Товарищи в борьбе

Упреждая директиву Главного политического управления, Ярошевич провел специальное совещание политаппарата по вопросу об отношении польских солдат к солдатам гитлеровского вермахта. Он указал на необходимость постоянно напоминать польским воинам о преступлениях, совершенных гитлеровцами на польской земле, вскрывать человеконенавистническую сущность фашизма и разъяснять историческую миссию армий антигитлеровской коалиции - похоронить фашизм и уничтожить условия, породившие его. В заключение он потребовал во всех частях повысить бдительность, строго соблюдать дисциплину и порядок, обеспечить достойное поведение солдат в чужой стране.

- Можете быть уверены, - подчеркнул он, - что все немецкие военные преступники получат по заслугам.

* * *

Городок Сохачев был известен мне по военной истории. Через него проходил путь Наполеона в Россию. Старинный уездный городок на высоком обрывистом берегу Бзуры издали казался очень живописным. Особенно красив был на фоне белоснежных домов старинный костел. Но по мере того как мы подъезжали к городу, красота его начинала блекнуть.

Бой здесь длился более четырех часов. Противник сопротивлялся изо всех сил, и многие здания были серьезно повреждены, а мост через Бзуру - взорван. Советские танкисты, освободив город, взяли много пленных.

По сквозной улице беспрерывно двигался на запад поток советских и польских солдат. Местное население тепло их приветствовало.

Ночь в Сохачеве прошла в напряженной работе. Из соединений ежечасно приходили различные донесения, и надо было срочно решать многие вопросы. К счастью, и штаб, и все виды связи работали четко, словно хотели полностью реабилитировать себя за промахи, допущенные в ходе Варшавской операции.

Существенную помощь оказал мне поручник Зигмунт Гуща, только что назначенный адъютантом. Учитель по профессии, образованный и энергичный офицер, он отличался инициативой, исполнительностью. Гуща обладал солидным боевым опытом - еще под Ленино командовал пулеметным взводом. Со временем он стал моей правой рукой. Достаточно указать, что я доверил адъютанту такое ответственное дело, как ведение карты командующего армией. Гуща наносил обстановку настолько полно и аккуратно, что я мог легко ориентироваться и доложить по карте любые данные, если даже меня будили среди ночи.

Адъютант выполнял обязанности четко. Любое распоряжение - и в этом я был уверен - будет взято на заметку и незамедлительно передано исполнителю. Поручник обладал отличной памятью. Эти его качества особенно проявлялись при выработке решения на бой или операцию, когда требовалось принять во внимание или уточнить сотни всевозможных цифр.

Забегая вперед, скажу, что Гуща работал адъютантом до конца войны. Потом он снова перешел служить в войска. Его способности были оценены по достоинству. Зигмунт Гуща командовал полком, дивизией, корпусом, войсками округа. В звании генерала дивизии он был назначен на должность вице-министра просвещения и воспитания ПНР, избран депутатом Сейма Польши.

Однако вернемся к той бессонной ночи в Сохачеве, когда на меня обрушился поток срочных телеграмм из войск.

Среди радиограмм, поступавших из соединений, многие были тревожными: сказывался недостаток горючего. Вот поступили донесения из 1-й танковой бригады, вновь перешедшей в наше подчинение: "Горючее на исходе, артиллерия встала, завтра остановятся танки, второй эшелон двигаться дальше не может".

Неожиданно в полночь приехал Радзиванович. Зная его нрав, я приготовился к буре, не сомневаясь, что и кавбригада осталась без горючего. Из-за недостатка транспорта она, кстати, всегда испытывала больше трудностей, чем другие соединения.

К моему удивлению, комбриг весь светился радостью.

- Нашел лошадей для своих улан! - выпалил он. - Четыреста голов! Правда, не все кавалерийские, но это не беда... Наконец-то мои жолнежи станут настоящими кавалеристами. А то стыдно форму носить.

- Поздравляю, - обрадовался я. - Вот вам и транспорт! И горючего не надо.

- Да, но мне нужны седла, - заявил Радзиванович.

О наличии седел мог знать только мой заместитель по тылу генерал Цуканов. Быстро связавшись с ним, я пригласил его прибыть в Сохачев.

В два часа ночи Цуканов был у меня.

- В ближайшие сутки горючее едва ли поступит, - доложил он. - Тылы фронта отстали далеко. А поскольку в первую очередь снабжаются танковые армии, нам надеяться не на что.

- А как дела с седлами? - не утерпел Радзиванович.

- Седла есть, - успокоил его Цуканов. - Только и они пока далеко в тылу. Но я распорядился о доставке. Куда их вам подвезти?

Вместе с Радзивановичем они уточнили на карте место, где через полтора суток окажется кавбригада.

Затем вновь начали думать, где брать горючее. Решили бросить в войска клич: "Ищите бензин сами и везде: в подбитых машинах, на предприятиях, в лесах, где могут быть замаскированы бензохранилища противника".

Солдатская находчивость и изобретательность поистине безграничны. Удалось разыскать и горючее. И соединения вновь двинулись в наступление. Правда, часть артиллерии вынуждена была остаться на месте, но основная масса войск пошла вперед.

Вечером 22 января 7-й полк 3-й пехотной дивизии, наступавший во втором эшелоне, подошел к уездному городу Влоцлавек и неожиданно попал под огонь гитлеровцев, хотя советские войска еще несколько часов назад освободили эти места. Выяснилось, что при появлении советских танков враг бежал из города, а когда танкисты прошли, вернулся назад. Запылали дома, началась расправа над гражданским населением.

Командир полка Станислав Русьян, молодой, смелый и энергичный майор, был скорее обрадован, чем огорчен возникшим препятствием. Он считал, что продвижение вперед без стычек с противником плохо влияет на боеспособность солдат и поэтому полезно время от времени меряться силами с врагом.

Передовой батальон с ходу атаковал противника. Но гитлеровцы и не оказали сильного сопротивления. Во всяком случае, на городских улицах вражеских трупов оказалось куда меньше, чем пленных, вышедших из подвалов и слезших с чердаков.

На окраине Влоцлавека солдаты обнаружили концлагерь, где содержалось более трехсот жителей города, заподозренных в связях с партизанами. Свободу и жизнь им вернули подоспевшие воины 7-го полка.

23 января польские соединения вышли на линию Гостынин, Коваль, Борухово, Курово. Вместе с оперативной группой штаба армии я остановился в местечке Санники, известном своим большим сахарным заводом.

Дом управляющего оказался пуст: хозяин удрал с гитлеровцами. Едва мы расположились, как в дом явилась делегация рабочих завода. Люди пришли в лучшей своей одежде, словно на праздник, и с распростертыми объятиями бросились нам навстречу!

- Наконец-то! Слава богу!..

- Ох, как же мы вас ждали!..

Они долго рассказывали о местных коммунистах, сложивших головы в борьбе с гитлеровцами, о зверствах фашистов, об отщепенцах, продавшихся врагам. Потом один из рабочих, пожилой уже человек, спросил:

- Может, вашей армии нужно продовольствие? Его много на заводе. Есть мука, зерно и, разумеется, сахар. Кроме того, несколько сот норов. Немцы откармливали их, собираясь отправить в Германию, да не успели.

- Продовольствие нам, конечно, пригодится, - поблагодарил я рабочих. Только выделите столько, чтобы самим потом не голодать.

На следующее утро я выехал в Быдгощ. На перекрестках дорог, возле завалов и баррикад хлопотали, занимаясь разминированием, польские саперы. Я поинтересовался, откуда у них взялись велосипеды. Командир саперной бригады генерал Б. Любанский доложил:

- Я приказал собирать велосипеды, брошенные гитлеровцами. Скоро весна, и тогда мои саперы будут передвигаться быстрее, чем пехота, расчищая ей путь.

Действительно, позже я много раз наблюдал, как саперы быстро перемещались туда, где ждала их срочная и опасная работа. Велосипеды пригодились, а саперную бригаду в шутку прозвали моторизованной.

В Быдгоще еще шли яростные бои.

21 января танки с красной звездой на башнях, взаимодействуя с кавалерией, совершили смелый обходный маневр, отрезав часть вражеских сил в Быдгоще. Однако противник приспособил для обороны каменные дома, штурм которых затруднялся из-за отсутствия отставшей артиллерии. Тогда для очистки города генерал Перхорович выделил из состава 47-й армии 75-ю стрелковую дивизию. К этому времени подошли и польские части. На рассвете 24 января в город ворвались передовой отряд 1-й польской танковой бригады и бойцы 8-го пехотного полка, которому впоследствии было присвоено почетное наименование Быдгощского. Польские воины, тесно взаимодействуя с советскими стрелками, повели бой на улицах города. По сигналу советских командиров польские танки подавляли огневые точки, мешавшие продвижению. Затем пехота двух братских армий совместно уничтожала вражеских солдат штыком и гранатой.

Особенно упорный бой шел за городскую тюрьму. Охрана ее состояла из двух рот эсэсовцев. Их станковые, ручные пулеметы и минометы были укрыты за толстыми стенами, и вся площадь перед тюрьмой простреливалась. Несколько попыток овладеть зданием окончились неудачей.

Тогда командир польской танковой бригады полковник Александр Малютин, согласовав свои действия с командиром 93-го советского стрелкового полка, выдвинул к тюрьме две тридцатьчетверки. Танкисты огнем из орудий пробили брешь в каменной ограде. Советские и польские солдаты с криками "ура" устремились на штурм тюрьмы и уничтожили в ней всех эсэсовцев. Бросившись затем к дверям казематов и сбив прикладами замки, они освободили несколько сот заключенных, ждавших с часа на час мученической смерти от рук гитлеровцев.

23 января 1945 года Быдгощ - старинный польский город - был полностью освобожден. Благодаря обходному маневру советских войск, он хорошо сохранился, если не считать десятка разрушенных домов и взорванного моста на реке Брда. Советские и польские войска в боях за город уничтожили около 400 вражеских солдат и офицеров и захватили гораздо большее число пленных.

При воспоминании о Быдгоще в моем воображении встает город с домами средневековой архитектуры, со множеством древних костелов, богато украшенных замысловатыми лепными орнаментами.

То, что здесь раскрылось нам, превзошло все виденное раньше. Быдгощ оказался местом сосредоточения награбленного фашистами имущества. Чего только не обнаружили мы на складах, в пакгаузах, под навесами и открытым небом!

Грабители не брезгали ничем. Там были и ценные машины, и груды телеграфных проводов, мотоциклетных цепей. Многочисленные ящики с электрическими приборами Огромные тюки с шерстью. Многие склады доверху были заполнены рваной обувью. На железнодорожных путях стояли вагоны с заржавленными станками...

Застряли там и составы с беженцами из Восточной Пруссии и переселенцами из районов Познани. Их вагоны также были набиты чемоданами и тюками со всяческим добром, мешками с одеждой и обувью.

Отведенный оперативной группе дом служил раньше пристанищем какой-то фашистской организации. Его огромный зал оказался набитым ящиками с винами лучших марок, включая французские, итальянские, бельгийские, румынские и даже марокканские.

В Быдгоще, в котором я долго не задерживался, командир саперной группы доложил, что в предназначенном для меня жилье обнаружена мина, и показал мне внушительный пакет взрывчатки.

- Где вы это нашли? - спросил я капрала.

- В соседней комнате, между печью и стеной.

Я поблагодарил саперов за тщательное обследование квартиры и лишь теперь представил себе, что этот заряд уничтожил бы весь дом.

На освобождаемых от гитлеровцев польских землях рождались демократические порядки. Трудовые слои народа активно включались в строительство новой жизни. В местные органы народной власти вошли вернувшиеся из лесов партизаны, солдаты Армии Людовой, патриоты, только что освобожденные из гитлеровских концлагерей, рабочие и крестьяне, пользующиеся уважением и доверием населения.

Почти во всех городах и местечках, через которые проходили наши части, происходило чествование войск, завершавшееся торжественными митингами. На них выступали военные, по мере возможности уроженцы здешних мест, и представители общественности. Митинги обычно заканчивались пением "Роты" и государственного гимна. Это была патриотическая манифестация поддержки народом Крайовой Рады Народовой, Временного правительства и Войска Польского.

Там, где наши части задерживались на более длительный срок, политический аппарат проводил широкую разъяснительную работу среди населения, содействовал становлению органов местной власти, помогал пускать в ход предприятия, налаживать нормальную жизнь. Создавались районные мобилизационные органы, которые направляли в запасные полки тысячи призывников.

Нередко командование и политаппарат воинских частей оставляли на местах своих офицеров и солдат: они помогали местному активу в создании органов власти и даже некоторое время работали в различных звеньях административного аппарата, возвращаясь затем в свои дивизии и полки.

Значительную помощь армия оказывала в осуществлении земельной реформы. В распоряжение уполномоченных по проведению реформы мы направляли военнослужащих, имевших специальности землемеров, агрономов, а также политработников. Все это сыграло важную роль в успешном осуществлении общественных преобразований на местах, в повышении политической сознательности населения.

* * *

22 января войска правого крыла 1-го Белорусского фронта подошли к Познаньскому укрепленному району и после трехдневных упорных боев прорвали его. 27 января, форсировав Варту, они сомкнули кольцо окружения вокруг Познани.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Войска левого крыла 1-го Белорусского фронта приблизились к Одре, а войска 2-го Белорусского фронта свернули на север с целью уничтожения восточно-прусской группировки противника. В результате этого маневра на 160-километровом участке вновь обнажилось правое крыло 1-го Белорусского фронта. Создалась опасность нанесения противником флангового контрудара. Вскоре разведка, а также показания пленных подтвердили эти опасения.

Маршал Г. К. Жуков решил вторично укрепить группировку на правом крыле. В состав переброшенных сюда войск опять вошла 1-я польская армия. За нами двигался 12-й корпус 3-й ударной армии, который в случае надобности должен был наращивать наш удар.

В это время левое крыло и центр фронта продолжали стремительное наступление к Одре. Танкисты-гвардейцы генерала М. Е. Катукова 29 января подошли к Медзыжецкому укрепрайону и на рассвете следующего дня прорвали его.

Ошеломляющая стремительность наступления сорвала все попытки гитлеровских генералов использовать резервы для организованного сопротивления. 31 января передовые отряды советских войск вышли к Одре и, форсировав ее, захватили плацдарм на противоположном берегу в районе Челина, северо-западнее Костшина (Кюстрина). В первых числах февраля они овладели вторым плацдармом в районе Франкфурта-на-Одере.

Основная задача, поставленная перед войсками 1-го Белорусского фронта, - выйти на Одру - была выполнена. Завершилась одна из наиболее глубоких фронтовых операций за все годы Великой Отечественной войны. Она имела решающее значение для дальнейших событий на советско-германском фронте.

Войскам 1-го Белорусского фронта оставалось ликвидировать вражеские части, засевшие в укреплениях Померанского вала и Медзыжецкого района.

Об этом замысле я узнал за несколько часов до получения директивы. Меня вызвал по ВЧ начальник штаба фронта генерал-полковник М. С. Малинин:

- Каково состояние войск? Как со снабжением?

По его вопросам я понял, что нам предстоит новая задача.

- Солдаты утомлены, но настроены по-боевому. Плохо, что отстали тылы, неважно с боеприпасами и горючим.

- Позаботьтесь обо всем! - продолжал М. С. Малинин. - С утра 29 января ваша армия будет участвовать в очень серьезной операции.

- Наступление?

- Да. Притом весьма динамичное: противник спешно подбрасывает резервы. Нельзя позволить ему закрепиться восточнее Одры. Его оборонительные рубежи надо прорывать с ходу.

- Задачу понял, - ответил я.

- Остальное узнаете из директивы, которую высылаем. Желаю успеха!

Разговор происходил в присутствии командиров дивизий и командующих родами войск, которые в то время собрались у меня в Максимильянове, где с 28 января находился КП армии. Мы тут же обсудили ряд вопросов по подготовке к наступлению. Из-за трудного положения с горючим рассчитывать на артиллерию на мехтяге и на танки попросту не приходилось.

В ночь на 28 января поступила директива, в которой армии ставилась задача наступать в общем направлении на Велевич, Закжево, Ястрове, с ходу прорвать промежуточные оборонительные рубежи противника и к 5 февраля выйти на Одру. Особо подчеркивалось главное назначение армии - надежно прикрыть правое крыло фронта от возможных ударов с севера. Поэтому предлагалось сосредоточить там лучшие дивизии. В соответствии с указанием маршала Г. К. Жукова в резерве армии должны были оставаться танковая и кавалерийская бригады.

Директива ничего не говорила о весьма существенном вопросе - о силах противника и расположении его оборонительных рубежей. В ней лишь указывалось: "Перед армией действуют части 1-го корпуса СС".

Известно было также, что советские танковые войска прорвали одну из полос укрепления Померанского вала к югу от Пилы и продолжают наступление в западном направлении.

Этих сведений было явно недостаточно, чтобы принять правильное решение. Надо было разобраться в обстановке. Я рассчитывал на то, что действовавшие севернее 70-я армия и 2-й гвардейский кавалерийский корпус прикроют правый фланг нашей армии.

Наступление намечалось на большую глубину: в течение девяти дней армия должна была преодолеть расстояние в 250 километров. Поэтому боевые действия подразделялись на несколько этапов. Предусматривалось начать наступление 29 января, в течение двух первых дней пройти 75 километров. При отсутствии горючего это было делом довольно трудным.

В полосе наступления нашей армии шириною до 15 километров имелась только одна дорога - от Венцборка через Сыпнево и Ястрове. Сложным был и характер местности - к западу от Быдгоща начинались большие лесные массивы с многочисленными озерами и реками.

Местность больше благоприятствовала обороне. Умело используя водные рубежи и леса, сравнительно небольшие силы могли сдерживать многочисленное войско. Для наступавших же свобода действий открывалась лишь с выходом на шоссейную дорогу Чаплинек - Валч, где представлялась возможность использовать танки и широко маневрировать войсками.

Было решено войска армии направить по двум маршрутам. Прикрытие обеспечивали авангарды. На правом маршруте в авангарде шла 1-я дивизия, усиленная тяжелой артиллерийской бригадой, минометным полком и саперным батальоном. Им предстояло двигаться в направлении Стары Двур, Силовец, Свидеве, Лютово, Иловец и к исходу 30 января выйти на рубеж Радовница, Камень.

На левом маршруте в голове продвигалась 4-я пехотная дивизия, усиленная тяжелой артиллерийской бригадой и саперным батальоном. Она шла на Новы Двур, Дрожыска и к исходу 30 января должна была выйти на рубеж Дзержозно, Злотув.

За авангардами следовали главные силы армии. 4-я бригада противотанковой артиллерии вошла в состав армейского противотанкового резерва. Она должна была развернуться на рубеже Сосьна, Семпольно Краеньске и отбивать вероятные танковые контратаки противника с северного направления.

Начинался новый этап в боевых действиях Войска Польского. Наша армия приступала к освобождению польских земель, на которых в течение столетий хозяйничали немцы. Я завел об этом разговор с подполковником Ярошевичем, который только что вернулся из частей.

- Наши воины, - сказал он, - рвутся в бой. Успехи советских войск еще более укрепили веру жолнежей в близкую победу. Настроение в частях прекрасное. Все говорят только о наступлении.

- Очень рад, - ответил я. - Никогда не сомневался в высоких боевых качествах польских солдат. Но меня беспокоит одно: на земле, которая находится по ту сторону старой государственной границы, живут и поляки...

- Вы правы. Вопрос о здешних поляках действительно сложный. Мы уже давно об этом думаем, и политаппарат получил указания. Но инструкции - это еще не все. Надо повести широкую разъяснительную работу среди жолнежей о правильном отношении к местным полякам. Ведь многие из них активно боролись с онемечиванием, сидели за это в тюрьмах и даже погибали.

- Часть из них следовало бы привлечь к работе, - заметил я.

- Разумеется. Тех поляков, которые не сотрудничали с гитлеровцами, обязательно привлечем к работе по созданию на освобождаемых землях органов власти народной Польши.

В тот вечер мы говорили о многих актуальных задачах политической работы: о воспитании личного состава в духе интернационализма, о возрастающей роли польской армии в войне, о развитии у бойцов наступательного духа, готовности в любых условиях драться смело и решительно, об умении собственными силами преодолевать трудности.

- Мы не скрываем от солдат трудностей, - подытожил разговор Ярошевич. А что касается перебоев в снабжении, то в тыловые части направлена группа опытных политработников. Я уверен, что вскоре армия почувствует результаты их работы и снабжение улучшится.

- И еще одно, - заключил я. - Мне кажется, переход старой государственной границы должен стать торжественным событием в частях.

- Мы подумали и об этом. Политаппарат сделает все, чтобы этот час надолго остался в памяти жолнежей. Я думаю, мы и сами запомним его...

* * *

Термометр показывал минус 18 градусов, крутила метель, с Балтийского моря дул порывистый холодный ветер. Непогода замедляла темпы марша, но воинам 11-го пехотного полка 4-й пехотной дивизии посчастливилось. Они выдвинулись к исходу первого же дня к старой государственной границе. Это произошло в 22 часа 29 января. Во главе передового батальона шли командир полка полковник В. Кондратович и его заместитель по политической части поручник К. Бернацкий.

Вот и столбы, оставшиеся от бывшего пограничного шлагбаума. Солдаты тотчас разожгли рядом огромный костер. Яркое пламя осветило разрумянившиеся лица. Пусть лютует непогода - на сердце у солдата тепло и радостно! Начался митинг.

- Жолнежи! - обратился к воинам полковник Виталий Кондратович. - Мы переступаем старую границу буржуазно-помещичьей Польши и идем дальше, освобождая землю, которая исстари принадлежала польскому народу и которая станет теперь неотъемлемой частью нашего нового демократического государства. Нех жив Польска Людова!

- Нех жие! - трижды прогремело в морозном воздухе.

- Нех жие Звензек Радзецки и его незвыценжопа Армия Радзецка!{24} крикнул кто-то из солдатских рядов. И снова мощное "Нех жие!" трижды прозвучало в ответ.

Полетели в сторону вырванные из мерзлой земли столбы шлагбаума. Их забросили далеко, чтобы не напоминали о многовековой несправедливости.

Расчистив лопатами снег, солдаты начали копать стылый грунт и добрались до чистого, ярко-желтого песка. Вскоре на линии бывшей границы вырос песчаный холм. Полк прошел мимо него торжественным маршем.

Батальонные колонны растаяли в ночной темноте, по долго еще доносилось издалека эхо солдатских песен, заглушавших вой метели.

Солдаты, проходившие потом через Венцброк, подсыпали к этому холму свежий песок, и холм рос и рос, как памятник историческому событию воссоединению польских земель.

Непогода спутала нам все карты. Некоторые части, стремясь сократить путь, двигались труднопроходимыми проселками. Не выполнив задачу дня, они продолжали марш ночью. Это, казалось бы, должно было измотать солдат, но они двигались бодро: великая цель рождает великую энергию.

Главные силы 4-й пехотной дивизии к вечеру 30 января вышли в район Смярдова Злотувского. В авангарде, как и прежде, продвигались подразделения 11-го полка, того самого, который первым пересек старую границу. Им снова повезло: они установили связь с советской 76-й стрелковой дивизией.

Положение сразу прояснилось. Полковник Кондратович узнал у советских друзей, что немцы упорно обороняют Злотув. Город находился в полосе наступления нашей армии. Командир польской дивизии генерал Кеневич приказал овладеть им с ходу.

В атаку пошли передовой батальон 11-го полка под командованием поручника Груцо и рота автоматчиков во главе с подпоручником Овчинниковым. У восточной окраины города противник встретил их сильным автоматным и минометным огнем. Завязался ожесточенный бой.

Следовало прежде всего захватить мост. Эта задача была поручена группе автоматчиков. Их повел плютуновый Роман Рыбак. Раненный, он продолжал продвигаться вперед, увлекая за собой солдат. Мост автоматчики взяли целехоньким.

В сумерки подошли остальные батальоны полка, а ночью начался решительный штурм города. Снова отличились бойцы 1-го батальона и рота автоматчиков, которой удалось прорваться на городскую площадь и расчленить силы противника. Правда, одно время казалось, что гитлеровцы вот-вот сомнут роту Овчинникова. Но в решающий момент на помощь ей пришел батальон поручника Сергиуша Груцо. Видя бесцельность сопротивления, враг выкинул белый флаг. Семьдесят гитлеровцев, в основном из 15-й дивизии СС, вышли из укрытий с поднятыми руками. На городских улицах осталось свыше 300 вражеских трупов.

1-я пехотная дивизия к утру 31 января сосредоточилась в районе Радовница, Камень. Причем пришла только пехота. Транспорт, танки и артиллерия на механической тяге отстали.

Разведчикам удалось захватить несколько "языков". Допрос пленных показал: перед нами полоса прикрытия Померанского вала, протянувшаяся вдоль западного берега реки Гвда. Населенные пункты Подгае, Ястрове и Птуша превращены в опорные пункты. Главные оборонительные сооружения располагались по рубежу Надажыце, Валч и опирались на инженерный комплекс у озер Добре, Здбично, Смольно, Любянка. Особенно сильно укреплены Надажыце и межозерные дефиле. В глубине обороны имелась хорошо подготовленная отсечная позиция, прикрывавшая направления на Щецин (Штеттин) и Колобжег (Кольберг).

Один из пленных офицеров показал, что войскам дан строжайший приказ удержать полосу прикрытия до прибытия подкреплений.

- Когда прибудут эти подкрепления? - спросил я.

- Больше ничего сказать не могу. - Немец опустил голову. - Офицерская честь...

- Честь? - поднялся я со стула. - О какой чести вы смеете говорить?! А расстреливать женщин и детей, сжигать города - это вам "честь" позволяет?

Немец молчал.

- Уведите его! - приказал я.

Видимо, он испугался за свою жизнь и сразу же рассказал все, что знал. Оказывается, офицерам под строгим секретом было сообщено, что свежие резервы должны прибыть к 10 февраля. Они нанесут контрудар во фланг советским войскам с севера.

Это показание встревожило меня. Если оно соответствовало истине (в чем не было оснований сомневаться), времени для преодоления сильно укрепленной полосы оставалось в обрез, и каждый час был очень дорог. Ведь если нам удастся быстро прорвать Померанский вал, то планы противника в отношении флангового контрудара будут обречены на провал.

Однако ни показания пленных, ни информация, полученная от соседей, не помогли прояснить характер укреплений Померанского вала. Тщательная разведка оставалась по-прежнему самой неотложной задачей.

К сожалению, неблагоприятные метеорологические условия крайне ограничивали действия нашей 4-й авиадивизии. Тем не менее ее истребители вели воздушную разведку, особенно в районах Щецинки и Чаплинки, а штурмовики бомбили гитлеровцев, их склады и железнодорожный узел в Пиле.

Во время этих боев погиб советский летчик, командир звена 3-го польского штурмового полка капитан Олег Матвеев. За несколько дней до этого я вручил ему польский орден Крест Храбрых.

Матвеев был популярен среди авиаторов. Мне рассказывали, что он проявлял исключительную смелость во время штурмовки немецких железнодорожных эшелонов, автоколонн, танков, оборонительных укреплений. Несмотря на сильный заградительный огонь вражеских зенитчиков, капитан по нескольку раз подряд заходил на обнаруженные цели. Так он действовал и при налете на станцию Радом, где, несмотря на сплошную завесу зенитного огня, предпринял несколько успешных атак.

Летчики полка тяжело переживали гибель аса штурмовки.

* * *

Войска удалились от Быдгоща почти на сто километров. Я решил с небольшой группой офицеров переехать в только что освобожденный Злотув. Ранним утром 31 января мы двинулись в путь. На дороге следы недавних боев разбитая техника, остовы сгоревших автомашин по обочинам, еще не убранные трупы вражеских солдат и офицеров...

Но вот показались исправные тягачи с пушками и автомашины с польскими опознавательными знаками. Водители сидели в кабинах. Тут же находились орудийные расчеты.

- В чем дело? - спрашиваю. - Почему стоите?

- Кончилось горючее...

Артиллеристы с такой надеждой смотрели на меня, что мне стало неловко. Я почувствовал себя виноватым, хотя отлично знал, что трудности с горючим испытывали все, в том числе и советские части.

- Скоро подвезут, - успокоил я их и поторопился к своему "виллису".

Весь остаток пути провел в размышлениях о том, как продвинуть вперед технику. Даже не заметил, что метель и снегопад уступили место погожему морозному дню.

Въехали в Венцборк, городок, некогда бывший польским форпостом на старой границе. Вблизи железнодорожного полотна группа мужчин оживленно разговаривала с польскими солдатами. Среди них стоял советский капитан.

Я, может, и не обратил бы на них внимания, если бы не протяжный паровозный гудок. За годы войны слух привык к орудийным раскатам и бомбовый взрывам, а тут вдруг паровозный гудок. Но гудок повторился. И я, решив размять ноги, вышел из машины.

- Откуда здесь паровоз?

Советский офицер, приложив руку к шапке, представился:

- Капитан Алексеев. Мне поручено восстановить движение по железной дороге Быдгощ, Венцборк, Злотув, Ястрове.

- И кажется, уже восстановили?

- С их помощью. - Капитан показал на стоявших вокруг людей в рабочей одежде. - Эти машинисты и кочегары помешали немцам разрушить пути и увести подвижной состав. Сразу же после бегства гитлеровцев все они вышли на работу, и теперь вот, в холоде и голоде, восстанавливают движение... Капитан смущенно улыбнулся. - Я хотел бы их поблагодарить, но не знаю польского языка. Не поможете ли мне, товарищ генерал?

- С удовольствием, - ответил я капитану и, обратившись к железнодорожникам, перевел его слова, после чего поблагодарил их и от имени командования 1-й польской армии.

Забегая вперед, скажу: вскоре Военный совет 1-го Белорусского фронта вынес постановление, касавшееся польских железнодорожников. В постановлении отмечались их заслуги и устанавливался специальный продовольственный паек для паровозных бригад. Но в тот момент ни я, ни капитан ничего не могли пообещать машинистам и кочегарам.

Прощаясь, я спросил капитана?

- Значит, скоро в Венцборк придут поезда с боеприпасами и горючим?

- Через день-два, не позже, - ответил он.

Я поспешил в Злотув. Там уже имелась проводная связь с частями. Сразу, не раздеваясь, засел за телефон. На правом фланге, где действовала 1-я дивизия, обстановка не изменилась. Противник оказал в Подгае упорное сопротивление. Туда требовалась артиллерия, а она все еще стояла возле Быдгоща. 4-я дивизия подошла к реке Гвда и вела разведку в направлении Ястрове, Птуша, уже выяснив, что эти пункты превращены в сильные очаги сопротивления.

Напрашивалось решение - для успешного продвижения следует в первую очередь взять Подгае, Ястрове и Птушу. Все они располагались на возвышенностях, контролируя подходы к полосе прикрытия. Причем ударить с ходу, отбросить противника с рубежа прикрытия и проложить путь к главной полосе укреплений. Выход на рубеж Сыпнево, Швеция давал возможность приступить к прорыву Померанского вала.

Бои предстояли жестокие. В этом убеждали не только показания пленных, но и отобранные у них документы, в частности листовки, в которых предлагалось "обороняться и стоять до конца".

Однако польские солдаты были полны решимости сломить упорство противника. О том, как шли бои, я и хочу рассказать.

Командир 1-й дивизии генерал В. Бевзюк решил искать слабое место в обороне противника севернее, с тем чтобы обойти Подгае. В разведку отправилась рота 3-го пехотного полка. Едва она вышла из леса, как противник открыл сильный огонь с северной окраины населенного пункта и отбросил ее обратно. На помощь поспешила 4-я рота 3-го пехотного полка. Но и она, продвигаясь левее, вдоль дороги Грудне - Подгае, наскочила на засаду. Атакованные со всех сторон, польские солдаты мужественно сопротивлялись, пока не израсходовали все патроны и гранаты. Об участи, постигшей роту, полк узнал из рассказа вырвавшихся из окружения хорунжего Фургала и капрала Бондзюрецкого. Большая часть солдат и офицеров, в том числе и командир роты подпоручник Альфред Софка, пали смертью храбрых. Тридцать два солдата, среди которых многие были ранены, попали в плен...

Командир 4-й дивизии генерал Б. Кеневич, зная, что Ястрове и Птуша сильно укреплены, также организовал разведку в нескольких направлениях. При подходе к Пецевке, расположенной на восточном берегу Гвды, подразделения 11-го пехотного полка, ведущие разведку, были обстреляны минометами из Птуши. Севернее их случайно оказались роты 8-го пехотного полка 3-й дивизии, сбившиеся со своего маршрута. Командиры двух полков установили связь и продолжали вести разведку совместно. Им удалось выявить наиболее слабое звено в обороне противника - участок северо-восточнее высоты 103,9.

Генерал Кеневич решил нанести удар именно здесь и 1 февраля ввел в бой 10-й пехотный полк под командованием подполковника В. Потаповича. В предрассветной мгле 1-я рота этого полка, усиленная противотанковой артиллерией, форсировала Гвду северо-восточнее Птуши и вышла на перекресток железной дороги и шоссе. Противник тотчас предпринял контратаку. Рота подпоручника Гайдановича (сам он пал смертью храбрых в рукопашной схватке) залегла, ценой огромных усилий сдерживая натиск гитлеровцев.

Тем временем через реку переправлялись остатки 1-го и целиком 3-й батальоны. Выйдя на северную окраину Птуши, они продолжали наступление на Бышки. Захват этого селения сулил благоприятные условия для удара на Ястрове. Вой за Бышки не затихал и ночью. Наконец, не выдержав атак польских воинов, противник поспешно отошел за железнодорожную насыпь и там закрепился. По показаниям пленных, утром 2 февраля на подкрепление туда прибыло еще две роты гитлеровцев.

Чтобы избежать больших потерь, командир 10-го полка отказался от фронтальных атак на Ястрове. Он ввел в бой второй эшелон - батальон майора Внуковского, который нанес удар во фланг и тыл противника, что явилось для того полной неожиданностью. Дорога из Ястрове на запад оказалась в руках польских солдат. Теперь для отхода гитлеровцам оставался только путь на север - на Подгае, куда они и устремились.

Ранним утром 2 февраля Ястрове было освобождено. В боях за него противник потерял более 350 солдат и офицеров. Поляки захватили богатые трофеи. Так, благодаря доблести солдат и офицеров 4-й дивизии открылся путь к главной позиции Померанского вала.

А вот попытка генерала Бевзюка, комдива 1-й дивизии, с ходу овладеть Подгае успехом не увенчалась. Правда, 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала В. В. Крюкова уже обошел Подгае и пересек северо-западнее его единственную оставшуюся у немцев дорогу на север. Однако враг, опасаясь полного окружения, предпринял контратаку, потеснил кавалеристов и вернул дорогу. На беду, корпус также остался без горючего, и его артиллерия не могла двинуться с места.

Штаб фронта приказал нам помочь советским воинам. В связи с этим я немедленно выехал на командный пункт генерала Бевзюка, где застал и генерала Крюкова. Втроем мы обсудили, как быстрее очистить дорогу и освободить Подгае. Договорились ударить по противнику одновременно с двух сторон, согласовали все вопросы взаимодействия.

- Ну теперь фрицам несдобровать! - пробасил Крюков, убирая в планшет свою карту и подмигивая командиру 1-й дивизии. - Коль ударят одновременно польские рыцари и русские казаки, тевтоны дух испустят!

* * *

Я возвращался на КП армии затемно, машина осторожно шла по обледенелому и пустынному шоссе. Неожиданно за поворотом блеснуло пламя костра. Владек притормозил, и я направился к огню, намереваясь дать нахлобучку тем, кто нарушал маскировку. Вблизи костра виднелся сарай, из которого доносились чьи-то стоны. Перешагнув порог, я остановился в изумлении: на земле лежали раненые советские и польские солдаты и офицеры.

Навстречу поднялась женщина в помятой шинели с погонами подпоручника с черным от копоти лицом. Представившись старшей операционной сестрой Червинской, она тут же обрушила на меня весь свой гнев.

- Обывателю генерале, скажите откровенно, когда же наконец придут машины за ранеными? Говорят, нет горючего. Но ведь здесь люди умирают, а я ничем не могу им помочь... Надо найти горючее! Когда, наконец, кончится это безобразие? - Глаза ее наполнились слезами.

Я опешил, а потом твердо пообещал:

- Сейчас же приму меры... Ждите машины!

- Спасибо! - вырвалось у нее, и она совсем по-детски вытерла слезы рукавом шинели.

- Вы полька? - спросил я ее. - Где служите?

- Полька, хотя родилась и всю жизнь прожила в Ленинграде. Служу в 1-й польской дивизии имени Костюшко, в медсанбате...

Я еще раз глянул на раненых и торопливо вышел из сарая. Чувствовал себя так, словно лично был виновен во всем этом, и, едва добравшись до Злотува, приказал немедленно отправить за ранеными все штабные машины...

* * *

2-го февраля стало наконец-то поступать горючее. Вскоре дивизионная артиллерия заняла огневые позиции.

В первую дивизию прибыли, кроме того, дивизион самоходок и "катюши". Вот теперь уж противнику не удержать Подгае! И немцы словно подслушали мои мысли. Чуть стемнело, как зазвонил телефон и Бевзюк доложил:

- Противник на машинах с зажженными фарами отходит на север... - В его голосе звучало и нервное возбуждение, и замешательство, в котором ощущалось сознание своей вины.

- Прозевали! - в сердцах вырвалось у меня... - Это со стороны Ястрове на них жмет четвертая дивизия. Пользуйтесь ее успехом и скорее вперед! Наступайте немедленно!

- Есть! - Бевзюк бросил трубку.

Заговорили польские и советские пушки. Колонна войск и техники отходящего противника растянулась на несколько километров, и артиллеристы отвели душу после длительного вынужденного бездействия! Затем в атаку устремились наши пехотинцы и советские кавалеристы.

* * *

Бой за Подгае шел всю ночь: враг сопротивлялся упорно. Освободить село удалось только к полудню 3 февраля. Мы обнаружили там следы страшного преступления 5 пьяные эсэсовцы из 15-й дивизии СС опутали колючей проволокой захваченных в плен солдат из роты поручника Софки, втолкнули их в пустой амбар, облили керосином и сожгли заживо.

Костюшковцы, освободившие городок, обнажив головы, почтили молчанием память зверски умерщвленных товарищей, давая мысленно клятву отомстить врагу и за это злодеяние.

Фашисты понесли заслуженную кару. На поле боя у Подгае лежало почти 4 тысячи трупов вражеских солдат и офицеров. Лишь остатки дивизии СС спаслись бегством. Нам достались сотни автомашин и повозок, тысячи лошадей и другое военное имущество.

Теперь полоса прикрытия Померанского вала была прорвана на всем фронте наступления польской армии, и полки устремились к главным оборонительным рубежам противника.

Мы уже привыкли к тому, что в поселках и городках, которые мы занимали, почти не оставалось местных жителей: немцы уходили на запад вслед за отступавшими войсками. Они верили геббельсовской пропаганде, будто их ждет смерть от рук советских и польских солдат.

Каково же было удивление польских воинов, когда в Подгае они обнаружили немало гражданского населения. Мужчины и женщины осторожно выглядывали из-за заборов и развалин, потом робко пошли навстречу. В переговоры вступил заместитель командира 3-го пехотного полка по политической части поручник Генрик Стунгур.

- Идите сюда, - сказал он по-немецки. - Смелее, вас никто не тронет! Вы местные?

В ответ прозвучала польская речь:

- Да, пан офицер, мы из Подгае. Но мы поляки и поэтому решили остаться...

- Поляки? - удивился поручник. - И много вас в городе?

- Много, пан офицер, - ответил невысокого роста старичок, первым подошедший к поручнику. - Нех жие Польска! - Слезы катились по его морщинистому лицу.

Да, это были поляки! Шли годы, а они не дали себя онемечить, не забыли родного языка, обычаев и культуры своего народа, жили надеждой, что придет час их освобождения. Нарушив строжайший приказ гитлеровских властей, они остались в Подгае, чтобы встретить своих избавителей у порога родного дома. Их встреча с советскими и польскими солдатами, освободившими этот старый славянский городок из вековой неволи, была теплой и волнующей.

Тут же происходили сердечные беседы польских и советских воинов. Кавалеристы и жолнежи вспоминали прошлые совместные бои, пели общие песни. Любимец эскадрона запевала Степан Чухнов разыскал польского хорунжего Турманского и крепко с ним расцеловался.

- Это же мой лучший друг, - говорил Чухнов товарищам казакам. - Мы с ним побратимы. Он еще в Белоруссии подобрал меня, раненного, и вынес с поля боя. То было на советской земле, а вот теперь воюем вместе на польской...

На следующий день казаки и жолнежи вместе хоронили погибших товарищей. Ветер развевал два знамени - алое и бело-красное, под которым стояли, скорбно склонив головы, воины братских армий.

Прогремел троекратный залп. Тронулись в путь конники-казаки. Пошли на запад и польские воины...

Оперативная группа штаба армии перебазировалась в город Ястрове, поближе к передовым. Шла подготовка к боям за главную полосу Померанского вала.

Командир 4-й дивизии Болеслав Кеневич, как всегда, проявил инициативу. Он не стал ожидать результатов боя за Ястрове, наращивал темпы продвижения дивизии на запад. 12-й полк, не теряя взаимодействия с фланговым полком 47-й советской армии, ночью 2 февраля с ходу овладел важным опорным пунктом противника - поселком Швеция и вышел к озерам Смольно, Любянка. Тем временем правее его 11-й пехотный полк выдвинулся к озеру Добре.

Высланная вперед разведка подтвердила, что дивизия подошла к главной полосе гитлеровских укреплений. Оставалось лишь взять два последних пункта перед этой полосой - Кемпина и Здбице. Однако бои за Здбице затянулись. К тому же приданная дивизиям артиллерия не успела изготовиться к подавлению и уничтожению целей Померанского вала. Поэтому начало прорыва главной полосы укрепления пришлось перенести на 5 февраля. Солдаты 6-й дивизии, наступавшей в направлении Надажыце, наткнулись в лесу, близ Кломино, на бараки, обнесенные колючей проволокой и сторожевыми вышками. Из бараков на улицу высыпали истощенные и заросшие люди в рваной военной форме. Увидев на солдатах конфедератки и каски с белым орлом, они на мгновение насторожились, затем бросились к своим освободителям с криками радости.

Когда-то в этом лагере содержалось до шести тысяч военнопленных офицеры армий различных стран. Теперь же находилось около двух тысяч главным образом поляки, а также югославы, американцы... Примерно четыре тысячи военнопленных гитлеровцы или уничтожили, или угнали на запад. Своего освобождения дождались лишь те, кому удалось симулировать болезнь либо спрятаться на территории лагеря.

Вскоре двое офицеров, освобожденных из фашистского плена, посетили меня на командном пункте.

- Подполковник польской армии командир кавалерийского полка Стефан Моссор, - представился высокий худощавый человек в изрядно потрепанном, залатанном, но тщательно вычищенном мундире.

- Подполковник Кольб, офицер югославской армии, - доложил второй и по привычке щелкнул стоптанными каблуками.

Я усадил их за стол, угостил консервами, хлебом и чаем. Завязалась беседа. Впрочем, больше говорили гости, я же слушал их горестные повествования.

В этом лагере они, как и многие другие узники, пробыли всю войну. Последние недели особенно голодали и, разумеется, не получали никакой медицинской помощи. Люди гибли от истощения и болезней.

- Мы уже потеряли всякую надежду на освобождение, - рассказывал Моссор. - В конце января комендант объявил военнопленным, что лагерь переводится в глубь Германии. "Пойдете пешком, - распорядился он. - Ведь вы, кажется, не хотели бы попасть в руки большевиков". Военнопленные догадывались, что дела фашистов плохи. В нашей польской группе был портативный радиоприемник, и мы, рискуя жизнью, слушали передачи из Советского Союза, Польши и других стран антигитлеровской коалиции. Знали об освобождении значительной части Польши, о деятельности Польского комитета Национального Освобождения, о том, что возрожденное Войско Польское плечом к плечу с Красной Армией сражается с гитлеровскими захватчиками... Поэтому-то значительная часть пленных офицеров не покинула лагерных бараков. У фашистов не хватило, к счастью, времени на расправу с непокорными.

- Я не поверил себе, - продолжал Моссор, - когда увидел прекрасно вооруженных польских солдат, грозные танки и тяжелую артиллерию.

- Это советская техника, - уточнил югославский офицер.

- Вот именно, настоящих друзей узнают в беде, - подхватил Моссор. - Наш народ никогда этого не забудет...

Несколько дней спустя на митинге в Ястрове, организованном узниками по случаю их освобождения, было решено послать председателю Крайовой Рады Народовой благодарственную депешу. Она заканчивалась словами:

"Клянемся, что позор фашистского плена смоем своей кровью, борьбой и трудом во имя возрождения могучей демократической Польши, взаимодействующей с прогрессивными странами, сражающимися за свободу".

В лагере томились в неволе и офицеры запаса, среди которых находился выдающийся польский писатель Леон Кручковский, а также писатель и публицист Станислав Рышард Добровольский. В армейской газете "Звыценжимы!"{25} появилась в те дни статья Леона Кручковского. Она заканчивалась словами:

"Наверное, теперь даже для самых закоренелых противников перемен и прогресса стало понятным, что другой Польши быть не может и не будет...

Из кошмара фашистской неволи освободил ее и возвращает к жизни солдат возрожденного Войска Польского в союзе со своим братом-славянином, солдатом Красной Армии".

Через несколько недель мне довелось побывать в лагере возле Кломино. Его мрачные бараки пустовали: все способные носить оружие ушли с Войском Польским на запад, а больные и истощенные нашли приют в госпиталях.

В одном из госпиталей лечился и Леон Кручковский. В Ястрове он часто навещал редакцию армейской газеты. И вот однажды мы встретились.

- Никогда не забуду волнующей встречи с польскими жолнежами, - сказал мне Кручковский, и его лицо озарилось мягкой улыбкой. - Я имел счастье впервые увидеть нашу молодую армию в ее победоносных действиях под Надажыце. Внезапное ее появление было чудом. Так бывает в сказке, когда добрый волшебник убивает злого демона. Приятно, должно быть, командовать добрыми волшебниками в польских конфедератках?

- Конечно, - улыбнулся я. - Но ведь и вы были офицером. В свое время тоже, надо думать, испытали эту радость?

- Я служил в старой польской армии. А это не то. У нее не было ни сильной освободительной идеи, ни могучего меча. Лишь в народной Польше с помощью Советского Союза армия обрела и то, и другое.

Я вспомнил этот разговор с Леоном Кручковским, когда телеграф принес скорбную весть о его безвременной кончине. Похоронили писателя с военными почестями, как офицера, на варшавском военном кладбище Повонзки, в Аллее заслуженных.

Глава одиннадцатая.

Через Померанский вал

Прорыв Померанского вала был самым трудным экзаменом для нашей армии за всю войну. И хотя сражение это началось в момент, когда две советские танковые армии действовали южнее нас, на рубеже Одры (Одера), противник все еще оставался сильным, его Померанский вал представлял собой труднопреодолимое препятствие. От польских воинов требовались огромные усилия, чтобы сокрушить здесь врага.

Гитлеровское военное командование, лихорадочно готовясь к агрессивным войнам, уже с 1934 года приступило к созданию мощной укрепленной полосы на востоке Германии. Тогда-то на границе с Польшей и возник Померанский вал. Он мог служить прикрытием для гитлеровских войск при их нападении на восточных соседей и мощным оборонительным рубежом на берлинском направлении. Кстати, Померанский вал именно так и использовался. В 1939 году он обеспечивал сосредоточение немецко-фашистских армий для удара по Польше, а вот теперь, в 1945 году, прикрывал восточные границы Германии.

Подробные данные обо всех сооружениях и их расположении нам стали известны лишь после прорыва Померанского вала. До этого система его обороны была для нас полной загадкой. Даже штаб фронта не располагал точными сведениями. Все нужное приходилось добывать через наземную и воздушную разведку, путем допроса пленных, а то и просто в ходе боев.

Вал имел три полосы обороны, первую из которых, полосу прикрытия, польские войска уже прорвали. Вторая - главная - проходила по рубежу Дудыляны, западнее Надажыце, по западным берегам озер Добре, Здбично, Смольно, Любянка и далее охватывала полукольцом город Валч.

Третья полоса - отсечная позиция - протянулась на запад от Надажыце через Иловец, Сверчину, затем поворачивала на юг к Жабину, Боруйско и Лович Валецки. Расположение ее надо признать весьма удачным и для нанесения контрудара в южном направлении, и для обороны Колобжега и Щецина. Интересно, что полоса прикрытия Померанского вала и его отсечная позиция появились лишь в конце 1944 - начале 1945 года, когда советские войска стали приближаться к границам фашистской Германии.

Местность в этом районе благоприятствовала обороне. Лес хорошо маскировал огневые точки, а цепь озер служила естественным препятствием для наступающих. Межозерные дефиле были невелики, шириной всего от 200 до 1000 метров. Достаточно сказать, что в пятнадцатикилометровой полосе наступления польской армии озера занимали 7,5, а леса и болота - 4 километра. Враг соорудил здесь 45 дотов - в среднем по 3 дота на километр фронта.

Наиболее сильно укрепленным оказался трехкилометровый участок на северо-запад и запад от Надажыце. Он опирался на реку Пилаву и искусственный канал. Здесь находился один из самых мощных дотов особой конструкции. Его вооружение состояло из скорострельной противотанковой пушки и нескольких станковых пулеметов. Противотанковое орудие было установлено в подвижном стальном колпаке с тремя амбразурами. Для станковых пулеметов тоже имелся подвижный стальной колпак с пятью амбразурами. Специальные сетки предохраняли гарнизон от гранат и осколков, а перископ позволял хорошо наблюдать за предпольем.

Для полного представления об этом уникальном сооружении нужно сказать, что толщина его брони в верхней части доходила до 190, а стен - до 210 миллиметров. Гарнизон, состоявший из 80 солдат и офицеров, располагался под землей с большими удобствами. К его услугам были электрический свет, отопление, кухня с солидным запасом продовольствия. Связь внутри, между командованием дота и огневыми точками, поддерживалась не только по телефону, но и по радио. В помещениях имелись вентиляторы.

Словом, дот напоминал собой скорее крепостной форт. Вокруг него стояло еще шестнадцать более мелких дотов, прочно прикрывавших стык главной позиции с отсечной. Правда, строительство шести из них было еще не закончено.

Не менее прочно укрепленными оказались и другие районы. Например, пятикилометровый рубеж от озера Добре до города Валч имел неплохие естественные препятствия - густой лес и болота. Тем не менее местность прикрывали 10 пулеметных дотов. В каждом был каземат, прикрытый бронеплитой толщиной 6 миллиметров и колпаком толщиной 5 миллиметров.

На западном берегу озера Здбично стояли три дота такого же типа, а дефиле против поселка Можыце прикрывали семь полностью оборудованных дотов.

Короче говоря, все эти оборонительные сооружения были подготовлены для ведения длительных, упорных боев. Густой лес хорошо маскировал их как от наземного, так и воздушного наблюдения. Размещение дотов обеспечивало прекрасное огневое взаимодействие, причем все подходы к ним хорошо просматривались.

Главная полоса имела и разветвленную, хорошо оборудованную в инженерном отношении полевую оборону, состоявшую из двух-трех траншей полного профиля и ходов сообщения. Передний край, особенно межозерные дефиле, прикрывали противотанковые рвы, эскарпы, надолбы, четыре ряда колючей проволоки на низких кольях. Серьезным препятствием были минные поля: от 2 до 3 тысяч мин на каждый километр фронта.

Столь детальное описание оборонительного рубежа дается мною с той целью, чтобы помочь читателю составить более полное представление о трудностях, которые ожидали польских воинов.

Как я уже упоминал, противник упорно оборонял сначала полосу прикрытия. Его резервы, предназначавшиеся для обороны главной полосы, еще не подошли, они ожидались к 10 февраля. И все же сил у гитлеровцев, как удалось в конце концов установить, было достаточно, несмотря на то что иногда это были остатки разбитых частей и подразделений.

На Померанском валу оборонялись части 15-й дивизии СС, 260-й охранный батальон "Пфеннинг", подразделения 31-й пехотной дивизии, сведенные в группу "Иохим", полковая группа "Роде", дивизионная группа "Меркиш Фридлянд", сформированная на базе Гроссборнского артиллерийского училища, два противотанковых истребительных батальона - "Фридрих" и "Эмиль" - и, наконец, 201-й артиллерийский дивизион. Все части, засевшие в укреплениях, входили в состав 10-го корпуса СС, которым командовал генерал-лейтенант СС фон Краппе.

Как показывали взятые в плен гитлеровские офицеры, эти войска не были подготовлены к ведению боевых действий в укрепленном районе, а их политико-моральное состояние вызывало у командования озабоченность, особенно в связи с большими потерями, понесенными в предыдущих боях. Тем не менее пленные в один голос утверждали, что войска ожидают подхода свежих сил и сопротивляться будут упорно, тем более что приказы Гитлера категорически требовали во что бы то ни стало удержать Померанский вал и грозили смертной казнью всем, кто оставит его укрепления.

О том, как фашистское командование терроризировало своих солдат, можно судить по показаниям пленных. Некий Курт Кристофель, пленный немецкий ефрейтор, на допросе сообщил:

- Недавно нам объявили приказ Гиммлера о том, что если кто-нибудь перебежит к русским или полякам или сдастся им в плен, то будет расстреляна вся его семья, до деда включительно. Затем было объявлено, что тот, кто без приказа оставит позицию, также подлежит расстрелу. Даже отсутствие боеприпасов не может служить оправданием. Этот приказ был вывешен везде на позициях, причем последняя фраза выделялась красной рамкой...

* * *

Главный удар предстояло нанести 4-й дивизии. Возлагая на нее столь ответственную задачу, я учитывал не только хорошую выучку солдат, но и личные качества самого комдива - генерала Б. Кеневича. Этот добродушный на вид и спокойный человек обладал сильной волей, большими организаторскими способностями и решительностью. Мне нравилось, что любой, даже самый незначительный бой он подготавливал основательно, продумывая все до мельчайших деталей, и никогда не начинал его без тщательной разведки. Одним словом, это был опытный командир, на которого можно было положиться.

- Ну, старик, - сказал я, заканчивая разговор с ним, - как видите, задача сложная. Справитесь?

Кеневич улыбнулся:

- Постараемся!

- Чему улыбаетесь? Или что-нибудь придумали?

Генерал склонился над картой:

- Как вы знаете, в бою за Здбице к нам в плен попали несколько штабных офицеров немецкого пехотного полка "Дейч Кроне" с важными боевыми документами. Документы, показания офицеров и разведка позволили с несомненной точностью установить сравнительно слабое место в обороне противника. Это участок севернее озера Добре. - Кеневич карандашом провел на карте стрелу, словно прорывал вражескую оборону. - Правда, местность довольно неудобная: густой лес, глубокие овраги, труднопроходимые болота. Зато там враг меньше всего будет ждать нас.

- Ну что ж, так и порешим, - согласился я.

Бой за главную полосу начался 5 февраля. В первом эшелоне наступали 4-я и 6-я, во втором - 1-я и 3-я пехотные дивизии и 1-я кавалерийская бригада. На подходе была 2-я дивизия, освободившаяся от караульной службы в Варшаве. По условиям местности танковые части в прорыве не участвовали.

Утром, в половине девятого, 6-я дивизия двинулась на штурм Надажыце. Завязались тяжелые кровопролитные бои, не прекращающиеся до вечера. Дивизия успеха не добилась, но отвлекла на себя значительные силы оборонявшихся. И это сыграло свою роль.

В девять часов пошла в наступление 4-я дивизия. Разное время начала атаки было выбрано не случайно. Это помогло дезориентировать немцев. Судя по показаниям пленных, захваченных в первый час боя, противник считал, будто главный наш удар нацелен на Надажыце.

В первом эшелоне у Кеневича действовали 2-й и 3-й батальоны 11-го пехотного полка под общим командованием заместителя командира полка майора Александра Муравицкого, 2-м батальоном командовал подпоручник Людвик Шостаковский, а 3-м - поручник Базыль Забурницкий. Они наступали именно там, где на карте Кеневич провел стрелу, и к шестнадцати часам вышли на шоссе севернее фольварка Добжице.

Наступление здесь наших войск для противника оказалось неожиданным, и он стал перебрасывать к Надажыце дополнительные силы, оголяя свой центр и правый фланг. К сожалению, Кеневич несколько запоздал с вводом второго эшелона, и немцы не замедлили этим воспользоваться. Они стремительно контратаковали под основание прорыва и отрезали два наших батальона. В этот критический момент майор Муравицкий потерял радиосвязь с командиром полка.

В полдень командир 11-го полка Кондратович, еще не зная, что случилось с двумя его батальонами, ввел в бой свой второй эшелон - батальон Сергиуша Груцо, но было уже поздно. Противник предугадал, что мы попытаемся соединиться с отрезанными батальонами, и встретил наступавших пулеметным и минометным огнем. Атака захлебнулась.

Оказавшись в окружении, два батальона продолжали вести тяжелые бои с противником.

Хочу оговориться, что если для обстрелянных, закаленных советских воинов бой в окружении в ходе наступательных операций не был чем-то необычным, то для молодых польских солдат, не имевших еще такого опыта, это было серьезным испытанием. Однако они выдержали это испытание, несмотря на то что превосходящий по силам противник атаковал их со всех сторон.

Бессмертный подвиг совершил хорунжий Серетный. Вот как это было.

...Одна из рот 2-го батальона 11-го полка очутилась под пулеметным огнем. Казалось, пули летят из-под земли: дот противника был тщательно замаскирован. Появились первые раненые, и солдаты залегли - они еще не знали способов штурмовки дотов. Однако надо было что-то делать. Командир взвода хорунжий Серетный пополз вперед и определил, откуда стреляет пулемет. Обогнув пригорок, он зашел к доту с тыла. В это время массивная металлическая дверь дота открылась и показалась голова в каске. Не раздумывая, хорунжий бросил гранату внутрь дота и начал строчить из автомата. Подоспевшие солдаты окружили дот и заставили гитлеровцев сдаться. Но в бою хорунжий Серетный был тяжело ранен. Он еле слышно спросил обступивших его товарищей:

- Молчит?

- Молчит, - успокоили его.

И хорунжий, теряя сознание, прошептал:

- Вперед, друзья, за нашу Польшу...

Противник спешил уничтожить наши баятальоны. Вечером из Валча он перебросил значительные силы пехоты, которая тут же пошла в атаку.

Но польские солдаты во главе с майором Муравицким не дрогнули, приготовились к бою врукопашную. Другого выхода и не было: прямым попаданием снаряда разбит последний миномет, кончались патроны.

Когда до немцев оставалось метров сорок, Муравицкий поднялся из окопа и скомандовал:

- На багнэты! Нех жие Польска Людова!{26}

Солдаты бросились вперед с винтовками наперевес:

- Нех жие!

Храбрость способна творить чудеса. Вблизи фольварка Добжице противник оставил множество трупов. Немногим гитлеровцам удалось спастись от штыков польских солдат.

Но положение батальонов оставалось критическим. Ряды их заметно поредели, не было пищи, боеприпасов, а враг по-прежнему наседал со всех сторон.

Тем временем на командный пункт 11-го полка прибыл генерал Кеневич, принявший решение всеми наличными силами отбросить вражеские подразделения, окружившие батальоны. После пятнадцатиминутного артналета 10-й пехотный полк Потаповича, 1-й батальон поручника С. Груцо (из 11-го полка) и 2-й батальон капитана К. Отвиновского (из 12-го полка) нанесли удар в направлении Леженицы. Бойцы знали о тяжелом положении товарищей. Поэтому так стремительна была их атака. И враг не устоял. К пяти часам утра 6 февраля 10-й пехотный полк вышел на реку Добжице у одноименного фольварка и соединился с батальонами 11-го пехотного полка, вызволив их из окружения.

Солдаты, соединившись, крепко пожимали друг другу руки, оказывали помощь раненым.

- Выстояли! - произнес одно лишь слово Муравицкий и в изнеможении опустился на землю...

В этих боях хорошо проявили себя наши артиллерийские части и подразделения.

5-я тяжелая артиллерийская бригада снялась с огневых позиций в районе деревни Швеция и совершила трудный путь, чтобы помочь пехоте прорваться к окруженным батальонам. Тракторы, натужно пыхтя, тянули по болотистой трясине 152-миллиметровые орудия. Саперы и пехотинцы, помогая артиллеристам, усердно подбрасывали под гусеницы жерди, ветви деревьев.

Командир бригады Влодзимеж Керп не отставал от солдат. Вместе с ними шел по тряскому болоту, подпирал плечом застрявшие орудия:

- Эх, взяли! Еще раз, взяли! - звучало в те минуты по-русски и по-польски.

Но вот болотистая низина осталась позади. Тракторы уверенно рванули по твердой почве.

Первой подошла к Добжице батарея поручника Матвея Лачина. Артиллеристы выкатили пушки на открытые позиции и повели огонь прямой наводкой по дотам противника. Отличился наводчик Кутен. Уже после третьего выстрела из дота повалил густой дым и раздался сильный взрыв. Генерал бригады Керп объявил Кутену благодарность.

К востоку от Добжицы заняла огневые позиции батарея поручника Филатова. Польские артиллеристы любили комбата за отвагу и жизнерадостность.

- Дайте огня, - просили пехотинцы.

- Сейчас будет огонь, дадим немцам прикурить, - подбадривал их поручник.

Батарея стреляла очень метко, и враг решил ее уничтожить. И вот батарейцы вдруг увидели перед собой гитлеровских солдат, шедших в психическую атаку не стреляя (это были немецкие артиллеристы, потерявшие орудия от огня нашей батареи). Филатов обратился к своим подчиненным:

- А ну, братья, проучим гитлеровских гадов!

Когда кончились снаряды и патроны, батарейцы бросились на врага врукопашную. Дрались прикладами, штыками, пистолетами.

Под Добжице фашисты повторили преступление, совершенное ими раньше у Подгае.

Из 1-го дивизиона тяжелой артиллерийской бригады вперед выслали разведчиков для организации наблюдательных пунктов. Разведчики ушли и пропали. На поиски отправилась группа солдат, но им удалось отыскать только трупы. Фашисты зверски надругались над польскими артиллеристами. У подпоручника Гардзеля оказались сломанными руки и ноги. На груди его зияла большая ножевая рана. Шестнадцать ран в голову и грудь обнаружили на теле хорунжего Марцина Олесюка. Мученическую смерть приняли плютуновый Антон Вандыч, капрал Тадеуш Сады, канонир Казимир Урбан.

На следующий день бесследно пропали еще 26 артиллеристов, тоже отправившихся для организации наблюдения и управления огнем. А вскоре, продвигаясь к новым огневым позициям, солдаты увидели их разбитую автомашину. Невдалеке лежали изуродованные тела. У некоторых выколоты глаза, отрезаны уши, сломаны руки... С большим трудом опознали трупы подпоручника Эвгеньюша Олесцка (брата замученного Марцина), подпоручника Эдварда Осташинского и остальных.

* * *

Дивизии первого эшелона упорно продвигались вперед. Лишь 6-я пехотная дивизия все еще топталась у Надажыце. Ох, сколько же огорчений причиняла она мне и моему заместителю генералу бригады М. Каракозу! Вот и тут, когда стало ясно, что комдив 6-й, по сути, выпустил из рук управление частями, Марк Каракоз не выдержал.

- Еду к Шейпаку, черт его побери! - сказал он, садясь в машину.

Он на месте помог командиру и штабу разобраться в обстановке, уточнил задачи частям. Уже с утра 6 февраля дивизия начала действовать активнее, организованнее, хотя темпы ее наступления все еще были недостаточными.

* * *

На следующее утро 18-му пехотному полку удалось наконец овладеть Надажыце и подойти к главной полосе Померанского вала. 14-й полк продвинулся к поселку Иловец. Но опять подвела неповоротливость Шейпака. Оказывается, 16-му пехотному полку он совсем не поставил боевой задачи, и, следовательно, треть дивизии в бою не участвовала.

Можно себе представить, как мы огорчились, какие громы и молнии метали на голову Шейпака и начальника его штаба майора Селецкого! Я вынужден был строго их предупредить, потребовав изменить стиль руководства частями.

Для наращивания удара мы ввели свежие силы. 1-я дивизия получила задачу наступать в направлении на Иловец, чтобы помочь полкам Шейпака, а 3-я была двинута на правый фланг армии, в район Сыпневки, для отражения возможных контратак противника с севера.

По-прежнему оставался верен себе Кеневич. Предвидя попытки противника восстановить утраченные позиции, он предусмотрительно подтянул артиллерию поближе к пехоте. Это оказалось весьма кстати. Противник действительно предпринял яростные контратаки свежими силами. В течение пяти часов на 10-й пехотный полк обрушилось девять контратак. Но польские воины держались стойко. Они не только оборонялись, но и использовали малейшую возможность, чтобы продвинуться вперед. 11-му пехотному полку удалось захватить перекресток дорог севернее фольварка Добжице, а 3-й батальон 12-го пехотного полка вклинился в оборону противника между озерами Здбично и Смольно.

Неожиданно потеплело, хотя календарь показывал только начало февраля. Снег быстро таял, и болотистая почва превращалась в месиво. Наступать стало еще труднее. Пушки приходилось тянуть на руках. А ведь даже пройти по болотистой местности стоило немалых усилий. В результате 1-я дивизия застряла в пути и в исходное положение вышла с опозданием чуть ли не на целый день.

Опять не ладилось дело в 6-й дивизии. Мешала ей не только погода. В приказах Шейпака, которые сыпались на полки как из рога изобилия, не учитывались ни обстановка, ни время, ни местность. Часто они были противоречивы - последующий приказ отвергал предыдущий. Любые поступавшие с передовой сведения штаб дивизии принимал на веру, не утруждая себя проверкой.

Мы, в штабе армии, тоже получали из 6-й дивизии противоречивые донесения.

- Ничего не понимаю, - возмущался начальник штаба Всеволод Стражевский. - Докладывают одно, а через полчаса - совершенно противоположное!

- Больше этого терпеть нельзя, - заявил я. - Генерал Стражевский, пишите приказ об отстранении полковника Шейпака от командования дивизией.

- Давайте подождем еще денек, Станислав Гилярович, - вмешался генерал Каракоз. - Я все же надеюсь, что полковник еще покажет себя.

В душе я остался при своем мнении, но спорить с Каракозом не стал. Как-никак он недавно побывал в этой дивизии в обстановку в ней знает лучше. Скрепя сердце я согласился с его мнением, но строго предупредил Шейпака еще раз.

В полосе наступления нашей армии у противника появились в это время свежие резервы. В районе Иловца поляки захватили пленных из бригады СС "Шейдер", а юго-восточнее Добжице - солдат из пехотного полка "Дейч Кроне", входившего в состав дивизии "Меркиш Фридлянд". Пленные утверждали, что ожидается прибытие и других частей, в том числе пехотного полка из дивизии "Бервальде".

Обстановка требовала усилить нажим там, где у нас обозначился наибольший успех. Обсудив с генералами Караковом и Стражевским создавшуюся ситуацию, я решил произвести некоторую перегруппировку сил.

На правом фланге 18-й полк 6-й дивизии, понесший немалые потери при овладении Надажыце, сменила 3-я пехотная дивизия. Ей предстояло повторить попытку прорыва немецких укреплении юго-западнее Надажыце. 4-я дивизия сместилась влево. В стык между него и 6-й дивизией вошла 1-я пехотная дивизия.

Новый приказ был отдан вечером 6 февраля. Для контроля за его осуществлением в соединения выехали офицеры штаба армии. Ночь на 7 февраля прошла в напряженной работе.

С утра разгорелись бои. Противник подтянул резервы и задержал продвижение 6-й дивизии. Утешаться можно было только тем, что ее полки отвлекли на себя значительные вражеские силы.

1-я пехотная дивизия, преодолевая сопротивление гитлеровцев и отражая их контратаки, овладела сначала Рудками, затем прочно оседлала шоссе Иловец - Рудки. Ночью она захватила Вельбоки и перерезала железную дорогу. Правый фланг дивизии значительно расширил прорыв обороны противника. В это же время 4-я дивизия разгромила полк "Дейч Кроне" и, отразив пять сильных контратак, глубокой ночью овладела Гольце.

Весь день 8 февраля происходили упорные бои. Наступление продолжалось на двух расходящихся направлениях - северо-западном и юго-западном. Главные усилия направлялись на северо-запад, где вводилась в бой 2-я дивизия генерала Яна Роткевича.

На правом фланге армии части 6-й дивизии вышли к отсечной позиции на участке Надажыце, Сверчина и вели огневой бой. В отсечную позицию после занятия Вельбоки уткнулась и 1-я дивизия. Надежды на 2-ю полностью тоже не оправдались: лишь во второй половине дня вместе с остальными соединениями она немного расширила общий участок прорыва.

Наибольший успех выпал опять-таки на долю 4-й дивизии, овладевшей населенными пунктами Кольно и Карсибур. 1-й батальон 12-го полка, действовавший на перешейке между озерами Добре и Здбично, при поддержке батарей 5-й тяжелой артиллерийской бригады захватил укрепленный пункт Можица. 3-й батальон того же полка окончательно сломил сопротивление врага между озерами Смольно и Любянка.

Итак, 8 февраля на участке от Надажыце до Валча армия прорвала передний край главной полосы Померанского вала. Однако поворот главных сил армии на северо-запад не принес ожидаемых результатов. Теперь, по данным разведки, на южном и юго-западном направлениях сопротивление противника заметно ослабло. Этим-то и надо воспользоваться.

Я решил прикрыть правый фланг фронта двумя дивизиями, а двумя другими, усиленными тайками, нанести удар в юго-западном направлении, на Мирославец.

Командование фронта одобрило этот замысел. Но чтобы привести его в исполнение, потребовалась новая перегруппировка войск. У моего стола, заваленного оперативными картами, собралось нечто вроде военного совета, которого в польской армии не существовало. Здесь были начальник штаба В. Стражевский, мои заместители М. Каракоз и П. Ярошевич, командующий артиллерией А. Модзелевский, командующий бронетанковыми войсками А. Никулин и начальник инженерных войск Ю. Бордзиловский, а также начштаба артиллерии А. Криштанович.

Думали-гадали, и наконец было решено, что 3-я дивизия, 6-я дивизия без одного полка и 8-й саперный батальон займут оборону севернее и северо-западнее Надажыце, то есть прикроют северный фланг войск 1-го Белорусского фронта. Им же предстояло прикрыть Иловец и Вельбоки от возможного удара противника в южном направлении, вдоль шоссе на Сверчину.

Наступление на Мирославец поручалось вести 2-й и 1-й дивизиям. 2-й дивизии придавалась гаубичная артиллерийская и танковая бригады, полк самоходных артиллерийских установок, саперный батальон, 1-й минометный и танковый полки. Стык между нею и 6-й дивизией прикрывала 1-я кавалерийская бригада.

4-й пехотной дивизии вместе с 5-й тяжелой артиллерийской бригадой предстояло частью сил закрепиться на достигнутом рубеже, а главными расширять так удачно произведенный прорыв в направлении Лешчинки, Клембовец, уничтожить разрозненные группы врага в лесах Гольце и вдоль западных берегов озер Добре и Здбично, а затем, взаимодействуя с частями 47-й армии, нанести удар в южном направлении и перерезать дорогу Валч - Мирославец.

Предполагалось, что войска будут готовы к выполнению новых задач уже с семи часов утра 9 февраля. Приказы спешно послали с офицерами связи. Все же к утру перегруппироваться не успели. Пришлось начало атаки перенести на четырнадцать часов. И получилось удачно.

Противник не ожидал этого наступления, поэтому наши дневные действия принял за попытку улучшить позиции. Сопротивлялся пассивно, только его артиллерия открыла огонь. В общем, к концу дня 2-я дивизия овладела населенным пунктом Клосово, а 1-я заняла Демболинку и подошла к Гурнице. Успешно действовала и 4-я дивизия, продвинувшаяся южнее Кольно, Карсибура. Ее левофланговые подразделения форсировали реку Добжице и подошли к Боброву.

Таким образом, сложилась благоприятная обстановка для нанесения решающего удара и окончательного прорыва Померанского вала.

Вечером начальник разведывательного отдела армии подполковник Станислав Доморацкий привел ко мне только что захваченного в плен обер-лейтенанта, командира роты из полка "Дейч Кроне".

- Какая у вас специальность? - спрашиваю его.

- Я артиллерист. Был преподавателем Гроссборнского артиллерийского училища.

- Член нацистской партии?

- Да... - едва слышно ответил он.

- Покажите, какие есть сооружения в районе Мирославца. - Я подвинул к нему карту.

Он замялся. Но, встретившись с моим строгим взглядом, покорно протянул руку:

- Вот здесь и здесь - доты.

- Это мы знаем. Еще?

- Все.

- А еще? - повторил я, повысив голос.

- Южнее, вот здесь... еще один дот...

- Кто командует дивизией "Меркиш Фридлянд"?

- Полковник Леманн. - Он произнес эту фамилию с почтением и без дополнительных вопросов охарактеризовал Леманна как храброго и твердого командира.

- Что значит "твердый"? - решил я уточнить.

- Он издал приказ обороняться до последнего солдата.

- А что вы скажете о командире 10-го армейского корпуса?

- Генерал-лейтенант фон Краппе? - Пленный даже переменился в лице, назвав эту фамилию. - Лично я не имею чести его знать. Это прославленный тактик. Он сумеет защитить честь великой Германии... то есть, я хотел сказать, своей родины... Герр Краппе родом из Померании и был назначен к нам. Это я знаю из приказа, который нам читали в связи с его вступлением в командование корпусом.

- А что еще было сказано в приказе?

- Еще?.. Он требует преданности фюреру... решительной борьбы с врагами, особенно с поляками, которые претендуют на наши земли, на нашу Померанию.

Тут я пригласил П. Ярошевича и при нем заставил пленного повторить все, чего требует от своих солдат фашист Краппе.

- Герр Краппе указывает, что к полякам надо быть беспощадными, так как они хотят забрать Померанию, - сказал обер-лейтенант.

- Что значит быть беспощадными?

- Не щадить ни пленных, ни раненых...

Когда нациста увели, я заметил:

- По-моему, об этом должен знать каждый офицер и каждый жолнеж. Наши замученные артиллеристы - это приказ Краппе в действии.

- Польские воины все узнают! - ответил Ярошевич, делая какие-то пометки у себя в блокноте.

Первоначально атака Мирославца намечалась на девять утра. Но утром опустился густой туман, затруднявший действия артиллерии. А без ее поддержки пехоте этим опорным пунктом не овладеть. Пришлось отложить наступление до одиннадцати часов. В глубине души я надеялся, что гитлеровцы еще раз клюнут на необычное время начала атаки.

И клюнули! Не только время, но и место атаки оказалось для Краппе полнейшей неожиданностью. "Прославленный тактик" был уверен, что главные усилия 1-й польской армии по-прежнему сосредоточены на северо-западе. Пленные потом показали, что перегруппировку наших войск немцы заметили, но выводы сделали неправильные.

К полудню 2-я дивизия захватила Топожик и успешно продвигалась к Мирославцу, Ее левофланговые полки - 2-й и 3-й - подошли к Пецнику и Яблоново.

Поселок Пецник оказался сильно укрепленным опорным пунктом. Под огнем врага польские воины залегли. Тогда заместитель комдива Ян Шчутко на танке выскочил вперед, чтобы узнать причину задержки 2-го полка. Вражеская противотанковая артиллерия открыла огонь и подбила танк. Поляк из Советского Союза, кадровый советский офицер Ян Шчутко погиб.

Польские пехотинцы лежали, прижавшись к земле, а командир 2-го полка подполковник В. Сеницкий, видимо, растерялся и не знал, что предпринять. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы туда не приехал вездесущий генерал Каракоз.

- Смелее, подполковник, ничего страшного, - подбодрил он Сеницкого. Надо сманеврировать силами. Сделайте так: у Пецника оставьте один батальон для прикрытия, а сами с двумя другими обойдите поселок с севера и продолжайте наступать к Мирославцу. О Пецнике не заботьтесь. Сюда скоро приведет свой третий полк Архипович и возьмет Пецник. А вы наступайте дальше.

Действительно, Пецник вскоре пал под ударом полка А. Архиповича.

После того как 2-я дивизия взяла Липе и Ляски Валецке, сопротивление противника заметно ослабло. Командир дивизии генерал Роткевич принял смелое решение - посадить автоматчиков 5-го и 6-го полков на танки, чтобы захватить Мирославец с ходу.

Танковый десант, обогнав пехоту, на полном ходу ворвался в лес западнее Топожика. Появление танков вызвало у противника панику. Артиллеристы разбежались, оставив исправные пушки. Но дальше путь к Мирославцу осложнился. Болото левее шоссе после недавней оттепели стало непроходимым. Поэтому одному танковому батальону пришлось двигаться прямо по шоссе, а другому - повернуть вправо по всхолмленной местности, чтобы подойти к Мирославцу с севера.

Неожиданно в небе показались 25 вражеских бомбардировщиков. К счастью, они неточно сбросили свой смертоносный груз и ни один из танков не пострадал, лишь среди пехотинцев появились раненые...

Первые танки уже миновали крайние дома, когда открыла огонь противотанковая артиллерия врага. Четыре машины загорелись, три остановились с разбитыми гусеницами, но остальные, миновав опасную зону, продолжали наступление.

К тому времени экипажи, действовавшие справа от шоссе, захватили высоты и взяли под контроль дорогу из Мирославца на север.

Противник спешно перебросил из Старгарда-Щециньского батальон пехоты. Захваченные пленные из этого батальона утверждали, что ожидается прибытие и других подкреплений. Однако подмога гитлеровцам запоздала. К семнадцати часам полки 2-й и 1-й дивизий уже вышли на опушку леса к востоку и юго-востоку от Мирославца и при поддержке танков ворвались в город.

Ожесточенный уличный бой длился два часа и закончился полным разгромом гарнизона. Противник потерял убитыми и ранеными около 2 тысяч солдат и офицеров. Поляки захватили много пленных. В качестве трофеев нам достались все пушки артиллерийского полка, склады с вооружением и боеприпасами.

К тому времени 4-я дивизия, преодолевая упорное сопротивление противника, овладела Любно и перерезала, таким образом, шоссе Валч Мирославец. Все главные дороги из Валча на запад тоже оказались перерезанными.

Итак, главная полоса Померанского вала, на которую противник возлагал столько надежд, была прорвана. 11 февраля 1945 года Москва салютовала войскам 1-го Белорусского фронта, в том числе и соединениям 1-й армии Войска Польского двенадцатью артиллерийскими залпами.

За время наступления наши потери были весьма чувствительными. В некоторых батальонах едва насчитывалось по сотне штыков. Казалось, пора бы и на пополнение. Но обстановка не позволяла.

Левый фланг армии - 1-я и 2-я дивизии - выдвинулся далеко на запад. Линия фронта загнулась на северо-восток и проходила через Вельбоки и Надажыце. 3-я, 6-я пехотные дивизии и 1-я кавалерийская бригада вышли к отсечной позиции Померанского вала, но здесь противнику удалось остановить их.

Меня особенно беспокоил открытый фланг сильно поредевшей 2-й дивизии, тем более что севернее его разведка обнаружила два новых полка немецкой 5-й легкой пехотной дивизии.

Беспокоил и разрыв, образовавшийся между ударной группировкой, наступавшей на Мирославец, и войсками, оборонявшимися на северном фланге армии. Его следовало во что бы то ни стало ликвидировать, и я приказал командиру 2-й пехотной дивизии утром 11 февраля нанести удар по Бендлино, Жабин, а 1-й - на Боруйско и захватить Лович Валецки.

Два дня продолжались упорные бои. Наконец утром 13 февраля обе дивизии выполнили приказ и вышли к отсечной позиции. Разрыв в центре боевых порядков армии был ликвидирован.

4-я польская дивизия, действуя совместно с соединениями 47-й советской армии, уничтожила окруженного в районе Валча противника, после чего вышла в резерв. 47-ю армию, с которой за два месяца совместных боев поляки успели сдружиться, перебросили к Одре. Нашим соседом слева стала 61-я армия под командованием генерала П. А. Белова.

В течение следующих пяти дней польские части вели бои за улучшение исходных позиций, наступая в направлении Чаплинки и сковывая значительные силы противника. Это были напряженные бои, хотя в сводках о них и говорилось: "Ничего существенного не произошло".

В составе вражеских сил, действовавших против нашей армии, произошли изменения. Изрядно потрепанную 5-ю легкую пехотную дивизию сменила свежая 163-я пехотная, прибывшая из Норвегии.

Войска 2-го Белорусского фронта готовились к следующему этапу Восточно-Померанской операции, начало которого намечалось на 24 февраля. Понятно, что уставшим и обескровленным польским войскам могла быть отведена только вспомогательная роль. Нам предстояло прорвать отсечную позицию на фронте до 35 и в глубину до 25 километров, сковать противостоящие войска противника и этим облегчить положение соседей.

Двое суток - 17 и 18 февраля - ушли на перегруппировку. Сложные условия непосредственного соприкосновения с противником не дали возможности полностью закончить ее в срок, установленный штабом фронта. Тем не менее 19 февраля польские соединения перешли в наступление. Оно началось в десять утра короткой артиллерийской подготовкой. Чуть продвинувшись, поляки тотчас же были контратакованы и отброшены назад. Многочисленные попытки возобновить атаку не дали успеха.

Во второй половине дня стало ясно, что наступление захлебнулось. Пришлось доложить об этом командующему фронтом. Маршал Г. К. Жуков, выслушав мой подробный доклад и соответствующее решение, ответил кратко:

- Согласен. Переходите к обороне.

По тону разговора я понял, что польская армия, хотя и не продвинулась вперед, все же выполнила роль, которая ей отводилась, - сковала противостоящего противника, лишив его возможности маневрировать силами по фронту.

20 февраля наша армия перешла к обороне. То же сделали и соседи. В тот же день позвонил начальник штаба фронта генерал-полковник М. С. Малинин.

- Что намерены делать дальше?

- Думаю, войскам не помешал бы короткий отдых, - довольно неуверенно сказал я.

- Отдых? Краткий? Возможно. А теперь слушайте...

Михаил Сергеевич проинформировал меня об оперативной обстановке на фронте. Перерыв в наступательных операциях был вызван, оказывается, тем, что Советское Верховное Главнокомандование привлекало часть войск 1-го и 2-го Белорусского фронтов к разгрому восточно-померанской группировки противника. На перегруппировку Этих войск уйдет несколько дней. Малинин предупредил меня, что направление наступления нашей армии также изменится. Подробные указания он обещал прислать через день-два. В заключение посоветовал:

- Временную передышку используйте для пополнения людьми. Ваше главное командование, надеюсь, поможет вам. О технике не беспокойтесь. Завтра сообщим, сколько вам будет выделено танков, орудий, боеприпасов. Думаю, что и пополнение личным составом получите вовремя.

- Конечно, - ответил я, хотя и не был в том уверен, так как пополнение людьми в основном получала 2-я армия.

Вскоре у меня собрались Ярошевич, Стражевский, Каракоз, Модзелевский, Бордзиловский, Никулин. Я рассказал им о разговоре с генералом М. С. Малининым. Затем речь зашла о заявках на личный состав и технику. Строили планы на будущее, предполагали, куда направят нашу армию и доведется ли нам участвовать во взятии Берлина. Это волновало всех, а в том, что штурм Берлина не за горами, никто уже не сомневался.

На передовых позициях установилось относительное затишье. Зато из тыла поступили тревожные сигналы: там продолжались бои с группами противника, прорвавшимися из окружения в районе Пилы.

Мне позвонил заместитель по тылу Цуканов и попросил помощи. Оказалось, что в нашем тылу появилась группа гитлеровцев, насчитывавшая несколько тысяч человек, которая пробивалась на Щецин. По пути немцы нападали на тыловые учреждения и склады. Создалась серьезная ситуация - ведь обстановка не позволяла снять с передовой ни одного батальона. Тылы должны были рассчитывать только на собственные силы. Так я и ответил Цуканову:

- Фашисты пытаются прорваться через наши боевые порядки и ищут слабое место. Мобилизуйте всех способных владеть оружием - кладовщиков, поваров, шоферов, ремонтников. Организуйте оборону и не поддавайтесь панике, держитесь твердо!

- Понятно, - услышал я голос Цуканова.

Не успел я положить телефонную трубку, как примчался генерал Модзелевский. По его встревоженному лицу я понял, что и он принес дурные вести.

- Группа прорвавшихся фашистов уничтожила в районе Тарнувка часть артиллерийского склада. Можем остаться совсем без боеприпасов! - выпалил он.

Действительно, положение в районе Тарнувка было угрожающим. Я приказал Стражевскому направить туда разведывательный батальон армии и 7-й противотанковый дивизион.

Бои за артиллерийские склады длились почти пять суток. Гитлеровцы упорно наседали. Обороной складов руководила начальник артиллерийского снабжения армии Антонина Приставко - единственная у нас в армии женщина в звании полковника. И ей удалось-таки организовать разгром противника.

Вскоре после этого я пригласил А. Приставко на КП армии, поблагодарил за умение и мужество. Это была невысокая и уже немолодая, но очень миловидная женщина. Родилась она в Ленинграде, по-польски в ее доме говорили редко, поэтому Антонина иногда не справлялась с произношением. Она пришла служить в Войско Польское вместе с семьей. Муж ее, подполковник, занимал должность начальника ветеринарной службы дивизии, а сын - капитан командовал артиллерийским дивизионом...

Как-то позже генерал Роткевич рассказывал мне, что однажды Приставко-муж, докладывая о поголовье лошадей, шутливо заметил:

- Коней у нас, конечно, маловато... Знаю, где бы можно их достать, но там очень строгий полковник, не даст! Хуже всего, что этот полковник - моя жена. Прикажет "кругом"... Впрочем, субординация не оказывает ровно никакого влияния на нашу семейную жизнь...

Ликвидация прорвавшихся из Пилы группировок противника проводилась в тесном взаимодействии с советской 150-й стрелковой дивизией. Гитлеровцам не удалось пробиться к Щецину. 28 февраля с ними было покончено.

Штаб армии подвел некоторые итоги прошедших боев по прорыву Померанского вала. Наши соединения уничтожили до 8 тысяч вражеских солдат и офицеров, подбили 14 танков и 16 самоходных установок, до 100 орудий, разбили 630 автомашин, разрушили 24 дота, 52 дзота и блокгауза. Кроме того, сожгли и сбили 22 самолета, захватили 20 складов с военным имуществом и боеприпасами и знамя Гроссборнского офицерского артиллерийского училища.

В Восточной Померании противник держал крупные силы. По данным разведки, немецко-фашистское командование намеревалось использовать выгодное, нависающее положение этих сил для контрудара во фланг и тыл советских войск, вышедших к Одре. Оно готово было пойти на любые жертвы, чтобы выиграть время и сорвать или по крайней мере задержать наступление советских войск на Берлин. Предпринятый противником маневр преследовал определенную политическую цель. Как известно, правительство Германии рассчитывало за это время договориться с англо-американскими правящими кругами о перемирии, после чего все свои силы обрушить против Советского Союза.

Советское командование решило в начале принять меры к разгрому восточнопомеранской группировки противника. В случае успеха, во-первых, высвобождались значительные силы 2-го Белорусского фронта для участия в Берлинской операции и, во-вторых, окруженные в Курляндии и Восточной Пруссии вражеские войска оказывались в совершенно безвыходном положении.

В этой операции принимала участие и 1-я польская армия, действуя на правом крыле 1-го Белорусского фронта. В отведенной нам полосе наступления удалось довольно точно установить силы противника. Против правого фланга нашей армии на рубеже Надажыце, Иловец, Сверчина, Вежхово оборонялись части дивизии "Бервальде". Левее, на участке Вежхово, Жабин, Мазаново, занимала оборону 163-я дивизия. Против нашего левого фланга, перед Лович Валецки, стояли части 402-й запасной немецкой пехотной дивизии. Резервы противника состояли из пехотной бригады, двух танковых батальонов и батальона пехоты. Таким образом, наиболее плотная вражеская группировка находилась на участке от Надажыце до Сверчины.

Мы с генералом Стражевским просидели много часов, обдумывая различные варианты наступления. Наконец пришли к выводу, что главный удар лучше всего нанести на нашем левом фланге. В соответствии с этим и начали перегруппировку войск.

После полудня 22 февраля из штаба фронта поступил секретный пакет с директивой о наступлении.

С директивой разрешалось ознакомить только начальника штаба, начальника оперативного отдела и командующего артиллерией армии. Всем остальным офицерам и генералам предлагалось ставить задачи, которые их касаются, не раскрывая существа операции. Никаких письменных распоряжений я не мог отдавать и должен был ограничиваться лишь устными указаниями. Директива требовала тщательной маскировки войск во время передислокации.

- Ну, - сказал я, когда у меня собрались Стражевский, начальник оперативного отдела полковник Суржиц и генерал Модзелевский, - дело, видать по всему, будет серьезное...

Они подсели поближе ко мне, и я вполголоса прочитал директиву. Правым соседом поляков по-прежнему оставался советский 2-й гвардейский кавкорпус, а левым - 3-я ударная армия, с которой нас тоже связывала старая боевая дружба.

Нам предстояло нанести удар левым флангом (тремя пехотными дивизиями) в общем направлении на Любишево. На второй день операции следовало овладеть рубежом Жабинек, Любишево, юго-западный берег озера Любе и там закрепиться. Правофланговым соединениям ставилась задача обороняться на занимаемых рубежах от Надажыце до Жабина.

Стражевский заторопился к себе, чтобы приступить к составлению плана операции. Ушли и Суржиц с Модзелевским. Тогда я пригласил П. Ярошевича. Он пришел, как всегда, оживленный, с новостями, только что полученными из дивизий.

- Читайте, - протянул я ему директиву штаба фронта.

Заместитель по политчасти внимательно прочел ее, потом глянул на меня:

- Зачем вы познакомили меня с директивой?

- В советских армиях есть члены Военного совета, которые знакомятся с такого рода документами. Здесь таковым я считаю вас.

Ярошевич ничего не сказал, только крепко пожал мне руку.

- Пока есть время, думаю съездить на день-два в Варшаву, - сказал я ему. - Надо побывать в Главном штабе Войска Польского, узнать, как обстоит дело с пополнением. Людей у нас маловато.

- Да, это важно, - согласился Ярошевич. - А я было собирался подскочить в политуправление фронта. Теперь, видать, не придется...

- Могу заехать к генералу Телегину и выяснить все, что нужно. Это вас устроит?

- Разумеется.

Записав в блокнот с десяток вопросов, волновавших Ярошевича, я выехал в Варшаву.

Скажу откровенно, меня влекло туда еще по одной причине. В нашей армейской газете на глаза мне попалась заметка о том, что в Варшаве состоится парад частей 2-й армии Войска Польского. Вспомнился Кароль Сверчевский, последнее прощание с ним, его опасения опоздать к штурму Берлина. Очень захотелось встретиться с другом, поздравить его с выступлением на фронт.

* * *

Машина быстро мчится в Варшаву. Мелькают пейзажи освобожденной древней польской земли. Встречаем длинные вереницы людей, навьюченных домашним скарбом. Проезжаем через безлюдные еще деревни и небольшие чистые городишки, в которых уже теплится жизнь.

Машина въехала на улицу уже знакомого мне Злотува. Город казался пустынным, но тут я увидел открытый магазин, из которого выходили женщины. Захотелось посмотреть, чем он торгует, поговорить с жителями. Попросил Владека задержаться.

- Здравствуйте! - сказал я, входя в помещение. Продавец и три пожилые покупательницы с интересом взглянули на меня:

- Дзень добры!

- Как живете? При немцах от польского языка не отвыкли?

- И вспоминать то время не хочется, - ответила за всех худенькая немолодая женщина. - Да, слава богу, теперь все позади. Немцы убежали, а вместо них наши пришли. У нас теперь своя родина... - В глазах ее появились слезы. - Может, пан генерал сделает мне честь и зайдет ко мне в дом на минутку? Я покажу что-то очень интересное, як бога кохам! Это совсем рядом. Очень прошу вас...

Разве можно было отказать? Продавец быстро отвесил женщине муку и сахар из мешков с надписью "СССР", и мы пошли.

Полька действительно показала нечто глубоко поразившее меня. Подошли к старинному, давным-давно построенному дому. Над крыльцом, выходившим во двор, красовался вырезанный из дерева и почерневший от времени польский пястовский орел.

- Смотрите, пане генерале, - женщина протянула руку в сторону крыльца. - Орла вырезал еще мой прадед.

Мы вошли в дом. Хозяйка, скрывшись на несколько минут, вернулась в комнату с большой глиняной кружкой для пива. На ней было написано по-польски: "Еще Польска не згинела" - и красовался пястовский орел.

- Таких домов пан генерал найдет у нас, в Злотуве, немало. Каждый, кто сохранил польское сердце, до сих пор как святыню хранит и дедовские памятки с надписями на польском языке.

Уже прощаясь, женщина спросила, пытливо глядя на меня:

- Скажите откровенно, земля эта теперь вечно будет польской? Верно, пане генерале?

- Верно!

Она обняла меня, поцеловала в лоб и перекрестила:

- Иди, сын мой, иди! Война еще не закончилась, еще не вся Польша свободна...

На миг мне показалось, будто я слышу голос своей матери... Взволнованный, вышел из дома и продолжал свой путь.

Ехал той же дорогой, по которой еще недавно шли польские полки. Миновал те же городки и поселки. Снова увидел песчаный холм на бывшей границе. Все как будто оставалось по-старому и вместе с тем изменилось. Во всем чувствовался пульс новой жизни. Даже встречавшиеся по дороге люди были какие-то иные: оживленные, веселые...

По женщина была права: война еще не закончилась. О ней напоминали руины разрушенных домов, безлюдные улицы и вереницы беженцев, в частности иностранцев, державших в руках маленькие национальные флажки. Людские потоки текли в разных направлениях, и никак нельзя было уловить закономерность в этом бесконечном движении.

Было уже за полдень, когда мы въехали в Быдгощ. По улице, которой проезжал, бежали, резвясь, ребятишки с книжками под мышкой.

- Откуда, хлопцы, идете? - спросил я.

- Из школы, - крикнули они хором, мигом окружая машину.

- И давно ее открыли?

- Уже недели две, как учимся...

Немного дальше увидел вывеску "Городская библиотека". И это - приметы новой Польши!

Варшава встретила нас звоном топоров, стуком кирок, скрежетом лопат. Всюду, куда ни падал взгляд, старательно трудились люди. Некоторые улицы были уже расчищены от битого кирпича и мусора, в менее поврежденных домах уже поселились люди. Варшавяне восстанавливали и заново обживали свой город.

Мне повезло. В день приезда я попал в просторное, светлое, только что отделанное помещение Рады Народовой на торжественное собрание, посвященное 27-й годовщине Красной Армии. Я смотрел на бурлящий, переполненный людьми зал и вспоминал Варшаву в первые дни ее освобождения, ужин в полутемном помещении.

С докладом выступил министр пропаганды и информации Матушевский. Он говорил о славном прошлом и героическом настоящем Советских Вооруженных Сил. Победа под Москвой, у волжских берегов, на Курской дуге, в районе Ленинграда определила и судьбу Польши, создала условия для демократического развития многих народов Европы. Какой шквал аплодисментов, какие восторженные возгласы пронеслись по залу, когда докладчик произнес здравицу в честь дружбы польского и советского народов, Войска Польского и Красной Армии!

С ответным словом выступил начальник военной миссии СССР в Польше генерал-лейтенант С. С. Шатилов.

Собрание кончилось, и я попытался разыскать Сверчевского. Однако его в Варшаве не оказалось, обстановка потребовала срочного отъезда Кароля на фронт.

В Главном штабе Войска Польского мои дела решились очень быстро и к полному моему удовлетворению. Пополнение нужно было ждать буквально со дня на день.

- Не успеете доехать к себе, как оно будет на месте, - пошутил генерал Корчиц. - И какое пополнение - уже успело понюхать пороху.

Глава двенадцатая.

К побережью Балтики

На переднем крае стояла необычная тишина, лишь изредка прерываемая пулеметной очередью или коротким огневым налетом. Я предложил штабу использовать эту паузу и провести занятия на тему "Взаимодействие родов войск в наступлении". Во дворе штаба отгородили прямоугольник шириной в пять и длиной в десять метров. Среди солдат всегда есть умельцы, способные создать на песке точную копию того участка, на котором нам предстоит воевать. У нас тоже получилось нечто вроде рельефной карты, выдержанной и по масштабу, и по профилю. На ней и разыгрывались всевозможные варианты боевых действий.

- Генерал Никулин, доложите, как целесообразнее всего использовать танки в этом варианте наступления, - обратился я к командующему бронетанковыми войсками армии, обрисовав в общих чертах изменения в обстановке и сообщив дополнительные данные о подходе резервов противника (все это - опять-таки исходя из реальных предпосылок).

Никулин, подумав, построил свои "части" в боевой порядок, определил направление их удара, доложил о порядке взаимодействия, и мы пришли к общему выводу: танки использовать массированно, не распылять их, подобно растопыренным пальцам, а сокрушать врага бронированным кулаком.

Генерал Модзелевский доложил, как в этом случае артиллеристы будут поддерживать пехоту и танки. Доложил он по этапам, с учетом опыта прорыва Померанского вала. Словно в настоящем бою, генерал начал перемещать артиллерийские части, ставил перед ними задачи, налаживая взаимодействие. Затем наступила очередь командиров соединений и начальников их штабов.

Такие же занятия были проведены в штабах дивизий и полков. Командиры всерьез учились. Они уже убедились на прошлом своем опыте, что хорошее взаимодействие танков и пехоты является залогом успеха. А если к тому же путь пехоте и танкам прокладывает артиллерийский огонь, то успех обеспечен наверняка.

Как-то вечером мне позвонил генерал Зайковский:

- У меня сейчас командиры полков. Так вот, они просят разрешения обучить воинов обращению с немецкими панцерфаустами. Командир седьмого полка майор Русьян рассказал, как применяли их против гитлеровцев его жолнежи. Теперь у него каждый боец носит по два заряда...

- А где вы возьмете так много панцерфаустов?

- Захватили немецкий склад. Теперь этого добра хватит не только нашей дивизии...

- Тогда действуйте. Только хорошо обучите людей, чтобы избежать несчастных случаев.

Опыт 7-го пехотного полка вскоре стал достоянием всей польской армии. Недостатка в трофейных панцерфаустах не ощущалось. Из вещевых мешков солдат стали выглядывать по две, а то и по три трубы...

* * *

Наша армия должна была своим левым флангом нанести удар в направлении Боруйско, Любишево, Свидвин, прорвать оборону противника на участке гора Бордо, высота 158,2 и к исходу третьего дня операции захватить рубеж Вежхово, Витово, Любишево, юго-восточный берег озера Любе. Затем дивизии должны были подготовиться к наступлению в общем направлении на Дравско, Лобез.

2-я пехотная дивизия вместе с 1-й должны были наступать на направлении главного удара армии. Учитывая это, я передал им основные части усиления: 1-го, 5-ю тяжелые и 2-ю, 3-ю гаубичные артиллерийские бригады, минометный полк, танковую бригаду, полк самоходных артиллерийских установок. Правый фланг 2-й дивизии должен был прикрывать один из полков 6-й дивизии, наступавший на Вежхово.

В этой операции я хотел активно использовать и нашу авиационную дивизию. Она получила задачу прикрывать с воздуха ударную группировку наземных войск армии, атаковать очаги сопротивления и районы сосредоточения войск противника, наносить удары по его резервам.

Исходя из задач, поставленных командованием фронта, и принятого мною решения, штаб армии разработал боевой приказ. Теперь офицеры штаба выехали в дивизии и полки.

Я выехал во 2-ю дивизию. Дорога туда шла густым сосновым бором. Живописные пейзажи, один чудеснее другого, раскрывались за каждым поворотом. Любуясь ими, я и не заметил, как доехал до места.

- Здравия желаю! - услышал я голос Роткевича, приложившего руку к головному убору так, как это принято в советских войсках.

- Дзень добры, генерале! - ответил я ему по-польски, не позволяя себе какой-либо вольности.

В соединении все было готово к наступлению, хотя Роткевич и делал вид, что не догадывается о предстоящих событиях.

- Как ведет себя противник? - спросил я. Роткевич ответил, что режим его артиллерийского и минометного огня несколько изменился. Севернее Жабинека засечены огневые позиции двух новых дивизионов.

- Не произвести ли в таком случае этой ночью разведку боем?

- Будет сделано, - согласно кивнул головой комдив и пристально посмотрел мне в глаза.

- На всякий случай, - бросил я.

С наблюдательного пункта Роткевича, выдвинутого к самым окопам, мы тщательно осмотрели в стереотрубу всю местность. "На всякий случай" наметили задачи для артиллерии и авиации, определили пути движения пехоты и танков.

А ночью наблюдали, как батальон вел разведку боем, Офицеры штаба засекали огневые точки противника и наносили их на карту. Все совпадало с прежними сведениями. Противник, видимо, ничего не подозревал. Это подтвердил и пленный, захваченный в ночном бою.

Перед нами стоял молодой лейтенант. Его взяли спящим. Надев второпях чьи-то чужие, не по росту, штаны в сапоги, он имел жалкий вид.

Пленный назвал номера своего полка и дивизии, входивших в состав 10-го армейского корпуса, и подтвердил, что корпусом командует наш старый знакомый ярый ненавистник поляков фон Краппе.

У лейтенанта разведчики нашли зашитое в пояс кальсон письмо. Автор письма - некая фрау Барванска - писала Геббельсу:

"Мы переживаем нечто ужасное. Хаос, хуже которого нельзя себе представить...

Проходившие здесь наши солдаты грабили население, сбрасывали с себя мундиры. За солдатами последовали местные руководители - бургомистр Хюттштадта и представители национал-социалистских органов. Все они бежали и бросили население на произвол судьбы.

Я желаю, чтобы эти строки дошли до вас. Верный фюреру офицер оказывает мне эту услугу, беря письмо с собой, и если сможет, то отправит его в ваш адрес".

- Это вы "верный фюреру офицер"? - спросил я лейтенанта.

Он молчал, хотя от страха у него зуб на зуб не попадал. А я подумал: "Ну его к чертям вместе с фюрером! Главное, что враг ни о чем не догадывается".

Поздно вечером 26 февраля из штаба фронта пришла телефонограмма: "Готовность артиллерии к открытию огня двадцать часов двадцать восьмого февраля". Это означало, что польская армия должна перейти в наступление 1 марта.

Офицеры штаба и командующие родами войск снова выехали в части. Теперь им предстояло устно и под большим секретом передать командирам дивизий и полков все указания о готовности к атаке в назначенный срок.

Я опять заглянул к Роткевичу.

- Готовьтесь, Ян Адамович, пришло время, - сказал я ему наедине.

Генерал был спокоен, лишь сверкнули молодым блеском глаза и зарумянилось лицо.

Я не хотел отбирать у него время на излишни инструктаж: комдив был опытным воином, прекрасно знал дело, на него можно было смело положиться, и поэтому я направился в другие соединения.

* * *

Не знаю, спал ли кто из офицеров в ночь на 1 марта. А мне не удалось даже прилечь: то передавал последние приказания командирам, то уточнял задачи артиллерии. Мы волновались, а время, как обычно и такой обстановке, тянулось поразительно медленно. Я нетерпеливо поглядывал на часы: скорее бы!

В восемь часов тридцать минут артиллерия обрушила на разведанные огневые точки, на позиции пехоты противника мощный огневой удар. Частокол взрывов застлал горизонт. Потом к линии фронта устремились наши штурмовики.

Пехота поднялась в атаку ровно в девять.

Противник быстро приходил в себя. Заговорили ожившие огневые точки, усилился огонь орудий из глубины, начали переходить в контратаки отдельные группы гитлеровцев.

5-й пехотный полк 2-й дивизии уперся в сильно укрепленный пункт Боруйско и за каждый метр продвижения вперед платил кровью: гитлеровцы вводили в бой свои резервы, усиливали сопротивление. Тогда Роткевич, улучив момент, ввел в бой второй эшелон, усиленный танками, что и предрешило исход боя: Боруйско было взято.

Однако в целом события развивались куда хуже, чем мы рассчитывали: к концу дня ударная группировка армии вклинилась в оборону противника только на полтора-два километра, овладев помимо Боруйско лишь частично Жабином. Значительную часть вины за это я возложил на командира танковой бригады полковника Малютина, поддерживавшего 2-ю дивизию, который, несмотря на все предварительные инструктажи, а главное, условия обстановки, диктовавшие иное решение, вводил в бой свои танки не массированно, а по частям, побатальонно.

Утром 2 марта бой возобновился. Теперь я ввел свой резерв - 4-ю пехотную дивизию - в стыке между 2-й и 1-й. Ей предстояло нанести удар на Витово и Варцислав. 2-я дивизия продолжала наступление на Осек Дравски, а 1-я - на Сеницу. 3-я и 6-я дивизии должны были сковывать силы противника, занимая прежние рубежи. Но тут неожиданно позвонил комдив 3-й Зайковский.

- У нас огонь противника резко ослабел, - сообщил он. - Мы послали вперед разведку, захватили "языка", тот показал, что часть сил из полосы действий дивизии немцы перебросили на северо-восток против советских войск.

- Отличный "язык"! - не удержался я. - Используйте благоприятные условия и атакуйте в направлении Мотажево. Если будете иметь успех, Шейпак ударит на Сверчину. Действуйте, полковник!

В полосе 1-й и 2-й дивизий сопротивление противника по-прежнему не ослабевало, и наши войска продвигались здесь очень медленно, отбивая контратаки и неся потери. Зато Зайковский, а за ним и Шейпак сразу рванули на семь километров вперед, заняв Мотажево, Сверчину, Сосницу, Бендлино, Смольные Гуры и подошли к Махлинам. Лишь после этого и на левом фланге дела пошли лучше.

Надо было использовать наметившийся успех, и я приказал продолжать наступление и ночью. В результате на некоторых участках мы окончательно прорвали немецкую оборону.

Радостные вести шли и от соседей. Справа 2-й гвардейский кавалерийский корпус уже опередил 3-ю польскую дивизию. Слева продвигалась успешно 146-я советская стрелковая дивизия. В образовавшийся прорыв командование фронта бросило 1-ю гвардейскую танковую армию. Круша все на своем пути, она устремилась на север, к Балтийскому морю!

Я углубился в карту, и передо мной постепенно раскрылся замысел фронтового командования. Повторялось то же самое, что произошло и при освобождении Варшавы. Советские войска, снова взяв на себя основную тяжесть задачи, охватывали противника с флангов, вынуждая его ослабить сопротивление польским полкам. Требовалось и нам усилить натиск, немедленно использовав успех правого соседа. С этой целью, чтобы воспретить противнику отход в северном направлении, Зайковский решительным броском овладел Махлинами. Занятие этого важного узла шоссейных дорог облегчило действия 2-го гвардейского кавалерийского корпуса.

Вскоре в руках польских войск оказались Вежхово, Осек Дравски, Любишево, Сеница. Теперь уже левый фланг 2-го кавкорпуса несколько отстал от правофланговых частей 3-й польской пехотной дивизии. Дивизия еще раз нанесла противнику фланговый удар и этим способствовали дальнейшему продвижению кавкорпуса.

Генерал Бевзюк доложил мне, что юго-восточнее слышит звуки сильного боя. Он высказал предположение,, что там действует какое-то соединение 3-й советской ударной армии, и по всему видно, немцы оказывают ему упорное сопротивление.

Я тут же связался с командующим этой армией генералом Н. П. Симоняком и попросил сообщить, что происходит в районе Карвице. Бевзюк не ошибся: на правом фланге 3-й ударной наступление действительно застопорилось. Я предложил Симоняку помощь, тот охотно принял ее.

1-я дивизия Бевзюка, находившаяся в районе Гидово, обошла озеро Любе с севера и вечером 3 марта решительно атаковала с тыла противника, остановившего части 146-й стрелковой дивизии. В течение ночи совместными усилиями польских и советских воинов группировка противника в районе Карвице и Меленко Дравске была уничтожена.

Надо сказать, что в ответ на все то доброе, что мы видели по отношению к Войску Польскому со стороны СССР, польские войска стремились не упустить любой возможности, чтобы хоть чем-то помочь советским воинам. Так, например, когда 1-я гвардейская танковая армия вошла в прорыв и устремилась к морю, противник без боя покинул несколько населенных пунктов в полосе ее наступления. Однако, как только последние советские танки скрылись из глаз, немцы вернулись назад, прервав тыловые коммуникации танкистов, у которых уже кончились боеприпасы и горючее. Наша 1-я дивизия немедленно получила задачу очистить и удержать эти дороги. И костюшковцы с честью выполнили ее.