напряженность, однако Саддам, как и предполагали в Багдаде, отказался от встречи. Многие надеялись, что он сделает на этот раз исключение. Но о его настоящем решении я узнал, когда ко мне зашел Тарик.

Он сообщил мне, что Саддам не собирается ни с кем встречаться, но велел мне появиться перед ними вместо него - политический жест вежливости! Тарик велел мне ехать с ним в его офис и ждать в комнате рядом с той, где будут вестись переговоры. Меня позовут, когда будет нужно. Моя задача ничего не говорить и только кивать, когда Тарик даст мне знак. Такое сдержанное поведение вполне характерно для Саддама в настоящих обстоятельствах.

Я приехал с Тариком и, нервничая, ожидал, возможно, самого трудного выступления в роли Саддама, какое мне когда-либо предстояло.

Пока я прислушивался к уличному шуму за окнами, мне пришла в голову мысль: а что, если я переговорю с кем-нибудь из членов делегации, расскажу о своем желании покинуть Ирак? Я, конечно, надеялся, что кто-то из членов делегации возьмет меня под защиту, но если бы даже такой нашелся, все здание начинено микрофонами. Нервничая, я все ждал, когда меня вызовут, как вдруг открылась дверь и вошел Акрам с охапкой пальто. Я не удержался от язвительного замечания:

- Я вижу, ты выполняешь очень ответственную работу, Акрам. Ты стал гардеробщиком?

- Очень остроумно, Микаелеф, - мрачно сказал он. - Сейчас я возвращаюсь в конференц-зал, где буду заседать вместе с Тариком.

- Да, конечно, ты должен быть поблизости, если нашим гостям понадобятся прохладительные напитки.

Акрам бросил тяжелую охапку одежду, видимо принадлежащей делегатам, прямо на стол передо мной и раздраженный ушел. Меня вдруг осенило. Я порылся в ящиках стола, нашел ручку и бумагу и быстро написал записку. Я мог писать только на арабском, но надеялся, что у делегатов должны быть переводчики.

В записке я писал: "Человек, которого вы видели перед собой, не Саддам Хусейн. Я служу у него двойником с 1979 года. Моей жизни грозит опасность, и мне необходимо уехать из Ирака. Я буду на вокзале у башни с часами сегодня вечером в 9 часов и буду приходить на это место два следующих вечера, если это необходимо. Прошу, пусть кто-нибудь из вас, знающий арабский, встретится со мной. К нему подойдет человек с бородой, который скажет: "Багдад уже не тот город, каким был прежде". Ваш человек должен последовать за бородатым мужчиной". Записку я подписал одним словом "Кактус".

Я лихорадочно порылся в груде пальто, но не мог определить, кому какое принадлежит. Они все были одинаковы, с маркой одной фирмы, название которой было написано латинскими буквами. Выбрав первое попавшееся пальто, я сунул записку по внутренний карман. Я был уверен, что его владелец обнаружит записку если не сегодня, то хотя бы в два ближайших дня.

Прошел час, а меня все ещё не вызывали. Когда открылась дверь, то снова зашел Акрам, а за ним Тарик. Акрам взял пальто и удалился, а Тарик стал извиняться передо мной.

- Прости, Микаелеф. Твое присутствие не понадобилось. Я распоряжусь, чтобы тебя немедленно отвезли во дворец.

Первое, что я почувствовал, было сильное разочарование. То, что я не появился перед делегатами, свело на нет первую часть моего плана. Но я надеялся, что любопытство, возможно, побудит призадуматься того, кто найдет записку, и он отнесется к ней серьезно. Мне же оставалось надеяться и ждать.

В этот вечер Хашим высадил меня у башни с часами. Он был хорошо замаскирован - борода, очки и куфия из легкой ткани на голове. Припарковав неподалеку машину, он наблюдал за мной. Двое мужчин, оба по виду европейцы, стояли у подножия башни, увешанные фотокамерами и с туристическими картами в руках. Один из них высокий, атлетического сложения, лет тридцати; другой - пониже ростом, плотного сложения и намного старше. Оба были в строгих консервативных костюмах. Они старались вести себя свободно и не привлекать внимание, но даже мой ненаметанный глаз узнал в них агентов спецслужб.

Когда я подошел к ним, они заметно насторожились. Видимо, боялись ловушки. Это навело меня на мысль, что, может быть, за нами уже наблюдают ещё какие-то люди. Если это так, то я молил судьбу об одном: чтобы это были не офицеры госбезопасности.

- Багдад уже не тот город, каким был прежде, - приветствовал я их, как мне казалось, с дружеской улыбкой, не очень похожей на улыбку Саддама. Никто мне не ответил, но тот, что постарше, кивнул мне, а я, повернувшись, пошел по направлению к парку. Подойдя к невысокой стене, я сел, они сели по бокам, так что я оказался между ними. Я решил, что это какая-то специальная позиция, но она явно показалась бы прохожим странной. Хашим шел за нами и теперь, подойдя, словно бы удивился, увидев меня.

- Добрый вечер, Микаелеф, - сказал он весело. - Как поживаешь?

Когда мы обнялись, он шепнул мне на ухо:

- За вами шли два человека. Я покидаю тебя. Сделай все поскорее. Это безумный риск.

Как только Хашим ушел, я повернулся к старшему, сидевшему от меня слева, и сказал по-арабски:

- За нами следят двое мужчин. Они с вами?

- Да, - ответил мне мужчина тоже по-арабски. - Хотя вы их не видели, но за нами следят четверо. - Он говорил на сносном арабском и, судя по акценту, изучал его в Египте.

- Я потрясен, - ответил я оглядываясь, но не заметил, чтобы кто-то интересовался нами.

- Откуда вы?

- Из Лондона, - ответил старший на хорошем английском.

- Британская разведка?

- Можно и так сказать. Это вы написали записку?

- Да. Вы можете мне помочь?

- Чего вы хотите? - впервые подал голос молодой.

- Хотя под этой бородой не видно, но я очень похож на Саддама Хусейна. Я работаю его двойником уже более десяти лет.

Молодой мужчина кивнул головой и посмотрел куда-то в сторону.

- Мы знаем, что Хусейн пользуется двойниками, - сказал он, используя фамилию вместо имени, как это делают все европейцы.

- Я готов дать вам информацию, - сказал я, - и это поможет вам убить Саддама и членов его правительства. Но у меня есть условия.

Мужчины переглянулись, на их лицах не было ни скептицизма, ни заинтересованности.

- Что за условия? - спросил старший.

- Его сыновья Удай и Кусай должны быть убиты тоже. Если к кому-то из них в результате перейдет власть после смерти Саддама, Ираку от этого не станет легче. Вы считаете, что Ирак опасное место? Это сад Эдема по сравнению с тем, что будет со страной, если президентом станет Удай.

- Что еще?

- Я хочу уехать из Ирака при первой же возможности и получить финансовую помощь, чтобы начать новую жизнь, предпочтительно где-нибудь за пределами Среднего Востока.

- Вы должны понять, - сказал старший из них, - у нас нет полномочий соглашаться на ваши условия. Завтра мы опять будем здесь и сообщим вам ответ.

С этими словами они встали и ушли. Я чувствовал себя опустошенным. Я ожидал, что они с огромным интересом отнесутся к возможности получить такого свидетеля на суде над Саддамом Хусейном.

В следующий вечер я встретился только с одним из них. Пришел старший. Он уже сидел на низкой стене парка, хотя я пришел на четверть часа раньше.

- Мы не можем помочь вам, - сказал мужчина, как только я уселся рядом.

- Почему не можете? - Я был поражен тем, что они отказываются от такой возможности. - Все, что я сказал вам, чистая правда. Я представляю для вас бесценную находку.

- Мы не сомневаемся в этом. Но я уполномочен передать вам, что мы не можем воспользоваться вашими предложениями. Попробуйте предложить американцам.

Он пообещал, что передаст мое предложение американцам, и посоветовал приходить на назначенное место до тех пор, пока кто-то не откликнется. И начать с завтрашнего вечера. Мне ничего не оставалось делать, как принять его сожаления и совет.

Два дня спустя Хашим снова высадил меня на этом месте и велел быть ещё более осторожным с американцами - если они придут.

- Им следует доверять ещё меньше, чем англичанам, - сказал он мрачно.

Я пытался завязать шнурки на ботинке, когда рядом со мной сел человек лет тридцати. Его светлые волосы были коротко острижены. Лицо загорелое, но, скорее, славянского типа или даже европейского, но не американского. Из-за этого я немедленно насторожился.

- Багдад уже не тот город, каким был прежде, - сказал он небрежно на арабском, растянувшись на стене и вынув сигарету с фильтром. Его акцент несколько успокоил меня - настоящее американское произношение.

- Вы из ЦРУ? - спросил я напрямую.

- Неважно, откуда я, - он мотнул головой в сторону озера. - Давайте поговорим.

Мы пошли по направлению к памятнику неизвестному солдату, похожему на летающее блюдце, в юго-восточном углу парка.

- Вы знаете, что я хочу вам предложить? - после короткой паузы сказал я.

- Да, меня проинформировали.

- Вы знаете, что мне нужно?

- Нам об этом сказали, - снова повторил он голосом робота.

- И что же?

Ответ был не совсем такой, какого я ожидал.

- Никаких проблем с вашими условиями, дело во времени, - ответил американец. - Нам не нужно убийство Саддама. Вы заслужите свой отъезд из Ирака несколько другим способом.

- Что вы имеете в виду? - спросил я.

- Мы считаем, что убийство Саддама приведет к гражданской войне. Кто захватит власть? Возможно, шииты, может, курды или же сыновья Саддама. Вы очень убедительно описали нашим британским друзьям, что будет, если Удай Хусейн станет президентом.

- Удай Саддам, - поправил его я.

Американец, нахмурив лоб, посмотрел на меня.

- Его зовут Удай Саддам, - упорствовал я. - У нас, арабов, фамилией сына становится имя отца. Отца Саддама звали Хусейн. Отсюда - Саддам Хусейн. Отец Удая - Саддам. Значит он Удай Саддам.

Меня удивляло, что американцы никак не могли усвоить структуру арабской генеалогии.

- Ладно, - сказал американец, пожав плечами, и продолжил: - Может получиться, что контроль над страной не возьмет никто. Мусульмане в центре Ирака, шииты на юге, а курды на севере. Кто знает, что будет? Но такой ход вещей совсем не нужен правительству Соединенных Штатов.

- Что же в таком случае вы хотите от меня?

- Ничего. Оставайтесь там, где вы есть.

Все, что он мне сказал, напоминало мне то, в чем меня все время убеждал Хашим. Американцы обеспокоены тем, что курды, усилив свои позиции, захотят создать национальное государство. А поскольку их земли пересекают границы Сирии, Турции, Ирана и Азербайджана и включают в себя самые богатые в мире месторождения нефти, укрепление курдов - это та искра, из которой может разгореться пламя новой войны. Если же власть достанется шиитам, возникнет серьезная опасность их союза с Ираном и осуществления заветной мечты Хомейни о создании Шиитской исламской империи. США тоже не потерпят такой ситуации.

Постоянные утверждения, что США не допустят ни в какой форме установления справедливого мира на Среднем Востоке, приводили меня в уныние. Но не очень удивляли, ибо я всегда знал, что США интересует лишь определенный баланс власти и его влияние на экспортные возможности и цены на нефть.

- Вы использовали имя "Кактус", - сказал американец, улыбаясь. - Мы согласны. Меня зовут Луис Волф. Можете использовать первое или второе.

- Я предпочитаю Луис.

- Отлично. Но мы должны знать ваше настоящее имя.

- Микаелеф.

- Полное имя.

Мне не хотелось называть ему свое полное имя, но я уже слишком увяз, чтобы что-то недоговаривать или утаивать.

- Микаелеф Рамадан Абу Салих аль-Кадхими, - ответил я.

- Черт побери! - воскликнул он на английском и рассмеялся, а затем опять перешел на арабский: - Может, вы напишете его?

Луис сказал мне, что его безымянный начальник в восторге от того, что у них будет шпион в президентском дворце, поскольку им до сих пор не удавалось проникнуть в святая святых Саддама. Мое появление превзошло все их ожидания и мечты. Луис не дал мне никаких указаний. Все, что я услышу относительно планов Саддама, его мнений, настроений и связей, - все это для них представляет потенциальный интерес.

- Черт! - выругался Луис. - Нам даже интересно, в какое время дня Саддам ходит в туалет по-большому!

Он сказал мне, что, если я готов сотрудничать, они примут все мои условия и в свое время вывезут меня из этой страны.

- Что значит "в свое время"? - насторожившись, спросил я.

- Возможно, через год.

- Так долго? Я не доживу до конца года.

- Таково наше предложение. Вам решать. Вы не нужны нам за стенами дворца.

Я сказал, что мне нужно двое суток, чтобы обдумать все, но на самом деле я уже знал, что в моем положении я не смогу отвергнуть их предложение. Американцы хотят, чтобы я остался в Ираке и шпионил для них. Перспектива весьма опасная. С другой стороны, если я откажусь сотрудничать с ними, то мне все равно придется оставаться в Ираке.

Когда спустя два дня мы снова встретились с Луисом, я сказал, что готов принять его предложение при условии, что они помогут мне регулярно переписываться с Софи. Через неделю я получил письмо, написанное рукой Софи. Я был рад узнать, что она финансово обеспечена и получает медицинскую и психологическую помощь.

Вместе с письмом Луис вручил мне 5 тысяч долларов наличными.

- Я не нуждаюсь в деньгах, - резко возразил я, несколько оскорбленный тем, что он может подумать, будто я заварил всю эту кашу ради наживы.

- Никто не хотел оскорбить ваше достоинство, - заверил меня Луис. Но деньги в нашем деле бывают бесценным средством выхода, когда попадаешь в опасные ситуации. Возьмите их.

Он был прав, разумеется. На черной бирже Ирака доллар ценится гораздо выше нашего динара. В чрезвычайных случаях доллары могут оказать мне в трудную минуту любую помощь.

Необходимость в моих услугах, как двойника Саддама, возникала все реже, хотя я не придавал этому особого значения. Когда шла война с Ираном, я был очень занят, что вполне логично, а теперь бывал нужен лишь изредка, при появлениях на публичных собраниях в Багдаде или ещё реже, на других мероприятиях. Иногда по два-три месяца я находился без работы. В такие перерывы я сидел и читал или беседовал с Хашимом. Оба мы были осторожны и не касались опасных тем. Мои обязанности стали необременительными. Кроме Удая, который время от времени появлялся, чтобы повторить свои угрозы, моим врагом была только скука.

Однажды утром нас напугали выстрелы, доносившиеся с другого берега реки. Пошли слухи, что была совершена попытка нападения на президентский конвой, когда он приближался к мосту Джумхурия. Президент возвращался из Киркука, где встречался со старшими офицерами 1-й армии. Автомобиль, в котором должен был находиться президент, был взорван и все четыре пассажира убиты. Саддам предпочел лететь самолетом и в настоящее время спокойно сидел в своем кабинете. Он вернулся в Багдад больше чем за два часа до покушения. "Еще одно подтверждение того, что Аллах оберегает его", - писали газеты и вещали органы пропаганды сразу же после покушения.

Несколько дней спустя, Луис сказал мне, что это было дело рук фанатиков-шиитов, один из которых умер от ран. Трое других были захвачены, и, как сказал мне Хашим, их в тот же день пытали и убили.

Удай поздравил меня с удивительным везением, когда мы столкнулись с ним в коридоре. Я как раз покинул кабинет Саддама.

- Почему покушения не происходят, когда ты подменяешь отца? - съязвил он. - В следующий раз я позабочусь, чтобы тебя не предупреждали, когда ты будешь нужен отцу. Посмотрим, как долго тебе будет везти.

Вскоре после этой угрозы, я понял, что мой телефон прослушивается. Уже много лет мои телефонные разговоры записываются, и я, естественно, очень осторожен, когда пользуюсь телефоном. После ареста Латифа Абдулла никаких поручений не выполнял, а звонил, только чтобы справиться о здоровье. После одного такого разговора с Абдуллой, я тут же позвонил Хашиму, чтобы попросить его заехать за мной на следующий день чуть пораньше обычного. Мне хотелось побывать на могиле Амны и детей - Надии и Салиха. Несколько щелчков на линии и десятисекундная тишина перед тем, как прозвучал гудок, убедили меня, что мой телефон прослушивается. Это для меня было нечто новое, но я не сомневался, что это означает. Я мог только гадать, кто распорядился сделать это, но то, что за этим стоял Удай и он был идейным вдохновителем, мне было ясно.

Не только неприятности с Удаем сделали мое пребывание во дворце невыносимым. В последнее время во дворце царила постоянная напряженная атмосфера, в основном из-за отношений между Удаем и его зятем Хуссейном Камилем. Оба они разбогатели на контрабанде и все чаще ходили слухи, что теперь они наступают друг другу на пятки. У Камиля была серьезная причина для беспокойства. Он подозревал, что Удай замышляет его убийство и уничтожение всей его семьи.

Я не удивился бы, если бы однажды услышал, что Хуссейн Камиль вдруг таинственно исчез или убит, но я не ожидал той новости, которую услышал от Хашима, когда августовским утром он, как обычно, заехал за мной на машине.

- Братья аль-Мажиды исчезли, - объявил он мне, как только я сел в машину.

- Что ты хочешь сказать этим своим "исчезли"? - спросил я.

- Сбежали.

Я остолбенел.

- Куда?

- Иордания. Они взяли с собой жен и детей. Захватили и своего зятя Иззедина тоже.

- Саддам им этого не простит, - сказал я, думая о страшных последствиях этого побега. Саддам будет в ярости и негодовании из-за того, что дочери его предали. - Он мало кому так доверял, как своему зятю Хуссейну Камилю.

- Да, но дело ещё хуже. Говорят, что они забрали с собой 85 миллионов долларов.

Я ахнул.

- Да хранит нас Аллах! Удай с ума сойдет от злости. Он вот уже несколько месяцев обвинял Хуссейна в воровстве. И, кажется, был прав. Это подтвердило, что у Удая особый нюх на предателей.

Помимо своего собственного немалого богатства, Хуссейн Камиль, как глава органов безопасности и директор военной промышленности, держал в своих руках все бюджетные средства Ирака, выделенные на создание ядерного, биологического и химического оружия. Количество вкладов в заокеанских банках, к которым у него был свободный доступ, не поддавался исчислению. Для Удая кража денег была личным оскорблением, но Саддаму Камиль, возможно, нанес самый большой удар в его жизни. Кроме боли от потери дочерей и внуков и их явного предательства, говорили, что он страдал ещё и от того, что доверял Хуссейну Камилю больше, чем кому-либо, кроме разве своих сыновей.

- Я помню разговор с покойным Мухаммедом несколько лет назад, сказал я Хашиму. - Это было, когда посадили под домашний арест Барзана Ибрагима. Мухаммед тогда предупредил Саддама, что он горько пожалеет о том дне, когда доверился Хуссейну Камилю. Я не согласился с ним, но Мухаммед, как оказалось, был прав.

Во дворце только и говорили об этом событии. Вскоре всем стало ясно, что Саддам поставил своей главной целью вернуть сбежавшие семьи и увезенные деньги.

Собирать информацию весь рабочий день не слишком мне нравилось, даже если я получал её в процессе работы. Я не был подготовлен к нелегальным действиям в стенах дворца и не мог заставить себя читать оставленные на столе бумаги или фотографировать их в те редкие моменты, когда в кабинете Саддама никого не было.

Раз или два в месяц я встречался с Луисом и рассказывал ему о том, что говорил или делал Саддам в эти недели. Записывать все это было очень опасно, поэтому я надеялся на свою память, которая меня иногда, к сожалению, подводила. Но я старался, несмотря на то, что в основном моя информация была ерундовая, чаще всякая мелочь, но иногда попадались и ценные сведения.

Такой самородок попал мне в руки в пятницу в конце января, когда меня вызвали к Саддаму. В тот момент, когда я постучал в дверь и получил позволение войти, я услышал слово "антракс". Естественно, когда я вошел, лицо мое, как всегда, оставалось бесстрастным. Саддам был не один, у него сидел Али-Хасан, и именно он произнес это слово - название самого смертоносного вируса. Когда я входил в кабинет, гость уже собирался уходить.

- Пока, - заканчивая разговор, сказал ему Саддам, выходя из комнаты вместе с ним, - мы его оставим в Канане. Сообщите мне, как будут развиваться события.

Канан был небольшой поселок в пятидесяти километрах, возле города Бакуба. В свое время при нашей встрече я рассказал Луису о том, что услышал, а две недели спустя инспекторы из ООН потребовали доступа к "подозрительным" запасам антракса в районе Канана. Саддам был потрясен такой оперативностью разведки врагов.

Это становилось опасным для Саддама, ибо в ООН приходили к выводу, что инспекторам известны не все места захоронения иракского химического и биологического оружия. Недоверие возросло после случая с антраксом, и в мае переговоры между двумя сторонами были полностью прекращены.

Пытаясь возобновить переговорный процесс, ООН приняла специальную резолюцию, позволившую увеличить количество нефти на экспорт для приобретения гражданских грузов. Доходы от продажи нефти увеличивались до 2 миллионов долларов ежегодно. Нефть была подготовлена для экспорта, но переговоры снова зашли в тупик.

В тот день, когда представители ООН выдвинули свои новые требования, Хашим, заглянув ко мне вечером, рассказал, какими словами утром поминал делегацию Саддам.

- Я никогда не видел его в таком гневе. Он потребовал от Али список всех, кто знал об этом хранилище, но ускорить проверку едва ли удастся. Список не ограничивается теми шестьюдесятью офицерами, биологами, электронщиками и администраторами, которые туда входили. Он слишком обширный, в нем около ста фамилий. Но Саддам утверждает, что доберется до каждого и найдет информатора, который завелся среди нас.

- Мое имя есть в списке? - спросил я, стараясь не показывать свое волнение.

Хашим покачал головой, но сразу же понял, почему я задал этот вопрос.

- Нет, а почему ты думаешь, что можешь там быть? У тебя слишком мало возможностей. Такая информация до тебя не доходит.

- Да, конечно, нет никаких оснований включить меня в такой список, согласился я, пытаясь скрыть от Хашима неловкость и чувство вины. - Я просто становлюсь параноиком.

Мое объяснение его убедило, и мы закрыли эту тему.

Заниматься шпионажем против одной из самых коррумпированных и жестоких династий - непосильное для меня дело, и порой мне казалось, что я вот-вот сломаюсь. Меня все больше мучили головные боли, угнетало вечное состояние депрессии. Иногда Хашим замечал мою мрачность, но объяснял это тем, что я одержим мыслью покинуть Ирак и все время думаю об Удае.

Я рассказал Луису о своих проблемах. Он в какой-то степени успокоил меня.

- Вам, должно быть, кажется, что мы лишь используем вас в своих целях, - сказал он мне, - что мы, мол, не собираемся вытащить вас из этой страны. Это не так, уверяю вас. Если вас раскроют, то мы не только потеряем ценный источник информации, но и доверие людей, мыслящих так. Успокойтесь, Микаелеф, вы поедете в Штаты в ближайшее же время и соединитесь с вашей Софи. Разумеется, вас будут расспрашивать, вам придется написать отчет, но это произойдет тогда, когда вы захотите. Я обещаю, что мы вытянем вас отсюда.

Однажды в феврале, сидя в Черном кабинете вместе с Хашимом, я ждал задания, когда вдруг раздался телефонный звонок. Звонил коллега Хашима из госбезопасности, офицер из Салман Пака. По разговору я понял, что случилось что-то важное.

Хашим положил трубку на рычаг.

- Ты не поверишь, Микаелеф. Это просто невероятно.

- Что случилось? - спросил я, гадая, кого на сей раз убили.

- Хуссейн Камиль и его брат вернулись в Багдад!

Если они вернулись по доброй воле, то это действительно невероятное событие.

- Работа разведки? - спросил я. - Их выкрали из Аммана?

- Не думаю. Дело в том, что они заключили сделку с Саддамом. Если они вернут Саддаму дочерей, внуков и деньги, он прощает их.

- Что? И они поверили ему? Стоит им только ступить на землю Ирака, как он сейчас же арестует их. Я знаю Саддама. Когда они возвращаются?

- Кажется, сегодня.

- За этим что-то ещё кроется, - заметил я. - Эти братья не настолько наивны, чтобы поверить, что Саддам простит их.

- Очевидно, они поверили. Хотя Иззедин, их зять, человек, кажется, осмотрительный. Мне сказали, что он остался в Иордании.

Хуссейн Камиль, будучи в Иордании, встретился со многими оппозиционерами в изгнании. Встреча с ними лишь усугубила его положение. Хотя не было никаких формальных заявлений, западные средства связи сообщали о том, что он намерен создать собственную антисаддамовскую организацию. Саддам знал об этом, как знал и то, что Камиль встречался в Аммане с Рольфом Экьюсом и высказал предположение, что в комитете ООН есть иракский агент. Им оказался сирийский переводчик. Раскрытие агента и последующее его изгнание окончательно вывели Саддама из себя.

То, что оба брата при таких обстоятельствах решили покаяться в содеянном и позволили уговорить себя вернуться в Ирак, было выше его понимания.

От Хашима я также узнал, что все иракцы за рубежом подвергли братьев остракизму. Курды и шииты-мусульмане презирали их как бывших приверженцев Саддама и не воспринимали как борцов против режима. Хашим предположил, что их возвращение в Ирак стало единственной возможностью восстановить свой прежний статус. Мне это казалось странным. Зачем статус мертвецу? В Багдаде у них отец и сестра. Возможно, их шантажировали, грозились убить, если братья не вернутся.

Существовала и другая версия, вполне правдоподобная, что их погубили высокомерие и надменность. Они строили планы поселиться в Сирии, и король Иордании Хуссейн дал им понять, что братья вольны уехать в Сирию, но он не может разрешить им взять с собой дочерей и внуков Саддама. Не найдя места, куда бы они могли уехать, братья решили вернуться в Ирак. Они надеялись, что, как зятья Саддама, они гарантированы от всяких неприятностей. Говорили, что оба брата вообще впали в полную депрессию. Может, они просто верили в честность и справедливость Саддама.

Какими бы ни были их мотивы, братья с женами и детьми действительно вернулись в Ирак в конце этого дня, хотя, как я узнал потом, они в целях предосторожности оставили деньги в Иордании, чем весьма обесценили свое возвращение.

Их встречал Удай в Требиле на ирако-иорданской границе. Удай отправил сестер и детей на вертолете прямо в Багдад, а братьям предоставил добираться самим.

На следующий день они вернулись в Багдад и попросили аудиенции у Саддама. В тот же вечер он вызвал их к себе во дворец.

Когда они прибыли, у Саддама уже сидел судья. Саддам велел братьям тут же развестись со своими женами. Они отказались, считая, что статус зятей президента поможет им. Саддам прогнал их, и они вернулись в дом отца.

На следующий день Саддам дал прямое указание Али-Хасану:

- Принеси мне головы братьев Мажидов!

Участие Али в том, что произошло в дальнейшем, характеризует его как нельзя лучше. Он тоже Мажид. Они приходятся ему племянниками, а их отец, Камиль Хасан аль-Мажид, - его собственный брат. И все же он выполнил приказ Саддама с каким-то извращенным усердием.

Он окружил имение брата своими людьми. В доме находились его племянники, их отец, сестра и двое малолетних детей. Всем им было запрещено выходить из дома. К вечеру все жители этого района были эвакуированы, а позднее сюда прибыли Удай и Кусай, чтобы лично проследить за ходом событий. С наступлением темноты люди Али атаковали дом.

Братья отчаянно сопротивлялись, но не могли защитить ни дом, ни семью. Когда люди Али ворвались в помещение, началась стрельба. Хуссейн Камиль и двое из нападавших тут же были убиты. Погиб отец Хуссейна и его сестра, а также двое детей - двенадцатилетний мальчик и восьмилетняя девочка. Саддама Камиля, раненного в ногу, вытащили во двор, где его тело было разорвано в клочья противотанковой ракетой. От младшего брата не осталось ничего, чтобы принести Саддаму. Али снова вернулся в развалины дома и отрезал голову своему старшему племяннику. Через час она была принесена в дар Саддаму. Он и его сыновья, Удай и Кусай, отрицали какое-либо свое участие в убийствах, но присутствие Удая на похоронах одного из убийц, состоявшихся на следующий день, не прошло незамеченным.

Когда утром следующего дня я узнал эту новость, я был потрясен, хотя иного и не ожидал. Официально сообщалось, что оба брата вернулись в Ирак, терзаемые сознанием вины и позора за совершенное преступление. Возвратив президентскую семью в родной дом, оба в порыве горького раскаяния покончили жизнь самоубийством.

Распространялась и другая весьма популярная версия: их семьи, почувствовав себя опозоренными таким предательством, рассорились и перестреляли друг друга. Все это, разумеется, сущая ложь, но Саддам, как положено, выразил свое искреннее соболезнование по поводу смерти двух своих зятьев.

Рахд и Рана были убиты горем, особенно Рана, которая очень любила своего мужа. Их поселили во дворце в Такрите, где они жили с детьми. Они наотрез отказывались видеться с отцом и Удаем, убежденные, что именно те виновны в убийствах. Рана была на грани полного психического срыва, а Рахд стала относиться столь враждебно к отцу, что не скрывала этого даже при детях. Впоследствии Саддам забрал у неё детей.

Спустя семь месяцев Рана родила девочку, которую в укор всем родственникам назвала Дикра, по-арабски "Память". Она была в состоянии полной прострации и равнодушия, и все опасались, что она из него никогда не выйдет. Что бы ни говорили этим женщинам о гибели их мужей, они были убеждены, что их предал родной отец.

В мое следующее свидание с Луисом я рассказал ему все об этой трагедии, хотя узнал об этом с чужих слов. Но он оказался информированным не хуже меня. От него я узнал, что ЦРУ предупреждало братьев аль-Мажид о том, что их убьют, если они вернутся в Ирак.

- У меня для вас важная новость, Микаелеф, - сказал мне Луис, когда мы закончили обсуждать трагедию семьи аль-Мажидов. - Софи вернулась в Кувейт.

Я тут же почувствовал страх.

- Как это могло случиться? Она сейчас работает медицинским инструктром в одной из американских нефтяных компаний. Зачем вы позволили ей уехать из США?

- Вы должны сами понимать. Она американка и свободна в своем выборе. Мы не можем навязывать ей наш образ действий. Она была непоколебима в своем решении, ибо очень скучает без вас. Вам должно льстить, что она все ещё стремится к вам. Она думает, что, находясь в Кувейте, так близко отсюда, она меньше будет скучать о вас. Это называется женской логикой.

Луис назвал мне имя человека, который был членом подпольной организации в Багдаде, и сказал, что я буду связан с ним. Его звали Надим.

Хотя США не хотели устранения Саддама, они вполне допускали, что такое может произойти вопреки их желаниям.

- Если Саддам будет убит, очень важно, чтобы Удай не взял власть в свои руки, - пояснил Луис. - Вы выразили желание убрать Удая. Может быть, возможность у вас появится.

Я встретился с Надимом. Ему двадцать с чем-то, он мусульманин-суннит и член организации "Возрождение". Это группа молодых решительных людей, поклявшихся избавить Ирак от "такритской мрази". Они были разочарованы неудачными попытками оппозиционных партий создать какую-то единую коалицию против Саддама. В "Возрождении" отказались от политических разногласий. В него входят мусульманские сунниты и шииты, курды, есть среди них и офицеры армии.

Я рассказал Надиму о плане Латифа использовать меня как двойника Саддама после его убийства. Надим улыбнулся. Он все знал обо мне.

- Латиф один из нас, - сказал он. - Хотя он единственный коммунист в "Возрождении". Создание нашей организации - это в значительной степени его заслуга. Он провел значительное время среди курдов, и ему удалось убедить Мохамеда в том, что надо создать отборную специальную группу, чьей единственной задачей будет сбросить правящий режим любыми средствами и способами.

Было видно, что Надим высоко ценил Латифа. Он говорил о нем с большой теплотой.

- Появление Латифа сейчас в Багдаде невозможно. Его обвиняют в измене родине. Он, кстати, просит вас доверять мне так, как вы доверяли ему.

Моя инстинктивная осторожность заставила все же спросить:

- Откуда мне знать, что вы говорите правду?

Надим зацокал языком.

- Латиф предупреждал меня, что вы недоверчивы. Он сказал мне о кодовом имени, которое вы придумали: "Кактус".

- Вам это имя назвал Луис. Он об этом знает.

Надим на мгновение задумался.

- Он сказал мне, что вы хороший человек и никому не причините зла. Правда, однажды ночью вам пришлось это сделать. Чтобы подтвердить, что я связан с Латифом, я должен напомнить вам одно имя: Калид Фахер аль-Такрити. Вы знаете, что Латиф мог сказать об этом только тому человеку, которому готов вручить свою жизнь.

Действительно, Латиф не открыл этой информации никому, даже под пытками.

Я кивнул.

- Этого доказательства мне достаточно.

- Будет совершено покушение на Удая, - сказал мне далее Надим. - В то время, когда он будет раздавать дипломы с отличием в университете. Это произойдет через два дня.

- Я помню одно покушение в университете, - сказал я. - Это было, по-моему, в 1980-м.

- Оно оказалось удачным?

- Нет. Тогда покушались на Тарика Азиза.

Прежде чем распрощаться с Надимом, я рассказал ему, откуда появился пароль "Кактус", а потом мы договорились, что я дам ему знать, когда заменю Саддама. Поскольку Удай пригрозил, что меня не будут предупреждать заранее, когда мне придется дублировать президента, пароль "Кактус" тут не сработает.

- Когда мой наставник Мухаммед готовил меня к роли двойника, он заметил, что, когда я нервничаю, начинаю чесать правое ухо. Так что если ты увидишь, что Саддам чешет правое ухо, то знай - ты смотришь на меня.

Надим сомневался, что это удачный способ. А если у Саддама в самый неподходящий момент действительно зачешется правое ухо? Но в конце концов, мы все же договорились на этом.

В последнюю минуту мне вдруг было приказано сопровождать Удая в университет, но я должен был замаскироваться. Саддам и Удай редко появлялись вдвоем на таких официальных собраниях. К счастью, мы ехали в университет в разных машинах. Выходя из машины, я просто скреб свое правое ухо. Церемония вручения дипломов должна была происходить в зале главного здания университета. Как только мы вошли, я тут же бросился на пол.

Стрельба длилась всего секунд тридцать. Когда все закончилось, двое стрелявших скрылись, но трое были убиты. Удай, к моему огорчению, остался жив. Я беспокоился, нет ли среди убитых Надима. А тем временем Удай бушевал, ругал охрану, что не захватила убийц живыми. Теперь ему не поиздеваться над ними, учинив допрос с пытками, хотя и эти тела будут переданы родным изуродованными. Удай должен же на ком-то выместить свою досаду.

Два дня спустя я встретился с Надимом. Он действительно был участником этой группы и, когда заметил человека, чешущего ухо, начал призывать их отказаться от нападения, словно вся его жизнь от этого зависела. Но его никто не послушал. Сам он вовремя скрылся, но поплатился дорогой ценой. Одним из убитых был его младший брат, и теперь Надим ужасно корил себя.

Удай каким-то чутьем уловил, случайно или проследив за мной, что, когда я рядом, его жизни ничто не угрожает. Он договорился с отцом, что будет почаще брать меня с собой, когда ему надо появляться на публике. С тех пор рядом с Удаем стали часто видеть обросшего буйной бородой человека.

Я как-то напомнил Удаю, что в университете, несмотря на мое присутствие, в него все же стреляли.

- Да, - согласился он. - Но не осталось незамеченным и то, что стреляли только в меня и ответные выстрелы охраны были из моего автомобиля, а не с твоей стороны. Странно, не так ли?

Я промолчал. Удай был слишком наблюдательным.

- В будущем ты будешь сопровождать меня, как только я тебе скажу, если, конечно, ты не будешь нужен отцу.

Меня очень встревожило то, что Удай заподозрил, будто я в приятельских отношениях со всеми, кто покушается на него. Хашим, когда я рассказал ему об этом, заключил, что это хорошо для меня.

- Если Удай так убежден, что ты враг своей страны, то при нормальных обстоятельствах я бы сказал, что твои дни сочтены. Но, несмотря на свое хвастовство и крикливость, Удай напуган. Сейчас ты ему нужен, и ты должен считать это отсрочкой казни. Используй её. Твое везение не будет бесконечным, Микаелеф.

Надим меня предупредил, что готовится новое покушение на Удая, но, поскольку я теперь при нем всегда, это не остановит заговорщиков.

- Услышишь выстрелы, падай на землю. Почесывание уха тебе не поможет. А я не смогу тебя предупредить.

Последние три дня я жил в постоянном страхе, что Удай вот-вот позовет меня. Наконец он вызвал меня и сообщил, что во вторник вечером он будет в Охотничьем клубе в аль-Мансуре. Это было недалеко от дома, где я жил, впервые приехав в Багдад. Удай хотел, чтобы я был все время рядом с ним, и велел мне замаскироваться.

В клубе мы пробыли недолго, и Удай подал мне знак, что мы уходим. Не меняя охраны, мы покинули клуб и направились к машине Удая. Я сразу понял, что будет дальше. Он станет разъезжать по городу и искать молодых женщин. В Багдаде все об этом знали и большинство женщин делали все возможное, чтобы избежать этой участи, когда видели его машину. Найдя кого-нибудь себе по вкусу (о "ее" вкусах он никогда не спрашивал и в споры не вступал), Удай направлялся в отель "Мансур Милия" или в "Палестинский меридиан".

Еще не было восьми, когда мы на самой высокой скорости мчались по улицам на "порше" Удая. Быстрая езда на машине была любимой забавой старшего сынка Саддама: скрежет тормозов, бешеная скорость и ни единой мысли в голове о последствиях. К тому же, как я догадался, Удай решил нагнать на меня побольше страха, не говоря уже о шарахающихся прохожих и перепуганных автомобилистах. Проехав так с километр, Удай наконец со скрежетом затормозил перед светофором на Мансур-стрит; неподалеку напротив были русское посольство и полицейский участок. Здесь нам предстояло повернуть к центру. Далее шли целых три километра прямой дороги, и здесь Удай обычно выжимал из машины все, на что она способна, одного он только не знал сейчас: он ведет свой "порше" в последний раз.

Удай не успел еще, не снижая скорости, свернуть вправо, как перед нами выскочила машина и, резко затормозив, перегородила нам дорогу. А затем с боковой улицы появилась новехонькая "тойота" и заблокировала нас сзади. Из обеих машин вышли по трое вооруженных мужчин, с лицами закрытыми шарфами. Трое из "тойоты" встали сзади, перекрыв отступление, другая тройка тут же открыла огонь по Удаю.

Удай хотел достать пистолет, с которым никогда не расставался, но не успел. В считанные секунды его прошили пулями. Он, обмякнув, упал на рулевое колесо. Я понял, что сейчас меня прикончат, решив, что я его личный охранник. Но в этот момент на этой кровавой сцене появилась третья машина, в ней сидел один из охранников Саддама. Он сразу же заметил, что Удая нет за рулем и попытался выстрелить, но его опередили. Вооруженная троица открыла огонь по его машине. Зазвенело разбитое ветровое стекло, машину развернуло и снесло с дороги, она перевалилась через низкую ограду и упала набок. Один из стрелявших подошел к машине Удая. Хотя нижняя половина его лица была закрыта, мне показалось, что я узнал Латифа. Подойдя поближе, он выстрелил в неподвижное тело Удая.

- За Салема! - выкрикнул он и выстрелил снова. Пуля попала в плечо Удая. - За Рафика и Абдуллу.

Латиф открыл дверцу машины и кивнул мне. Глаза его яростно сверкали.

- За Надию и Салиха! - снова прокричал он, почти радостно и выстрелил ещё раз в спину Удаю. Тело дернулось от удара пули, но я не понимал, мертв он или без сознания.

- За Амну! - Латиф уже заглянул в машину. Он приставил дуло пистолета к затылку Удая и тихим голосом, почти шепотом, сказал: - И за Ирак.

Он нажал на курок, но пистолет не выстрелил - патроны кончились. Выругавшись, Латиф обернулся и увидел охранника, вылезавшего из перевернувшейся машины, но два одновременных выстрела товарищей Латифа, - в одном из них я узнал Надима, - закончили это побоище.

Перезаряжая пистолет, Латиф посмотрел на меня.

- Мы долго ждали этого дня, Микаелеф, - промолвил он, и в голосе его было торжество победы.

Его друзья были уже в машине и заводили мотор. Отсалютовав мне пистолетом, Латиф уехал.

Я смотрел на простреленное тело Удая. Он избежал последней пули в голову, но получил слишком много ран, чтобы остаться в живых. Я был убежден, что он, даже если и жив, все равно долго не продержится.

Несколько минут стояла полная тишина. Все живущие поблизости спрятались ещё в начале стрельбы и теперь не проявляли желания покидать свои укрытия.

Через несколько минут все же появился одинокий полицейский. Он по рации вызвал подмогу, и вскоре приехали полицейские машины, завыли сирены, вспыхнули огни. Удая перенесли в одну из машин и отправили в госпиталь Ибн Синна. Несмотря на мои протесты, меня тоже через несколько минут отправили туда же.

Саддам прибыл в госпиталь через десять минут после сообщения. Он нервно шагал по коридору перед операционной, где врачи пытались спасти жизнь его сына. По моим подсчетам, в него всадили пуль двадцать, не меньше. Саддам вызвал Али Мохаммеда, отвечавшего за охрану Удая, и дал ему ясно понять, что его собственная жизнь тоже висит на волоске.

- Если мой сын умрет, - кричал Саддам на перепуганного офицера охраны, - умрешь в ту же минуту и ты!

Медицинский персонал был слишком занят, и им было не до моего нервного шока, поэтому я вскоре был отпущен домой. Я был уверен, что Удай не выживет, но когда Хашим зашел ко мне домой вечером, я узнал, что состояние его критическое, но он упорно борется со смертью. В течение нескольких дней из больницы просачивались противоречивые вести о его состоянии. Наконец было сказано, что он пришел в себя и уже может нормально разговаривать и принимать посетителей. Кажется, он унаследовал и это везение от своего отца.

Далее в рассказах о нем появлялось все больше деталей. В бюллетене о его здоровье сообщалось, что он навсегда останется инвалидом. Слишком много пулевых ранений. У него раздроблена коленная чашечка на левой ноге. Две пули Латифа застряли в позвоночнике, и он парализован до пояса, так что есть сомнения, сможет ли он ходить. Врачи спорили относительно того, насколько серьезно поврежден позвоночник, и опасались оперировать. При тех возможностях, какими они располагали, было больше шансов на то, что операция скорее усугубит положение, а неудача грозила врачам гневом и немилостью Саддама. Никто не мог гарантировать успех.

Латиф был очень близок к тому, чтобы покончить с Удаем, ближе чем кто-либо другой из ранее покушавшихся на него. Но и он потерпел неудачу. Теперь Удай будет охраняться и днем и ночью. Едва ли такой шанс появится ещё раз в ближайшее время, а, возможно, такого шанса уже не будет никогда.

За те недели, что минули после покушения, меня часто вызывали на допросы к офицерам госбезопасности, но на в этих допросах никогда не назывались имена Латифа или Надима. У допрашивающих не было оснований подозревать меня в связи с такими личностями. В начале года, спустя месяц после покушения, Саддам поговорил со мной лично в Черном кабинете. Лицо у него было осунувшееся и усталое. Хотя Удай доставлял своему отцу массу неприятностей, Саддам пережил настоящую трагедию, когда его старший сын оказался на волосок от смерти. Когда Саддам сел, Хашим поднялся, чтобы оставить нас наедине, но Саддам остановил его.

- Нет, останься, - сказал он, - я не скажу Микаелефу ничего такого, что хотел бы скрыть от тебя. - Он повернулся ко мне. - Я очень рад, что ты не пострадал, но поскольку расследование ни к чему не привело, я хотел бы услышать из первых уст, что ты видел.

- Конечно, Саддам, - ответил я. И хотя я знал, что такого разговора не избежать и ждал этой встречи, мне было не по себе, когда момент все же настал.

- Ты знаешь, что один из охранников лежит в коме, - промолвил Саддам. - Мы ещё не знаем, выживет ли он. Удай запомнил лишь то, что ты был единственным свидетелем, видевшим все своими глазами.

- Это так, - согласился я, решив отвечать как можно короче. Каким бы усталым Саддам ни был, он не упустил бы случая подловить меня на неосторожном слове или ошибке.

- Удай сказал, что там было трое вооруженных мужчин, и ты это подтверждаешь. Мы также говорили с доктором, который оказался первым на месте происшествия. Он мало что видел, но сказал, что один из стрелявших в Удая, сделав выстрел, что-то выкрикивал.

- Я помню, что он кричал "За Ирак", - неуверенно произнес я, надеясь, что больших объяснений от меня не потребуют. Ожидая следующего вопроса, я заметил как у Саддама непроизвольно дрожат руки. За двадцать лет постоянного общения с ним, после многих совместных испытаний, несчастий и бед, я прежде не замечал за ним такого.

- И ничего больше?

- Я больше ничего не помню. Я думал тогда совсем о другом. Это было ужасно.

- Да, мой друг, - печально вздохнул Саддам. - Но я должен был тебя спросить.

Он быстро встал, кивнул Хашиму и вышел. Мы с Хашимом переглянулись. Он развел руками. Саддам как будто удовлетворился моим рассказом, поэтому я немного успокоился, надеясь, что слышу об этом в последний раз. Я тогда ещё не знал, что моих слов оказалось достаточно, чтобы я стал одним из подозреваемых.

- Президент тяжело переживает все это, - заметил Хашим. - Я никогда не видел его таким подавленным.

Я, что-то буркнув, согласился. Саддам был явно обеспокоен и напряжен в связи с последними событиями. Но стоило мне вспомнить, сколько горя, слез и страданий он принес, жестоко и безжалостно расправляясь с неугодными, так же как это делал его сын Удай, я перестал думать о сострадании, которое мог бы проявить к нему при других обстоятельствах. Моя роль в этом не вызывала у меня чувства вины. Я слышал, что по Багдаду распространяется версия, будто Саддам сам приказал устроить эту стрельбу, но велел стрелять вниз, по машине, чтобы только припугнуть сына. Но я видел, как все было на самом деле.

Раненое колено Удая гноилось, и врачи боялись, что им не удастся спасти ногу. Он же категорически отказывался от ампутации,

Для наблюдения за пациентом были приглашены хирурги из Франции. Саддам потребовал удалить пули, застрявшие близко от позвоночника, но врачи отказались, ибо это было слишком рискованно.

Ходили слухи о том, что Удай физически больше не способен жить с женщиной. Чтобы доказать, что он ещё мужчина и на все способен, Удай женился в третий раз, на шестнадцатилетней дочери кузена своего отца.

Выйдя из госпиталя, прикованный к коляске, он проводил некоторое время со своей подружкой Байдой в холостяцкой квартире. Вскоре он переехал в родовое поместье в аль-Джахдрия, где ему оказывалось все необходимое лечение и уход.

Саддам обращался во все известные клиники мира, пытаясь найти хирургов, способных сделать его сыну операцию позвоночника. Но после того как от этого отказались хирурги Франции, никто не хотел браться. Правительства Франции и Испании, обычно первыми откликавшиеся на гуманитарные просьбы, были по дипломатическим каналам предупреждены своими друзьями по НАТО не брать на себя ответственности за лечение Удая. Несколько врачей из ГДР, задолжавшие Саддаму, приехали в Ирак, чтобы прооперировать колено его сыну. Но оказалось, что даже при наличии высококачественных инструментов и блестящей квалификации хирургов помочь почти невозможно. Если Удай сохранит ногу, он все равно останется калекой. Даже сейчас, заканчивая свои мемуары, я получил сведения, что Удаю продолжает угрожать ампутация ноги по бедро.

Несмотря на то что он оказался прикованным к креслу, Удай продолжал свои агрессивные выходки, более того, когда ему становилось получше, его жестокость усиливалась. В июне в припадке гнева он убил своего охранника Камиля. Камиль был родственником моего хорошего друга. Его семье сказали, что Камиля нашли убитым в районе аль-Дора, где у Удая есть ферма. Убийцу до сих пор ищут. Это напоминает мне историю с убийством Амны.

Месяц спустя, когда Удай возвращался с фермы в город, ему попалась на глаза молодая женщина. Он сразу же заинтересовался ею и приказал охранникам привести её к нему в поместье. Перепуганная женщина подверглась гнусным сексуальным издевательствам, Удай пытался несколько раз изнасиловать её. Когда наконец он убедился, что, будучи импотентом, ничего не сможет сделать, в приливе стыда и гнева застрелил эту женщину.

Она была из семьи христиан, и семье пригрозили, что если они посмеют сказать кому-нибудь о том, что произошло, - будут все уничтожены. В качестве компенсации за потерю члена семьи им выплатили 799 долларов, дали машину и назначили "пенсию" в 159 долларов в месяц.

Саддам был единственным, кто мог оказывать воздействие на Удая, но его начали мучить сомнения относительно психического состояния его сына. Расследование покушения на Удая двигалось медленно. Я сожалел, что он выжил, и успокаивал себя тем, что наши пути теперь редко пересекаются.

В начале октября меня вызвал к себе Саддам. Когда я вошел в кабинет, меня поразило его довольное лицо. Я уже многие месяцы не видел его в таком приподнятом настроении.

Он тепло поздоровался со мной и справился о моем здоровье. Это был хороший признак.

- Садись, Микаелеф, мой добрый друг. Какое прекрасное утро, не правда ли?

Действительно, ярко светило солнце, в открытые окна доносился щебет птиц.

- Да, Саддам, - охотно согласился я. - Прекрасное утро.

Он широко мне улыбнулся, я ответил осторожной улыбкой.

- Вы чем-то довольны. Получили хорошие новости, наверное?

Раньше я бы себе не позволил задавать ему такие личные вопросы, но когда Саддам в хорошем настроении, он может простить любое нарушение служебной субординации.

- Прекрасные новости? - опять воскликнул он. - Ха! Я получил отличные новости, дружище. Лучших не бывает.

Я гадал, что это может быть, и ждал, что он сейчас со мной поделится.

Он обошел письменный стол и наклонился ко мне, глядя мне прямо в лицо. Его темные, почти черные глаза, казалось, проникают в мои мысли.

- Могу я доверять тебе, мой друг? - спросил он, понизив голос. - Ты действительно мой настоящий друг и союзник?

Я давно научился врать с невозмутимым видом.

- Как ты можешь спрашивать меня, Саддам? Я не раз рисковал жизнью ради тебя. Очень много раз.

- Это верно, да, это верно. Очень хорошо. Тогда я посвящу тебя в мою тайну, но прежде поклянись, что никогда не повторишь за стенами этой комнаты то, что я тебе скажу.

Колеблясь, я все же дал клятву, что никогда и никому не скажу то, что узнаю от него.

Он вернулся к столу и открыл ключом верхний правый ящик. Из него он вынул увесистую, в кожаном переплете папку со множеством страниц. После этого он опустился в свое похожее на трон кресло.

- Не бойся, я не стану тебе читать все, - сказал он, довольно хихикнув и похлопав по папке. - Нескольких страничек будет достаточно. После этого ты сам поймешь, почему это самый важный день в моей жизни и в жизни Ирака.

Когда он открывал папку, у него вновь задрожали руки. Было ли это ранним признаком какой-то скрытой болезни или же мне так показалось, потому что очень хотелось этого? Но как бы то ни было, он зачитал мне несколько страниц текста из папки, лежащей перед ним.

Позже я поговорил с Хашимом о проекте, которым Саддам, не сдержавшись, похвастался передо мной. Как выяснилось, в общих чертах Хашим знал о нем, но у него и в мыслях не было, что он почти окончательно разработан. Пока я решил ничего не сообщать Луису. Эти сведения были слишком серьезны и опасны. Мне необходимо было все обдумать.

Шли недели. Я продолжал давать информацию Луису, сообщая ему, главным образом, о поверхностных ежедневных событиях во дворце. Ни разу я даже не намекнул о проекте Саддама. Мои затруднения оставались неразрешенными.

В начале декабря я провел час с Саддамом в Черном кабинете, просматривая план действий на ближайшие недели. Мне предстояло заменить его на нескольких церемониях, и, как всегда, он хотел удостовериться, что мои выступления будут безупречны. Он казался бодрым и оживленным.

- Ты выглядишь усталым, мой друг, - сказал он довольно весело через несколько минут после начала нашей встречи. - Ты плохо спишь?

- Я плохо сплю уже много лет, Саддам, - ответил я. - Я простой человек из Кербелы. То, что случилось со мной после нашей первой встречи, конечно, отразилось на мне. Я не обладаю твоей стойкостью.

- Да, это так. Народ Ирака может обожать своего президента, но они не знают, на какие жертвы нужно идти, чтобы руководить этой великой нацией.

Он смотрел на меня, как мне показалось, с сожалением.

- Возможно, я смогу предложить тебе что-то, что поднимет твой дух, продолжал он. - Невозможно остановить процесс старения, но сейчас существуют способы замедлить его. Ты помнишь, как в 1980 году тебе делали пластическую операцию?

- Конечно, Саддам, - ответил я, не понимая, куда он клонит. В последние десять лет мы старели немного по-разному, но наши физические черты оставались такими же идентичными, какими только их сделал нож хирурга.

- Недавно я попросил Кусая добыть хирургическое оборудование, которое подойдет нам обоим, - сообщил он. - Ты слышал что-нибудь о поглотителях жира?

- Да, - ответил я, сразу поняв, что он собирается предложить. - Но, признаться, я почти ничего не знаю об этом.

- Это простой способ, когда трубка вставляется в различные части тела и избыточный жир высасывается посредством вакуума. Это гораздо более скорый процесс, чем диеты, и особенно пригоден в нашем случае. Ты, должно быть, заметил, что в талии ты пополнел больше, чем я, а я, похоже, набрал жирку побольше здесь, - Саддам постучал тыльной стороной руки под подбородком. После этой процедуры наш вес и распределение жирового слоя станут одинаковыми. Что ты думаешь об этом?

Почему он решил, что идея подвергнуться такой неприятной процедуре поднимет мое настроение, осталось для меня загадкой. Наоборот, она была мне отвратительна. Возражать, однако, не имело смысла.

- Когда это оборудование прибудет сюда? - спросил я сдержанно.

- Надеюсь, скоро, - сказал Саддам. - Кусай сейчас пытается найти поставщика. Мы сталкиваемся с таким числом ограничений, что, вероятнее всего, нам не позволят импортировать его легально, как необходимое медицинское оборудование, но в конце концов у нас нет иного пути, кроме как испробовать этот способ. Сначала посмотрим, что сможет сделать Кусай. Каково твое мнение?

- У меня нет возражений, - солгал я.

Удовлетворенный моим ответом, Саддам хлопнул в ладоши и удалился. Когда я наблюдал за тем, как он выходит из комнаты, я ещё не знал, что больше никогда не увижу его снова.

На следующий вечер, в полночь, я услышал, как около подъезда моего дома остановилась машина. Я выглянул из окна и увидел, что по дорожке идет Хашим. Никогда раньше он не заходил ко мне так поздно, и я удивился, что могло случиться, о чем нельзя было бы сказать по телефону. Когда я открыл дверь, он приложил палец к губам, прежде чем я успел что-либо сказать, и поманил меня сесть в машину, что я и сделал. Как только я закрыл дверь машины, он быстро поехал прочь от дома.

- Охранник, который находился в коме с момента стрельбы, заговорил, выпалил он. - Тебе крайне повезло, что я так быстро узнал об этом. Очевидно он был в сознании до того, как стреляли в Удая. Он помнит, что стрелял Латиф. Для тебя, Микаелеф, особенно важно то, что он помнит, что тот кричал.

У меня сжалось сердце.

- Он помнит имена?

- Да. Амна, Абдулла, Салем, Надия и Салих. Саддам поймет, что стрелявший был Латифом, но само по себе это не компрометирует тебя. Он и раньше знал о намерении твоего шурина убить Удая и никогда не осуждал тебя за это. Но, если ты помнишь, он спросил тебя о том, что тот выкрикнул. Ты сказал, что не знаешь. Твое время истекло, Микаелеф. Тебе надо уходить немедленно.

Теперь, когда я оправился от первоначального шока, для меня было большим облегчением узнать, что наконец я покину Ирак и что решение было принято за меня.

Хашим затем сообщил мне, что Надим, который еле сумел ускользнуть в день покушения, был арестован. Другие пять "предполагаемых" убийц находились за пределами страны.

- Можешь быть уверен, что если Саддаму пока не известно о том, что сообщил охранник, он узнает с минуты на минуту. Боюсь, что твой друг Надим попал в серьезный переплет. Если мне удастся передать ему, что ты в безопасности, он сможет выложить все, что знает о тебе, не испытав ада пыток. Это не спасет его, но, может быть, его кончина не будет такой мучительной.

- Куда же мне идти? - спросил я. С некоторым стыдом я признаюсь, что больше думал о своем собственном положении, чем о том, что предстояло испытать Надиму.

- Тебе следует немедленно покинуть Ирак, - твердо заявил Хашим. - Это необходимо. Как ты связываешься с американцем в крайних случаях?

- У меня есть номер телефона.

- Отлично. Прежде всего мы выедем из города. Затем ты позвонишь ему. Договорись встретиться с ним где-нибудь на севере.

Мы остановились в шестидесяти километрах от столицы, и я позвонил Луису, сообщив ему о том, что случилось.

- Это правильно, что ты так быстро покинул Багдад, - сказал он. Теперь мы должны как можно скорее вывезти тебя из Ирака. Твоя служба агента окончена.

Я не был разочарован, услышав это.

Он дал мне адрес в аль-Масуле и сказал, что мы встретимся там на следующее утро. Уладив все вопросы с Луисом, я позвонил по номеру телефона, который мне дал Мохамед, и сообщил, куда направляюсь.

По дороге в аль-Масул я вновь заговорил о том, что Хашиму следует уехать из Ирака вместе со мной.

- Вы будете в огромной опасности, как только станет известно о моей измене, - убеждал я его.

Он не оспаривал этого, но снова отказался.

- Я не могу ради сохранения своей жизни заставить семью отвечать за последствия моего бегства из Ирака. Кроме того, я все ещё офицер госбезопасности, Микаелеф, и могу доставить Саддаму большие неприятности, сообщив западным средствам информации все, что знаю. Я могу рассказать комиссии ООН по правам человека такое, что у них волосы встанут дыбом.

Я кивнул.

- Я тоже видел кое-что из этого.

- Да, Микаелеф, но ты был лишь случайным свидетелем. Тебе могут не поверить и подумать, что ты преследуешь свои собственные цели. Я же сам принимал участие в этих кошмарах. Я не могу уехать. Если меня заподозрят в сотрудничестве с тобой, я должен буду встретить все это лицом к лицу. Я не могу позволить, чтобы моя семья была наказана за то, что я делал.

Я понял, что, несмотря на свое позорное прошлое, Хашим был очень храбрым человеком.

- Если тебя арестуют, как ты можешь гарантировать безопасность твоей семье?

Это была дилемма, с которой Хашим сталкивался и прежде.

- Я увяз слишком глубоко. В конечном итоге я подвергну семью большей опасности, если уеду.

- Тогда ты должен взять семью с собой.

- Это легко сказать, Микаелеф. Потребуется время и помощники. У меня нет ни того, ни другого.

- Когда я уеду из Ирака, я смогу организовать отъезд тебе и твоей семье.

Уговорить Хашима было невозможно, но он согласился, чтобы я помог эмигрировать его семье, если он будет арестован.

В квартиру в аль-Масуле мы прибыли, когда начинался рассвет. Луис и Мохамед уже ждали нас на месте. Там были также мужчина и женщина, как я предположил, хозяева квартиры.

Как только Хашим удостоверился, что я в надежных руках, он объявил, что уходит.

- Я поеду прямо к твоему дому, чтобы забрать тебя во дворец, как обычно, - объяснил он. - Твое исчезновение вряд ли кого обрадует.

За его словами скрывался явный подтекст. Я понял Хашима и поблагодарил его.

- Будь осторожен, - предостерег я его. - Наступили опасные времена.

- Времена всегда были опасными. Будь осторожен сам, Микаелеф. Со мной все будет в порядке.

- Я сообщу о себе, когда буду в безопасности. Я сумею это сделать.

Когда Хашим ушел, мы вместе с Луисом и Мохамедом начали обсуждать наши дальнейшие шаги. Стук в дверь заставил Луиса вскочить и выхватить пистолет. Женщина пошла открывать дверь.

- Спрячь пистолет, - сказал Мохамед Луису. - Это тот, кого Микаелеф будет очень рад увидеть.

Тут в комнату вошел Латиф. Я был счастлив встретиться с ним и одновременно удивился тому, как хорошо он выглядит. За исключением мимолетной встречи во время попытки покушения на Удая в прошедшем декабре, мы не виделись целых три года и теперь сердечно обнялись.

- Рад видеть тебя, Микаелеф, - сказал он с широкой улыбкой на лице. Ты, старый упрямец!

Так мы стояли, глупо подшучивая друг над другом. Потом я спросил его, как он оказался здесь.

- Я еду с тобой. По крайней мере, часть пути.

- Это новость для меня. Я думал, ты никогда не покинешь Ирак.

- Сейчас я слишком хорошо известен властям. Я стал помехой для собственных друзей. Каждый, кто помогает мне, подвергает себя огромной опасности. За пределами Ирака тоже много работы.

Мы вернулись к теме нашего бегства из Ирака. Мохамед предположил, что надежней всего было бы пересечь границу в районе Центра объединенного военного командования, крупной воздушной базы и административного комплекса в Освобожденной зоне в Захо. Самый верный путь в Освобожденную зону лежал через горы севернее аль-Масула.

- У нас есть древняя поговорка: "У курдов нет друзей, кроме гор".

Луис согласился с его планом и предложил добраться до Турции, где нас встретят американцы и переправят на 700 километров к западу на американскую военную базу Инджерлик, расположенную на юго-западе Турции.

На следующее утро мы ехали на север, выбирая горные дороги, а в Освобожденную зону нам пришлось идти пешком. С нами были Мохамед Махмуд и значительный эскорт из двадцати вооруженных курдских повстанцев. Вблизи города нас подобрала колонна армейских машин и оттуда нас отвезли в Захо.

Прибыв в Центр объединенного командования, мы вылезли из машины. Мохамед подошел ко мне и пожал мою руку.

- Удачи тебе, Микаелеф, - искренне сказал он. - Надеюсь, что твоя жизнь отныне будет спокойнее.

Прежде чем я успел ответить, увидел Луиса, выходящего из ворот Центра. Он знаком показал мне и Латифу, чтобы мы поторопились.

- Спасибо тебе за помощь, Мохамед, - сказал я на прощание. Мы обнялись, и я направился к Луису. Латиф тоже попрощался, и когда мы вошли на территорию Центра, оба оглянулись. У нас промелькнула одна и та же мысль: мы больше никогда не ступим на иракскую землю.

Несмотря на все муки, которые он перенес, Латиф не чувствовал облегчения от того, что покидал Ирак. Он посвятил свою жизнь борьбе за свои идеи, и для таких людей, как он, отъезд был поражением.

- Вернемся ли мы обратно, Микаелеф? - задумчиво спросил он.

- Это известно только Аллаху, - ответил я.

Итак, мы вошли на территорию комплекса и сели в американский вертолет, на котором не было никаких опознавательных знаков. Оттуда мы пролетели 700 километров до воздушной базы США в Инджерлике на юго-западе Турции, крупнейшей на Ближнем Востоке. И вот Ирак остался далеко позади.

Софи ждала меня.

Мы не виделись шесть лет, и она открыто заплакала на моем плече, когда мы крепко сжали друг друга в объятьях. Сквозь слезы она сделала мне шутливый комплимент по поводу моей бороды и того, что она настоящая, а не приклеенная. Было чудесно увидеть её вновь. Много раз за эти бесконечные шесть лет мне казалось, что я никогда уже не смогу обнять её.

Через несколько минут Луис тактично вмешался, напомнив, что нас с Латифом ждут неотложные дела. В Инджербале нас впервые допросила группа американцев в элегантных костюмах. Мне задавали много вопросов, постоянно возвращаясь к одним и тем же темам. Я пришел в отчаяние, когда было сделано предположение, что я не спасаюсь от Саддама, а, наоборот, являюсь "шпионом" режима. Те, кто допрашивал меня, старались подстроить мне словесную ловушку и задали дюжину вопросов, в которых я не видел ни смысла, ни логики.

Наконец, первая серия допросов закончилась, и мне сказали, что мы с Софи и Латифом летим в Северную Америку, в город, который я не буду называть. По прибытии туда нас встретила иракская супружеская пара, оба были натурализированными гражданами своей новой родины. Они привезли нас с Софи в свой дом в трех часах езды от аэропорта и были очень внимательны к нам. Сами они эмигрировали двадцать лет назад, как раз тогда, когда началась моя собственная история. Спустя несколько недель нас перевезли в другой "безопасный дом".

С момента моего прибытия в Америку я жил под вымышленным именем. Мои отношения с Софи временами были непростыми, хотя наша любовь друг к другу не уменьшилась. В Ираке она перенесла такие ужасные испытания, что они оставили глубокий след в её психике, и она уже никогда не станет той, которую я встретил в кувейтском госпитале. Она, что вполне объяснимо, стала более замкнутой, и я не знаю, что нас ждет в будущем. Но, несмотря на это, мы остались преданными друг другу и, возможно, испытания, которые мы оба перенесли, помогают нам преодолевать все трудности. Хотя Софи, как гражданка США, может путешествовать, где пожелает, она предпочитает оставаться рядом со мной.

Латифа сначала поместили в одну иракскую семью километрах в тридцати от меня. Позже, в интересах безопасности, его переправили в другой район, но все же мы время от времени видимся. Когда мы прибыли сюда, он вскоре был вовлечен в движение иракской оппозиции, хотя и общается с её представителями только через Интернет, не сообщая, кто он и чем занимался в Ираке. Он считает, что оппозиция в изгнании насквозь пронизана агентами Саддама и лишь мы с Софи знаем о его прошлом.

Деятельность Саддама хорошо прослеживалась западными средствами массовой информации. После войны в Заливе единая иракская разведывательная сеть была разорвана, но существуют явные признаки того, что она восстанавливает свою довоенную репутацию. В январе, вскоре после моего прибытия в Америку, я прочитал, что семь мужчин и одна женщина, включая иракского дипломата, подверглись пыткам и были безжалостно убиты в Аммане в доме некоего иракского бизнесмена. Одна из жертв, как предполагали, имела связи с Хуссейном Камилем, и убийство носило характерные следы работы госбезопасности. В апреле иорданский адвокат, который дал совет Хуссейну Камилю, как распорядиться своим состоянием, был убит вместе с сыном в кабинете своего личного врача. Врач также был убит. Известно несколько случаев, наиболее характерные из которых произошли в Лондоне, когда диссидентов в изгнании травили крысиным ядом, от которого сразу начинались судороги, переходившие в агонию. Многие погибли. Нет достаточно безопасного места, где можно было бы укрыться от Саддама.

Я серьезно продумывал вопрос о том, чтобы обратиться с просьбой о политическом убежище, и это же советовали мне люди, с которыми я жил. Срок действия моей визы истек в июне, и сейчас я - нелегально проживающий в США гражданин Ирака. Я ещё не готов открыть место моего обитания, но я мог бы легализовать мое пребывание здесь, женившись на Софи. В то же время, если я женюсь под другим именем, брак будет бессмысленным, а пока я не склонен обнаруживать мое присутствие здесь, так что женитьба и гражданство должны подождать.

Помимо того что я опасаюсь агентов Саддама, я далеко не уверен, что правительство США с сочувствием отнесется к моему затруднительному положению. В настоящее время в тюрьме Лос-Анджелеса томятся шесть иракских диссидентов, которым грозит депортация в Ирак. Все они посвятили свою жизнь свержению Саддама и, вне всякого сомнения, по возвращении в Ирак будут немедленно казнены. Один из них - доктор Али Яссин Мохаммед Карим, курдский врач, который некогда был личным врачем Ахмеда аль-Чалаби, главы Иракского национального конгресса, самой активной оппозиционной группы в изгнании.

Другой, Сафа аль-Дин аль-Батат, был одним из руководителей шиитского восстания 1991 года, последовавшего вслед за войной в Заливе. При покушении на Саддама в 1994 году он был ранен, его пытались отравить таллием, но ему удалось выжить. В моем распоряжении нет всех фактов, так как у меня нет контактов с Иракским национальным конгрессом, но, как я понимаю, правительство США решило депортировать этих людей без соответствующего судебного процесса и без права на апелляцию. Судебное дело против них не может быть рассмотрено, так как обвинения засекречены. Достаточно сказать, что эти люди были значительно более активными в борьбе с Саддамом, чем я, поэтому у меня вряд ли есть шанс остаться.

Первоначально я не собирался раскрыть роль Хашима, которую он играл в моей истории, но недавно я услышал, что он покинул Ирак и находится в Лондоне. Можно предположить, что из-за его длительной службы в госбезопасности, англичане относятся к нему подозрительно и его судьба неопределенна. Я молюсь за него.

Абдулла Юнис также давно уехал из Ирака, хотя он все ещё на Аравийском полуострове со своей женой Аминой. Он отчаянно хочет встретиться и сообщил, что готов присоединиться ко мне здесь. Надеюсь, что вскоре это можно будет устроить. Этой информацией относительно Хашима и Абдуллы я обязан Луису, с которым дважды разговаривал с тех пор, как поселился здесь. Несмотря на его скрытность, я раньше предполагал, что он работает на ЦРУ, но последовавшие события показали, что это маловероятно. Когда мы были в Ираке, он иногда поднимал разговор о том, что меня, возможно, инструктируют агенты американской разведки. Когда же я заговорил об этом здесь во время наших двух встреч, он был не склонен поддерживать разговор. Луис - загадка для меня. Я не знаю, на службе ли он в какой-то организации, или же он независимый агент, продающий свои услуги тем, кто больше заплатит. Его услуги, несомненно хорошо оплачиваются. У меня до сих пор сохранились 5 тысяч долларов, которые он дал мне при нашей первой встрече.

Из-за неопределенности относительно его самого и мотивов его действий, сейчас я рад, что не передал ему то, что узнал от Саддама о его намерениях в отношении Запада. Мне не хотелось открывать это кому-либо из-за опасения вызвать резкое осуждение со стороны ООН, с Бог знает какими последствиями. Много ночей я лежал без сна, дрожа от предчувствия возможных последствий, если Саддам начнет вендетту против западных стран. Но все-таки именно эти опасения послужили одним из мотивов того, что я решился поведать мою историю и открыть её миру. Я чувствовал, что не могу доверять правительствам или группам иракской оппозиции. У меня не было выбора, кроме как при помощи горстки своих друзей опубликовать эти мемуары, так чтобы люди во всем мире могли вынести свое собственное суждение.

Поэтому я возвращаюсь к своей последней встрече с Саддамом, когда он решил открыть мне свои зловещие планы. Мне не довелось собственными глазами увидеть содержимое папки, из которой он хвастливо зачитывал фрагменты. Я не помню мелких деталей, у меня сохранилось лишь общее представление о том, что было, по сути дела, конспектом. Позже в тот же день я записал все, что удалось запомнить моим собственным кодом. С тех пор я хранил этот документ в потайном отделении моего бумажника. Именно на основе этих заметок и написаны последние страницы этой книги.

Когда Саддам слегка дрожащими руками открыл папку, я вновь подумал, что передо мной человек, пораженный скрытым коварным недугом. Других внешних признаков не было, и все же какой-то инстинкт говорил мне, что не все в порядке.

- Не буду надоедать тебе техническими деталями, мой друг, - сказал он. - Это интересно специалистам. - Он перевернул первые две страницы и начал читать третью. Суть вступления состояла в том, что в результате постоянных ограничений Советом Безопасности ООН суверенитета и законного права защищать свои границы, Ирак в сотрудничестве с другим (не называемым) государством начал программу перенесения своего исследовательского оборудования за пределы страны.

В настоящее время изучался список потенциальных мест. Когда подходящие места будут подобраны, там разместятся лаборатории и будет подобран технический персонал. Эта часть программы должна быть завершена к середине 1998 года, и Саддам назвал её Пунктом один.

Исследовательские лаборатории, расположенные вне досягаемости инспекторов ООН, смогут ускорить рост штамма западнонильского вируса SV1417. Чтобы удовлетворить потенциальные требования, намеченные в Подпункте "Х", содержащемся в папке (я не могу вспомнить его точный текст), было подсчитано, что исследования завершатся в течение двух лет, а накопление вируса потребует ещё двенадцать месяцев. Этот трехлетний период назывался Пунктом два.

До конца 1997 года практическая ценность вируса SV1417 была ограничена неспособностью Ирака влиять на степень и площадь заражения. Нельзя было обеспечить контроль над природными физическими условиями, которые определяют направление и дальность распространения вируса. Наши ученые не могли предсказать длительность его жизни и полный потенциал в оптимальных климатических условиях. Согласно утверждениям Саддама, вирус обладал способностью разрушить 90% всей жизни в условиях города, а средство, способное спасти иракский народ и наших союзников, появилось лишь несколько месяцев назад.

Новые разработки сняли эту напряженность. Почти случайное открытие полностью эффективного и экономически реального противоядия означало, что защита от вируса может быть гарантирована. В рамках Пункта два было оценено, что противоядие могло быть произведено в количестве достаточном, чтобы защитить жизнь 30 миллионов человек от последствий воздействия вируса SV1417. Все материально-технические детали распределения противоядия были даны в Подпункте "Y".

Саддам продолжал объяснять мне, что вирус SV1417 должен быть испытан в городах с населением не меньше 100 тысяч и не более 250 тысяч в условиях окружающей среды стран третьего мира примерно через два года, то есть в начале 2000 года.

- Цель уже выбрана? - робко спросил я, уверенный, что он не раскроет эту информацию.

Он выглядел крайне довольным.

- Конечно, но это не для твоих невинных ушей.

Это был мудрый ход - ответственность за действия будет отведена от Ирака путем создания фиктивной террористической группы, без известной политической принадлежности или национальной мотивировки. На месте действий будут оставлены улики, которые позволят обвинить в преступлении эту вымышленную организацию. Это ещё одно доказательство безграничной хитрости Саддама Хусейна.

Когда будут накоплены достаточные запасы вируса и противоядия, агентов Саддама разошлют по всему миру, чтобы выпустить вирус в определенных местах. Список первоочередных и последующих международных целей, а также примерная смертность для каждой из них были включены в приложение к документу, которое он не стал мне зачитывать. Эта часть проекта была озаглавлена Пункт три. Прежде чем начнут распространять вирус, будет сделано заявление в Организацию Объединенных Наций о том, что Ирак обладает как средством стереть с лица земли население целых континентов, так и противоядием. Вслед за заявлением последует серия ультиматумов, известных как Пункт четыре.

Саддам вдруг прервал чтение и посмотрел на меня со своей знаменитой широкой улыбкой.

- Я мог бы продолжать, но думаю, этого достаточно, чтобы разжечь твой аппетит и дать тебе понять, какой неограниченной властью я буду обладать, когда оружие будет готово. Ты знаешь, мой друг, власть состоит не в том, чтобы обладать способностью разрушать, власть - это возможность использования её без угрызения совести и без разбора.

Угроза, которую Саддам представляет сейчас для всего мира, заставляет меня открыть то, что я поклялся не разглашать. Решение описать почти двадцатилетний период моей жизни на службе у Саддама было принято в надежде, что к моему предупреждению отнесутся серьезно. Опасность неизбежна и беспрецедентна по размаху. Пока ещё есть время и есть надежда, что правительства стран Запада прислушаются и будут действовать.