Тренировочный День 15

Глава 6

Глава 6

Длинный коридор второго этажа, по обе стороны двери с номерами, в конце — закуток с окном. Фикус в кадке — старый, пыльный, с кожистыми тёмными листьями, один из которых пожелтел и держался на честном слове. Журнальный столик, продавленный диванчик, обтянутый бурым кожзамом, два кресла из того же семейства. На столике — стеклянная пепельница размером с блюдце, потрёпанный номер «Огонька» за март и графин с водой, в котором воды оставалось на донышке. На стене — эстамп с видом Москвы-реки в раме под орех, чуть перекошенный влево, будто и он задремал.

Окно выходило во двор. За ним — ноябрьская темень, фонарь на столбе, конус жёлтого света, в котором кружился мокрый снег — не настоящий ещё, ленивый, нерешительный. То ли дождь, то ли снег, то ли ни то ни другое. Москва не могла определиться. Батарея под подоконником грела, от неё тянуло сухим жаром, пахло пылью и горячим металлом.

Было начало первого ночи. Гостиница спала — или делала вид, что спит.

В закутке горел торшер — тусклый, с абажуром в цветочек, дававший ровно столько света, чтобы видеть бумагу и не видеть собственное отражение в тёмном окне. На диванчике, подобрав ноги и привалившись к подлокотнику, сидела Надежда Воронова, одна из «Каримовской Тройки» — в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «Praha 85». Она склонилась над журнальным столиком и задумчиво жевала губу, глядя на чистую страницу общей тетради.

Напротив, в кресле, поджав одну ногу под себя, сидела Юля Синицына из «Стальных Птиц». Очки сдвинуты на лоб. Карандаш за ухом, второй — в пальцах.

— Ну нет. — сказала Юля Синицына: — обед-банкет — плохая рифма. Что обед, что банкет — приемы пищи. Я еще могу понять ужин-нужен. Ну или там «нужен-ужин». Слова разные, потребность и прием пищи. Вместе — потребность в приеме пищи.

— Обед — это повседневность. А банкет — праздник. — отзывается Надежда Воронова: — тоже разные понятия.

— Праздник. Праздник — это когда веселье и свобода. Скажем так — «протестуя против эксплуатации, дискриминации и деградации наша девушка ищет рацио среди кактусов депривации! Вперед через тернии стыда и осуждения шагает Евдокия как танк среди дней рождения!»

— Почему «дней рождения»? — задается вопросом Воронова.

— Потому что каждый день рождения означает год жизни. — терпеливо объясняет ей Юля: — то есть символизирует совершеннолетие Кривотяпкиной. Мне в прошлый раз Волокитина так усы накрутила из-за стиха про комсомол и оргии…

— Хм? А что если так — Евдокия! Тебе не страшно осуждение! Словно дева Революции, без обсуждения ты сорвала одежды… — Надя задумалась: — нет, не годится… одежды — надежды.

— Ассоциация с картиной Делакруа «Свобода на баррикадах» — это сильно. — кивает Юля, двигаясь ближе к столику и беря в руки карандаш: — это правильно. Символизирует. Сейчас… — она откидывается в кресле и декламирует, размахивая карандашом как дирижерской палочкой, —

— Свобода, равенство и братство лежат на смятых простынях,

свобода равенство и братство — кусают губы второпях!

От Евдокии к Марианне лежит прямой как рельсы путь

И сожалений дней, минувших упавшей деве не вернуть!

И прямо в топку, прямо в жерло — бензина надо бы плеснуть!

Чтобы нажать на газ ногою, чтобы вдавить педали в пол,

Чтоб нежной негою ночною назад уже не повернуть! — заканчивает она и замирает с поднятым вверх карандашом. Поворачивается к Надежде Вороновой.

— Неплохо. — кивает та: — но где тут про «ночной скрип двери» и «а Витька дверь ей отворил»?

— Да вот же! — Юля тычет пальцем в тетрадку: — давай вместо «ночной скрип двери» напишем «в свою удачу тихо веря», например?

— Вы чего не спите, кулемы? — раздается голос и две поэтессы — поднимают головы. Над ними стоит Маша Волокитина, в тренировочных красно-синих штанах и белой футболке. Она чешет затылок и зевает. Прикрывается ладошкой. Смотрит на них.

— Так Надя уезжает же завтра в Ташкент с Каримовой. — отзывается Юля Синицына: — а мы домой в Колокамск. Надо стихотворение закончить.

— Муки творчества значит. — кивает Маша: — как там говорят — охота пуще неволи.

— Хочешь тебе вслух прочитаем? — вскидывается Надя Воронова: — сейчас…

— Не, не, не! — отмахивается Маша: — спасибо, но не надо! Ваши стихи… они слишком талантливые! Вот прямо слишком! Не побоюсь этого слова — гениальные! Не стоит их на меня растрачивать, я, пожалуй, пойду… завтра вставать рано.

— Мария Владимировна. — строго глядит на нее Юля: — как вы так можете про нас думать? Нам не жалко. Скажи, Надя?

— Не жалко. — кивает головой Воронова: — ни чуточки. Сейчас я сама и прочту вслух…

— Вы же всех разбудите! Не надо!

— Ну… тогда вы сами прочтите. — Юля протягивает тетрадку капитану команды и та — быстро пробегает ее глазами, уже хочет протянуть обратно, но останавливается. Хмурится. Вчитывается.

— А… когда это вы написали? — осторожно спрашивает она.

— Да вот только что. — отвечает Воронова: — вот как сели за столик, так вдохновение и поперло! Скажи, Юль?

— Точно. — кивает Синицына: — вдохновение стало прибывать. Наверное, это из-за электромагнитных полей. В каждом номере есть холодильник и…

— Какой к черту холодильник! — взмахивает тетрадкой Волокитина: — это что же… получается Дуська к Витьке в номер пошла⁈

— Не пошла, а «прокралась вдоль коридора в свою удачу тихо веря», ну там же написано! — всплескивает руками Воронова: — Маш, ты чего?

— Ах… ты ж сукина ты дочка, Кривотяпкина… — Маша отдает тетрадь обратно Синицыной и выпрямляется: — ты думаешь, что так можно? У нас в команде свои отношения к тем кто углы срезает…

— Правда хорошо написано? — спрашивает Воронова: — вот прямо с душой. И про Французскую Революцию и про жирондизм и Поля Сартра и противостояние НАТО и воинствующему империализму Запада? Меня прямо на слезу прошибает где Юлька вот тут написала о том, что…

— Написано просто гениально. Извините, девчата, мне тут разобраться нужно кое с кем… спокойной ночи…

— И тебе, капитан… — две девушки некоторое время смотрят вслед удаляющейся по коридору Волокитиной. Потом снова склоняются над тетрадкой.

— Думаешь надо переписывать? — задает вопрос одна другой.

— Однозначно. Вот где «пара» ты пишешь — там надо написать «тройка». Кстати! Как раз — Свобода, Равенство и Братство! Три понятия — три человека!

— Хм… ладно. Взыграло сердце капитана и бросилась она на зов?

— Никто никого не звал.

— Это поэтическое допущение.

— На зов. Кров? Коров? Готов? О! Готов! Но Витька был уже готов? Смотри — взыграло сердце капитана и бросилась она на зов, ногой дверь приоткрыла рьяно, но Витька был уже готов! И…

— Неплохо… неплохо… а что такое «приапический»? Может лучше просто «фаллический»? В конце концов это просто…

— Символизм, Воронова! Символизм! Никто не будет писать «сиськи» в высокой литературе! Вон — «от вздохов под фатой у ней — младые перси трепетали…». Или там «и прелести снегов и персей белизну!»

— Как это сиськи могут трепетать? Это ж получается отвисли они до пупа… какие ж они тогда «младые»? Трепетать флаг на ветру может…

— Воронова, поэтическое допущение!

— Ладно… но «приапический»? Это ж не древнегреческая трагедия. «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос!»… почему пурпурными? Пурпурными это получается фиолетовыми… Эос это богиня рассвета, на рассвете холодно. Отморозила пальцы, это понятно. Тут надо Жанну Владимировну вашу звать, чтобы растирала и мазь прописала… так и простудиться недолго…

— Чего это вы на весь коридор кричите? — еще один голос. Девушки поднимают головы.

— А это ты… — говорит Синицына: — Железнова, ступай себе. Ты еще маленькая такие стихи читать…

— Чего это я маленькая⁈ Мне уже восемнадцать лет и… почти месяц! А ну давайте сюда!

— Арина!

— Давайте сюда, я сказала!

— Железнова! Ах ты…

— Вы сами уже старые! А я — молодость! За мною будущее! Что вы за поэтессы такие, даже тетрадку свою в драке отстоять не можете!

— Арина, верни тетрадь, мы работаем!

— Ага, ага… тааак и о чем тут… Дуська к Виктору Борисовичу пошла ночью⁈ И… Мария Владимировна⁈

— Отдай тетрадь, хулиганка малолетняя!

— Я уже взрослая… достаточно взрослая чтобы… а забирайте! Ну Дуська… ну стерва… — некоторое время две поэтессы смотрят вслед убежавшей по коридоре Железновой.

— Ага. — наконец говорит Надя Воронова: — значит и «тройку» вычеркиваем. Квартет?

— А вы, друзья как не ложитесь, все в музыканты не годитесь… — задумчиво произносит Синицына.

— Когда б на то не божья воля — не отдали б тетрадь. Да, были схватки боевые, да говорят еще какие, недаром помнит вся гостиница про то что… не дала?

— Как не дала. Ее у нас отобрали. Быстрая эта Железнова…

— И грубая. Давай я напишу «напилась словно павиан, за словом не пошла в карман, был человек — стал хулиган!»

— Стала.

— Нестыковочка.

— Хм… — и две поэтессы снова склонились над тетрадкой.

— А чего это вы тут делаете⁈ — звучит звонкий голосок.

— Отстань, Лилька, я в печали. — отзывается Юля Синицына: — я рифмы ищу. Надя завтра уезжает.

— Уезжает — провожает! — весело откликается Лиля Бергштейн и легко вспахивает на подлокотник кресла к Синицыной: — вот и рифма! Что пишете? Опять про комсомол?

— Сегодня философский стих выходит. Про то что каждый человек должен обрести свое место в жизни, что у каждого свой путь, своя мораль, своя стезя. Про то, что в мире нет добра и зла, черного и белого. И про комсомол. — говорит Синицына.

— А я думала мы пишем про то, как к вашему тренеру все новые девчонки ночью приходят… — хлопает глазами вторая девушка.

— Это метафора, Воронова, метафора. Смысл не в том, кто к кому пришел, а в…

— … в том кто и кого — того!

— Это метафора, Воронова! Жизнь нас всех того… ты что не понимаешь?

— А ну… дайте-ка почитать… хм. — Лиля чешет затылок: — ничего не понимаю, но стихи хорошие! Вы молодцы! Правда кое-где рифмы нет совсем. Это что, белый стих? А вообще здоровски получилось! Особенно про «персты пурпурные»!

— Это Гомер написал.

— И он тоже молодец!

— Есть рифма к слову «наивная»?

— Коллективная?

— … не, рано пока еще. Четыре человека — пока не коллектив.

— Противная?

— Хм… — Синицына изучает жизнерадостную Лилю и с сожалением качает головой: — не подходит.

— Интуитивная? — предлагает Лиля и начинает загибать пальцы: — портативная, реактивная, инициативная, спортивная и импульсивная!

— А эти точно подходят. — кивает Синицына: — особенно портативная и реактивная. Ты же как ракета, Бергштейн, ты как Фау-2 — летишь куда-то туда, но все равно всем вокруг страшно.

— Девочки! — в коридоре появляется Жанна Владимировна, она в длинном махровом халате: — вы чего горланите на весь коридор? Два часа ночи почти! Режим не нарушайте, потом восстанавливаться трудно будет. Синицына, это тебя в первую очередь касается, с твоей бессонницей. Давайте я вам снотворное выдам… хотя… наверное поздно уже… — Жанна Владимировна зевает во весь рот.

— Надя завтра уезжает. — объясняет Синицына: — а у нас стихотворение не закончено.

— Честно говоря, Юля, твои стихи меня беспокоят. — говорит Жанна Владимировна: — может тебе доктору показаться?

— Юлькины стихи уже по рукам ходят! — гордо заявляет Лиля: — она — талант! Вот, смотрите что она про персты пурпурные написала!

— Это Гомер…

— Хорошие стихи, — рассеянно замечает Жанна, пробежав взглядом по тетради и уже было отворачивается, но потом — присматривается и забирает тетрадь из рук у Лили.

— Вот видите! — подмигивает Лиля девушкам: — ваша поэзия всех трогает! Прямо за душу!

— … это… вы это только что написали? — медленно уточняет Жанна Владимировна.

— Да. — кивает Юля.

— Пойду-ка я спать. Не мое это дело. — решительно заявляет Жанна Владимировна и отдает тетрадь Синицыной: — какое мне дело… они все завтра не выспавшиеся будут. Опять. А я пойду спать. Спокойной ночи девочки. — и она удаляется по коридору. Девушки смотрят ей вслед. Потом все взгляды снова возвращаются к тетради.

— Она груба как обезьяна, и забрала тетрадку рьяно? — предлагает Надя Воронова.

— Ты все еще Железнову пережить не можешь?

— Она реально грубиянка! И потом — мы же старше ее… хоть бы каплю уважения показала…

— А… Жанна Владимировна не к себе пошла… — заметила Лиля, глядя в коридор.

— Бывает. — пожала плечами Синицына: — но хватит про Железнову в самом деле. Ее не исправить. Это компенсация психологическая, потому она и грубиянка.

— Хм. А пять человек — уже коллектив?

— Наверное. Хотя Жанна у нас не игрок команды, она же медик. Вспомогательный персонал. О! Трагедия второстепенных персонажей! Это же как Гильдестерн и Розенкранц!

— Чего?

— Ну… «Привет вам, Гильдестерн и Розенкранц!» «Привет вам Розенкранц и Гильдестерн!» — помнишь⁈ Никто даже не знает кто из них — кто! Кто Гильдестерн а кто Розенкранц! А потом принц Гамлет их еще и подставляет под топор палача! А вы все еще такие «принц Гамлет жертва трагедии!» Вы чего⁈

— Тих, тих, тих… успокойся, Юль… никто так не говорит…

— Офелия о нимфа! Я тебе так скажу, Надя, никто нас не замечает! Никто! Вот ты Лилька например!

— Я?

— … она же — типичная главная героиня! Молодая, наивная, сексуально раскрепощенная, гибкая, да по ней «Кама-Сутру» писать можно!

— Не уверена, что это комплимент, Юль…

— А Жанна Владимировна⁈ Там же целая история! И след от кольца на пальце и тихая грусть в глазах и тургеневская коса через плечо и это ее тихая, но уверенная сила⁈ Или вот — Сашка!

— Саша Изьюрева?

— Да! Саша! А ты и не заметила, Воронова! Саша! А ну стоять! — все оборачиваются и видят тихую девушку, которая стоит у стенки и моргает, замерев в неудобной позе.

— Да я… я попить… воды набрать… — краснеет девушка.

— Пиши, Воронова, пиши! Как там — «в свою удачу тихо веря, прокралась Саша в коридоре…»

— Я… я пойду, пожалуй…

— Понимаешь, Воронова, в истории нет второстепенных персонажей! Есть история!

— Итого — шесть? Или пять? Я сбилась… — жалуется Воронова, загибая пальцы: — но ваш Витька молодец! У нас в деревне был один такой, дед Пахом, после войны почитай он один мужик на все село остался… так село и называется — Пахомовка. Потому что там все на одно лицо и парни и девки. Правда женихов и невест приходится из других сел искать, потому как опасность близкородственного скрещивания. И вообще желательно из другого района, потому как у деда Пахома велосипед был.

— Скучно с вами. — говорит Лиля: — я к Витьке пойду.

— Стоять!