Товарищи в борьбе

Ставя перед командиром 251-й стрелковой дивизии генерал-майором А. А. Вольхиным эту задачу, я приказал в случае успеха тотчас перейти в наступление силами всей дивизии. На рассвете в разведку боем вышла усиленная стрелковая рота. Она форсировала реку Вопец и ворвалась в первую траншею врага. Гитлеровцы ответили относительно слабым пулеметным и минометным огнем из глубины. Тогда комдив незамедлительно бросил в бой главные силы. Преодолев минные поля и проволочные заграждения, полки устремились в глубину вражеской обороны.

Получив донесение об этом, я связался по телефону с командармом и попросил разрешения ввести в дело весь корпус. Генерал В. А. Глуздовский, не сковывая инициативы, все же предупредил:

- Смотрите, как бы самим не очутиться в западне!

Однако опасение оказалось напрасным. Уже первые пленные, которых мы тотчас направили в штаб армии, рассеяли сомнения: мы действительно нащупали слабый участок в обороне противника и могли смело наращивать удар.

31 августа главные силы корпуса успешно продвигались вперед, ломая сопротивление и преодолевая заграждения противника, который начал отводить свои части в юго-западном направлении за Днепр, прикрываясь группами автоматчиков и пулеметчиков. К 5 сентября наши соединения, взаимодействуя с соседями, с танкистами, артиллеристами и авиаторами, продвинулись на 40-50 километров и подошли к ярцевскому рубежу гитлеровцев.

Через десять дней, 15 сентября, войска Западного фронта, перегруппировав свои силы, возобновили наступление. Все попытки гитлеровцев остановить их продвижение были тщетными: части и соединения неудержимо рвались к Смоленску. С севера над городом нависали левофланговые армии Калининского фронта. Оказавшись под угрозой окружения, немецко-фашистские войска после упорных боев 25 сентября оставили Смоленск.

* * *

В начале октября наш 45-й стрелковый сосредоточился в районе Шарина, Гичи, Сентюри, Макаровка. Мы готовились к наступлению на Оршу. В землянку вошел полковник А. И. Мосягин - мой заместитель по тылу, только что вернувшийся из управления тыла фронта.

- Станислав Гилярович, у меня для вас интересная новость...

- Какая же?

- По пути из Смоленска встретил на марше поляков. Целая колонна.

- Костюшковцы?

- Они самые.

Оказалось, что польская пехотная дивизия следовала в распоряжение командующего 33-й армией генерала В. Н. Гордова, войска которого действовали южнее нас.

Сообщение полковника Мосягина взволновало и обрадовало меня. Итак, наконец-то поляки вместе с нами будут биться с ненавистным врагом, и я безусловно еще увижу их в деле!

Потом я получил еще одну весточку о костюшковцах. Ко мне заехал знакомый полковник из штаба армии и первым делом сообщил:

- Польская дивизия будет введена в полосе корпуса генерала Терентьева.

- Когда?

- Готовность вечером одиннадцатого...

Это означало, что боевые действия поляки начнут 12 октября.

Я хорошо знал командира 70-го стрелкового корпуса Василия Григорьевича Терентьева и решил на следующий день побывать у него на НП.

Генерал-майор В. Г. Терентьев встретил по-дружески:

- Везет мне сегодня на поляков, - рассмеялся он. - Приезжали офицеры связи из дивизии Костюшко. Познакомился с генералом Берлингом. Очень приятный и, видимо, знающий человек. А вы с чем пожаловали?

- Я ведь в польские войска отправил многих своих боевых соратников. Вот и хотел бы "разведать", где, на каком участке будут наступать поляки.

- Милости прошу, пане Поплавский! - Терентьев, улыбаясь, сделал широкий жест, приглашая к себе в блиндаж.

Я посмотрел в стереотрубу. Местность впереди была видна как на ладони.

- Вон там, от местечка Ленино, и будут атаковать костюшковцы, - повел рукой чуть вправо генерал. - Направление атаки - на деревни Тригубово, Ползухи, - указал он вперед, после чего сообщил все, что сам узнал недавно о польской дивизии. - Соединение - полнокровное. Кроме пехотных имеет танковый полк и специальные части. Настроены поляки по-боевому и драться намерены храбро, - заключил Василий Григорьевич.

- Дайте мне знать, когда начнется, - попросил я его, уезжая, и комкор обещал обязательно позвонить.

И вот я снова на его НП. Ночью погода стояла ясная, но к утру над всей округой повис густой туман, и видимость сократилась до двухсот метров. Мы вышли из блиндажа, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть сквозь плотную белесую пелену.

Через некоторое время легкий ветерок развеял туман. А потом враз загрохотали орудия, и позиции врага вновь скрылись в облаках дыма и пыли. По сигналу польская пехота покинула траншеи и устремилась в атаку. Впереди шли офицеры, показывая пример бесстрашия. Над головами солдат-знаменосцев развевались на ветру национальные польские знамена. Внешне зрелище выглядело ярким, волнующим, но боевой опыт подсказывал, что атака ведется чересчур открыто и прямолинейно. Воины продвигались вперед решительно, однако артиллерия не смогла подавить все огневые средства врага, особенно на флангах, и гитлеровцы усиливали огонь с каждой минутой. Полки несли потери, но продолжали атаку.

Мы спустились в блиндаж и продолжали наблюдать в стереотрубу. Вот на наступавшие польские батальоны обрушился бомбовый удар, затем над ними пронеслись истребители, поливая атакующих свинцом. В этой обстановке солдаты первого полка достигли деревни Тригубово и начали обходить ее справа. Но с окраины деревни гитлеровцы открыли сильный пулеметный и минометный огонь. Казалось, атака поляков захлебнулась: цепи залегли. И вдруг с земли поднялся и бросился в сторону немцев, увлекая за собой солдат, какой-то офицер. Это был, как я уточнил потом, командир батальона майор Бронислав Ляхович. В следующее мгновение прямо у его ног разорвалась мина, и отважный комбат погиб. Он не дошел всего шести километров до родной деревни, где его ожидала семья.

В командование подразделением вступил заместитель комбата по политчасти поручник Роман Пазиньский, в прошлом рабочий-металлист Домбровского бассейна. Будучи уже дважды раненным, он оставался в строю и теперь с призывом "Вперед!" поднял солдат для следующего броска. Через несколько минут и этого польского коммуниста сразила вражеская пуля.

Пал смертью храбрых и командир третьего батальона капитан Владислав Высоцкий, чья доблесть служила примером для его подчиненных. Но оставшиеся в живых продолжали стойко вести бой с врагом. Когда я уезжал с НП генерала Терентьева, туда только что сообщили, что гитлеровцы не выдержали натиска поляков и начали отходить, оставив деревни Ползухи и Тригубово.

Противник подтянул свежие силы и снова предпринял яростные контратаки, пытаясь восстановить утраченное положение. Но костюшковцы держались стойко и не отступили ни на шаг. Гитлеровцы были вне себя от злобы. Одна мысль о том, что их разгромили в бою польские воины, сыны нации, причисленной ими к низшей славянской расе и жестоко истребляемой вот уже более пяти лет, приводила фашистов в неистовство. Они понимали, что первый успех поляков на советском фронте эхом отзовется по всей Польше, вызовет новую мощную волну партизанского движения, поднимет дух многострадального польского народа.

В ожесточенном сражении 12 октября 1943 года под местечком Ленино Могилевской области ярко проявились патриотизм и героизм польских солдат и офицеров. Здесь, у села, носящего имя великого вождя трудящихся, польские солдаты плечом к плечу с советскими воинами начали битву за освобождение своей родины, за новую, социалистическую Польшу. Дата этого сражения стала отмечаться в народной Польше как день рождения Войска Польского.

За ратные подвиги в этом сражении 243 польских солдата и офицера были награждены орденами и медалями СССР. Звание Героя Советского Союза было посмертно присвоено капитану Владиславу Высоцкому и автоматчице Анеле Кшивонь - отважной польской девушке, пожертвовавшей своей жизнью ради спасения раненых солдат и штабных документов.

* * *

В конце 1943 года я с управлением 45-го корпуса был переподчинен командующему 33-й армией генерал-полковнику В. Н. Гордову. Дивизии же корпуса, участвовавшие в боях, оставались в составе 31-й армии. Это, естественно, не могло обрадовать В. Н. Гордова. И когда я доложил 14 декабря о своем прибытии, он встретил меня сдержанно, однако через несколько дней подчинил мне 159-ю и 184-ю стрелковые дивизии. Впрочем, эти дивизии были весьма малочисленного состава (каждая не более чем три с половиной тысячи человек). Корпусу отвели второстепенный участок, где он содействовал войскам 33-й армии, наносившим совместно с 10-й гвардейской и 21-й армиями главный удар по врагу на оршанском направлении. В полосе, где наступали войска 33-й армии, бои с первых же дней приняли крайне ожесточенный характер. Занимая прочную оборону с широко развитой сетью внутренних коммуникаций, противник сражался упорно и, маневрируя, часто переходил в контратаки крупными силами пехоты и танков.

Советские войска нанесли ряд сокрушительных ударов по врагу, вынудив его непрерывно перебрасывать в районы Орши, Могилева и Витебска крупные силы пехоты, артиллерии, танков и авиации, снятые с других участков фронта.

Эти удары способствовали созданию благоприятной обстановки для проведения последующих операций по освобождению Белоруссии. Готовясь к ним, советские войска весной 1944 года вели здесь лишь бои местного значения. Этим в основном были заняты в тот период и соединения нашего корпуса, в состав которого вошла еще одна, 338-я стрелковая дивизия.

Задолго до Белорусской операции, получившей название "Багратион", все три дивизии корпуса были доведены до штатного состава, получили положенную им артиллерию, включая артиллерийские полки и отдельные истребительно-противотанковые дивизионы. Кроме того, корпусу дали самоходно-артиллерийский полк и усилили мощной артиллерией РВГК. Прибыла новая, более совершенная боевая техника, в том числе танки, вооруженные 85-миллиметровой пушкой, огнеметы и другая специальная боевая техника.

Наш 45-й стрелковый корпус был передан в 5-ю армию, которой командовал генерал-лейтенант Н. И. Крылов - опытный военачальник, герой обороны Одессы, Севастополя и Сталинграда.

Разумеется, в то время никто из командиров звена корпус - дивизия не знал ни замысла Ставки, ни решения командующего фронтом: операция готовилась в строгом секрете. Даже когда началось наступление, мне было известно лишь о задачах своего корпуса. Однако по насыщению войск резервами, вооружением и боевой техникой, интенсивному строительству подъездных путей и тщательной оперативной маскировке мы чувствовали, что предстояли боевые действия большого масштаба.

Чтобы дезинформировать противника, в тылу корпуса оборудовалась "вторая полоса обороны": создавались ложные огневые точки, блиндажи, окопы, артиллерийские позиции, командные и наблюдательные пункты. Изготовлялись и расставлялись макеты орудий и танков. Велись "радиопереговоры", дабы внушить гитлеровцам, которые их безусловно подслушивали, что мы намерены только обороняться.

Гитлеровцы лихорадочно укрепляли линию своей обороны в Белоруссии. 3 июня в полосе нашей 5-й армии они отошли на основной рубеж по южному берегу Суходорки, чтобы сократить линию фронта, уплотнить боевые порядки и создать более сильные резервы.

Тем временем мы скрытно, но интенсивно готовились к наступлению. Проводились батальонные учения, на которые привлекались и приданные средства усиления, предназначенные для прорыва вражеской обороны. Этому предшествовало показное учение, проведенное командармом в одном из стрелковых батальонов 184-й дивизии. На нем присутствовал старший командный состав армии, а также командиры батальонов всех трех наших стрелковых дивизий.

Учение прошло хорошо. Личный состав батальона получил благодарность от командарма.

- Молодцы! Чувствуется хорошая выучка, - крепко пожал мне руку после разбора Н. И. Крылов.

- Во всем этом, я считаю, больше "повинен" комдив, - показал я на генерала Б. Б. Городовикова. - Он готовил учение.

Следует сказать, что командарм глубоко вникал во все детали подготовки к операции корпуса и дивизий. Однако он отнюдь не подменял при этом командиров, а постоянно советовался с ними и тактично давал свои указания.

22 июня 1944 года после сильной артиллерийской подготовки передовые стрелковые батальоны поднялись в атаку и вскоре вклинились в оборону противника. От 45-го стрелкового корпуса в этой атаке участвовали подразделения 159-й дивизии. Когда артиллерия перенесла огонь в глубину обороны, гитлеровцы решили, что в бой вводятся главные силы армии, и двинули вперед свои дивизионные резервы, а во второй половине дня - и резерв 6-го армейского корпуса. Таким образом, уже в течение первого дня сражения противник лишился тактических резервов, чем поставил себя в тяжелое положение.

Утром 23 июня советские артиллеристы и летчики 1-й воздушной армии обрушили на позиции врага огневой удар страшной силы. А потом уже, как водится, пошла вперед наша славная матушка-пехота, поддержанная танкистами.

В течение двух дней части 299, 95, 256-й немецких пехотных дивизий и 550-го штрафного батальона были разбиты наголову. Несколько строительных батальонов, подтянутых противником, не смогли оказать серьезного сопротивления и также были разгромлены. Предусмотренные планом операции задачи по глубине прорыва наши войска выполнили на целые сутки раньше, продвинувшись на отдельных направлениях с боями на 60 километров.

Гитлеровцы поспешно отходили, прикрываясь арьергардами, усиленными штурмовыми орудиями и минометами. Пытаясь задержать продвижение советских войск, их авиация совершала налеты на переправы и скопления машин у водных преград.

В боевых порядках 5-й армии безостановочно двигались на запад и воины 45-го стрелкового корпуса. 26 июня полки 159-й стрелковой дивизии, возглавляемой генерал-майором Н. В. Калининым, по пятам преследуя противника, преодолели реку Лучеса. В это же время части 184-й и 338-й стрелковых дивизий под командованием генералов Б. Б. Городовикова и А. Г. Бабаяна перерезали железную и шоссейную дороги Витебск - Орша, круто развернулись на север и, охватив лесной массив южнее Витебска, отрезали пути отхода витебской группировке врага.

Гитлеровцы группами по 200-250 человек сразу же начали предпринимать яростные атаки с целью вырваться из окружения. Лишь в течение одной ночи было уничтожено свыше 500 и взято в плен около 600 вражеских солдат и офицеров. В ночь на 28 июня до 1000 фашистских вояк вновь ринулись на боевые порядки 338-й стрелковой, но понесли большие потери и отступили в лес. Утром, прекратив сопротивление, противник начал сдаваться в плен: грязные, обросшие немцы бросали оружие и с поднятыми руками выходили из лесов. Всего в боях 26-28 июня нами было пленено около 5000 вражеских солдат и офицеров. В их числе оказался и командир 206-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Хиттер, которого привели ко мне.

Это был пожилой человек с тусклым взглядом припухших глаз и блеклым, морщинистым лицом. Подавленный катастрофой, он утратил былую, столь свойственную кадровым пруссакам надменность и рассказал все, о чем знал. Потом вдруг спросил, сколько мне лет.

- Сорок два года.

- И вы уже командир корпуса!

- Командующему нашим фронтом всего 38 лет, - ответил я, имея в виду генерала армии И. Д. Черняховского.

- Мне тоже обещали дать корпус... если удержим Витебск, - вздохнул Хиттер. - Но устоять против вашей армии невозможно. Война проиграна! Это понимают большинство наших солдат, поэтому во избежание напрасных жертв я и предложил им сдаться в плен.

Генерал кривил душой: в плену он и его солдаты оказались отнюдь не по доброй воле. А вот то, что выдержать натиск советских воинов гитлеровцам и на этот раз оказалось не под силу, было верно.

В последующие дни продолжалось сражение за освобождение Минска. Наши соседи - конно-механизированные группы генерал-лейтенанта Н. С. Осликовского и генерал-лейтенанта И. А. Плиева преградили пути отхода противника в северо-западном и юго-западном направлениях от Минска, а партизанские силы, в свою очередь, взяли под контроль дороги, ведущие к западу от столицы Белоруссии. 3 июля войска нашего и 1-го Белорусского фронтов после ожесточенных уличных боев овладели Минском. Восточнее города была окружена и вскоре разгромлена группировка противника численностью более 100000 человек. Пленных, в том числе тех, что были взяты бойцами нашего корпуса, под конвоем провели потом по улицам Москвы - в назидание всем захватчикам: только таким вот путем они и могут войти в столицу Советского государства.

Войска 3-го Белорусского фронта получили новую задачу - повести наступление на Вильнюс, овладеть столицей Литвы, после чего форсировать реку Неман и захватить плацдармы на его западном берегу. В решении этой задачи участвовал и наш 45-й стрелковый.

Немецко-фашистское командование превратило Вильнюс в мощный узел обороны, прикрывавший подступы к Восточной Пруссии. Как было видно из показаний пленных и захваченных документов, оборону города держали части и подразделения десяти пехотных, трех охранных и одной танковой дивизий, а также пять отдельных полков, восемь батальонов и некоторые другие специальные подразделения. Гарнизон был обеспечен боеприпасами и продовольствием на длительный срок. 7 июля в город прилетел из ставки фюрера генерал-лейтенант Штахель со специальным приказом Гитлера: "Вильно ни в коем случае не сдавать!"

...45-й стрелковый корпус, взаимодействовавший с другими войсками армий фронта, к утру 8 июля сосредоточился километрах в шестидесяти юго-восточнее Вильнюса. Предполагалось дать в этот день небольшой отдых личному составу и подтянуть тылы. Однако в середине дня из штаба армии поступило распоряжение: без промедления двигаться к Вильнюсу.

Бойцы восприняли это известие с воодушевлением: "Идем освобождать столицу Литвы!"

Страшные злодеяния совершили гитлеровцы на литовской земле. Они уничтожили более 700000 местных жителей - около четверти всего населения республики. Только в одном из фортов Каунасской цитадели фашисты замучили более 80000 советских людей. За слезы и муки своего народа оккупантам беспощадно мстили партизаны. В дни, о которых я веду рассказ, на территории Литвы сражалось против гитлеровцев 67 партизанских отрядов.

Понятно, что и бойцы нашего корпуса были полны решимости вызволить литовскую землю из-под фашистского ига. Политорганы, партийные и комсомольские организации очень много сделали, чтобы поддержать у личного состава высокий наступательный порыв, стремление как можно быстрее освободить от захватчиков всю советскую землю. Скажу откровенно, что я сам был взволнован в этот момент до крайности, ощущая величие духа нашего солдата, которому дороги счастье и свобода не только своих соплеменников, но и всех советских людей - сынов и дочерей одной великой Отчизны!

Для переброски войск к Вильнюсу мы использовали не только свой штатный транспорт и трофейные автомашины, но и конные повозки, которые охотно предоставляли в наше распоряжение литовские крестьяне.

Еще в пути я получил приказ: с ходу нанести удар по силам противника, прикрывавшим подступы к городу с юго-востока, и с утра 9 июля принять участие в штурме города.

Здесь уже вовсю шли бои. Части 3-го гвардейского механизированного корпуса ворвались на северо-восточные окраины, а наступавший с фронта 65-й стрелковый корпус приступил к штурму восточных окраин города. 72-й стрелковый корпус, завершив охват Вильнюса, отрезал пути отхода противнику в западном и северо-западном направлениях.

Головная наша 159-я стрелковая дивизия поздно вечером 8-го вошла в соприкосновение с противником и завязала бой южнее Вильнюса. На рассвете подошли части 338-й и 184-й дивизий. К этому времени обстановка усложнилась. Гитлеровцы, сколотив крупную группу пехоты и танков, бросили ее в контрнаступление с севера с целью деблокировать вильнюсский гарнизон. В этой ситуации командарм Н. И. Крылов принял решение повернуть на север две стрелковые дивизии, чтобы отразить удар врага. Для усиления 72-го стрелкового корпуса мне было приказано передать в его состав 338-ю стрелковую дивизию. Теперь эта дивизия, продолжая одним полком вести бой за юго-западную окраину Вильнюса, остальными своими силами ночью переправилась через реку Вилия и вышла на рубеж Варна, Ровы.

Чуть позже авиационная разведка обнаружила колонны пехоты и танков противника, двигавшиеся с северо-запада по дороге от станции Кошедары (Кайшядорис). Они спешили на выручку вильнюсскому гарнизону. Против них была брошена наша 184-я стрелковая дивизия, усиленная противотанковой артиллерией. В районе населенных пунктов Бухта и Долна части дивизии преградили путь врагу и нанесли ему тяжелые потери в живой силе и танках. Не удалось фашистам прорваться к Вильнюсу и с севера.

Тем временем в городе продолжались ожесточенные уличные бои, в которых принимала активное участие и наша корпусная артиллерия. Орудия, в том числе и крупных калибров, били по врагу прямой наводкой: гитлеровцы оборонялись отчаянно.

10 июля во избежание больших разрушений и жертв советское командование предложило вражескому гарнизону прекратить сопротивление. Но гитлеровцы не сложили оружия, хотя наши части уже пробились к центру города. Фашистская авиация выбросила на подмогу окруженным десант южнее Погрундаса численностью до 600 человек. Однако десантники были уничтожены в воздухе или захвачены в плен.

К 11 июля фашистская группировка в Вильнюсе оказалась рассеченной надвое, с центрами сопротивления в районах тюрьмы и обсерватории. Атаки наших штурмовых групп, усиленных артиллерией и огнеметами, не давали желаемых результатов. Помогли авиаторы: только на район тюрьмы было сброшено 90 тонн авиабомб. В ночь на 1-3 июля деморализованный противник тут капитулировал. Гитлеровцы покинули и район обсерватории, пытаясь прорваться. Но уйти им не удалось...

После шестидневных упорных боев над Вильнюсом взвился красный флаг. Только войска 5-й армии в этих боях уничтожили свыше 7000 и взяли в плен более 5200 фашистских солдат и офицеров, захватили в исправном состоянии много боевой техники, оружия, автомашин, а также военных складов.

* * *

Я возвращался в штаб корпуса, который переместился на один из хуторов. А их в этих краях - словно грибов после хорошего дождя.

В придорожном леске увидел группу вооруженных людей. Некоторые из них были в штатском, но подпоясаны военными ремнями. Все в конфедератках. Вначале я подумал, что это бойцы из частей генерала Берлинга. Однако их внешний вид показался странным. Тем не менее, остановив машину, я подозвал ближайшего солдата и спросил, как проехать к нужному мне хутору.

- Не вем, пане генерале. Я не тутейший{9}.

Подошли еще двое, один из них в форме польского капитана. Я повторил вопрос и получил исчерпывающий ответ. Видимо, офицер хорошо знал округу.

- Что это за часть?

- Двадцать седьмая дивизия Армии Крайовой.

- А вы кто?

- Командир батальона.

Разговор велся на польском языке. Это вызвало интерес: вокруг моей машины собрались люди.

- А что вы здесь делаете? - продолжал любопытствовать я.

- Это район сосредоточения нашей дивизии.

- Где она воевала раньше?

- До окружения Вильнюса Красной Армией мы действовали в немецком тылу. А теперь получили приказ прекратить бои, - ответил капитан.

- Кто приказал?

- Правительство пана Миколайчика. Из Лондона...

- Как же это так?! - удивленно обвел я глазами собравшихся. - Ведь уже рядом польская земля, а вы сложили оружие!

Солдаты стояли понурив головы. Они были явно смущены создавшимся положением и, очевидно, в самом деле не понимали, почему они кончили воевать с фашистами, как только подоспела Красная Армия.

- Ждем указаний, - растерянно ответил, прощаясь, комбат.

Позже мне удалось узнать на этот счет следующее.

Командующий объединенными силами двух западных округов Армии Крайовой полковник Кжижановский действительно получил от лондонского эмигрантского правительства приказ прекратить боевые действия против немецко-фашистских войск и сосредоточить все три имевшиеся в его распоряжении пехотные дивизии южнее Вильнюса, в районе Тургели (Тургеляй).

Чем руководствовались реакционеры, совершая такой шаг?

Мне думается, прежде всего корыстными политическими интересами. Отказавшись от вооруженной борьбы с гитлеровцами, они поспешили стянуть свои войска в районы, уже освобожденные Красной Армией, надеясь установить здесь власть лондонских эмигрантских "правителей".

По прибытии на хутор меня ожидал еще один сюрприз: штаб корпуса разместился в польском доме.

- Проше бардзо, пане генерале! - поприветствовала меня преждевременно состарившаяся женщина с бледным, худым лицом и грустными глазами. - Прошу покушать, что бог послал. - И, не дожидаясь ответа, принесла яичницу, хлеб, крынку холодного молока.

Я очень проголодался, и уговаривать меня не пришлось. Тем временем полька рассказала, что живет с двумя дочерьми и подростком-сыном.

- А где муж?

Женщина, не сдержавшись, зарыдала.

- Расстреляли немцы - он был учителем.

В дом стали заглядывать соседи, тоже поляки. Я пригласил всех на веранду. Завязалась оживленная беседа. Хуторяне сразу же начали жаловаться на аковцев (Армию Крайову). Особенно возмущался их поведением высокий сухопарый старик, у которого они отобрали лошадь.

- Пусть пан генерал прикажет, чтобы вернули мне коня, - просил он.

Когда я объяснил ему, что Армия Крайова не подчинена командованию Красной Армии, он все еще повторял:

- Ведь вы генерал и поляк, а приказ генерала должны все выполнять.

Я завел разговор о польской армии, сформированной в СССР. Крестьяне имели о ней самое смутное представление.

- Так то ж Советы, - говорили они. - То не поляки!

- Как не поляки?! Разве вы не слыхали о генерале Зигмунте Берлинге?

- Слыхали.

- А Александр Завадский? Разве он не поляк?

- Он-то поляк... А все остальные там русские.

- Кто вам сказал такую чушь?

- Мы слушаем радио из Лондона.

Оказалось, антисоветская пропаганда эмигрантского правительства посеяла свои отравленные семена. Я постарался разъяснить собравшимся крестьянам истинное положение дел. И даже по отношению ко мне при расставании мог судить, что они поняли меня и мои слова их во многом переубедили.

Наши войска с упорными боями продвигались на запад, к реке Неман. Сопротивление гитлеровцев возрастало: вводились в бои свежие части, прибывшие из Германии и переброшенные с других участков фронта. Противник спешно укреплял свои рубежи на реках Неман и Шешупе - последних крупных водных преградах на пути к Восточной Пруссии.

На западном берегу Немана против войск 3-го Белорусского фронта было сосредоточено свыше десяти пехотных и танковых дивизий и несколько отдельных бригад. Значительные силы врага противостояли и нашему корпусу.

В ночь на 14 июля передовые части 338-й и 159-й стрелковых дивизий под прикрытием темноты форсировали Неман в районе Пуни. 184-я стрелковая дивизия, завершив разгром противника северо-западнее Вильнюса, к исходу того же дня форсированным маршем подошла к Неману близ местечка Юнчионис. Начались напряженные бои за удержание и расширение плацдармов.

Ратные успехи 45-го стрелкового корпуса получили высокую оценку: приказом Верховного Главнокомандующего ему было присвоено почетное наименование Неманского. Все три его дивизии, очень многие бойцы и командиры были представлены к награждению орденами.

Мне хорошо запомнилось собрание партийного актива 184-й стрелковой дивизии: коммунисты давали клятвенное обещание бить врага беспощадно, "загнать фашистского зверя в его логово". И надо сказать, что их слова подкреплялись, как всегда, практическими делами.

10 августа противник дважды атаковал оборонительные рубежи этой дивизии, но вынужден был отойти с большими потерями. Наши бойцы, и прежде всего коммунисты, проявили в этих боях непоколебимую стойкость.

На орудийный расчет старшего сержанта коммуниста Моисеенко обрушились вражеские танки с мотопехотой. Меткими выстрелами артиллеристы подбили два танка, а прорвавшуюся пехоту встретили огнем из автоматов. Под стать командиру расчета действовали наводчик орудия Голохвостов, замковый Максутов, заряжающий Шлихтов.

Высокую боевую доблесть показали в тот день коммунисты Громов, Шукуров и многие другие.

15 августа в полдень началась мощная артиллерийская подготовка, после чего полки 159-й и 184-й стрелковых дивизий перешли в наступление. Первым поднялся в атаку батальон во главе с капитаном Кочневым и его заместителем по политчасти капитаном Костенко. Бойцы стремительным броском преодолели зону заградительного огня, ворвались на позиции противника и овладели ими. Особо отличились воины роты старшего лейтенанта Дудкина. Пока один взвод очищал траншею от гитлеровцев, рота устремилась вглубь, не давая врагу закрепиться. Отступая, противник бросил батарею исправных орудий и запас снарядов. Начальник артиллерии 262-го полка капитан Лоскутов распорядился развернуть орудия и открыть из них огонь по фашистам.

С продвижением в глубину обороны сопротивление врага стало, однако, нарастать: гитлеровцы переходили в контратаки, применяя "тигры", "пантеры", "фердинанды".

Упорные бои не утихали в течение нескольких дней. Противник ввел в бой свежую пехотную дивизию, до 200 танков, часть из них была окрашена в песочный цвет: видимо, то были остатки доставленной на Восточный фронт африканской армии Роммеля. Против них мы выдвинули на прямую наводку всю противотанковую и даже часть корпусной артиллерии.

Героически сражались наши артиллеристы! Только за три дня боев они подбили и сожгли 45 немецких танков, 8 самоходок и 16 бронетранспортеров. Всего же за этот период фашисты потеряли вместе с брошенными исправными танками 85 боевых машин.

Эта цифра показалась не совсем реальной штабу армии. В связи с этим я лично уточнял данные с каждым командиром соединения, и выходило, что потери противника в боевой технике еще более значительны. Тем не менее, когда позвонил генерал-полковник Н. И. Крылов, я доложил ему, что за период с 13 по 17 августа гитлеровцы потеряли около 70 бронеединиц.

- Хорошо. Соберите все подбитые танки, самоходки и бронетранспортеры в одно место, - распорядился командарм.

С немалым трудом мы выполнили его приказание, даже расставили подбитую технику по типам и боевому назначению. И когда приехал Н. И. Крылов, то насчитал 97 бронированных машин.

- Великолепно! - сказал он. - Теперь ждите в гости командующего фронтом: у него тоже возникли сомнения в отношении общего "баланса", пошутил Николай Иванович.

Действительно, в полдень на дороге, ведущей к поляне, где разместилась техника врага, появился голубой вездеход командующего войсками фронта. Однако не успел я подойти, как вездеход развернулся и скрылся из глаз. Надо полагать, генерал армии И. Д. Черняховский был вполне удовлетворен увиденной картиной: на следующий день приказом командарма корпусу была объявлена очередная благодарность.

Бои продолжались. Утром 17 августа части 184-й и 159-й стрелковых дивизий достигли границы с Восточной Пруссией. В числе первых вышел на этот рубеж батальон капитана Георгия Губкина. В боях на подступах к границе особенно отличилась рота младшего лейтенанта Василия Зайцева. За личную отвагу и мужество им обоим было присвоено звание Героя Советского Союза. Более 1200 воинов корпуса удостоились орденов и медалей СССР.

Вскоре поступил приказ: на плацдармах за рекой Шешупе перейти к временной обороне. Войска, преодолев с боями в ходе Белорусской операции более 700 километров, получили передышку. Части зарывались в землю, принимали пополнение, готовясь к новой, Восточно-Прусской, операции...

В конце августа я объезжал войска корпуса. Заехал и на НП 184-й. Встретил меня комдив Городовиков, моложавый, высокий и стройный генерал. Неизменно жизнерадостный и бодрый, он и теперь улыбался. Его ослепительно белые зубы еще более выделялись на смуглом, словно отлитом из бронзы, лице.

- Здорово, полководец! - шутливо поздоровался я. - Как дела?

- У Городовиковых всегда все в порядке! - в тон мне ответил он и сверкнул чуть раскосыми озорными главами.

Племянник прославленного героя гражданской войны комдива 1-й Конной армии, Басан Бадьминович гордился в равной степени и боевыми заслугами своего знаменитого дяди Оки Ивановича, и боевыми делами своей дивизии, которая, надо сказать, проявила себя, особенно в последних боях, выше всякой похвалы.

Мы засели за карту, уточняя задачи полкам. Участки, на которых они оборонялись, являлись наиболее важными звеньями в системе обороны корпуса, и нам предстояло еще решить на местности ряд важных вопросов. С высоты, где находился НП дивизии, хорошо просматривалась вся полоса ее обороны. Но едва мы собрались покинуть блиндаж, как появился дежурный телефонист и доложил, что меня срочно вызывает на связь штаб армии. Взяв трубку, я услышал голос генерал-полковника Н. И. Крылова.

- Командование корпусом передайте своему заместителю, - поздоровавшись, сказал командарм, - а сами явитесь на КП армии.

На фронте передача командования не занимает много времени. В тот же день, терзаясь догадками по поводу столь неожиданного вызова, я был в лесу восточнее местечка Гришка Буда.

Землянка командарма не отличалась удобствами: Николай Иванович, человек скромный, никогда не возводил себе подземных хором, тем более что здесь, на реке Шешупе, не предполагалось долго задерживаться.

- Ну вот, Станислав Гилярович, - крепко пожимая мне руку, сказал командарм, - расстаемся с вами! Вы будете служить в Войске Польском! Это как будто ваше личное желание?

Действительно, еще в октябре 1943 года ко мне в блиндаж как-то зашел начальник штаба корпуса полковник Иван Иванович Внуков, сменивший на этом посту Н. Я. Ткачева, и доложил:

- Только что звонили из армии, просили сообщить фамилии офицеров польской национальности. - Он сделал многозначительную паузу.

- В чем же дело? Сообщите!

Он вопросительно посмотрел на меня.

- Мою? - догадался я. - Ну конечно, и мою тоже. Надеюсь, вы понимаете, зачем все это?

И вот свершилось...

Выйдя из землянки командарма, я полной грудью вдохнул чистый, настоянный на запахах хвои воздух, и вдруг защемило сердце. Сразу вспомнились многие друзья-однополчане. Увижу ли их еще? Я грустил. И в то же время радовался. Грустил, что надолго, быть может навсегда, покидаю славную семью родных мне советских людей. И радовался тому, что Советская Родина поручила мне, коммунисту-офицеру, освобождать польские земли, захваченные гитлеровскими оккупантами.

На аэродроме ждал меня самолет. Через пять часов ступив на московскую землю, я сразу же отправился в Главное управление кадров.

- Читайте, - сказали мне там, подавая бумагу.

Приказ Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина гласил, что по просьбе польского народного правительства меня направляют в Войско Польское.

Вечером я был у первого заместителя начальника Генерального штаба генерала А. И. Антонова.

- Вы назначаетесь командующим одной из армий Войска Польского, сообщил он мне и, уловив невольный вопрос в моих глазах, пояснил:

- Да, с началом освобождения территории Польши пошло усиленное формирование польских вооруженных сил... Так вот, завтра в пять утра вам следует вылететь в Люблин. Желаю удачи!

Встреча с семьей, которая к тому времени уже переехала в Москву, была короткой. На рассвете вдруг пошел проливной дождь. Плотные облака нависли, казалось, над самой землей.

- Ну что, полетим? - спросил я летчика.

- Обязательно! - ответил тот. - Иначе нельзя. И самолет, набрав высоту, взял курс на запад.

Глава пятая.

Здравствуй, земля предков!

Люблинский аэродром...

Едва я спустился с трапа, как ко мне подошел польский офицер в мундире зеленою цвета, на мягких погонах - две звездочки.

- Вы будете генерал Поплавский? - спросил он на чистом русском языке и жестом пригласил в ожидавшую нас машину.

Оказалось, что его направил встретить меня сам Главком Войска Польского генерал брони{10} Роля-Жимерский.

Люблин, освобожденный Красной Армией всего лишь несколько недель назад, стал временной столицей Польши. Здесь разместились Крайова Рада Народова и Польский комитет Национального Освобождения. На улицах города было оживленно. Сновали автомобили самых различных марок, большей частью густо запыленные, видимо, прибывшие с фронта. По тротуарам ходили люди в военной форме. Куда-то спешили горожане, худые, изнуренные, плохо одетые.

- Чей это замок? - спросил я провожатого, указывая на причудливые башенки, видневшиеся из-за высокой каменной стены.

- Замок Любельский, - ответил поручник и, помолчав, сообщил: Гитлеровцы содержали в нем в заточении более ста заложников: ученых, врачей, адвокатов, общественных деятелей. Перед тем как покинуть город, они расстреляли всех до единого. Среди казненных многие были коммунистами или сочувствовали им...

Я оглянулся еще раз. Замок возвышался над городом как скорбный памятник жертвам еще одного злодейства, совершенного фашистами.

Люблин утопал в зелени. Сквозь пышную листву вековых лип и каштанов, выстроившихся по обеим сторонам улиц, едва проглядывали двух - и трехэтажные дома старинной архитектуры с лепными украшениями и островерхими крышами. Обычно тихий и безлюдный, типично провинциальный город Люблин жил в эти дни кипучей, суетливой и многоголосой жизнью.

Улица, на которую въехал наш автомобиль, хотя и называлась, судя по сохранившимся таблицам, Тихой, в действительности оказалась весьма оживленной. Особенно людно было в той ее части, где располагались здания Комитета Национального Освобождения и Главнокомандующего Войском Польским.

По широкой лестнице мы поднялись на второй этаж красивого серого особняка Главкома. Дежурный адъютант обратился ко мне по-русски. Услышав в ответ польскую речь, он, как и поручник на аэродроме, не удержался от улыбки.

Роля-Жимерский, коренастый моложавый генерал брони, принял меня тотчас же. Указав место на диване, он сел рядом и начал расспрашивать, где и в каких должностях я воевал раньше и за какие заслуги получил ордена.

- Пане генерале, - сразу же предупредил я, - я плохо говорю по-польски, и, наверное, вы останетесь не совсем довольны моими ответами.

Улыбнувшись, Главком сказал, что прекрасно меня понимает, однако просит, чтобы я отныне говорил только по-польски: это совершенно необходимо, поскольку я буду служить в Войске Польском.

Я, как мог, рассказал ему о своей службе в Красной Армии, о сражениях, в которых участвовал. В свою очередь Роля-Жимерский познакомил меня с планом создания Войска Польского. Первая его армия уже участвовала в боях в составе 1-го Белорусского фронта. В стадии формирования находилась 2-я армия и намечалось создание 3-й.

- У нас будет большое войско! - воскликнул Главком. - Наш великий сосед - Советский Союз - окажет Польше помощь в строительстве ее вооруженных сил.

Очень скоро враг ощутит на себе силу удара польского жолнежа!{11}

Последние слова он произнес с большим чувством. Затем, обращаясь ко мне, сказал:

- Поскорее надевайте польскую форму. Вы будете всего лишь пятым в нашей генеральской семье! А теперь, - глянул он на часы, - прошу меня извинить: тороплюсь на заседание правительства. Познакомьтесь пока с начальником нашего Главного штаба генералом бригады{12} Владиславом Корчицом.

Быстрой, легкой походкой он вышел из кабинета, оставив меня наедине с теми мыслями, которые навеяла наша первая встреча. Я знал, что Главком был генералом еще в старой польской армии и занимал в ней руководящие посты. Во времена гитлеровской оккупации он скрывался от немецких властей, жил нелегально, участвуя в создании сил Сопротивления. Когда Польская рабочая партия в январе 1944 года реорганизовала Гвардию Людову в Армию Людову, Михал Жимерский, известный тогда под кличкой "Роля", декретом Крайовой Рады Народовой был назначен ее командующим. Эту конспиративную кличку он добавил к своей настоящей фамилии.

Войдя в небольшой кабинет начальника Главного штаба, я увидел за столом, заваленным ворохом бумаг и карт, богатырского сложения человека, в самой фигуре которого чувствовалась безупречная строевая подтянутость. Мне сразу как-то понравились строгие черты его лица, крупный орлиный нос, высокий с залысиной лоб и теплый, дружелюбный взгляд больших карих глаз. Беседа наша с первых же слов приняла товарищеский характер: казалось, мы давно уже знаем друг друга и можем обо всем говорить откровенно, понимая все с полуслова.

От Корчица я узнал самые свежие новости. Оказалось, что как раз накануне моего приезда в Люблин закончились тяжелые бои за освобождение Праги - восточного предместья Варшавы. В этих боях участвовала и вновь отличилась дивизия имени Тадеуша Костюшко. Вся 1-я польская армия передислоцировалась теперь в район Варшавы для подготовки к боям за освобождение польской столицы.

- Вам придется несколько задержаться в Люблине, - предупредил меня Корчиц. - Руководители правительства вылетают в Москву на переговоры, в том числе и по вопросам о помощи в строительстве наших вооруженных сил. Предполагается создание новых воинских формирований. Естественно, произойдут некоторые перемещения и на должностях высшего командного состава, от чего зависит и ваше назначение. Понимаю, что фронтовику скучно сидеть без дела, но, ничего не поделаешь, придется ждать. Советую пока осмотреть город. Может быть, заглянете и в Майданек...

Вечером в номер плохонького отеля, в котором я остановился, пришел портной. Маленький, щупленький, он, встав на цыпочки, снял с меня мерку. Не уставая нахваливать свое портновское искусство и сотни пошитых им в прошлом генеральских мундиров, он заверил, что и мой будет "первша класса".

Действительно, через два дня я надел отлично сшитую, хотя и непривычную для меня форму генерала бригады. Однако я быстро освоился с ней и чувствовал себя легко и свободно. Единственное, что первое время смущало меня, повышенный интерес, который она вызывала у жителей Люблина: польских генералов они видели реже, чем советских.

Свободного времени было много, и я по совету Корчица охотно знакомился с достопримечательностями Люблина, которых, как и в каждом старом польском городе, было здесь предостаточно.

Посетил я и Майданек. Об этом лагере смерти знают, по-видимому, все люди на земле, потому что за всю свою многовековую историю человечество еще не видело таких кошмарных злодеяний, какие были совершены на этом клочке польской земли: фашисты зверски истребили здесь около полутора миллионов человек!

Не могу передать то чувство, которое охватило меня, когда я увидел груды обгорелых человеческих костей возле здания крематория и проходил вдоль бесчисленных серых бараков, где совсем недавно томились узники в ожидании смерти. За годы войны мне довелось повидать немало ужасов. Казалось, сердце уже очерствело настолько, что ничто не способно потрясти его. Но, глядя на тюки с подобранными по одинаковому цвету человеческими волосами, на горы аккуратно сложенных детских и женских ботинок, хотелось кричать от острой боли, ярости и гнева.

Моим гидом был худой, как скелет, беззубый, с трясущейся головой и горящими глазами старик. Он на себе испытал все ужасы этого лагеря и выжил чудом: в печах крематория погибли его жена и пятеро детей. Когда пришло освобождение, у него не хватило сил расстаться с этим страшным местом. С утра и до вечера бродил он около бараков, крематория, выстроившихся в ряд виселиц. И рассказывал, рассказывал...

Трагический образ старика запечатлелся в моей памяти. Один его вид, не говоря уже о леденящих душу фактах, о которых он рассказывал со скрупулезностью и достоверностью очевидца, давал наглядное представление о страшных мучениях людей, оказавшихся в Майданеке.

...Главный штаб я посещал часто и обязательно заглядывал к Корчицу: мне доставляло удовольствие беседовать с этим умным и высокообразованным генералом. А он исподволь вводил меня в круг жизни возрождающегося Войска Польского, не скрывая ожидавших нас трудностей.

- Что сейчас главное? - спросил он меня при очередной встрече и сам же ответил: - Офицерские кадры! От них зависит успех формирования большой и сильной армии. С освобождением польской территории у нас будет достаточно солдат и младших командиров для развертывания полнокровных армий: уже сейчас на призывные пункты вместе с мобилизованными идут и добровольцы. За вооружением остановки тоже не будет: мы верим в бескорыстную помощь Советского Союза. А вот с офицерами все гораздо сложнее. Поляков - офицеров Красной Армии, согласившихся перейти на службу в Войско Польское, недостаточно. Как же быть? Ведь время не ждет...

- По-моему, надо самим готовить офицеров, - подумав, ответил я.

- Правильно! Вот этим теперь и занят Главный штаб, - ответил Корчиц.

В ходе одной из таких бесед он обрисовал обстановку в Варшаве. Лондонское правительство спровоцировало преждевременное восстание варшавян, когда Красная Армия не могла оказать помощи восставшим. Повстанцы вели в городе тяжелые бои.

- Человек, вырвавшийся из столицы, рассказывает об исключительном мужестве горожан: за оружие взялись все от мала до велика. - Корчиц глубоко вздохнул. - На баррикадах храбро дерутся рядовые члены Армии Крайовой и бойцы Армии Людовой. Но что могут сделать плохо вооруженные люди против регулярной армии? Только предатели из клики Миколайчика могли бросить народ в эту кровавую авантюру. А теперь у реакционеров еще хватает наглости обвинять Красную Армию. Но правда восторжествует и пригвоздит к позорному столбу предателей-реакционеров. История раскроет истину!

Как-то, зайдя к Корчицу в не застав его, я занялся чтением свежих газет. Внезапно дверь кабинета распахнулась и на пороге появился офицер с волнистыми, зачесанными назад темными волосами.

- Полковник Мариан Спыхальский, - представился он.

Встреча была весьма кстати. Меня интересовал размах партизанского движения в Польше, а, по словам Корчица, лучше Спыхальского, бывшего начальника штаба Армии Людовой, никто этого не знал.

Полковник сообщил, что пришел к Корчицу проститься перед отъездом: правительство назначило его на пост президента Варшавы, после того как ее освободят. Мы разговорились. Из беседы я узнал, кстати, что Спыхальский вовсе не кадровый офицер, а инженер-архитектор. Военным его сделала война.

Я спросил о партизанах.

- Вы сами поляк, - ответил Спыхальский, - и знаете, что многовековая история Польши научила народ вести борьбу с поработителями. Как только к нам пришли немцы, появились и партизаны. Но особенно широкий размах движение приняло после нападения фашистов на Советский Союз.

Спыхальский порылся в своем портфеле, достал какую-то бумагу.

- А так называемое лондонское правительство ставило нам палки в колеса. Вот, например, что писала их официальная пресса в августе сорок первого года: "В разных областях страны обнаруживается агитация местных коммунистических ячеек, призывающих начать диверсионные акты. Предостерегаем от этих безответственных воззваний".

Полковник рассказал, что польские коммунисты шля в добровольческие военные отряды, создавали первые антифашистские организации - Союз друзей СССР, "Серп и молот", Союз освободительной борьбы и другие. Конечно, эти организации еще не имели ясной программы борьбы за новую Польшу.

В январе 1942 года по инициативе коммунистов была создана Польская рабочая партия. Она и возглавила движение народного Сопротивления, создала Гвардию Людову - подпольную вооруженную организацию, объединившую в своих рядах патриотов, желавших бороться с оккупантами.

В конце октября 1942 года, по данным полковника Спыхальского, в рядах Гвардии Людовой действовало 27 партизанских отрядов. В 1943 году их было уже шестьдесят, не считая нескольких десятков групп, выполнявших специальные задания.

Некоторые цифры, характеризующие эффективность действий партизан, я тогда записал. Вот одна из сохранившихся записей: "В период с 15.05.1942 г. по 15.12.1943 г. партизаны Гвардии Людовой пустили под откос 127 эшелонов, 22 паровоза, полностью уничтожили 300 вагонов. Взорвано либо сожжено 36 железнодорожных станций, 13 мостов, 130 автомашин, 8 самолетов".

Много теплых слов услышал я тогда и о советских военнослужащих, сражавшихся вместе с польскими мстителями. Некоторые из них командовали партизанскими отрядами: В. Войченко ("Сашка"), Т. Альбрехт ("Федор"), П. Финансов ("Петр") и другие.

С успехами Красной Армии ширилась партизанская борьба. И тогда Польская рабочая партия решила создать широкий народный фронт. В глубоком подполье был создан парламент польского народа - Крайова Рада Народова. Она объединила все прогрессивные силы страны, включая левое течение Польской социалистической партии, деятелей радикального крестьянского движения, представителей профсоюзов, Союза борьбы молодых, прогрессивной интеллигенции.

Крайова Рада Народова преобразовала Гвардию Людову в Армию Людову. Основным ядром ее оставались отряды Гвардии Людовой и некоторые "батальоны хлопские". К Армии Людовой примкнули затем даже некоторые отряды аковцев. Рядовые солдаты Армии Крайовой к тому времени поняли, что их главное командование ведет антинародную, предательскую политику.

В 1944 году на территорию Польши вступили несколько хорошо вооруженных партизанских отрядов из Белоруссии и Украины. Продвинулась сюда и прославленная дивизия под командованием П. П. Вершигоры. Все боевые операции польские и советские партизаны проводили теперь совместно.

- В середине мая под Ромблевом завязалась схватка объединенных сил советских и польских партизан с немецкой танковой дивизией "Викинг", рассказывал Спыхальский. - Боевые действия приняли большой размах. Гитлеровские танкисты попали в тяжелое положение и вынуждены были вызывать на помощь авиацию. Но и она не спасла их от тяжелых потерь. Примерно через месяц после этого разгорелись бои в Липских и Яновских лесах, в Сольской пуще. Общее руководство действиями партизан осуществлял командир советского отряда полковник Н. Ф. Прокопюк. Бои продолжались две недели. Партизаны сковали кавалерийский корпус, три дивизии и полицейский полк СС. Но чисто военными победами значение партизанского движения, конечно же, не исчерпывается, - заметил после небольшой паузы мой собеседник. - Оно имело глубокий политический смысл: поляки хорошо поняли, что братский советский народ их самый искренний друг и верный союзник...

Спыхальскому в тот же день предстояло выехать в Прагу. Дождавшись Корчица, он переговорил с ним и попрощался.

- А мне долго еще ждать? - обратился я к начальнику Главного штаба.

- Теперь уже скоро: на днях правительственная делегация возвращается из Москвы. Кстати, вы генерала Завадского не знаете? Он только что возвратился из Первой армии и может рассказать много интересного о боях на подступах к Варшаве.

Заместитель Главнокомандующего по политической части Александр Завадский имел звание генерала бригады. Я слышал, что в прошлом он подвергался жестоким преследованиям за революционную деятельность, неоднократно сидел в тюрьмах. Не знаю почему, но мне думалось, что он должен быть очень похож внешне на моего первого командира дивизии Квятека. Даже пришла как-то в голову несуразная мысль: посмотреть на руки Завадского - нет ли и на них следов от кандалов.

В сентябре 1939 года коммунист Александр Завадский эмигрировал в СССР. После вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз он вступил в Красную Армию. Участвовал во многих боях, в том числе и в битве на Волге. Он был одним из организаторов формирования польских частей в СССР и вместе с 1-й пехотной дивизией имени Тадеуша Костюшко пошел на фронт.

Когда я увидел его впервые, то убедился, что он действительно чем-то напоминает Квятека - то ли телосложением, то ли пытливым - через очки взглядом слегка прищуренных глаз, то ли таким же звучным голосом и характерным растягиванием слогов. Он встретил меня мягкой сердечной улыбкой, и я почувствовал симпатию к нему буквально с первого взгляда.

- Как вы себя чувствуете в новой обстановке? - спросил он, сразу же отбрасывая всякую официальность. - Говорите откровенно, без утайки. Многое необычно и, наверное, страшновато?

Я рассказал ему о своих впечатлениях и тревогах. Как, например, солдаты и офицеры могут встретить меня, хотя и поляка, но приехавшего из другой страны? Не вызовет ли у них протеста то обстоятельство, что мне поручено командовать ими и даже посылать на смерть во имя свободы Польши?

Завадский задумался, потом поднял голову:

- Беспокойство ваше напрасно, хотя и вполне объяснимо. Имейте в виду, что сейчас зарождается новая, народная Польша. Ее хозяин, польский народ, видит, что никто ему не помог в неравной борьбе с гитлеровцами, кроме благородных советских людей. И поляки высоко ценят эту помощь. Для них человек из СССР - всегда друг. А если он еще и поляк, то его тем более примут радушно. Можете верить. Я хорошо знаю своих сородичей. А если встретите недоброжелателей или же проявление ненависти с чьей-то стороны, то знайте, что эти люди отнюдь не являются представителями нашего народа.

Завадский помолчал, затем продолжал:

- Советские люди отнеслись ко мне и к тысячам моих сородичей как к своим друзьям-антифашистам. В Красной Армии никому не мешал тот факт, что я поляк по национальности. Нас объединяло с русскими нечто большее - классовая пролетарская солидарность. И я горжусь тем, что был солдатом великой армии, которая разгромила фашистов под Москвой, Сталинградом и Курском и гонит их сейчас на запад. Верьте, что и вас, советского гражданина, примут как брата. А вы еще будете потом гордиться тем, что сражались за освобождение нашей земли, за счастье польского народа!

Как часто я вспоминал потом эти слова, и как помогали они мне в трудные минуты!

Мой визит к Завадскому продолжался более часа, но я этого даже не заметил. Мы расстались друзьями и остались ими навсегда.

Наконец правительственная делегация возвратилась из Москвы. Итоги поездки радовали: Советский Союз взял на себя вооружение и оснащение польских войск. Оставалось быстрее закончить формирование 2-й армии. Роля-Жимерский, тоже побывавший в Москве, созвал совещание высших командиров. Он официально объявил о предстоящих формированиях и о помощи, которую Войско Польское получит от Советского Союза.

После совещания Главком задержал меня.

- Я должен представить вас председателю Крайовой Рады Народовой Болеславу Беруту и секретарю ЦК Польской рабочей партии Владиславу Гомулке.

Вышли на улицу, ярко освещенную солнцем. В небо над городом, в сторону фронта, проплыла армада советских бомбардировщиков. Мы залюбовались их четким строем. Мысли невольно перенеслись туда, где решались сейчас судьбы Европы. Роля-Жимерский улыбнулся:

- Скоро и вы там будете!..

Перейдя улицу, вошли в большой красивый Дом правительства. В скромно обставленном кабинете за большим письменным столом я увидел Болеслава Берута. Здесь же находился и Владислав Гомулка. Оба они казались очень утомленными. Особенно усталым выглядел Гомулка: ввалившиеся щеки и глубоко запавшие глаза выдавали его крайнее переутомление. Густые черные брови и высокий лоб подчеркивали бледность лица.

Гомулка первым подошел ко мне и, внимательно оглядев, с улыбкой сказал:

- Да вы, оказывается, великан!

В ответ я произнес какую-то конфузливую фразу..

- О, вы хорошо говорите по-польски! - оживился Гомулка и, обращаясь к Беруту, добавил: - Ну, как вам нравится новый генерал?

Все мы сели за круглый стол. Подали черный кофе в маленьких чашках. (В польских учреждениях, кстати, принято во время деловых бесед пить этот бодрящий напиток. Со временем я так привык к нему, что никогда не садился за письменный стол без черного кофе.)

- Расскажите о себе, - предложил Берут. - Где родились, кем были родители.

Я начал рассказывать о Хейлове, о том, как стал красноармейцем, о командире дивизии Квятеке, о всей моей жизни... Они внимательно слушали.

Уже прощаясь, Берут сказал:

- Польское правительство намерено предложить вам пост командующего Второй армией. Надеемся, вы примете это назначение?

- Считаю за честь командовать польской армией! - ответил я, склонив голову.

Вместе с Роля-Жимерским мы вернулись в Главный штаб. В приемной нас ожидал генерал Кароль Сверчевский, от которого мне предстояло принять командование 2-й армией.

Со Сверчевским мы были давние друзья: перед Великой Отечественной войной оба преподавали в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Поэтому сейчас я почувствовал себя не совсем удобно: ведь гораздо легче командовать уже сформированной армией, чем начинать все с самого начала. Но Кароль уже шел навстречу с распростертыми объятиями, и мы крепко обнялись. Я хотел выразить Каролю свое сочувствие, но меня опередил Роля-Жимерский:

- Генерал Сверчевский, сдадите командование генералу Поплавскому и немедленно приступайте к формированию Третьей армии!

* * *

Штаб 2-й армии находился в Любартуве, куда мы прибыли со Сверчевским в тот же день. Уютный городок сохранился чудом: ни одно его здание не пострадало. На улицах было оживленно, бойко торговали магазины, словно поблизости и не было фронта. Только ребятишки с криком и гамом играли в войну.

Было уже поздно, и Сверчевский повел меня к себе домой. Мы просидели до полуночи, вспоминая прошлое и размышляя о будущем.

Еще в академии я знал о том, что Кароль юношей вступил в социал-демократическую партию. В первую мировую войну, в 1915 году, царское правительство эвакуировало варшавские предприятия с семьями рабочих в глубь страны. Сверчевский, попав вместе с отцом в Россию, сблизился с русскими марксистами, окунулся в политическую борьбу. После Октябрьской революции вступил в Красную гвардию, а потом в Красную Армию, участвовал в борьбе с белогвардейскими бандами на Украине. Солдатом он остался на всю жизнь. Воевал с фашистами в Испании, где был известен под именем генерала Вальтера: командовал 14-й интернациональной бригадой, затем 35-й дивизией, в состав которой входила и польская 13-я бригада имени Ярослава Домбровского.

Сверчевский - один из организаторов пехотной дивизии имени Т. Костюшко. Он прибыл в Польшу вместе с частями, сформированными в СССР.

- Наконец-то возвратился в отчий дом, - говорил он. Впервые, пожалуй, после выезда из Москвы я так приятно, словно в родной семье, провел вечер.

Утром мы пошли в штаб. Находился он на окраине города, в здании бывшей школы. Двор был чисто прибран, газоны пестрели цветами, фруктовые деревья гнулись под тяжестью плодов. Я отметил эту деталь как свидетельство честности, дисциплинированности населения и солдат.

Классы были маленькие и темные, ребятишкам, надо полагать, было здесь очень тесно, если в каждом таком помещении два-три офицера еле могли разместиться для работы. Когда мы проходили коридором, из дверей то и дело выходили офицеры и солдаты. Отдавая честь, они смотрели на нас любопытными глазами. Еще бы! Приехал новый командующий, к тому же из Советского Союза! Об этом, разумеется, уже донес стоустый "солдатский телеграф".

Едва мы присели за стол в кабинете Сверчевского, как отворилась дверь и вошел дряхлый старичок, с трудом неся корзину груш и яблок.

- Проше, панове генералове, - тихо проговорил он, ставя фрукты на стол, и, вздохнув, спросил: - А скоро ли освободите Варшаву?

- Скоро, отец, скоро, - ответил ему Сверчевский и, когда старик вышел, пояснил: - Школьный сторож. Прослужил в этой школе более полувека, не покидая своего поста ни на один день. Каждое утро приносит фрукты и всякий раз задает один и тот же вопрос. Впрочем, его задает теперь вся Польша.

Приступили к деловому разговору. Серьезных и трудных проблем оказалось немало, но самой острой из них Сверчевский считал проблему командных кадров.

С рядовым составом особых хлопот не было: несмотря на противодействие реакционного подполья, мобилизация проходила довольно успешно.

А вот подофицеров{13} не хватало. Особенно острая нужда ощущалась в подофицерах - артиллеристах, танкистах, связистах, саперах, летчиках, поскольку в старой польской армии, не имевшей большого количества военной техники, вообще мало было таких специалистов. Теперь в течение нескольких месяцев требовалось подготовить их в школах и на курсах: среди призывников имелись подходящие кандидаты.

Но хуже всего обстояло дело с офицерским составом, особенно во взводах, в ротах, батальонах. Надежды на пополнение в освобождаемых районах не оправдывались: офицеры или были в немецком плену, томясь в концентрационных лагерях, или служили у Андерса, очутились во Франции, Албании... В призывные комиссии приходили в лучшем случае единицы, да и то нестроевые - интенданты, финансисты, юристы.

В этих условиях помощь Советского Союза командными кадрами была, по существу, неоценимой, без нее создание боеспособных польских вооруженных сил было бы просто делом невозможным. Откуда еще могла взять народная Польша столько опытных, закаленных в боях командиров полков, дивизий, штабных офицеров, а также командующих родами войск? На эти должности назначались в основном поляки из Советского Союза{14}. И надо сказать, все они честно служили народной Польше, самоотверженно выполняли свой интернациональный долг. Многие из них пали смертью храбрых за свободу польского народа, за честь ее земли.

Среди офицеров, направленных из Красной Армии в Войско Польское, были не только поляки. В конфедератке с польским орлом можно было встретить русского, украинца, белоруса, узбека. Весь советский народ оказывал помощь братской Польше, отдавая ей самое ценное - жизнь своих сыновей...

Когда Сверчевский говорил об офицерских кадрах, я вспомнил слова Корчица, который тоже считал эту проблему важнейшей для Войска Польского.

- Что же делается для решения этой проблемы? - спросил я Сверчевского.

- Что делается? - переспросил он и нервно повел плечом. - Усиленно ищем смелых, способных и преданных народной власти солдат и подофицеров. На практической работе из них и готовим офицеров.

По его вызову в кабинет вошел полковник И. И. Носс, исполнявший обязанности начальника штаба армии. Я по началу даже не признал в нем советского коллегу, настолько безукоризненно владел он польским языком! Полковник принес материалы о 2-й армии, и я углубился в чтение.

Из документов я узнал, что формирование 2-й армии началось с августа 1944 года. Сначала в нее вошли 5-я и 6-я пехотные дивизии, которые были созданы еще в июле в районе Житомира. Они комплектовались жителями польского происхождения западных областей Украины и Белоруссии, а также бойцами партизанских отрядов Армии Людовой. Теперь оба соединения дислоцировались в разных пунктах, что усложнило ведение боевой подготовки: 5-я дивизия находилась в районе Лукува - в 90 километрах от штаба армии, а 6-я и того дальше - в Перемышле, за 300 километров.

Комплектовались еще три пехотные дивизии из жителей освобожденных районов Польши: 7-я находилась в 120 километрах от Любартува, 8-я - немногим ближе, в Мордах, и 9-я - под Белостоком, куда ездить приходилось кружным путем, огибая линию фронта.

Артиллерийские, танковые и зенитные части создавались командующими родами войск и должны были войти в подчинение армии лишь после достижения полной боевой готовности.

Формирование армии первоначально предполагалось закончить к 15 сентября. Но сентябрь уже прошел, а об отправке частей на фронт нечего было и думать: фактически к боевой подготовке они еще и не приступали. Я рассчитывал в лучшем случае к концу года подготовить дивизии к участию в наступательных операциях.

Озабоченность вызывала проблема транспортных средств: у нас не было ни грузовиков, ни тягачей, ни даже лошадей для хозяйственных нужд.

Грузовики ожидались из Советского Союза. Лошадей приходилось изыскивать на месте, что было не так-то просто: отступая, немцы угнали большую часть конского поголовья.

- Эх время, время... - печалился Сверчевский, перечисляя эти и другие трудности, которые теперь свалились на мои плечи. - Времени не хватает, черт побери!

- А как с вооружением?

- Получено из Советского Союза полностью: орудия, минометы, станковые пулеметы, не говоря уже об автоматах. И боеприпасы тоже. В этом смысле в бой хоть завтра можно идти. Но нет артиллерийских тягачей и транспорта вообще. Мы не смогли провести ни одного учения хотя бы с полком или дивизионом: выехать не на чем.

- Что же дальше делать?

- Теперь вы здесь хозяин, вот и горюйте, - сказал Сверчевский и тут же добавил: - Думаю, Рокоссовский поможет.

Войско Польское находилось на снабжении 1-го Белорусского фронта, которым командовал в то время Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский.

Наша беседа затянулась. Уже несколько раз кто-то нетерпеливо приоткрывал дверь, но, видя, что мы заняты, поспешно закрывал ее.

- Вы еще не устали? - Сверчевский нервно зашагал по кабинету. - Так слушайте дальше. Политико-моральное состояние личного состава армии тоже не на высоте. Учтите, Вторая армия по своему составу резко отличается от Первой. В Первой много рабочих, коммунистов, профсоюзных активистов, крестьян-бедняков. И формировалась она в Советском Союзе. Вторая же комплектуется в основном из жителей польской территории, находившейся долгие годы в оккупации. Сознание некоторой части людей отравлено ядом фашистской пропаганды. И не удивительно, что иные солдаты настороженно относятся к Советскому Союзу. Встречаются и явные враги. Нужно быть готовым ко всяким неожиданностям, внимательнее подходить к каждому солдату, капралу.

- Час от часу не легче!.. - вырвалось у меня.

- Не падайте духом, - успокоил Сверчевский. - У вас замечательный заместитель по политической части - Эдмунд Пщулковский, старый коммунист, рабочий, опытный подпольщик...

Мне оставалось лишь познакомиться с офицерами штаба. Сверчевский, представляя их, коротко охарактеризовал каждого. Так вечером 28 сентября я вступил в командование 2-й армией Войска Польского.

В тот же вечер Кароль Сверчевский уезжал в Перемышль, где находилась 6-я дивизия, которая теперь передавалась в состав 3-й армии. Мы тепло попрощались.

На другое утро я уже знакомился с заместителем по политчасти. Сверчевский оказался прав: Эдмунд Пщулковский скоро стал дорогим мне человеком и незаменимым помощником.

Ему было больше сорока, но выглядел он моложе. Собранный, худощавый, с темными лучистыми глазами, он говорил обычно тихо, может, потому, что хотел скрыть небольшой дефект речи. Однако, когда было нужно, голос его наливался металлом.

В работе Эдмунд был неутомим, я не видел, когда он спал. Он знал обо всем, вникал во все детали солдатской жизни и никогда ничего не скрывал и не приукрашивал, как ни горька была правда. Напротив, когда я слушал его, мне иногда даже казалось, что он чуть-чуть сгущает краски, чтобы я обращал больше внимания на политическую работу в войсках.

Информируя меня в день первой встречи, Пщулковский заметил:

- Политико-воспитательная работа в польских частях имеет свои особенности и куда сложнее, чем в Красной Армии. Нам приходится вести постоянную борьбу с реакцией: подполье действует вовсю, порой открыто. Его агенты пробираются и в наши части. Иногда смотришь на солдата - скромный и тихий с виду человек, вроде бы вне всяких подозрений. А оказывается, замаскированный аковский офицер, подкидывающий в подразделения листовки, в которых содержится клевета на народную Польшу, на Войско Польское, на Советский Союз. Наши политические противники вряд ли оставят без внимания и вас, нового генерала, прибывшего из Советской страны.

- Это ясно, - ответил я. - А каков у вас политаппарат?

- Лучшие силы партии брошены на воспитательную работу в войсках. Но людей все же маловато...

Далее я узнал, что в Войске Польском еще не существует партийных организаций. На политработу выдвигались наряду с коммунистами - членами Польской рабочей партии - и беспартийные, люди, безусловно преданные народной, демократической Польше. В связи с этим большое внимание уделялось росту идейно-теоретического уровня беспартийных активистов. Для них проводили семинары, сборы и инструктажи опытные коммунисты. Из-за нехватки партийных кадров создалось такое положение: политработу в дивизиях и полках возглавляли коммунисты, а во взводах, ротах и батальонах ее вели беспартийные функционеры.

- В общем, партийно-политическая работа налаживается, - закончил свой доклад-информацию Пщулковский. - Однако мы всегда должны быть начеку: от реакционеров можно ожидать любых провокаций.

В правоте его последних слов меня убедили события, которые произошли буквально через несколько дней.

Перед рассветом, когда сон особенно крепок, меня разбудил тревожный телефонный звонок.

- Докладывает командир пятой дивизии, - услышал я в трубке голос полковника Александра Вашкевича и удивился: ведь только вечером он был в Любартуве, мы разговаривали о делах дивизии.

Мы знали друг друга еще по Академии имени М. В. Фрунзе. Теперь на польском мундире Вашкевича уже сверкала звезда Героя Советского Союза, полученная за форсирование Днепра. Я был очень рад тому, что одну из дивизий в армии возглавил столь образованный и храбрый офицер. Но что же случилось у него в соединении?

- Чрезвычайное происшествие, товарищ генерал! - сообщил комдив. - Ночью ушла рота 13-го пехотного полка.

- Куда ушла?

- Дезертировала. Аковцы в лес увели.

Хотя я впервые в своей службе столкнулся с событием такого рода, но понял, что должен сам разобраться, и без промедления.

- Сейчас вылетаю к вам, - ответил я Вашкевичу и дал команду подготовить самолет.

Трасса была короткая, и вскоре мы с адъютантом поручником Тхужевским увидели внизу Лукув - небольшой, утопающий в зелени городок. У-2 сел почти возле самого дома, в котором находился штаб 5-й дивизии. Взволнованный Вашкевич выбежал навстречу.

- Дезертировала первая рота автоматчиков, - доложил он.

- Расскажите, как это произошло.

- Надо полагать, что аковские агенты проникли в роту в качестве рядовых. Ночью они подняли роту по тревоге, взяв под стражу офицеров. Солдаты были расквартированы в крестьянских хатах и поэтому не сразу догадались, что это акция врага. Думали, что объявлена настоящая боевая тревога, и с оружием в руках ушли в ближайшие леса.

Мы направились в полк, где произошло это событие. Нас сразу же окружили солдаты.

- Кто может подробно рассказать, как это случилось? - спросил я.

К нам протиснулся пожилой хорунжий{15}. Загорелое обветренное лицо, красные от бессонницы глаза. Оказалось, это он первым заметил незнакомых людей, стучавших в окна домов, где квартировали солдаты.

- Сколько их было? - поинтересовался я.

- Два офицера, - ответил хорунжий. - Им помогали еще двое - хорунжий и капрал. Они, видимо, тоже офицеры из Армии Крайовой: я слышал, как этого капрала называли поручником.

- А может, еще у кого есть желание дезертировать из армии? - обратился я к столпившимся вокруг солдатам. - Скажите об этом открыто.

- Если бы мы хотели, то ушли бы, - ответил молодой веснушчатый парень с льняным чубом, торчащим из-под конфедератки. - Нам дали оружие, чтобы бить врагов Польши, а не прятаться с ним по лесам.

Его горячо поддержали остальные. На это я и рассчитывал, задавая вопрос, - хотелось выяснить, как относятся к случившемуся рядовые.

Мы зашли в здание штаба, чтобы подготовить сообщение о чрезвычайном происшествии Главкому Войска Польского. Но не успели написать документ, как нам доложили, что из леса возвращаются группами обманутые аковцами солдаты.

Вернулись почти все, командиры не досчитались лишь нескольких солдат. Мы решили собрать "беглецов" на поляне и побеседовать с ними.

- Что случилось? - спросил я нарочито бодрым топом. - Взяли и устроили себе ночную прогулку? Или же попали на удочку провокаторов?

- Надули нас аковцы, пся крев, - отозвался усатый капрал. - Если б знать, что это за люди, мы бы и с места не тронулись. Верьте нам, пане генерале.

- Куда же они вас завели?

- Мы отошли от Лукува километров двенадцать. И тут последовала команда на привал. Удивились, конечно, что с ротой нет ни одного нашего офицера, но, в чем дело, догадаться не могли. А один из тех, кто объявлял тревогу, сказал: "Мы, офицеры Армии Крайовой, избавили вас от москалей, чтобы вы могли перейти к нам". Солдаты сразу же заволновались. Каждый покрепче сжал в руках автомат. Ну а потом, не слушая уговоров, мы начали возвращаться в полк.

- Почему же не остались с аковцами?

- С аковцами? - возмутился капрал. - Да это же прихвостни немецкие, и нам с ними не по пути... - Тут он употребил крепкое словцо, вызвавшее общий смех.

- Кто еще хочет высказаться?

Поднялось несколько десятков рук. Солдаты один за другим заявляли, что проклинают аковцев-предателей и хотят вести борьбу против гитлеровских захватчиков, оставаясь в рядах Войска Польского.

Мы решили провести встречи солдат роты автоматчиков с воинами частей дивизии. Рассказы "беглецов" о том, как они стали жертвами провокации, имели большое воспитательное значение. Вашкевичу же я посоветовал извлечь из истории с ротой необходимые уроки: улучшить политико-массовую работу среди личного состава, добиться повышения бдительности, особенно у офицеров.

Двумя днями позже он доложил, что в районе Лукува задержан один из аковцев, уведших солдат в лес. Это оказался подпоручник Армии Крайовой, служивший в нашей роте рядовым. Его доставили в штаб армии.

Подпоручник выглядел интеллигентным парнем. Взгляд его голубых глаз казался открытым и честным. Спрашиваю:

- Что вы делали поблизости от полка?

- Хотел вернуться обратно в роту, чтобы сражаться с захватчиками.

- А как вы попали в Армию Крайову?

- Я ненавижу фашистов, поэтому вступил в Армию Крайову, желая бороться за свободу родины. Окончил конспиративное военное училище и получил звание подпоручника. Когда началось формирование Войска Польского, я решил вступить в его ряды и забыть про аковцев. Но неожиданно встретил своего бывшего командира роты, который передал мне приказ командования: помочь увести роту. Я выполнил этот приказ.

- Вы же предали родину!

- Я только выполнил приказ, - тихо пробормотал он. - Я ведь присягал в Армии Крайовой...

Он вынул из-под подкладки шинели бумажку, сложенную небольшим квадратиком, и подал ее мне. Это была аковская листовка. "Все распоряжения, издаваемые Польским комитетом Национального Освобождения либо его местными органами, - гласила она, - следует бойкотировать. Всем солдатам Армии Крайовой и всем гражданским лицам запрещается регистрироваться в призывных комиссиях. Всякие объявления о мобилизации нужно срывать и уничтожать. Лица, которые зарегистрируются в призывных пунктах, будут приговорены к смерти".

Я прочел полные ненависти к народной власти слова и понял, что подпоручник не столько преступник, сколько жертва вражеской пропаганды. Реакционное подполье использовало патриотизм вот таких юнцов в низменных, грязных целях, затягивая их в свои конспиративные организации и накрепко опутывая клятвой "на верность".

- Будете верно служить народной Польше? Будете честно выполнять свой солдатский долг и сражаться с фашистами на поле боя? - спросил я его.

- Так точно, пане генерале, буду! - твердо, не спуская с меня глаз, ответил юноша. - Клянусь моей матерью!

Я отослал его в полк, позвонив Вашкевичу:

- Пусть служит...

Спустя какое-то время комдив доложил, что юноша зарекомендовал себя образцовым солдатом.

- Будем ходатайствовать о присвоении ему звания подпоручника и назначении на должность командира взвода, - сказал Вашкевич, вопросительно взглянув на меня. Я кивнул в знак согласия и подумал, что иногда следует рискнуть и оказать доверие заблудившемуся, но честному человеку.

Однако случаи дезертирства, к сожалению, еще были. При помощи угроз и клеветы реакции удавалось ловить в свои сети несознательных солдат, особенно из крестьян. Многие из них возвращались потом с повинной.

Как-то мы с Пщулковским рассматривали очередную сводку о случаях дезертирства. Эдмунд задумчиво произнес:

- Надо поскорее привести полки к военной присяге. Для польских воинов с их понятием о ратной чести присяга имеет особое значение.

Однако я полагал, что с этим следует повременить: сначала обучить людей хотя бы основам военного дела, привить им зачатки нового мировоззрения, а уж потом привести их к присяге на верность новой, демократической Польше. И Пщулковский согласился.

Глава шестая.

Радости и горести

Забот у нас было много. Но теперь особенно беспокоило положение дел с боевой подготовкой. Фронтовой опыт с новой силой убеждал, сколь мудро и справедливо известное изречение Суворова: "Чем больше пота на учении, тем меньше крови на войне". Время шло, и каждый потерянный час казался преступлением.

Как наладить регулярные занятия, если нет учебной базы? Было решено полнее использовать внутренние резервы, всемерно поощрять инициативу командиров и штабов. В этих целях я и офицеры штаба армии выехали в войска.

В полках силами личного состава стали изготовляться макеты недостающей техники, различные учебные пособия. Уточнялись учебные планы и расписания. Опытные командиры проводили инструктаж офицеров и подофицеров.

И вот повсеместно начались регулярные занятия, сколачивались отделения, орудийные расчеты, взводы. Особый упор делался на огневую подготовку, на обучение снайперов, пулеметчиков, а также саперов и связистов. С командным составом и офицерами штабов отрабатывались задачи, связанные с наступлением и взаимодействием на поле боя частей и подразделений.

Постепенно, шаг за шагом, повышалась полевая выучка солдат и офицеров. Успешными оказались результаты стрельб.

Меня радовало, что польские воины показали себя в боевой учебе усердными, выносливыми и дисциплинированными. Никто из них не жаловался на тяготы воинской службы и недостаточный рацион питания: каждый понимал, что населению разрушенной захватчиками страны нелегко обеспечить возрождавшуюся польскую армию продовольствием.

Стало улучшаться и положение с транспортом. Маршал К. К. Рокоссовский выделил в наше распоряжение два автомобильных батальона, которые, работая день и ночь, в основном обеспечивали нужды наших войск.

Хуже было с лошадьми. Но как-то ко мне зашел Эдмунд Пщулковский и загадочным голосом, лукаво поблескивая глазами, спросил:

- Нам случайно не нужны кони?

- Кони? - Я даже вскочил с места. - Где они?

- У начальника эвакопункта в Бялой Подляске.

- А откуда они у него?

- Собрал в округе всех лошадей, брошенных немцами и припрятанных местными крестьянами. И сейчас у него больше лошадей, чем положено по штату.

- Сейчас же едем к нему!

Небольшой городок Бяла Подляска еще носил на себе следы недавней оккупации. Едва мы миновали окраину, как наша машина обогнала старомодный экипаж, запряженный парой сытых вороных. В нем восседал широколицый полный майор-поляк. Это и был начальник эвакопункта.

Мы остановились, подождали его. Когда он подъехал, я спросил:

- Сколько всего у вас лошадей?

- Двести двадцать две, пане генерале, - ответил, чуть изменившись в лице, майор.

- Где вы их взяли?

- Трофейные. Брошены немцами.

- А не крестьянские? Может, отобрали у населения?

- Никак нет. На всех есть немецкое военное тавро...

Я не собирался забирать у него всех лошадей - нам достаточно было сотни, и повеселевший майор обещал предоставить их в наше распоряжение.

Возвратившись к себе, я решил распределить этих лошадей по штабам дивизий, чтобы организовать регулярные командно-штабные учения в армейском масштабе с выездом в поле. Высокая подготовка штабов, умелое управление боем всегда представлялись мне первоосновой успеха в сражении.

Вскоре начали прибывать и лошади, мобилизовавные у населения. Поступали автомобили и тягачи. День, когда мы получили пятьсот советских грузовиков, стал для нас настоящим праздником: армия "становилась на ноги".

Мы понимали, конечно, что боеспособность новой армии в решающей степени зависит от политических убеждений ее бойцов и командиров. Политработники - а они теперь имелись во всех звеньях, включая роты, - разъясняли воинам характер, справедливые цели войны против фашистской Германии, политику Польского комитета Национального Освобождения, сущность земельной реформы, значение боевого союза польского и советского народов в достижении победы. В воспитательной работе использовались различные формы, в том числе политические занятия, политинформации, а также беседы и читки газет, проводимые во взводах, где имелись политбойцы. День ото дня круг политических интересов солдат и офицеров заметно расширялся.

Вот теперь настало время привести к военной присяге личный состав. Мы разработали ритуал торжества. Первой приводилась к присяге 5-я дивизия, дислокация которой позволяла собрать все ее полки в Лукуве.

Части выстроились на обширном лугу. Комдив Александр Вашкевич, при орденах, с Золотой Звездой Героя на груди, отдал рапорт, и наступил торжественный момент. Я громко читал слова присяги, все офицеры, капралы и солдаты хором повторяли их за мной.

Затем начался парад. Глядя на молодцеватых, четко шагавших в строю офицеров и солдат, одетых в добротное обмундирование, вооруженных первоклассным оружием, я думал о том, недалеком уже времени, когда враг почувствует на себе силу ударов новой польской армии. В ее состав в это время входили уже четыре пехотные и зенитная артиллерийская дивизии, бригада противотанковой артиллерии, минометный полк, тяжелый танковый полк, полк связи, саперная бригада, отдельный дивизион инструментальной разведки и другие специальные части. Приятно было сознавать, что с каждым днем армия становится все более грозной и организованной силой.

Чтобы собрать ее в кулак, Главком разрешил передислоцировать соединения. Помимо всего прочего, это облегчило управление дивизиями и проведение крупных тактических учений с участием специальных родов войск.

Покинув Любартув, штаб армии переехал в большое село Конколевнице, в котором до этого размещался штаб 1-го Белорусского фронта. Конколевнице стоит на скрещении важных коммуникаций. Шоссейные дороги, ведущие от него в разные стороны, находились в приличном состоянии, обеспечивая хорошее сообщение с частями. С этого времени боевую подготовку в них мы держали под неослабным контролем.

После напряженного дня я любил выйти на крыльцо дома, в котором остановился, подышать чистым воздухом, насладиться тишиной. Вскоре здесь появлялся и хозяин дома по фамилии Гомулка. Это был крестьянин лет пятидесяти, рослый, кряжистый, большой любитель поговорить. Свой вечерний разговор он начинал обычно с рассказа о Рокоссовском, совсем недавно жившем в его доме.

- О! Пан генерал Рокоссовский настоящий солдат! Вы его знаете? Высокий, красивый, мужественный! А как хорошо говорит по-польски! Он ведь учился в городе Груец, возле Варшавы. Я только глянул на него и сразу определил: пан генерал безусловно поляк... Я умею распознавать поляков, вот и вас сразу признал. Вы откуда, пане, родом?

Пришлось коротко рассказать о себе, о родителях.

- Отец был батраком? - недоверчиво переспрашивал хозяин. - А сын батрака - генерал? Удивительно...

- Я и сейчас смогу любую крестьянскую работу выполнить, - заметил я однажды.

- Ой, даже и не верится, - покачал головой Гомулка. Вскоре мне удалось доказать ему это. Зашел я как-то на гумно, где хозяин с дочерью молотили цепами рожь.

- Прошу, панно Зося, дать мне тего цепа, - сказал я и принялся за работу. И хотя много лет прошло с тех пор, как я вместе с Яном Новаком молотил рожь помещика Даховского, навыки сохранились: к удивлению хозяина, цеп легко ходил в моих руках.

- О! То пан есть наш хлопски генерал! - восклицал хозяин после каждого моего взмаха. - Хлопски генерал, як бога кохам!{16}

После этого мы стали с ним друзьями. Впоследствии, когда я жил в Варшаве, он нередко заходил ко мне, каждый раз приветствуя словами:

- Дзень добры! Як се маш наш хлопски генерал?{17}

* * *

Почти все светлое время я проводил в разъездах по частям и дивизиям, контролируя и направляя ход боевой подготовки. Однажды ранним утром с генералом Андреем Никулиным, командующим бронетанковыми войсками армии, мы выехали в деревню Бяла, западнее местечка Радзынь. Там, в лесу, размещался 5-й тяжелый танковый полк, переданный недавно в наше подчинение. Тяжелые танки... Кто из участников войны не вспоминает добрым словом эти мощные боевые машины с длинными стволами 122-миллиметровых пушек, которые прокладывали дорогу пехоте и уничтожали гитлеровские "тигры" и "пантеры"? Легко представить, с каким восхищением мы узнали, что советское командование выделяет их для Войска Польского!

Никулин был в приподнятом настроении. Этот русский человек искренне радовался возрождению дружественной армии.

- Подумать только, - говорил он, - как могуча Советская страна, если в такой напряженный момент она снабжает техникой всю польскую армию!

- А как дела у вас с офицерами-танкистами? - спросил я его.

- Учим их на специальных курсах, но пока людей не хватает.

- А как с остальными?

- Башенных стрелков и радистов в этом полку подготовили в основном из поляков. Недостаток в механиках-водителях восполнен советскими специалистами. Скоро увидите их сами, вон и лесок показался...

Нас встретили командиры дивизий и полков, приглашённые на учения к танкистам. Вперед вышел офицер в кожаной куртке и шлеме.

- Командир пятого тяжелого танкового полка полковник Рогач! - доложил он по-польски с украинским акцентом.

"Храбрый воин", - подумал я, заметив на его груди два ордена Красного Знамени и орден Отечественной войны.

На опушке леса выстроились в линию новые, только что полученные с заводов боевые машины. Рядом, у своих танков, застыли экипажи.

- Ваша фамилия? - спросил я капрала.

- Ян Чепрак. Механик-водитель.

- Поляк?

- Да. Из Западной Белоруссии.

- За что награждены Красной Звездой?

- За бои под Москвой.

- Где еще воевали?

- На минском направлении.

- Получаете письма от семьи?

- Так ест! - Глаза капрала засияли. - Стали получать. Семья живет около Гродно.

- Желаю успеха!

- Нех жие Польска! - ответил он, глядя мне в глаза. Перешел к другому танку. Здесь механиком-водителем был смуглый узкоглазый крепыш-казах. Тоже фронтовик, о чем свидетельствовали боевые награды на груди.

Я знал, что в строю передо мной стоят люди разных национальностей, но со всеми говорил только по-польски. И мне отвечали тоже по-польски - кто как умел. Отвечали русские и армяне, белорусы и казахи, украинцы и грузины. Отвечали по-польски, носили польскую форму и были готовы насмерть сражаться с врагом за свободную Польшу.

Началась проверка боевой выучки воинов-танкистов. Стрельба с короткой остановки на дистанцию в тысячу метров по неподвижной цели прошла вполне успешно. Хуже оказались результаты групповой стрельбы: некоторые танки слишком медленно выходили на огневой рубеж. Только два из пяти поразили цель, в том числе экипаж Яна Чепрака.

Потом свое мастерство демонстрировали механики-водители. Вначале все шло хорошо: танки легко передвигались, маневрировали, преодолевали заболоченную местность и другие препятствия. Но вот хлынул дождь, почва враз раскисла, и две машины забуксовали в канаве.

- Плохо, - сказал я Рогачу.

- Плохо, - согласился командир полка.

Но я понимал, что в общем-то все это не так уж и плохо: машины были чудо, а люди - и того лучше. Еще одно усилие - и замечательная техника будет им подвластна полностью.

В те дни я дважды побывал и в 7-й дивизии, в состав которой входил позже так опозоривший себя 31-й полк. Должен признать, я не почувствовал, что нас ожидает большая неприятность. Напротив, полк, номер которого был потом навсегда вычеркнут из списков Войска Польского, произвел на меня в общем-то неплохое впечатление.

Штаб 7-й дивизии находился в поселке Седлиска Велька, в бывшей родовой резиденции одного из польских магнатов. Панский дом возвышался на вершине горы, как неусыпный страж обширных владений. К тому времени ни отпрысков знатного рода, ни многочисленной их челяди уже не было и в помине. Они поспешили унести ноги, едва народная власть объявила о земельной реформе.

Полки располагались в окружающих деревнях. Артиллеристы занимали в Замостье огромные конюшни, откуда немцы успели угнать всех барских скакунов. Обширные амбары и добротные сараи в деревне Бялке стали казармами 31-го полка.

Комдива полковника Мельдера я не застал: он находился в частях. С его заместителем подполковником Миколаем Прус-Венцковским мы прибыли в Бялке, когда только что окончился обеденный перерыв. Подразделения выходили в поле, на занятия. Я внимательно присматривался к проходившим мимо солдатам. И право же, у них был достаточно боевой вид. Маршировали они четко и легко. Глаза смотрели весело, бодро. А ведь глаза, как говорится, зеркало человеческой души.

- Неплохо, - заметил я, обращаясь к своему спутнику.

Прус-Венцковский приложил два пальца к конфедератке. Его рот расплылся в улыбке, черные глаза заискрились. Судя по всему, подполковник, уже немолодой офицер, служил раньше в кавалерии: его ноги - чуть искривленные, походка развалистая, руки сильные, длинные.

Мы отправились на занятия. Наблюдали, как слаженно работали орудийные расчеты, как связисты мигом укладывали провода, а саперы учились пользоваться миноискателями. Пехота метко вела огонь по движущимся целям. Все говорило о том, что боевая подготовка в полку находится на высоте.

Я осторожно, исподволь начал расспрашивать Прус-Венцковского, стараясь возможно больше узнать о его прошлом. Подполковник говорил откровенно, о чем свидетельствовали и его взгляд, и ровный, внушавший доверие голос. Действительно, он был офицером старой польской армии, служил в кавалерии, командовал кавполком. Сентябрь 1939 года застал его в должности заместителя командира Мазовецкой кавбригады.

Посмотрев на меня взглядом, который часто говорит больше, чем слова, Прус-Венцковский сказал:

- Вы будете правы, упрекнув, что я смалодушничал, оставшись на территории, захваченной врагом, что не ушел в подполье, а предпочел тактику выжидания.

- Вероятно, у вас были для этого веские причины, - возразил я.

- Да, конечно! - оживился собеседник. - А что мне оставалось делать? Во время бомбежки фашистской авиации погибла жена. На руках у меня остался малолетний сын. С ним не проберешься в Румынию или Англию, не вступишь в ряды Красной Армии. А оставить не у кого. Ни родных, ни близких я не имею. Пришлось остаться там, где стояла моя бригада, только снять военный мундир и надеть крестьянскую рубаху: окрестные помещики знали меня, и я работал на них в поле...

Гитлеровцы искали польских офицеров, оказавшихся в оккупации, обещая крупное вознаграждение за каждого. Пойманных заточали в лагеря для военнопленных. И Прус-Венцковский со дня на день ждал ареста: любой проходимец, польстившись на деньги, мог выдать его. Поэтому, долго не задерживаясь на одном месте, он скитался по всей округе.

- Но разве нельзя было уйти к партизанам вместе с сыном? поинтересовался я.

- К каким партизанам? - в свою очередь спросил Прус-Венцковский. - К аковцам? Они и сами приглашали меня. Больше того, насильно тянули, угрожая расправой в случае отказа. А меня к ним не влекло. Я понимал, что большинство рядовых Армии Крайовой были патриотами, преданными родине и народу. Но я знал их командиров и не очень-то верил, что они действительно хотят воевать против немцев. Многие руководители были просто политиканами: они заранее делили должности в будущей, послевоенной Польше. И часто обманутые командованием аковцы выступали против национальных интересов.

- Но были же еще Гвардия Людова, Армия Людова.

- Они оставались для меня загадкой, хотя я и слышал, что их люди ведут активную диверсионную борьбу. Скажу откровенно, я находился под влиянием антикоммунистической пропаганды...

- Что же было дальше?

- Так и прожил, словно сурок. И лишь когда Красная Армия и Войско Польское освободили Люблинщину, явился на призывной пункт. Мне оказали незаслуженно большое доверие, назначив сюда.

- А где же ваш сын?

- Пока со мной. Он вырос, скоро я отдам его в школу с полным пансионом. За него теперь я спокоен.

- И довольны своей работой?

- Служба в Войске Польском доставляет мне много радости. Верьте, я сторонник новой Польши и очень ценю наш братский союз с СССР. Другого такого бескорыстного и благородного союзника у Польши еще не было за всю се многовековую историю.

Из дальнейшего разговора можно было понять, что Прус-Венцковский имел хорошую военную подготовку, был в курсе новейших военных теорий.

- Ну что ж, - сказал я на прощание, - полк, с которым мы познакомились, производит неплохое впечатление. А каково настроение солдат?

- С этим хуже. Лживая пропаганда все еще цепко держит в своих руках многих людей. Шептуны сеют недоверие и страх. Аковцы наводняют подразделения нелегальной литературой. Но среди солдат становится все больше горячих сторонников новой власти, особенно после декрета о земельной реформе.

Оставшись один, я долго думал о судьбе этого безусловно честного, но не нашедшего себе места в рядах Сопротивления польского офицера. И хотя, может быть, опрометчиво делать выводы о человеке с первого знакомства, но подполковник мне определенно понравился. Поговорил с заместителем командира 7-й дивизии но политчасти старым коммунистом майором Яном Шанявским в был удовлетворен, услышав и от него хороший отзыв о Прус-Венцковском.

С комдивом полковником Мельдером удалось познакомиться несколько позже, когда он привез в штаб армии план передислокации 7-й дивизии, - она перемещалась в район близ уездного города Радзынь. Личный состав должен был разместиться в землянках и заниматься боевой подготовкой в условиях, приближенных к боевым. Десятидневный переход туда сочетался с тактическими учениями.

Представленный комдивом план перехода меня не удовлетворил.

- Почему не запланированы форсированные марши? - спросил я его. Забыты и занятия по противовоздушной и противотанковой обороне. Зато запланировано слишком много дневок.

На замечания Мельдер реагировал вяло, поспешно соглашаясь со всем и добавляя "слушаюсь".

Я уже подумал, что он, может быть, плохо знает польский язык и только поэтому однообразен в ответах. Но нет, Мельдер владел языком безукоризненно, но слово "слушаюсь" предпочитал всем другим, никогда не высказывая своего личного взгляда на вещи.

Через несколько дней я утвердил переработанный им план передислокации дивизии. Решил в один из дней посмотреть на учения во время марша. Но выехать к Мельдеру пришлось раньше, чем я рассчитывал.

* * *

Тревожный телефонный звонок на рассвете. И доклад начальника контрразведки армии:

- Сегодня ночью дезертировал 31-й пехотный полк 7-й дивизии.

- А вы не ошиблись? - оторопел я. - По плану он должен выйти на учения раньше других и занять оборону. Может, полк уже на марше?

- К сожалению, это не так. Все проверено.

Пришлось вновь на У-2 лететь к месту события. Как ни странно, Мельдер, когда я прибыл к нему, еще не знал подробностей происшествия. Посыпались обычные "так точно", "никак нет", "слушаюсь". Махнув рукой, я занялся расследованием сам. Выяснилось, что людей (около четверти всего личного состава) увели аковцы, техника же оставлена. Из офицеров дезертировали лишь засланные в полк агенты подполья, остальные командиры оказались на месте. Но где же они были ночью, как проглядели эту гнусную провокацию?

А дело было так.

12 октября за час до полуночи командир 10-й учебной роты подпоручник Студзиньский, ранее служивший в Армии Крайовой, подал команду: "Строиться с боевой выкладкой!" Ничего не подозревавших солдат полка он повел в лес. На беду в ту ночь была свадьба: жених - начальник штаба 31-го полка - пригласил на празднество почти всех офицеров во главе с командиром. Песни, пляски, музыка заглушили суматоху боевой тревоги.

Получив извещение о происшествии, офицеры собрались в штабе полка, но дезертиры были уже далеко.

Надо сказать, что наряду с беспечностью, потерей бдительности со стороны командования полка случившемуся способствовали и другие причины: скудость пайка, разобщенность в расквартировании, а также то, что в этом полку служили солдаты преимущественно из окрестных деревень, которых относительно легче было подбить на дезертирство. Все это сумело использовать в своих целях реакционное подполье.

Как и в первом случае, о котором я уже упоминал, через несколько часов группы солдат начали возвращаться обратно. Пришел и один из офицеров. Он заявил, что принял тревогу за настоящую.

Еще не закончилось следствие, а в полк прилетел на самолете заместитель Главкома Александр Завадский с группой политработников. Он сразу же пошел к солдатам. Беседовал с ними запросто: ни в его словах, ни в тоне голоса не чувствовалось гнева и начальственных ноток. И солдаты говорили с ним откровенно, не таясь. "Возвращенцев" становилось все больше: вернулось уже около трех четвертей личного состава. И с каждой группой Завадский терпеливо и убедительно вел разъяснительную работу.

Забегая вперед, упомяну, что позже по этому поводу во всех частях дивизии были проведены митинги. И на каждом из них выступал Александр Завадский. Обращаясь с платформы грузовика к солдатам, он рассказывал о позорном происшествии в 31-м полку, о попытках классового врага сорвать работу по созданию Войска Польского, о методах подрывной деятельности реакции, направляемой лондонским правительством. В заключение Завадский призывал солдат пресекать вылазки реакции и настойчиво учиться военному делу, чтобы скорее вступить в бой за освобождение польской земли. Солдаты слушали его с большим вниманием.

Поздно вечером пришла телеграмма из Главного штаба. В связи с выездом Роля-Жимерского в Москву обязанности Главкома в этот момент исполнял Зигмунт Берлинг. Он предложил мне немедленно прибыть в Люблин с докладом о положении в 7-й дивизии...

Близилась полночь, но встревоженный Берлинг ждал меня, и я подробно доложил ему обо всем: и о ложной тревоге, и о свадебном пире, и о потере бдительности. Сообщил и о том, что сотни солдат возвратились.

- Что будем делать? - спросил он потом.

- Если подтвердится виновность командира, начальника штаба полка и лиц суточного наряда, предать их суду, - ответил я. - Кроме того, предлагаю отстранить полковника Мельдера от командования дивизией.

- Кого считаете возможным назначить вместо него? - спросил Берлинг. Я предложил Прус-Венцковского.

- Но ведь это офицер старой польской армии, всю войну пробывший в оккупации!

- Все это так. И все же я думаю, что он будет хорошим командиром дивизии, - настаивал я.

- Что ж, подумаем, - согласился Берлинг. - А теперь вот что. Вы получите приказ Главного командования о расформировании тридцать первого пехотного полка. Его номер навечно исключается из списков Войска Польского. Из числа вернувшихся солдат скомплектуйте новый полк и именуйте его отныне тридцать седьмым пехотным. А кого назначим командиром?

- Временно будет исполнять обязанности майор Владзимеж Зинковский. Завтра в полдень тридцать седьмой пехотный полк выступит к новому месту расквартирования...

И полк выступил ровно в полдень. Солдаты опять шагали в маршевых колоннах с полной выкладкой, и на мгновение все происшедшее накануне показалось мне дурным сном. Но вот прозвучала команда "Стой!", глухо брякнули винтовки, взятые к ноге, и с рапортом подошел командир нового, 37-го полка...

Прямо здесь, на привале, состоялся митинг. Александр Завадский вновь поднялся на грузовик и произнес краткую, но страстную и умную речь. Пламенные слова трибуна-коммуниста глубоко западали в души солдат.

- Скажите и вы несколько слов, - предложил мне Завадский.

Я рассказал солдатам о героической борьбе советского народа на фронте и в тылу, о том, как вместе с другими советскими офицерами-фронтовиками я вступил в Войско Польское, чтобы ускорить час освобождения польских земель от фашистских палачей, и о том, наконец, что труженики-поляки не дадут обмануть себя реакционерам, останутся верными новому строю, народной власти. Я никогда не отличался особым красноречием, но на этот раз говорил вдохновенно, всей душой желая свободы и счастья стоявшим передо мной польским крестьянам в солдатских шинелях...

* * *

История с 31-м полком не прошла бесследно. Уроки извлекли все - не только солдаты, но и командиры, политработники. Один из выводов, который я сделал для себя, - еще больше ценить политико-воспитательную работу, лучше знать жизнь частей и подразделений, чаще бывать в кругу солдат и офицеров, жить их думами и чаяниями. И я чаще стал ездить в дивизии и полки.

Запомнилось посещение 9-й противотанковой бригады, вошедшей перед этим в состав армии. Поехали туда вместе с командующим артиллерией генералом дивизии{18} Яном Пырским, старым артиллеристом, горячо влюбленным в свое дело. Части противотанковой артиллерии были в то время новинкой в Войске Польском, и Пырский сгорал от нетерпения показать новое оружие и только что полученные тягачи.

Бригада расположилась южнее города Медзыжец. Ею командовал полковник Федор Скугаревский. Возможно, его предки и происходили из поляков, но сам он, с открытым широким лицом и голубыми глазами, представлял собой яркий тип россиянина. Говорил по-польски недурно, но с нижегородским акцентом - чуть окая. Сначала он показался мне несколько флегматичным, медлительным, но едва начал подавать команды своим подчиненным, как весь преобразился. Полковник так умело и энергично выполнил все, даже наиболее сложные перестроения, что вызвал восхищение скупого на похвалы Пырского.

Прицепленные к автомашинам 76-миллиметровые орудия быстро меняли позиции и в считанные минуты изготавливались к ведению огня по вражеским танкам в упор или с флангов. Пырский, войдя в раж, не давал артиллеристам передышки. С целью проверки их выучки и физической выносливости он ставил все более трудные задачи: то приказывал расчетам преодолевать траншеи и болота, то внезапно и круто менять направление марша или стремительно разворачиваться "к бою". Наконец утомился и он. Пожимая Скугаревскому руку, командующий артиллерией армии похвалил:

- Замечательно! Обучили людей как следует!

Я с особым удовольствием рассказываю об артиллеристах бригады потому, что несколько месяцев спустя они продемонстрировали на поле боя ту же высокую слаженность, подкрепленную мужеством, отвагой... Это было уже под Дрезденом, где вместе с советскими войсками сражались и соединения 2-й армии. Неожиданно на позиции, занимаемые 5-й пехотной дивизией, ринулось до сотни тяжелых гитлеровских танков. Казалось, пехота вот-вот будет смята и уничтожена. Но батареи 9-й противотанковой быстро заняли позиции и открыли губительный огонь. Запылал один фашистский танк, вздрогнув, замер на месте второй, попятился третий. Понеся ощутимые потери, немецкие танки повернули вспять. Смертельная опасность, нависшая над боевыми порядками 5-й дивизии, миновала, и пехотинцы вновь устремились в атаку.

* * *

Недостаток офицеров вынудил Главный штаб Войска Польского отказаться от формирования 3-й армии. Поэтому в состав нашей армии вошло еще одно пехотное соединение. Теперь обе армии, 1-я и 2-я, имели по пять пехотных дивизий.

Одна из дивизий, 9-я, стояла возле Белостока. Ее предполагалось передислоцировать в леса восточнее Копколевнице. В связи с этим мне пришлось спешно вылететь в Белосток.

Город лежал в развалинах. Чем ближе к центру, тем страшнее выглядели следы пожарищ. Несмотря на полуденное время, на улице было мало прохожих, а уцелевшие магазины закрыты. Со стороны фронта доносилось глухое эхо артиллерийской канонады.

Командир дивизии полковник Александр Лаский - ветеран Войска Польского - служил еще во 2-й дивизии имени Домбровского. Мы вместе побывали в частях, провели дивизионные штабные учения, беседовали с офицерами и солдатами. Словом, с полками дивизии я познакомился всесторонне и вернулся в Конколевнице до смерти усталый, но довольный.

Поздним вечером позвонил Главком Роля-Жимерский, его интересовала обстановка в частях 2-й армии. Я кратко доложил о самом важном, после чего Главком предложил прибыть к восьми утра в Люблин.

- Познакомите с положением в частях подробнее и получите новые указания.

В резиденцию Главкома я прибыл чуть раньше указанного срока. Каково же было мое изумление, когда дверь приемной, в которой я находился, отворилась и на пороге показался Корчиц. К тому времени он заменил Берлинга на посту командующего 1-й армией. Едва мы успели поздороваться, вошел Сверчевский. Оказывается, всех троих вызвали к одному времени.

Когда часы пробили восемь, мы вошли в кабинет Главкома. Поднявшись с кресла, Роля-Жимерский торжественно объявил:

- По решению Верховного Главнокомандующего Войска Польского Болеслава Берута производятся перемещения в высших командных должностях. Генерал Корчиц возвращается на должность начальника Главного штаба. Командующим Первой армией назначается генерал Поплавский. А вы, генерал Сверчевский, примете Вторую армию.

Мы переглянулись, потом перевели глаза на Главкома. Тот продолжал:

- Время не ждет. Обстановка требует, чтобы не позже чем через три дня все приступили к исполнению своих новых обязанностей. Все, панове генералы, исполняйте!

Мы покинули Главный штаб, углубленные каждый в свои мысли. Думаю, один я был доволен этой переменой, хотя дела и люди 2-й армии стали для меня очень близкими. Но кто бы не желал принять под свое командование армию, имеющую немалый боевой опыт и готовую к зимнему наступлению совместно с советскими войсками?

А вот Корчиц явно огорчился. Тяжело вздохнул и Кароль Сверчевский, мечтавший скорее попасть на фронт.

Во приказ есть приказ...

Мы устроили скромный прощальный ужин.

- Не вздумайте без нас брать Берлин, дайте возможность подойти туда Второй армии, - шутил Кароль, но в его словах слышалась легкая нотка грусти. Да и кто из людей военных не мечтал в то время об участии в боях за Берлин, считая это высочайшей для себя честью? Не скрою, такого рода мысль давно уже была и моей страстной мечтой. Еще в 1941 году, прощаясь с плачущей дочуркой, я обещал ей, что вернусь домой сразу же после разгрома фашистов в Берлине. Об этих словах своих я постоянно помнил, куда бы ни бросали меня превратности военной судьбы. Поэтому и теперь я ответил Сверчевскому:

- Я бы сегодня же с великой радостью повел части Первой на Берлин, будь на то приказ командования. А что касается Второй армии, то фронт велик, и война кончится еще не завтра: успеет навоеваться и она, может, даже и на берлинском направлении...

На рассвете 28 декабря 1944 года, тепло попрощавшись со Сверчевским, я покидал Конколевнице. Ехать предстояло в деревню Зелена, восточнее Варшавы, где находился командный пункт 1-й армии. Когда уже садился в машину, на крыльце дома появился хозяин с дочерью Зосей. В руках у него был большой каравай свежеиспеченного хлеба.

- Проше, пане генерале, - сказал он, вручая мне хлеб.

- Проше, - как эхо повторила за ним Зося.

Я был весьма тронут таким вниманием. Мы обнялись на прощание, и машина тронулась в путь.

Глава седьмая.

Затишье перед бурей

Поздно пришла в Польшу зима - мягкая и бесснежная, скорее напоминавшая русскую осень. Был уже конец декабря, а машины на дорогах все еще вязли в липкой грязи. С неба изредка падали хлопья мокрого снега, но едва ложились на землю, как тут же таяли, превращая в жижу размытый грунт.

Нужно быть опытным водителем, чтобы не застрять в такую пору на проселках. А шофер моей трофейной "шкоды" новый: только что прислали. И я знаю о нем лить то, что он капрал и зовут его Владеком.

- Ну как, - спрашиваю его, - не застрянем? Уж больно плоха дорога...

- Доедем, обывателю генерале!{19} Ведь к дому лежит дорога, а не от дома.

- А где твой дом?

- В предместье Варшавы - Праге.

- И семья там?

- Должна быть там... Жена и двое детишек, если живы...

- Ты еще не был в Праге? Ну не горюй, на днях обязательно там побываем.

Мне показалось, что и "шкода" понеслась быстрее, и подбрасывало меня на ухабах не так резко, и раненная в сорок третьем году нога болела уже не так сильно.

Временами дорога ныряла в густой лес, ехать по которому было сложнее, чем по открытому месту: того и гляди, встретишься с грузовиками и не разминешься.

Правда, со стороны фронта транспорта шло мало - колонны одна за другой двигались к передовой. Владек не рисковал обгонять впереди идущие машины, и мы медленно плелись в общем потоке.

Вот и Гарволин. От него до Зелены семьдесят километров. Дорога все чаще подступала к самому берегу Вислы. Река широкая, форсировать ее будет нелегко.

Начинало смеркаться, хотя было всего три часа. Подул холодный ветер, и дорога вскоре обледенела. "Шкода" начала вилять из стороны в сторону. Хорошо, что шедшие впереди танки разбивали ледяную корку в мелкую крошку.

В сторону фронта двигалось много артиллерии и пехоты. Для бывалого фронтовика это верный признак готовящегося наступления. А пока что на фронте царит относительное спокойствие. Затишье перед бурей.

Но вот поблизости разорвался снаряд, за ним второй, третий... Оказалось, мы подъехали к развилке дорог Варшава - Брест и Варшава Гарволин. Этот весьма важный узел коммуникаций противник постоянно держал под обстрелом. В память о перекрестке на нашей "шкоде" осталось несколько осколочных вмятин, к счастью, сами мы не пострадали.

На перекрестке находился польский регулировочный пост, где ждал меня офицер из штаба армии. Его "виллис" с охраной поехал следом за мной.

И снова раздумья об испытаниях, ожидавших нас в скором времени. Ведь эта дорога вела к Варшаве, а первой из польских войск должна была войти в нее наша 1-я армия.

Я никогда не бывал в столице Польши, но она всегда была близка моему сердцу. О ней многое я узнал еще по романам Генрика Сенкевича, которыми зачитывался в детстве. Вспомнился его "Потоп", яркие страницы освобождения Варшавы от шведских завоевателей в период войн XVII столетия. Кстати, события эти происходили тоже поздней осенью. Польские войска шли тогда в бой плечом к плечу со своими литовскими союзниками.

Вот и теперь над варшавским берегом Вислы клубился дым пожарищ. В воздухе стоял тяжелый запах гари: гитлеровцы продолжали методически взрывать дом за домом, оставляя повсюду руины. Варшава! Первая из европейских столиц, оказавшая вооруженное сопротивление гитлеровским захватчикам и не сложившая оружия до конца оккупации...