Трезвенная жизнь и аскетические правила: Толкование правил преподобных отцов Антония, Августина и Макария

Глава первая

Устроители монастырей: святые Василий Великий, Пахомий Великий, Антоний Великий — составили правила, ради того чтобы сохранить дух монашества. Эти правила поистине раскрывают перед нами евангельский закон и указывают нам путь, следуя по которому можно воспринять Святого Духа и ощутить Его благодать.

Трудно согласиться с тем, что правила и устав, носящие имя святого Августина, написаны им самим, но, во всяком случае, они отражают его дух. На Западе еще и сейчас существуют монастыри, есть некоторые пустынники, монахи и монахини, носящие его имя, однако мы не можем сказать, что начало этим монашеским сообществам положил сам святой Августин. Все они, должно быть, возникли гораздо позднее. Но, несмотря на это, они восприняли нечто из древности, поскольку сохраняют устав святого. Итак, нужно признать, что устав появился благодаря трудам людей, окружавших святого Августина, или, лучше сказать, устав берет свое начало в живом предании, которое святой оставил этим людям.

Святой Августин услаждал и продолжает услаждать души людей и обогащать их разум. Его мудрость безгранична. Он был одним из наиболее выдающихся учителей ораторского искусства. Однако он не получил, как другие отцы, богословского образования (я не имею в виду его личное знание, поскольку он стяжал неоценимый личный опыт) и не посещал никакую богословскую школу, Александрийскую или Антиохийскую, не был учеником какого-либо наставника. Уже в зрелом возрасте он приходил поучиться у глубоко образованного епископа святого Амвросия Медиоланского, который был погружен в свои книги, непрестанно писал и не имел ни минуты, чтобы взглянуть на блаженного Августина. Но святой, никогда не сетуя, день и ночь стоял поблизости и без устали смотрел на него, как рабыня очами своими смотрит на руки госпожи ее.

Дни сменялись ночами, и ночи — днями, а блаженный Августин все оставался в келье святого Амвросия. Он ждал: может быть, тот поднимет голову от своих книг или от проповедей, которые он готовил (святой Амвросий все делал по строгим правилам, не упуская из внимания мельчайших подробностей; его проповеди — это научные трактаты). Ждал, чтобы высказать ему свои недоумения по поводу Священного Писания и философских и отеческих книг, которые святой Августин начал читать; или исповедать ему некоторые из вновь охватывавших его внутренних борений. Но снова и снова он уходил, так и не удостоившись даже взгляда епископа. Поэтому он излагал свою исповедь в собственных книгах, возложив на Бога все чаяния и от Него ожидая ответа на свои вопросы. И конечно, столь величественному и достойному похвал святому, в простоте смирившемуся перед этим светильником — святителем Амвросием, которого он в конце концов превзошел, было невозможно не улучить милости Господа и Его сладчайшего взора.

Но поскольку блаженный Августин познавал духовную жизнь таким способом и пытался разрешить свои трудности самостоятельно, то, естественно, в его богословских познаниях остались пробелы и он не мог изложить свое учение так, как это сделали утонченные умы Востока: святые Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст. Они восприняли и философию, и богословие, и предание от отцов и матерей. А здесь не было ни Анфусы, ни Эмилии, ни Нонны… Зато была Моника, слезами спасшая и освятившая свое чадо. Когда Августин погряз в трясине греха и ереси, его мать со слезами на глазах пришла к епископу, чтобы умолить его о спасении сына, и епископ ответил ей: «Невозможно, чтобы не увидел Бог твоих слез, и чадо этих слез не спаслось бы!» И Моника, и ее сын не только спаслись, но и прославились великими подвигами.

Где бы ни оказывался святой Августин, он стремился жить не обособленно, а с теми, кто придерживался общежительного уклада жизни. Так было и до его крещения, и после него, и тогда, когда он стал епископом. Конечно, время, в которое жил святой Августин, место и образ его жизни определенным образом повлияли на его монастыри, это была ранняя форма монашеского общежития. Вначале его обители состояли из мирян, посвятивших себя Богу: в конце IV века святому Августину удалось собрать вокруг себя людей, которые ценили общежительную жизнь. Впоследствии он создал монастыри, состоявшие из клириков, по обычаю того времени. Епископский дом был похож на монастырь: епископ занимал место игумена, протосинкелл был, как мы сказали бы, дикеем, а остальные братья, жившие в кельях, составляли братство. Святой Августин попытался создать условия для общежительной жизни, хотя в этом он не добился столь большого успеха, как отцы Востока.

Тем не менее на западное богословие он оказал чрезвычайно большое влияние. Конечно, он дал повод еретикам писать богословские сочинения, основные положения которых взяты, или лучше сказать, выдернуты из его богословской системы. Многие ереси, появившиеся на Западе, и прежде всего главные пункты догматического учения Римской Церкви опираются на учение святого Августина. Ведь легко, вырывая места из творений какого-либо святого или толкуя их через призму своего личного опыта или воззрений своей эпохи, возвести множество новых сооружений на фундаменте, заложенном другим человеком.

Блаженный Августин оказал влияние и на богослужение. И поныне в западных монастырях совершают богослужения примерно так, как установил совершать их святой Августин. И их псалмопение, и в целом строй богослужения напоминают о святом. Впрочем, не только о нем, но и обо всех перипетиях и искажениях в жизни Римской Церкви. С тех пор как она уклонилась со своего пути и отдалилась от Востока, она, естественно, потеряла свое первоначальное направление и тот дух, который вдохнул в нее святой Августин.

Блаженный Августин, родившийся в день памяти святителя Иоанна Златоуста, оставил по себе множество творений, в которых бьет ключом юношеская энергия, особенно в богословских и апологетических писаниях против ересей, поскольку он обладал очень развитым пастырским чувством. Его личность запечатлена в его творениях: как вначале он со страстностью увлекся ересью и предался греху, так впоследствии всю страстность, горячность своей души он принес Богу. Это был редкостный пример всецелого посвящения себя Господу и любви к Нему.

Его творения исполнены того таинственного и экзистенциального духа, который исходит из покаяния и ощущения ничтожности человеческого существа. Он не написал ни одного слова, которое не было бы им пережито. Мы видим, как иной раз он восходит на высоту, а иной — нисходит в такие глубины, что дает повод неверно истолковывать его писания и подозревать автора этих писаний в ереси. Тем не менее, святой жил и мыслил право. Если к тому же вспомнить, что он не знал греческого и еврейского языков, можно понять, почему он не изложил все так, как нам этого хотелось бы. Кроме того, нужно принять во внимание все перетолкования и недобросовестное использование его текстов. В истории это происходило не один раз и не только со святым Августином. Но мы знаем, какую он испытывал боль еще при своей жизни, видя, как злоупотребляют его учением и искажают его.

Во всяком случае, святой, живший глубокой жизнью Духа, создал творения возвышенные и одновременно очень простые: он желал помочь человеку вместить Святого Духа. Пусть нет свидетельств, что святой Августин оставил после себя настоящие монастырские братства, Церковь, несомненно, руководствовалась его учением. По его монастырскому уставу, вероятно, жили те, кто собирались вокруг него и до и после его поставления на епископство. Этот устав невелик и прост, по крайней мере его основной текст, отражающий дух и взгляды святого Августина; он касается практических вопросов.

Прежде всего, возлюбленнейшие братья, мы должны любить Бога, а затем ближнего, потому что это первые заповеди, преподанные нам. (1)

Первый пункт устава святого Августина, первый его завет монахам говорит о любви и напоминает начало «Подвижнических правил» святителя Василия Великого. Тем не менее очевидно, что прямой зависимости между этими произведениями нет. Все отцы, которые устанавливают правила, начинают с этих двух заповедей. Причина этого ясна: согласно учению Господа Иисуса Христа, апостола Павла, святого Иакова, брата Господня, и всех отцов, любовь к Богу и ближнему — это одна и та же любовь, начало и конец духовной жизни, начало отречения от мира, путь к обретению духовных дарований и духовных наслаждений и их предел. Любовь — отправная точка всего. Есть два вида любви: одна — предваряющая, ее дарует душе Бог; вторую человек приобретает своим трудом, преклоняя колена пред Богом. Любовь дарует познание Бога, а познание Бога в свою очередь эту любовь преумножает, она становится истинной и прочной, неразрывно связанной с любовью к людям.

«Это первые заповеди, преподанные нам». Любовь к Богу и ближнему — это первые заповеди, еще ветхозаветные. Необходимость любить Бога всею душею твоею, и всем сердцем твоим, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею и так же любить ближнего первоначально показана в Ветхом Завете. Затем эта заповедь повторяется в Новом Завете, но любовь при этом называется новой заповедью: древнейшая заповедь выглядит в Новом Завете совершенно новой. И монашеское жительство неизменно связано с этой заповедью. Святой не проводит различия между любовью к Богу и любовью к ближнему. Он просто подчеркивает, что любовь обращена и к Богу и к ближнему. Любовь к Богу не может быть отделена от любви к ближнему. Если человек подумает, что в действительности есть две любви, то, несомненно, он будет ошибочно понимать смысл этих заповедей и неправильно исполнять их. Любовь одна, и обращена она к Богу, Который наполняет весь мир, а прежде всего человеческую природу: Бога можно узреть в лицах людей. Нет человека, который был бы совершенно лишен благодати Святого Духа, в особенности если это христианин, запечатленный Святым Духом. Значит, когда мы не способны выразить или проявить на деле свою любовь к человеку, это доказывает, что мы и Бога не любим.

Божие присутствие открывается во всем человеке: в его глазах, в его любви, переживаниях, трудностях, нищете и несчастье, вообще во всех проявлениях человеческой жизни. Поэтому очень важно наше отношение и к людям, и к самым разным обстоятельствам жизни — природным, душевным, духовным, — которые влияют на нас и в которых проявляется домостроительство и Промысл Божий.

Все люди открывают для нас Бога. Человек может меня обижать или на меня обижаться, быть радостным или несчастным, может меня ненавидеть или любить. Но именно он открывает мне, люблю ли я Бога. Невозможно человеку, зримому образу святого Бога, отнестись к Богу так, словно Его нет, и Сам Бог не может пренебречь Своим образом. Как нельзя сказать: «Я люблю твое тело, а не твою душу, люблю твои глаза, а не твои руки», — точно так же немыслимо утверждать: «Я люблю одного человека и не люблю другого».

Может быть, я из любви к Богу совершаю коленопреклонения, пощусь, молюсь, терплю злострадания, но в действительности вся моя ревность — это эгоизм, водружение на пьедестал своего «я», жертва идолу, приношение фимиама, от которого веет самообожествлением, а не служением истинному Богу. Никогда отцы не рассуждают о любви к Богу, не подразумевая при этом и любви к людям. Поэтому и апостол Павел говорит об одной любви, не указывая, любовь ли это к Богу или к человеку. Ты мне в тягость? Тогда смешно говорить, будто я люблю Бога! Человек, который любит Бога пусть и самую чуточку, становится пламенным, шествует по небу, перестает существовать для земли, для праха, и тогда он не может противиться образу Божию или досадовать на этот образ возлюбленного им Бога. Невозможно возлюбить Бога невидимого, отторгая Бога видимого. Видимое всегда более ощутимо. Бог создал человека по образу Своему ради того, чтобы мы каждый день чувствовали рядом с собой Его живое присутствие.

Поэтому доказательством нашей любви к Богу служит наша любовь к ближнему. А ближний — это каждый человек, неважно, рядом он или далеко. Любовь к Богу — чувство, которое является для нас вожделенным опытом, это напряженное ожидание нашего сердца, жажда, утоляемая при непрестанном богообщении, желание, которое исполняется при глубоком познании Бога, познании, ведущем к истинной любви. У любви к Богу много ступеней, но самая высокая из них не достигнет даже человеческого роста, если наша любовь никак не касается ближнего. Если же мы видим и любим Бога в нашем ближнем, то отзвук этой любви доносится до самого неба.

Познавая человека, или лучше сказать, познавая человеческую природу такой, какой ее сотворил Бог и в какую ее превратил грех, признавая в каждом человеке творение рук Божиих и прикасаясь к нему так, как мы прикасались бы к Самому Богу и заботились о Нем, мы начинаем познавать и сердце, которое движется рядом с нами и бьется в том же ритме, что и наше. Мы чувствуем, как сердце нашего ближнего трепещет от Божественного желания, и заключаем в объятия человеческую природу.

Человек — это малая икона Божия домостроительства. В нем можно увидеть надежды, которые Господь возлагал на человека; Божие разочарование от того, что человек этих надежд не оправдал, — и новые надежды Божии на Свое творение. Все это вложено в человеческую личность. Любой труд несет на себе печать его автора, точно так же и каждый человек несет на себе печать Божию.

Из этого следует, что мои отношения с ближним обнаруживают, насколько я люблю Бога. Это очень важно. Мое терпение или нетерпеливость, мой гнев или смирение, раздражительность или спокойствие, месть или прощение — все восходит к Богу. Мы лжем, говоря, будто любим Бога, если при этом наше отношение к другому человеку хоть чем-то омрачается и если в любое время мы не оставляем воли своей, чтобы облобызать волю Божию. Да, поистине эти заповеди — первые и даны нам нераздельно друг от друга.

Итак, понятно, почему святой Августин первой преподал заповедь о любви: по поведению человека, его взору, уравновешенности, характеру можно понять, любит ли он Бога. Пусть даже рядом с тобой самый трудный, грешный, легкомысленный, грубый, порочный человек, величайший враг Божий, он — то зеркало, которое покажет тебе, есть ли внутри тебя Бог.

В следующем правиле святой раскрывает нам, как монах переживает это таинственное единство с ближними и с Богом. Первооснова любви и общения — это богослужение. Чтобы понять богослужение, о котором святой здесь говорит, мы не будем углубляться в изучение соответствующих традиций той эпохи, но обратимся к нашей сегодняшней богослужебной практике, а в особенности к практике Западной Церкви, так как в ней еще сохраняются элементы древнего устава, правда наполненные чуждым духом.

Вот как подобает нам молиться или воспевать псалмы. Утром должно возглашать три псалма: шестьдесят второй, пятый и восемьдесят девятый. (2)

Молитвы в древней Церкви произносились нараспев в довольно быстром темпе, что соблюдается и сегодня в Западной Церкви. У католиков почти нет молитв, которые просто читаются. Псалмы, антифоны, молитвы — все поется, и священник и монахи поют. Католики сохранили древнюю практику, утратив, однако, ее дух. В богослужебных уставах Православной Церкви и в уставах Запада когда-то было много общих элементов, сохранившихся с древности, но постепенно литургические практики настолько разошлись, что сегодня впору задаться вопросом: является ли западное богослужение христианским?

Вместо современного нам утреннего богослужения монахи святого Августина читали три указанных выше псалма. Из них шестьдесят второй псалом (у нас он входит в шестопсалмие) выражает жажду единения со Христом, которую испытывает человеческая душа. Пятый псалом небольшой, но исполненный смысла. Он говорит о цели утреннего богослужения в иудейской синагоге — оттуда заимствовала этот псалом христианская Церковь. Это псалом богослужебный, и в нем ярко показана потребность души в покаянии, ее устремление к нему и образ покаяния. Выражение словам моим внемли, Господи — это вопль человеческой души, которая омылась от греха и теперь ищет свободы. Восемьдесят девятый псалом, псалом утренней службы, содержит такие выражения, которые указывают на ничтожность человеческого существования. Человеческая жизнь как скоро увядающий полевой цветок, но у нее есть цель: служить Богу и возвещать величие Его. Два последних псалма сегодня входят в чинопоследование первого часа. Таким образом, мы ясно видим, как развивалось богослужение.

Втретий час возглашаем вначале один псалом антифонно, затем два антифона, одно поучение и отпуст. Подобным образом в шестой и девятый час.

Антифоны, псалмы и поучение позволяют святому Августину установить определенную продолжительность службы. Он совсем не упоминает о первом часе, потому что эта служба появилась намного позднее, однако два из вошедших в нее впоследствии псалмов уже были присоединены к утреннему богослужению. Следующие богослужебные собрания совершались в третий и шестой часы. В святогорской практике из-за ежедневных необходимых трудов и из-за того, что частая смена работы и молитвы оказывалась утомительной, все часы были соединены в одно утреннее богослужение. Однако установления святого Василия Великого, как и древнее чиноположение Церкви в целом, требовали от монаха непрестанной устремленности к Богу, и поэтому настаивали, чтобы часы совершались раздельно. У нас это древнее предание осталось лишь в памяти, а на Западе оно соблюдается. Но это не значит, что в нашем богослужении недостает псалмов, антифонов и поучений, пусть даже в последнее время число их очень сократили.

На вечерне — один псалом антифонно, четыре антифона, другой псалом антифонно, поучение и отпуст.

Если мы сравним вечерню, о которой говорит блаженный Августин, с нашей вечерней, мы увидим, что ее чинопоследование в своей основе осталось тем же самым, только стало более совершенным. Святой определяет число псалмов, антифонов и поучений с той же целью: установить продолжительность службы.

В соответствующее время, после вечерни, мы все поучаемся в чтении. Потом возглашаем обычные псалмы, положенные перед сном.

«Обычные псалмы, положенные перед сном», — это для нас псалмы повечерия. После вечерни святой назначает читать Писания, собрав воедино все чтения, которые не входят в остальные службы. Монахи в общинах святого Августина жили все вместе, но, в зависимости от обстоятельств, иногда пребывали в монастыре, а иногда выходили в мир для проповеди и дел милосердия и возвращались во второй половине дня (в наше время также есть подобные христианские братства). Потому вполне естественно, что святой назначает в это время чтение.

В этом пункте устава святой пытается обозначить те условия, соблюдение которых помогает общежительному монаху проводить ночь в предстоянии Богу. Очень хорошо, если после вечерни мы ограничиваем свое общение, чтобы сосредоточить свой ум и сердце и постепенно приготовиться к славословию Бога и поклонению Ему.

Ночные молитвы в ноябре, декабре, январе и феврале должны включать в себя двенадцать антифонов, шесть псалмов и три поучения. В марте, апреле, сентябре и октябре — десять антифонов, пять псалмов и два поучения. В мае, июне, июле и августе — восемь антифонов, четыре псалма и два поучения.

День закончился, и мы приблизились к ночному богослужению, упоминание о котором в уставе вновь свидетельствует, как святой заботился о распределении времени. Блаженный Августин был прекрасным отцом: его любовь не знала границ, а рассудительный ум проникал во все сферы жизни. Он был внимателен к каждой мелочи, зная, что, если богослужение становится слишком длинным и непосильным для человека, оно точно не принесет ожидаемых плодов. Святой разделяет годовой круг на три периода, потому что продолжительность ночи в течение года колеблется от восьми до четырнадцати часов. В ноябре, декабре, январе и феврале ночи самые долгие, поэтому и служба включала в себя большее число антифонов, псалмов и поучений. Псалмы исполнялись чаще всего антифонно. Никогда на Западе они не читались так, как читаются у нас. Что касается поучений, то читать их положено и по нашим уставам, но у нас это соблюдается лишь в некоторых монастырях, и поучения произносятся нечасто. Антифоны и сегодня включаются в некоторые наши службы.

Поскольку с каждым месяцем ночь становится короче, сокращается и число антифонов, псалмов и поучений.

В нашей практике ночное богослужение перенесено на утро. Мы не разделяем службу на утреннюю и ночную. Для нас этот ночной труд заменило келейное правило, которое приносит большее преуспеяние и имеет большее значение. Но поскольку следить за индивидуальным правилом каждого брата очень сложно, древние отцы предпочитали установить какое-нибудь общее делание, чтобы у всех была возможность ночью молиться.

Богослужебная практика общежитий святого Августина отличается простотой, но наряду с этой простотой в ней есть и разнообразие и четкая размеренность, что помогает удерживать душу в духовном бодрствовании и напряжении и не позволяет ей расслабиться и впасть в равнодушие. Согласно святому Августину, богослужение важно не столько потому, что мы, молящиеся, пребываем вместе телом и духом, сколько потому, что мы обращаемся к Богу общими для всех словами. Для Восточной Церкви, напротив, значение имеют не столько одни и те же слова — хотя и это на деле необходимо, — сколько наше внешнее единство, то, что мы все собрались в одном месте.

Второе после богослужения место, где наша душа встречается с Богом и соединяется с Ним — это наш труд.

Мы должны работать с утра до шестого часа. От шестого часа до девятого мы должны читать. (3)

Кроме молитвы, этого главного столпа нашей жизни, святой говорит о чтении и труде. Он четко определяет временные рамки чтения и работы, чтобы монах мог вести свою повседневную духовную жизнь беспрепятственно и не был вынужден всеми способами изыскивать время для духовных занятий. На чтение отводится время от шестого часа до девятого. Три часа чтения приносят огромную пользу. Монахи читали Священное Писание, уже имевшиеся тогда аскетические творения, а также писания отцов апостольского времени.

Работа продолжается «с утра до шестого часа». «Утро» здесь означает «очень раннее время», по завершении утренней службы. Такому уставу следуют и современные подвижники. Если утренняя служба заканчивалась летом в двенадцать часов, а зимой в час по византийскому времени, то у монахов было по крайней мере четыре-пять часов для работы. Такой режим естественен для человека и соответствует преданиям отцов. Но на Западе, из-за устремленности западного человека к внешней жизни, работа в монастырях впоследствии стала продолжаться до вечерни, которая совершалась с наступлением ночи, как мы увидим далее в этом же правиле.

Труд закладывает основание любви к Богу, а с помощью чтения мы познаём, с одной стороны, человека и его жизнь, с другой — Бога и Его действия, благодаря чему мы и любим Его сильнее. В действительности невозможно избрать что-то одно: только труд, только молитву или только чтение. Мы должны прилежать всем этим занятиям, чтобы стать способными почувствовать Бога.

Затем святой упоминает об одной подробности, для того чтобы объединить людей и не допустить конфликтов, ведущих к особножительству.

В девятый час мы должны возвращать книги и после трапезы до вечерни работать или в саду, или там, где понадобится.

Подобные предписания существуют во всех монастырских уставах. Они предусматривают время для чтения, для возвращения книг, определяют, каким образом нужно их возвращать, назначают епитимии тем, кто возвращает книги позже срока, порванными или запачканными. Если человек задержал у себя книгу, это свидетельствует о том, что он нерадив, не уважает ближнего и уж тем более все братство, которое ему эту книгу доверило. В монастырях не дозволялась частная собственность, все было общим. Святой определяет время, когда следует возвращать книги, — с одной стороны, для того, чтобы не нарушалось благочиние обители, с другой — чтобы библиотекарь успел расставить книги по местам.

После трапезы до вечерни святой Августин заповедует снова трудиться в саду или в другом месте, потому что после еды едва ли кто может молиться или читать. Эта практика сохраняется и сегодня как на Западе, так и в греческих монастырях, что проявляется в проведении малых и больших панкиний. Для этой работы святой также устанавливает временные рамки, чтобы никто не работал дольше положенного. Если монах работает дольше, то его духовная жизнь превращается в руины, и он чувствует душевный разлад.

После этого пункта устава святой Августин переходит к важному вопросу частной собственности.

Никто пусть не требует себе что-либо, настаивая на том, что это его собственное: ни одежду, ни иное что, поскольку мы избрали апостольскую жизнь. (4)

В уставе всего одиннадцать пунктов. Тем не менее святой чувствует необходимость посвятить теме частной собственности отдельный пункт среди этих весьма немногих. Почему? Потому что наше отношение к частной собственности показывает, апостолы ли мы или никчемные люди, которые бродят по дворам и коридорам монастыря. Монах — это апостол. Следовательно, как апостол, он обязан исполнять заповедь Господа, преподанную Им Своим ученикам в то время, как Он посылал их проповедовать Царство Божие: Ничего не берите на дорогу: ни посоха, ни сумы, ни хлеба, ни серебра, и не имейте по две одежды. Апостолу позволено владеть только одеждой, которую он носит, шествуя своим апостольским путем. Поэтому в монастырях у монахов не было ничего. А приобретение даже самого малого имущества, заключалось ли оно в деньгах или в вещах, приводило к утрате внутреннего единства с братией, отлучению от причастия, уходу из монастыря. Равно и получить подарок, и самому что-либо подарить считалось уничижением монашеской жизни и отпадением от апостольского звания.

В монастырях святого Пахомия и святителя Василия Великого каждый монах брал одну одежду из тех, которые хранились в особо отведенном месте. Одежда изготовлялась из шерсти или подобного ей материала, и все носили примерно одно и то же. Конечно, монахам дозволялось носить более теплые или более легкие одежды, но не разрешалось требовать, чтобы они подходили по размеру. Желание одеваться со вкусом, свойственное нашей эпохе, естественным образом проистекает из духа нашего времени, но одновременно оно становится и причиной греха. Ведь если мы выбираем себе одежду или подгоняем ее точно по мерке, чтобы она сидела красиво, это обнаруживает в нас чувственность, а не Божественный образ мыслей, в таком случае от нас отдает тлением. Человек пользуется одеждой, чтобы защититься от холода и прикрыть члены тела, в этом ее назначение, как учит апостол Павел и вообще Церковь. Склонность выбирать одежду и обувь означает растление нашего монашеского духа и совести, и это прискорбно, ведь таким образом растлевается наше существо. Легкость, с которой мы требуем или отдаем вещи, тоже не соответствует монашескому жительству.

Настоящее правило показывает красоту общежития, возглавляемого святым Августином, стремление святого научить монахов не заботиться о материальном и мыслить духовно. Монах, у которого есть что-то свое, за исключением книг, которыми он пользуется постоянно, перестает быть монахом. Поскольку эти книги нужны ему всегда, ему позволяется их иметь, но они не его собственность, а монастырская. Книга или любой другой предмет, присвоенный монахом, приносит радость лукавому демону и лишает монаха дерзновения пред Богом.

В нашем монастыре я часто захожу в кельи монахов, днем или ночью, чтобы посмотреть, бодрствуют они или спят. Я это делаю не для контроля, но для того, чтобы насладиться видом своего чада, которое, как я уверен, молится или читает. Иной раз, если дверь не хлопнет и братья меня не заметят (у нас двери и окна — все старое и производит шум), я вижу, как иные склоняются, чтобы сделать поклон, иные поднимаются с пола после поклона, иные, чтобы не заснуть, читают стоя, положив книгу на маленький аналой или на стол. Признаюсь вам, что все это меня глубоко трогает. Зимой некоторые не растапливают печку, а закутываются в одеяло, чтобы не замерзнуть, и ставят рядом с собой настольную лампу. Прекрасны эти картины, особенно когда монахи молятся. Те, кто не могут исполнять большое правило и долго читать, по благословению игумена занимаются рукоделием. Это вполне отвечает преданию, и монахи могут делать это по мере необходимости. В древности отцыпустынники проводили и ночное время за рукоделием, тем самым храня себя от рассеянности, и молитва их восходила к Богу, а глаза источали слезы.

Так вот, я радуюсь, удостоверяясь в том, что у моих монахов ничего нет в келье. Но если я вижу лишнюю книгу или другую вещь, я забираю ее или прошу принести мне в игуменскую, или на склад, или отдать в библиотеку. Лучше впустить в свою келью дьявола, чем принести туда какую-то собственность или ненужные вещи. Что ты будешь с ними делать? — «А вдруг они мне когда-нибудь понадобятся?» — Что значит «понадобятся»? Лучше умереть, чем держать ненужные вещи в своей келье. Быть монахом — значит быть всецело нестяжательным. В этом вопросе требуется большое внимание, потому что, увлекшись стяжанием, монах очень легко может из ангела превратиться в демона, а из демона — в самого денницу. Здесь нужна большая щепетильность. Поскольку мы избрали жизнь апостольскую, в которой нет места частной собственности, нам нужно знать, что старец может простить нам все грехи, но он не может простить грехи, связанные с тем, что мы даем, принимаем, приобретаем какие-либо вещи или пользуемся ими, пусть даже речь идет о самой простой вещице. Только Бог может простить такие грехи при условии искреннего покаяния. Монах, который считает своей пусть и малую вещицу, сам себя отлучает от Церкви. А мы понимаем, что отлучение может быть снято только тогда, когда виновный прольет потоки слез. Поэтому игумен не несет никакой ответственности за души монахов, если они занимаются стяжательством, пусть даже с самыми добрыми мыслями, пусть даже с самой благой целью. Церковь никогда с этим не мирилась.

Конечно, когда ты, монах, спрашиваешь игумена, можно ли тебе взять для себя то, что дал такой-то человек, игумен ответит утвердительно. Но зачем тебе это нужно? И правда ли этот человек дает тебе вещь по собственному почину? Может быть, он знает, как ты это любишь, как ты этого ищешь, как сильно желаешь? Может быть, ты сам дал ему понять, что тебе это нужно? Может, он тебя об этом спросил? Невозможно, чтобы нам дали или мы дали что-то и этому не предшествовала взаимная договоренность, общее впадение в грех. Поэтому только Бог может тебя простить, если ты сам завел в келье какие-то вещи. Игумену такого права от Бога не дано. И даже за то, что ты имеешь нечто с разрешения (но не по благословению), простить тебя может только Бог. Лишь то, что дается нам после серьезной духовной беседы со старцем, не упраздняет нашего апостольства. За все остальное мы будем отвечать пред Богом. Ведь разве не рухнет все здание, если ты выломаешь камень из его стены? Самая малость может сделать нашу жизнь бесплодной.

Еще надо обратить внимание вот на что. У тебя есть, например, «Добротолюбие» или Ветхий Завет. Ты даешь эту книгу кому-то почитать, а он капает на нее маслом, и ты огорчаешься. Ты должен понять, что с того момента, как ты огорчился, «Добротолюбие» или Священное Писание стали твоей собственностью. Конечно, тот, кто испачкал книгу, согрешил пред Господом, нельзя портить чужую вещь. Нужно брать ее с благоговением и возвращать в два раза более чистой. Малейшее повреждение чужой вещи — грех по отношению к Самому Богу. Но если ты огорчился из-за того, что книга испорчена, она для тебя уже не Священное Писание, а твоя собственность, идол твоего сердца. Между тем даже ряса, которую ты носишь, не твоя собственность, ее даровала тебе Церковь, ею тебя благословил игумен, тебе дал ее в церковном собрании Сам Христос. Так вот, с того момента, как ты огорчился, потому что брат небрежно обошелся с твоей книгой и испачкал ее, с того самого момента книга стала для тебя богом.

Как некоторые употребляли Божественные Дары для магических обрядов, так и мы можем полученное от Бога, от игумена употребить для угождения дьяволу, если будем с пристрастием заботиться о том, как бы не потерять, не испачкать, не испортить какую-либо вещь. Как мать любит свое дитя, так и мы любим свою книгу.

Но мать за внебрачного ребенка отвечает меньше, чем мы — за любовь к книге или к любой вещи, которую нам дали. Стяжательство для монаха — прелюбодеяние в худшем виде. Прелюбодеяние нельзя оправдать никакими причинами, следовательно, нет оправдания и стяжательству. У святого Августина удивительно ясное понимание подлинной монашеской жизни.

Затем, желая более четко обозначить условия любви к Богу, святой переходит к теме ропота, на которую обращали внимание и преподобный Пахомий Великий, и святитель Василий Великий, и все отцы, говорившие о монашеской жизни. Действительно, издревле все человеческие страсти известны, в особенности те, которые характерны для того или иного общества, в том числе и для общества монашеского. Такова и страсть ропота.

Никто пусть ничего не делает с ропотом, чтобы не умереть, подвергшись тому же осуждению, что и роптавшие в пустыне. (5)

Настоящее правило напоминает нам об иудеях. Немного времени прошло с той поры, как Бог облагодетельствовал их, выведя из Египта и проведя через Чермное море, не высохло еще на устах их молоко благодеяний Божиих, как они начали роптать, требуя мяса и лука, которые они ели в Египте. Бог подавал им это, а они требовали чего-нибудь еще. Поскольку они не прекращали роптать, Он покарал бы их всех и истребил бы их огнем, если бы сам пророк и вождь народа Моисей не воздел свои руки, умоляя Бога пощадить народ. Вот какое великое зло ропот.

Ропот проявляется в том, что мы нерадиво работаем, жалуемся на игумена или брата под предлогом, что нам нужно открыть свое сердце, высказать свою боль или получить совет. Ропот проявляется также в усмешке, в обидных словах, сопротивлении, критике и во многом другом. Ропот относится к числу смертных грехов, потому что он показывает, что у меня только один бог — я сам. Всякий другой бог и даже Бог Единый меркнет перед этим богом — моим «я». Если вы со вниманием прочтете Ветхий, а потом Новый Завет, то увидите, что ропот относится к величайшим произвольным грехам. Ропотник не может исполнять заповеди и оправдания Божии. Поэтому святой Августин, рассмотрев вопрос о собственности, переходит к теме ропота, желая показать, что только тот, кто все принимает радостно от игумена, от старшего по послушанию, от брата, даже самого младшего, может непостыдно и дерзновенно предстоять пред Богом.

Братья должны слушаться без рассуждения, после Бога почитать своего отца, а игумена чтить, как чтут святых. (6)

Игумен не всегда был духовным отцом братии, так бывает и сегодня. Игумен — общий отец, а отец занимает место Бога. В монастырях был главный игумен, управляющие, их помощники, помощники игумена. Братство могло подразделяться даже на четверки или на пары монахов, во главе которых стоял свой младший игумен. Следовательно, слова «отец» и «игумен» не всегда равнозначны. Иногда эти понятия совпадают, а иногда расходятся.

«Братья должны слушаться без рассуждения». Недопустимо, чтобы в твоей жизни господствовал рассудок. Ты можешь опираться на рассудок до тех пор, пока не выберешь себе старца. После того как ты его выбрал, даже если ты ошибся в выборе, даже если ты считал, что он ангел, а он оказался демоном, с этих пор для тебя существует только послушание без рассуждения. С этого момента и далее действует благодать Божия. Если же ты открываешь для действий рассудка хотя бы самое крохотное оконце — высказываешь свое мнение, суждение, то не сомневайся: твоя жизнь управляется твоей человеческой волей, и все твои доводы основываются на ней. Твои рассудочные построения разлучают тебя с Богом, потому что Бог «непостижим, и одно в Нем постижимо человеческим рассудком — Его непостижимость».

Духовную жизнь невозможно заключить в тесные границы человеческой личности, она подвластна не рассудку, но Божественной благодати, а благодать — Божественное действие, приобщающее нас Богу. Следовательно, духовная жизнь, как и Бог, выше любой человеческой мерки. Значит, и разумного послушания не существует. Невозможно слушаться своего старца и ждать логичности, желать, чтобы твое собственное мнение было признано правильным, справедливым. Нельзя сомневаться в том, что Христос ждет от тебя именно того, чего требует от тебя старец. Ты пришел слушаться не Бога, а своего старца. Хочешь слушаться Бога напрямую, без наставника? Значит, ты хочешь быть протестантом. Читай тогда Священное Писание и толкуй его, как сам понимаешь. В протестантизме Церковь отвергается, и ее место заступает рассудок, индивидуальный опыт любого человека, — и община управляется человеческими законами. Но подвиг послушания состоит в том, чтобы быть готовым принять любое слово старца, даже такое, которое кажется тебе безрассудным и, по твоему мнению, может повредить тебе; даже когда тебе кажется, что старец пренебрегает тобой или посылает тебя на смерть. Ты стал монахом, чтобы умереть, чтобы терпеть. Если ты стал им для того, чтобы хорошо проводить время и иметь свои права и личное мнение, то было бессмысленно давать те страшные клятвы, которых страшится и Сам Бог, пред которыми трепещут ангелы, записывая наши слова при постриге.

«Должны слушаться без рассуждения». Послушание, совершаемое телесно, — это, тем не менее, понятие исключительно духовное. Послушание — это духовный орган, с помощью которого мы внимаем воле Божией. Послушание — это сознание, образ мыслей, который дарует нам Бога, иначе говоря, это то средство, с помощью которого мы в своей повседневной жизни можем воплощать слово Божие. Слово Божие сегодня — тишина, а завтра — ураган, сегодня — огонь, а завтра — прохлада, сегодня — ночь, а завтра — день. Слово Божие объемлет все. Оно роса Аермонская, но оно же и меч разящий. Никто не может сказать, что слово Божие представляет собой только то или только это. Таково и слово игумена или распоряжение старшего брата в монастыре: ты не можешь предугадать, каким оно будет. Ты говоришь что-нибудь старшему по послушанию и не знаешь, ответит он тебе «да» или «нет». Если мы захотим предугадать, скажет он нам «да» или «нет», нам придется оценить ситуацию рассудочно. Но доводы рассудка не оставляют места послушанию и обесценивают наше общение. Они разделяют всех и обособляют человека, изолируя его от остальных. Ведь у каждого свой образ мыслей, а значит, сколько людей, столько и рассудочных построений. А уж если это греки, то таких измышлений в три раза больше. Там, где есть помыслы, доводы, причины и следствия, нет истинно здравого смысла, поэтому все нами перечисленное не имеет никакого значения. Причина послушания одна — Небесный Отец, одно и следствие — Царство Небесное.

Между нами и Богом не должно стоять ничего. Единственно возможные отношения между нами — это полная отдача Ему нашего существа. И эта жертва возможна только тогда, когда я принимаю все, что скажет мне другой, — не зная заранее, что именно он мне скажет. Если же у меня есть мнение, желание, воля, если я жду чего-то от другого человека, моя жизнь наполнится скорбью, болью и неведением Бога, станет тьмой, внутренним несчастьем или превратится в череду перемен: радость будет сменяться печалью, а чувства — бесчувственностью. Так наша жизнь становится похожей на игральную кость: на ней выпадает то чет, то нечет, она никогда не показывает одного и того же. Тогда пропадает радость Святого Духа, дерзновение перед Богом, мир сердца. Но как только ты удаляешь все эти разрушительные начала и начинаешь слушаться без рассуждения, ты дышишь Богом. «Без рассуждения» означает, что нет никакой логики и никакого здравого смысла, никаких условий для того, чтобы можно было судить о данном нам распоряжении, ведь никакое распоряжение не будет для нас тем, чего мы заранее желали. Единственно желанное для нас — это Царство Небесное.

Если святой Августин подчеркивает необходимость такого послушания для людей своего времени, то представляете, что значит оно для нас, монахов сегодняшних? С тех пор прошли целые века, и человечество обрело бесчисленные знания и земные блага. Но все это духовно нас не возвышает, а низводит до ада, раздробляет на множество частей, делает черствыми, заставляет заниматься всем подряд. Эти познания разбрасывают нас по всему свету, мы теряем внутреннее единство, не знаем, какими мы будем в следующую минуту. Поэтому суть послушания не в здравом смысле, не в правоте, не в правильности, не в справедливости или несправедливости, а в спасении.

Только в одном случае святые отцы позволяли оказать непослушание — при столкновении с ересью. Иными словами, в том случае, когда братство принуждали отделиться от Церкви и провозгласить учение, противоположное церковному. Но одно дело — непослушание еретическому учению и другое — наше желание сделать все «правильно». В действительности правильно только наше собственное возвращение к первозданной красоте через непрестанное покаяние.

«Должны после Бога почитать своего отца, — говорит святой, — а игумена чтить, как чтут святых». Слова эти замечательны по смыслу и одновременно просты. После Бога стоит твой отец, и вместе со святыми находится твой игумен. Если к отцу и игумену у нас нет таких чувств, демон вложит нам помысел: «Мой игумен не таков, как святой Антоний, как такой-то святой. Откуда мне знать, что его слова — это слова Божии?» Поэтому блаженный Августин напоминает: как ты чтишь святых, поклоняешься им, воскуряешь им фимиам и совершаешь крестное знамение при упоминании их имени, точно так же веди себя и по отношению к твоему старцу, даже если он первый из грешников. Поскольку он игумен, его нельзя ни с кем и ни с чем сравнить, можно только уподобить его святым. А если он не свят? Это его дело. Ты не сможешь мирно и счастливо жить в монастыре, если не будешь считать его святым.

Изложенное учение не оставляет места никакому сомнению, собственному суждению, самочинному праву человека творить свою волю. Когда я исключаю из сонма святых своего игумена, отца, или старшего на послушании, или того, кто больше меня преуспел в духовной жизни, тогда я самочинно присваиваю себе право судить об их ошибках. Но если я кого-то из них сужу, единое тело братства непрестанно подвергается разделению. Поэтому блаженный Августин говорит: «После Бога ты должен почитать своего отца и чтить своего игумена, как чтишь святых».

«Как чтишь святых». Слово «святой» в ту эпоху еще сохраняло свой древний смысл: оно означало людей не только освятившихся при жизни и уже находящихся на небесах, но и тех, кто еще живет и подвизается. Тот, кто пребывал в винограднике Христовом, в единстве

с общим телом Церкви, был свят, потому что свята ее Глава. Сейчас мы разделили Церковь на обычных верующих и святых, и в нашем сознании между ними огромная разница. Мы считаем святыми тех, кто канонизирован. Но в древности святым был всякий, кто пребывал в единстве с Церковью. У каждого святого, вероятно, были грехи и падения, но от них его восставил и искупил единственный Святой — Бог.

Итак, своим правилом блаженный Августин запрещает всякий суд над настоятелем, чтобы показать, что спасение человека зависит от его послушания.

Во всех предыдущих правилах видно стремление святого Августина сохранить единство и сплоченность братства, ради того чтобы монастырь никогда не переставал быть настоящим церковным собранием. Монастырь может жить только как церковное собрание. Далее блаженный переходит к седьмому пункту устава, который также относится к монашескому общежитию.

За трапезой мы должны молчать, слушая чтение. Если за трапезой чего-то недостает, об этом должен позаботиться игумен. Те, кто желают, в субботу и воскресенье могут выпить вина, как это было решено. (7)

Хотя святой Августин жил в первые века христианства и не знал ни греческого, ни еврейского, он сердцем впитал восточное предание и воплотил его в той же мере, что и мы. Выражение «как это было решено» напоминает о той монастырской практике, которая была принята в последующие века. Когда монашествующие хотели составить устав, они рассматривали, согласуются ли правила, преподанные им игуменом, с преданием или духом братства, и сообща принимали их, после чего устав становился чашей напоевающей, сильной, из которой они пили каждый день пред Господом. Так и монахи святого Августина приняли одиннадцать пунктов своего устава, и один из них относился к трапезе.

«За трапезой мы должны молчать, слушая чтение». Уже в те времена установилась практика чтения за трапезой. Этот обычай соблюдается и сейчас ради того, чтобы мы хранили молчание. Кроме того, мы обязаны внимать чтению. На трапезе мы переживаем прекраснейшие, таинственнейшие и удивительные минуты, потому что слышим слово Божие и узнаем о жизни и опыте святых. Если мы не слушаем чтения, то теряем драгоценное время. Когда мы разговариваем за трапезой или наблюдаем за тем, как выскальзывает нож из рук брата, не умеющего резать фрукты, несомненно, в этот час мы едим не как монахи. Когда мы рассматриваем, как сидит на другом его клобук, или когда наш помысел рассеивается, мы не монахи. Преподобный Пахомий Великий приказывал монахам надвигать кукуль на брови, чтобы никого не видеть и чтобы легче было молчать.

Разговоры влекут за собой проблемы. Они нарушают целостность внутреннего и внешнего человека: внешнего отделяют от всех прочих людей, а внутреннего — раскалывают. Когда мы разговариваем, наши мысли, ум и рассудок рассеиваются, и мы не можем ни молиться, ни быть сосредоточенными. Чтение — наиболее подходящий способ соблюсти за трапезой тишину и сохранить внутреннюю собранность.

Молчание необходимо и еще по одной причине. Если бесноватых демон держит в своих руках, то над нами у него нет такой власти, и наши разговоры — это единственная возможность для него входить и выходить через наши открытые уста, сеять внутри нас свои «слова» в виде помыслов, нечистых пожеланий, чувств, представлений, страстей, затруднений, идей, желаний. Мы же считаем, что это наши собственные мнения, наши собственные желания. Как рыбак забрасывает сети и уходит отдыхать, а утром возвращается, вытягивает их и смотрит, что в них попалось, так и демон, когда видит, что мы разговариваем, делает свое дело и уходит, а потом возвращается проверить, что из этого получилось. Между тем мы и понятия об этом не имеем. Вот почему святой Августин желает, чтобы за трапезой царило молчание.

«Если чего-то недостает, об этом должен позаботиться игумен». Игумен может назначить себе в помощь отдельного человека, чтобы следить за трапезой было легче. Но если тебе чего-то и не хватит, что ты потеряешь? Даже если тебе не хватит еды и ты поешь только фруктов, и тогда ты не потеряешь ничего. Наоборот, это будет для тебя величайшей удачей, и ты доставишь огромную радость Богу и ангелам. С помощью этого правила святой хочет сделать монаха благородным человеком, понимающим, что имеет значение не столько пища, сколько его единство с братьями, которые едят вместе с ним. Игумен же заботится о том, чтобы по возможности соблюдалось равенство и справедливость: вся еда должна быть одинаковой или соответствующей нуждам братьев.

В некоторых монастырях заботятся о том, чтобы предлагались блюда и скоромные и постные и сверх того особая еда для больных в специально отведенном месте. Соблюдается общежительный устав, но в то же время присутствует и допустимое человеческое снисхождение. Однако не будем забывать, что не послабление, но подвиг и страдание введут нас в рай. Восходит на небо агница страдающая, потому что именно страдание «зовет велиим гласом», а не комфортная жизнь, не оправдания, не угощения, не внимание к нам игумена. Будем радоваться, когда о нас не помнят, когда нам даже и еду забывают поставить. Многие терпели дурное обращение, ели испорченную, протухшую, подгоревшую пищу и ничего не говорили, не видно было недовольства ни во взгляде их, ни на лице.

«Те, кто желают, в субботу и воскресенье могут выпить вина, как это было решено». Очевидно, монахи святого Августина обсудили, когда им можно употреблять вино, и решили пить его по субботам и воскресеньям. На Святой Горе по разным причинам распространился обычай ставить вино на трапезу почти каждый день. Многие, чтобы объединить древнее предание, запрещающее монахам вино, с новой традицией, выставляют его на столы только в субботу и воскресенье. Таким образом, нет крайностей и никто не держится своей воли. Этот порядок напоминает нам о той истине, что за исключением редчайших случаев посвященный Богу не пьет вина и сикера — и в то же время дает право пить вино тому, кто в этом нуждается.

«Те, кто желают». Это выражение показывает, что братья в общине святого Августина вина не пили. Они решили последовать древнему монашескому преданию — совсем не употреблять вина, и только тот, кто обессилел, мог пить вино по субботам и воскресеньям. Да и в этом случае пили лишь желающие, потому что, по преданию, даже немощному лучше не пить вина. Конечно, пост и воздержание ослабляют организм, но, несмотря на это, монахам дозволялось изнурять тело как можно более, до тех пор пока это не вредило духовной жизни.

Человека побуждает пить вино пристрастие или желание удовольствия, поэтому тот, кто его пьет, — это личность не цельная, его духовные силы раздроблены, он не живет внимательной духовной жизнью. Однако невозможно отделить сильных от немощных. Не все могут понести постоянное воздержание от вина; не всегда в обители может присутствовать та свобода духа, которая бывает в братстве небольшом (таком, например, как у святого Августина) или новообразованном, где общий дух еще горяч. Это ослабление духа повлияло на сегодняшнюю святогорскую практику — ставить вино на столы по субботам и воскресеньям.

Настоящее правило показывает воздержность и духовность святого Августина, желавшего вдохновить на то же своих монахов, и одновременно его стремление помочь братьям в их нуждах.

Несмотря на то, что устав краток, он отражает все главные условия общежительной жизни. Святой хочет, чтобы монах обладал ангельским умом, неустанно предстоящим пред Богом, был умной сущностью, молчаливым слушателем небесных гласов, которые доходят до нас, подобно волнам.

Нет наречий, на которых не слышны были бы голоса их. Небесные наречия раздаются повсюду. Слово Божие одушевляет всю вселенную, и все творение внимает гласу Господа. Возможно ли, чтобы этот глас не приняло наше сердце — украшение природы, созданное руками Божиими? Все творения Бог создал и одушевил одним только Своим словом, к человеку же Он склонился Сам и коснулся его. Так может ли человек не жить глаголом Божиим?

Когда мы, монахи, будем жить Божиим словом, тогда Бог будет нас видеть, любить, оправдывать. Станем любить Бога в тайне своего убогого и смиренного сердца, затворившись в келье, в этой сокровенной клети. Только так можно сохранить любовь к Богу, а если извлечь ее наружу, она становится бессильной. Когда же она сильна, то управляет миром и возводит на небо. Но она потеряет свою силу, если ты ее откроешь. Будем хранить свою любовь. Любя Господа, будем любить Его на деле.

Если будет необходимость нам выйти из монастыря ради какого-то монастырского дела, мы должны идти вдвоем. (8)

Когда мы выходим из монастыря, то мы окружены уже не братьями, а мирскими людьми. И одно это представляет серьезную опасность для монаха, не говоря уже об опасностях нравственного характера, подстерегающих в миру. При выходе в мир он подвергается тяжкому испытанию. Настоящий монах привык рано вставать, исполнять правило и идти на службу, он постоянно пребывает в бдении и атмосфере молчания. Вообще, он живет в смиренной обстановке. Но когда он выходит из монастыря, условия жизни меняются, и он не знает, как себя вести. Если бы человек мог жить по Евангелию среди мира, у него не было бы повода становиться монахом. Так вот, когда монах выходит из монастыря, он теряет присущую ему силу. Поэтому святой Августин повелевает, чтобы с ним шел кто-нибудь еще. Так монах сможет получить поддержку, пережить это чрезвычайное событие, выход из обители, и скорее вернуться в монастырь, — если возможно, в тот же день, как заповедают святые отцы. Вдвоем быть предпочтительнее еще и ради того, чтобы не вызывать нареканий. Когда ты один, про тебя можно много чего наговорить. А когда рядом с тобой и другие, то, как бы на тебя ни наговаривали, это не вызовет доверия.

Кроме того, святой Августин подразумевает, что общежительный монастырь живет своей особой, внутренней жизнью, которая исключает выходы из обители. Когда мы выходим из монастыря, то нарушается цельность братства, возникают некие пустоты, которые, можно сказать, заполняются демонским присутствием. Когда монахи часто покидают ограду обители, это ведет монастырь к самораспаду. Между тем, иноку необходимо постоянно пребывать не просто в монастыре — а в келье. Жизнь вне монастыря лишает его внутренней цельности, дробит его личность.

До недавнего времени монахи не выходили в мир, даже если того требовало состояние здоровья. Когда им был нужен врач, они приглашали его в монастырь. Но со временем правильное восприятие монашеского жительства утратилось, и теперь монашество воспринимается просто как образ жизни. Сегодня никто не удивится, увидев монаха, который ждет своей очереди у кабинета врача или выходит в мир по другим причинам. Причины могут быть уважительными, но это не значит, что за этим не последует катастрофа. Пустое место, где сидел монах в обители, займет демон. А если мы уберем из трапезной или из церкви стул брата, чтобы он не пустовал, демон сядет нам на шею и погонит куда хочет. Это самое страшное, но мы дали ему на это право — тем, что не придаем значения цельности братства и не обеспокоены отсутствием брата.

Монахам позволялось выходить в мир ради дел, связанных с управлением обителью, ради покупок или продажи рукоделия. То есть монахов посылал монастырь. Монахи не ездили домой, словно какие-нибудь служащие, которые берут отпуск, чтобы отдохнуть, оставив, наконец, ту скучную жизнь, которой они жили весь год.

Всякий выход в мир обнаруживает, что монах совершенно не удовлетворен своим монастырем, поэтому он пытается передохнуть, выходя из обители под разными предлогами. Конечно, игумен не может постоянно ему отказывать: чтобы между монахом и им самим не пролегла пропасть, он вынужден почти всегда соглашаться, да еще и оправдывать поступок брата. Однако это не меняет сути дела. Истина в том, что выход в мир — дело совершенно немонашеское, потому что приучает монаха к мирскому духу. С того момента, как монах вышел в мир, например для лечения, у него появляется беспокойство, на него влияет новый темп жизни, иной закон — закон страдания и неудачи. «Поправлюсь я или нет? Может быть, откроют какое-нибудь новое лекарство? Не поехать ли мне за границу?» Он ни на чем не может остановиться.

Тление человеческой природы — естественный закон. Но насколько тлеет внешний человек, настолько обновляется со дня на день внутренний. И если тление — это природный и духовный закон, то попытка избавиться от всех болезней противоречит закону Божию. Так мы противимся силе природы: мы не позволяем себе болеть или умирать, иначе говоря, не позволяем себе вечно обновляться во Христе со всеми святыми. Мы не допускаем, чтобы Бог управил наш путь, но вносим в жизнь собственное беспокойство, сомнения, желания, нужды, и из-за этого у нас появляется необходимость выходить в мир непрестанно.

В монастыре всегда сочувственно относятся к болезням монахов, особенно игумен. Но наша любовь к самим себе и собственной жизни, наш страх, как бы не умереть, переходят все границы. Если монах выразит желание поправить здоровье, а я ему откажу, он больше не сможет чувствовать во мне отца, любить и уважать меня. Он непрестанно будет сопротивляться всем моим словам. Его ум будет работать противоположно моему уму. И как все мироздание непрерывно делится и подвергается тлению, так и отношения игумена и послушника начнут непрестанно истончаться и рваться. Монах и игумен будут двигаться в разных направлениях. По малейшему поводу между ними будет возникать противостояние, потому что у монаха появилось какое-то небольшое желание.

Кроме того, мы должны помнить, что игумен — это не жандарм, который своим свистком подает нам сигнал «да» или «нет». Игумен — не страшилище, чтобы каждый день нас путать. Любовь изгоняет страх. Если мы любим игумена, братство (а оно наше тело) и Бога, то страха больше нет. Тогда не будет ни желаний, ни своеволия, ни требований. Запрет выходить из монастыря должен иметь для нас такую же безусловную и несомненную силу, как послушание, безропотность, апостольское нестяжание, молитва, богослужение и все прочее.

Если, несмотря на все это, кому-то понадобится выйти в мир, то монастырь должен послать с ним какого-то брата, потому что монаху не следует показываться на людях одному. Обычно в таких случаях в монастырях старались, чтобы эти два монаха были людьми разными. Если бы их объединяло родство душ или сходство происхождения, то они завязали бы особенную дружбу. Одной поездки до Фессалоник хватит, чтобы связать две разделенные прежде души. Однако два человека, которые любят только друг друга и влекутся друг к другу особенной любовью, раскалывают братство, они словно отрезаны от его одеяния. Отрежь

у платья один рукав — никто не сможет его носить. Таким отрезанным рукавом становятся и эти два выходящих в мир монаха. Поэтому в монастырях обращали большое внимание на то, кого посылать в мир. Чаще всего посылали человека, способного исполнить поручение, вместе с кем-то из пожилых братьев. Первый исполнял порученное дело, а пожилой находился рядом с ним. У пожилого человека другой дух, он прожил 244 жизнь иначе, чем молодой, потому между ними не завязывается дружба — это два разных мира. Иными словами, игумены заботились о том, чтобы верность преданию, хранимая пожилым братом, сочеталась с практическими способностями юного, опыт одного соединялся с силой другого, ради того чтобы все было сделано правильно.

Однако если монах выходит в мир ради домашних дел или по любви к родственникам, то пусть он идет один, помня при этом, что поступает вопреки святоотеческим правилам. Если он, зная традицию и дух монастыря, все же испытывает игумена и просит дать ему сопровождающего, игумен, конечно, соглашается на это. По своему долготерпению и снисхождению он скрывает от брата истину, чтобы тот не превратился в демона, а то и в самого денницу. В древних монастырях было принято поминать имена вышедших в мир, но мы не следуем этому порядку. Случаи, когда следовало бы поминать имена братьев, вышедших подлинно ради Христа, очень редки. Так редки, что их исключительность привела бы прочих к зависти. Братья замучили бы не только игумена, но и Самого Бога своими подозрениями и противлением, раскололи бы весь монастырь! Поэтому, чтобы избежать такого противления Богу, мы покрываем вышедших братской любовью и отеческим расположением сердца и не объявляем о том, кто выходит в мир ради Бога, а кто — по своему желанию.

В женских монастырях продажей рукоделия или различными покупками, согласно уставам, должен был заниматься монахэконом, назначаемый из мужской обители. В монастыре святой Макрины таким монахом был ее брат, святой Петр. Но в те времена мужчины не заходили в женский монастырь. Они приносили покупки к воротам монастыря, куда выходила игумения с какой-либо пожилой сестрой — сама игумения обычно была не старой, — принимала покупки, переписывала их и передавала эконому монастыря.

Поскольку выход в мир связан с необходимостью где-то питаться, та же самая статья устава продолжает:

Выходящий из монастыря не должен ни есть, ни пить, если он не получил на это заповеди, потому что это противоречит уставу монастыря.

Монастыри святого Августина находились поблизости от населенных мест, поэтому прийти туда из монастыря было нетрудно, и тот, кто туда приходил, старался до наступления ночи вернуться в монастырь — ему не было необходимости где-то есть. Поэтому святой Августин устанавливает правило: никто не должен есть и пить вне монастыря, не получив на то

разрешения. И причина этому очевидна: по-разному едят и пьют миряне и монахи. Когда монах ест в миру, он подвергается опасности нарушить монастырское воздержание, привыкнуть к пище с приятным запахом и вкусом и стать перстным. Отцы стыдились есть в присутствии людей и прикрывали свое лицо. Поэтому и в монастырях они надвигали кукуль на лицо, — вопервых, для того чтобы не видеть друг друга, во-вторых, для того чтобы не разговаривать и не впадать в искушение, и, в-третьих, для того чтобы другие не видели, как они едят. Таким образом, никто не знал, сколько они ели и ели ли вообще. Некоторые довольствовались немногим, большую часть еды они оставляли. Нужно еще сказать, что если монах ел в миру, то он мог задержаться вне обители на более продолжительное время, а после второго и третьего раза — привыкнуть к миру настолько, что уже оказался бы не в состоянии жить в монастыре. А кроме всего прочего, один день вне монастыря приводит к тому, что монах по крайней мере два месяца не будет иметь истинной молитвы.

Итак, монах мог поесть вне монастыря, только получив на это разрешение от игумена. Представьте себе, брат навещает знакомую семью и, чтобы не огорчить их, ест все, что ему предлагают: пищу с маслом, с разными специями, скоромную (в то время как идет пост), сладости. Или же, остановившись где-то во время путешествия, покупает мороженое, десерт, пирожное, хотя монаху не следовало бы покупать что-либо, кроме простого варенья или, может быть, апельсинового сока, если этот брат изнемог от жары. Чтобы ты мог назвать себя монахом, ты можешь купить только то, что доступно любому бедняку. Пусть все видят, что мы бедны. А если по состоянию здоровья тебе нужна особая пища, ты должен взять ее с собой или позаботиться о том, чтобы она была там, где ты будешь, — все должно быть продумано и по благословению. Иначе мы услышим глас Божий: Не будет Дух Мой пребывать в этих людях, ибо они плоть. Если мы туги на ухо и сейчас этого не слышим, то услышим позже. Несомненно, человек становится плотью, когда ест то, чего не ест у себя в монастыре.

Если братья будут посланы продать изготовленное в монастыре рукоделие, они должны быть особенно внимательны к тому, чтобы ни в чем не нарушить данных им наставлений, в той уверенности, что они прогневляют Бога, если прогневляют Его рабов.

Сказав о том, что и как монах должен есть, когда выходит из монастыря, святой Августин переходит к рассуждению об основной причине этих выходов — о продаже рукоделия. Обычно монахи были вынуждены отлучаться из монастыря ради продажи рукоделия. В таком случае они должны были следить за тем, чтобы ни в чем не нарушить преподанных им наставлений.

Этим правилом святой желает оградить нас от того зла, которое таит в себе логика. Если ты к ней прибегнешь, то непременно придешь к противоречию с теми наставлениями, которые ты получил от старца, и будешь предан превратному уму. Ты дойдешь до такого состояния, что не сможешь принять истину, не только согрешишь, но и обособишься от братства. Логика изолирует человека, приземляет его: сына Божия очеловечивает, потому что человек, повинуясь законам логики, перестает быть сыном Божиим и становится сыном земли. Тогда он впадает в духовное помрачение, теряет рассудительность, способность распознавать, что есть благо, а что — зло. Затем он погружается в душевный мрак, отчаяние, противление, предается пороку. Он не знает, как себя вести, приходит в смятение, огорчается, устает, теряет душевную стойкость, постоянно хочет есть и спать. Предаваясь сну, он тупеет и морально падает все ниже и ниже, так что это уже не поддается описанию.

В таком состоянии человек не может верно оценить действительность, потому что ему трудно с ней примириться. Он чувствует себя виноватым, но для того чтобы признать свою ошибку, необходимо явить силу смиренномудрия. А поскольку человеку трудно смириться, он облекается в некий панцирь, чтобы не чувствовать ударов, и панцирь этот — убеждение в собственной правоте.

Во времена святого Августина не было доступных нам средств связи, поэтому правило предупреждало, что монахи, будучи вне монастыря, должны руководствоваться теми наставлениями, которые получили раньше. Итак, святой устанавливает это правило, вопервых, чтобы предостеречь монаха от падения, при котором он из ангела превращается в перстного человека. А во-вторых, чтобы поведение монаха по отношению к ближнему было безупречно, потому что тот, кто прогневляет рабов Божиих, прогневляет Бога.

Если, например, ты пришел купить что-либо и сказал владельцу лавки, что в другом месте ты видел то же самое дешевле, то ты унизил этого человека, ранил его, опозорил. А если, тем более, рядом были другие люди, то ты словно обозвал его обманщиком, вором, мошенником, святотатцем, который хочет ограбить монастырь. Допустим, он себя повел с тобой как-то не так, но, может быть, этот бедняга нуждается, может быть, у него больной ребенок. Или, может, он поступает с тобой некрасиво, не понимая, что оскорбляет тебя, просто потому, что так разговаривает весь мир. Мир живет не в такой прекраснейшей атмосфере, в какой живешь ты в своем монастыре. Люди наступают друг на друга, чтобы подняться выше. Можешь ли ты — ангел, дитя благодати, сын Пресвятой Богородицы, возлюбленное чадо Духа и Церкви — спорить, подобно мирскому человеку? Можешь ли ты оскорблять человека, который, по твоему мнению, обидел тебя или обошелся с тобой дурно? Даже если бы он тебя обокрал, оскорбил, наговорил колкостей, высмеял тебя, у него есть оправдание, потому что он самого плохого мнения о монахах. Но почему ты, призванный к ангельской жизни, ведешь себя не как ангел? Если ты ранил человека или раздосадовал его, знай, что ты ранил Бога. Этот человек, пусть он вор и мошенник, не перестает быть Божиим рабом. Итак, если ты забудешь, что ты монах, то ты, скорее всего, оскорбишь людей, ниспровергнешь славу Христову и на тебе исполнится пророчество: Ради вас имя Мое хулится.

Кроме того, прежде чем пойти продавать рукоделие, ты должен узнать у игумена, за какую цену его продавать, нужно ли ее снижать, как следует вести себя с покупателями. Это необходимо, чтобы не нарушилась твоя духовная связь с игуменом, ведь если твои отношения с ним испортятся, как ты будешь жить? Может быть, ты и проживешь день, год, пять лет, но в конце концов ты уйдешь из монастыря, потому что за твоими помыслами скрывается демон, который стремится выгнать монахов из монастыря, — выгонит он и тебя. Что же касается цены, то монахи продавали свое рукоделие дешевле, чем это было принято в миру, — таким образом, они продавали не ради торговли, а ради нужд братства.

Устав состоит всего из одиннадцати пунктов. Несмотря на это святой Августин вновь и вновь говорит о единстве братства.

Если же им придется что-то покупать ради нужд монастыря, пусть действуют с большой рассудительностью и честностью, как рабы Божии.

Если, например, товар вызывает у тебя какие-то сомнения, поблагодари продавца и пойди купи то же в другом месте. Говорить же продавцу, что он нечестен, — позор для тебя. Ни взгляд, ни движение бровей не должны выдать того, что ты его в чем-то подозреваешь. Торговля — дело страшное. И из этого кошмара тебе нужно выйти неоскверненным. Тебе не позволяется ни лгать, пусть даже с благим намерением, ни поступать несправедливо по отношению к своему монастырю или продавцу, ни изменять своим обычаям. Пусть твои деликатность, честность, снисходительность, любовь проявляются во всем, чтобы ты вернулся в монастырь, сохранив свое благородство, оставшись боговдохновенным чадом Божиим.

Между ними не должно произноситься праздное слово. (9)

Пусть каждое твое слово имеет смысл, пусть всегда будет веская причина, чтобы его произнести. Держи язык за зубами, чтобы не вырвалось из твоих уст праздное слово. Если такое внимание к себе обязательно для мирян, то тем более для монахов. Праздное слово — это не только препятствие на пути к святости, оно и само наше спасение ставит под вопрос. И чем слово незначительнее, тем оно опаснее. Из-за того, что мы празднословим и осуждаем, Бог попускает нам иметь помыслы, плотские искушения, совершать безнравственные поступки. Но никто из нас этого не понимает. Когда мы впадаем в какое-либо искушение или терзаемся от помыслов, мы молимся Богу, чтобы Он нас от них избавил. Это исключено — Он не избавит нас. Мы сами должны найти причину помыслов. Многие люди страдают от болезней, не находя их причину. Принимают антибиотики — и никакого результата. То же самое претерпеваем и мы со своими помыслами и искушениями. Но если мы перестанем празднословить, мы исцелимся.

Очевидно, что каждый новый пункт устава вытекает из предыдущего. Здесь предостережение от празднословия относится к монахам, которые выходят из монастыря. В миру люди живут в грехе. Грех входит в их уста и выходит из них. Несомненно, что проводником грехов, помыслов, страстей, желаний и самого дьявола является слово; слова всегда исполнены движущей силы. Поэтому святой Августин заботится о тех монахах, которые выходят из монастыря в мир, и дает им наставление. «Не выходи, — говорит он, — если не можешь сохранить свои уста. Чем сказать хоть одно праздное слово, лучше останься в монастыре. Положи поклон игумену и скажи: „Отче, не способен я к таким выходам"». Какой тонкостью мысли отличается устав святого Августина! Насколько проникнут он апостольским сознанием! Как глубоко понимает святой величие крещения и христианской жизни! Его устав дышит евангельским духом!

Но какой отец Церкви и какое место Священного Писания не говорит о важности слова? Одно незначительное слово оскверняет всего человека и уводит его далеко от пути Божия подобно тому, как неосторожное движение рулем выбрасывает корабль на сушу.

Конечно, как духовный отец своих чад, святой Августин не может поверить, что в его монастыре произносятся праздные слова. Но поскольку действительность показывает, что такое случается, он устанавливает это правило.

Пусть принимаются за работу с утра и после молитв третьего часа возвращаются к ней.

Как только появляется свободное время, мы заводим разговоры. Когда мы больше всего говорим? Когда идем из церкви в келью. Но если ты выходишь из церкви и празднословишь, а тем более заводишь речь о предметах, чуждых монашеству, то разве можешь ты убедить Бога, святых и братьев, что ты действительно молился в храме? Ты лжешь. Ты ничего там не понял. И если при молитве ты случайно прослезился, то не сомневайся, что твои слезы и молитва — это действие сатаны. Чтобы избежать этого, лучше с самого утра принимайся за работу. Режим в монастыре святого Августина немного отличался от общежительного, он больше подходил пустынникам.

Часы в братствах святого Августина совершались в положенное по уставу время, и это очень правильно. Прервать работу и прочесть или выслушать последование часа легко. Но трудно, как только закончишь молитву, вновь вернуться к работе. По большей части именно тогда у нас и появляется расположение поболтать. Поэтому святой велит вновь немедленно браться за работу.

Пусть они не затягивают бесед, разве что беседа будет душеполезной.

Раньше монахи, и особенно в братствах святого Августина и монастырях святого Василия Великого, трудились вне монастыря. Даже одежду стирали за оградой монастыря. Во время работы братья хранили молчание. Таким образом, мы молчим и за трапезой и за работой, а говорим мы только о том, что прочитали в Евангелии (если Бог положил нам на сердце этим поделиться), и о том, что необходимо по работе. Ктото, может быть, спросит: не будет ли нам скучно молчать? Но скуку наводят именно слова, потому что они всегда одни и те же и потому что ими мы раним людей, и тело нашего братства раздробляется.

Этот пункт устава — великолепное зеркало, показывающее еще одну человеческую немощь — многословие за работой. Без сомнения, когда дело сопровождается разговорами, может быть, в итоге оно будет сделано хорошо, но никогда не достигнет совершенства, потому что это не благоприятная Богу жертва. Это труд и утомление, которые не приносят Божественного плода, а значит, мы не приобретаем сокровища на небесах. Только работа в молчании — благоприятная и угодная Богу жертва. Слова становятся выражением нашего эгоизма, помыслов, идей, сознания. Они показывают, что мы не члены тела Христова, а изолированные друг от друга частички этого мира. Если мы последим за собой, то убедимся, что мы произносим слова, за которыми кроется наше «я», а вовсе не откровение Господне — результат молитвенных слез и бдения. Но даже если мы и скажем нечто духовное, то и в этом можно будет найти семена нашей самости.

Итак, мы работаем по-монашески, если при этом не пустословим. Разговоры всегда приводят ко греху, осуждению и разделению. Видишь, как кто-то болтает? Нет никаких сомнений, что это человек одинокий. Тот, кто чувствует общность с телом Христовым, любит молчать, чтобы не потерять горение Духа. Даже самый пламенный человек, открывая рот, теряет жар ревности, и самый умный — тупеет. Перед тобой человек, который много говорит? Если сочтешь его глупцом, то будешь совершенно прав. Человек умный, уравновешенный, целостный, зрелый, простой — молчалив.

Если кто-то не старается с помощью милости Божией изо всех своих сил исполнять эти заповеди, но пренебрегает ими и не повинуется им, пусть его вразумят раз или два. Если он не исправляется, пусть получит подобающее наказание, по уставу монастыря. Если же позволяет его возраст, пусть будет наказан розгами. (10)

Все мы говорим: «Я хочу творить волю Божию, но не могу. Я старался, но у меня не получилось». Однако нужно трудиться постоянно, прилагать все усилия и одновременно полагаться на милость Господа и Его помощь. Ведь только Господь может нам поистине помочь. Собственными силами мы не можем стать выше самих себя. Духовная жизнь преисполнена дарований — это подарок, Бог дарит ее нам. И если ты хочешь чего-то достичь, ты должен приложить все свои силы. Не для того, чтобы добиться этого именно своими силами, но для того, чтобы умилостивить Бога, — и Он дарует тебе то, чего ты ищешь. Но если ты хоть сколько-нибудь положишься на свой труд, усилия, борьбу, желание, ты потерпишь крушение. Как корабль, натолкнувшийся на айсберг, терпит крушение и тонет, так будет и с тобой.

Если, несмотря на все сказанное, кто-то будет нарушать заповеди, его нужно вразумить, потому что зло заразно. В особенности быстро, подобно чуме, распространяются те грехи, которые основываются на нашем желании, своеволии или мнении. Никакая молитва не поможет человеку, подверженному таким грехам, потому что причина их кроется в добровольном выборе. «Вразумите нарушителя, — говорит святой, — но если вы увидите, что он не подвизается со всем пылом, любовью и доверием Богу, со слезами и напряженным усилием отвергнуть свою логику, празднословие, стремление выходить из монастыря, то вразумите его один или самое большее два раза». А почему бы нам не вразумить его и в третий, и в четвертый, и в пятый, и в шестой раз? Потому, что такой человек не хочет исправляться. Отвращайся еретика и раскольника после первого и второго вразумления, — говорит нам апостол Павел. А поскольку человек не хочет исправления, то, даже если ты и кровь за него прольешь и сердце свое вынешь и ему отдашь, он не изменится. Воля человека очень сильна, сильнее самой силы Божией.

Монах, нарушающий монастырские законы, становится раскольником: он раскалывает тело братства, разрывает нешвеный хитон Христов. Тот, кто оставляет Церковь, этим хочет сказать: «Я сам отвечаю за свою жизнь и делаю что хочу». Но тот, кто остается в монастыре и продолжает нарушать правила монашеского жительства, — раскольник, он становится опасным, потому что может развратить овец Христовых и сделать из них козлищ. Поэтому святой говорит, что нарушителя нужно вразумить один или два раза и, если он не исправится, наказать. Но и наказывать нужно только один-два раза.

«Если же позволяет его возраст, пусть будет наказан розгами». Это правило указывает на порядки древней Церкви, отразившиеся и в монашеском жительстве. По правилам святого Пахомия Великого и других отцов, в монастыре полагалось вывешивать розги, причем одни предназначались для особо непослушных, а другие — для менее непослушных. Эти меры соответствовали общественному мировоззрению той эпохи, потому что монастыри подвергались влияниям извне.

Обычно отцы, составители монастырских уставов, после первого и второго вразумления оставляли нарушителя в покое (как апостол Павел — кровосмесителя у коринфян), отчего тот подпадал под гнев и тиранию лукавого демона, или ограничивались тем, что налагали на такого запрет причащаться. Иначе не научить нарушителя уважать единство тела братства. Но при этом ему ничто не мешало при желании и дальше вести греховную жизнь. Если ты кого-то вразумил один-два раза, а потом наказал и он не исправился, это показывает, что его душа предана злу с ненасытным, страстным желанием. Человек никогда не делает того, чего не хочет. Хотя бы я и кровь пролил ради своего послушника, он ни за что не послушается, если ему не повелит сердце. И даже если он исполнит повеленное, то потом вернется меня оскорбить. А если и не скажет грубость мне лично, то своим ропотом оскорбит в лицо Самого Господа. Это закон. Человек поступает по своей воле. Поэтому теплохладные люди не удерживаются в монастырях: человек должен быть либо холоден, либо горяч. Теплохладный не живет настоящей жизнью, он погряз в своих страстях и самоволии. Формально он может жить в монастыре, но однажды непременно падет.

Итак, после обличения и духовного или дисциплинарного наказания отцы налагали на виновного отлучение — запрет причащаться. И последней мерой, к которой они прибегали, было совершенное отделение его от братства, изгнание. Изгоняли нередко тех, кто совершал большие или малые грехи и упорствовал в них, чаще всего это было осуждение, непослушание и ропот. Изгоняли также тех, которые заводили между собой особенную дружбу, и тех, которые сеяли раздоры, противясь общему духу братства. Всех их как можно скорее отделяли от общины, потому что именно они — самые главные растлители монашеского духа, вызывающие соблазны в Церкви.

Не желающий исправляться не исправится. Святой Августин хорошо это знал, поскольку сам многие годы прожил в грехе. Он вновь и вновь принимал решение измениться и никогда не менялся. Но, услышав в саду глас откровения, он немедленно захотел стать другим.

И поскольку святой этого захотел, он исполнил свое намерение и с тех пор не впадал в искушения.

Итак, когда кто-то нарушает заповеди, невозможно представить, чтобы он искал Бога. Причем весь ужас состоит в том, что сам он считает, будто любит Бога и исполняет свои обязанности. Человек обольщается, полагаясь на свою ложную исповедь: он якобы рассказывает о своих трудностях, тогда как в сущности выплескивает наружу мерзость своего эгоизма. Поэтому отцы изгоняли такого из монастыря. Они оставляли его жить по своей воле, и он подпадал под проклятие, испытывал на себе силу и злобу сатаны, вкушал горечь греха, сбрасывал рясу, вступал в брак, имел детей, как правило увечных. Но если потом он все-таки задумывался над своими поступками и когда-нибудь возвращался в монастырь, тогда его принимали без всяких выговоров и наказаний. Святой Августин знал психологию человека и умел проникнуть в его душу. Суждения святого ясны. Не нужно ни философии, ни богословия, чтобы их понять. Они скрывают в себе высшую философию, которая в сущности является словом Божиим.

Если вы с любовью в точности соблюдете эти заповеди ради имени Христовато сами вы получите пользу и нам ваше спасение принесет неизреченную радость. Аминь. (11)

Некоторые полагают, что текст монастырского устава был составлен святым Августином совместно с Алипием. Итак, здесь они вдвоем обращаются к братьям, уверяя их, что если они сохранят эти простые заповеди, то спасутся.

Мы же, напротив, часто считаем, что наше спасение заключается в высоких духовных переживаниях, в откровении Бога о Своем Божестве или о Божественных энергиях. Но наше спасение заключается в одной йоте и одной черте. На этом утверждается весь закон и вся истина.

«Нам ваше спасение принесет неизреченную радость». Каким любвеобильным отцом был святой Августин! Спасение паствы было его радостью. Да и всякий пастырь ничему так не радуется, как спасению своих чад.

Святой как бы говорит своим монахам: «Хотите даровать нам великую и неизреченную радость? Исполняйте повеления Господни». Есть только один путь: я взыскал повелений Твоих и сохранил жестокие пути. Два делания ведут нас к спасению и услаждают наших духовных родителей: исполнение повелений Божиих и терпеливое несение креста, когда мы страдаем.

Запад хвалится тем, что его богослужение и богословие несут в себе дух святого Августина. Блаженный Августин был величайшим учителем Запада, но при этом во многих вопросах он был настолько дерзновенным новатором, что, естественно, не все его идеи могли быть восприняты правильно. Римо-католики, как и протестанты, верят, что некоторые их мнения, например об абсолютном предопределении, — это учение апостола Павла и святого Августина. Однако они ошибаются. И в их богослужении уже нет той красоты, которая была в богослужении святого Августина.

Конечно, святой подал повод для обвинений и даже для сомнений в его святости. Однако никто не может погасить солнце, направляя на него струю воды из шланга, или сбить звезды с неба выстрелом из пистолета. Тем более невозможно свергнуть с престола святости и отстранить от подножия Господня склонившегося в поклоне святого Августина. Потоками слез, подвигами покаяния и восхождением сердца в небесные высоты он стяжал великую славу еще при жизни.

Глава вторая

Правила святого Августина, так же как и современные монашеские уставы, преимущественно говорят о тех опасных явлениях в монашеской жизни, которые могут потрясти и даже разрушить жизнь всего братства, — то есть, в первую очередь, о немощах братий. Содержание того или иного монастырского устава всегда зависит от исторического развития братства, его особенностей и слабостей. Так и блаженный Августин, хорошо зная и понимая людей, живших с ним, преподал им правила, соответствующие их устроению.

Вот что мы заповедуем соблюдать вам, живущим в монастыре, (1.1)

Если основатель монастыря не определяет правил жизни в нем, то будущность такой обители сомнительна, потому что у живущих там нет единого мышления, определенного образа мыслей. Монастырь (а всякий монастырь — это семья) должен быть рожден одной личностью — одним умом, одной душой, иначе он будет лишен необходимых устоев. Если некто со стороны пытается ввести в монастыре свои правила, чуждые духу обители, то он всегда терпит неудачу и бывает вынужден уйти. Успеха может достичь лишь тот, кто рождает людей духовно, наставляет их, преподает им духовные правила, а они их принимают и руководствуются ими в жизни.

Правила святого Августина расширяют и разъясняют положения его устава. В отличие от устава, который прежде всего отражает дух братства, красоту общего жития, монастырские правила должны восприниматься исключительно как заповедь. Игумен, 262 как выразитель слова Божия, которое острее всякого меча обоюдоострого, должен сказать, что он повелевает. Ведь одно дело — спрашивать мнение монахов, и другое — давать заповедь. Слова «мы заповедуем» уже не дают никакого права сомневаться или высказывать собственное мнение. Авторитет правил зиждется именно на том, что они преподаются как заповеди. Иначе они остаются человеческим измышлением.

Прежде всего, вы собрались в братство, чтобы жить единомысленно в доме, имея одну душу и одно сердце, обращенные к Богу. (1.2)

Здесь святой указывает братству цель: с горячей любовью устремлять свой взор к Богу, что достигается при единстве образа мыслей. Под душой подразумевается образ мыслей, а под сердцем — цель, перспектива, желание. Невозможно в монастыре быть множеству сердец, ведь все мы стремимся к одному. Если для сохранения брака, этой бледной тени монашеского сообщества, требуется, чтобы оба супруга смотрели на все одинаково, имели одно сердце и одну душу, насколько более это необходимо в жизни монастыря! Дом, разделившийся сам в себе, не может устоять, — говорит Господь. В таком доме дьявол делает все, что хочет. Так же бывает и в монастыре. Потому к Богу мы обращены в единстве духа, образа мыслей, желаний, подлинного духовного прозрения. Невидимый Господь для нас становится видимым. В этом цель монастыря.

И не говорите: «Это мое», но: «Все общее». (1.3)

В этом правиле святой подробнее говорит о том, о чем было дано предписание в уставе. Основным условием общежительной жизни блаженный Августин считает отказ от собственности. Он придает этому настолько большое значение, что, сказав о цели общежития, сразу переходит к теме нестяжательности. Почему?

Во-первых, если в монастыре допускается личная собственность, это ведет к его распаду. Во-вторых, воспринимая что-то как собственное, я тем самым отвергаю ту цель, ради которой Бог привел меня в монастырь. Чувство собственности вызывает в моей душе привязанность к вещи и страх: как бы ее не потерять, как бы ее не испортили, как бы ее у меня не попросили. У меня что-то ломают — и я тотчас огорчаюсь. Это показывает, что все проведенные в монастыре годы я неистинно предстоял пред Богом: лживо причащался, лживо исповедовался, лживо называл себя монахом, лживо давал обеты во время пострига, — я каждый день и каждую ночь жил и живу во лжи. Почему же я, привязанный к какой-то вещи, воображаю себя монахом? Почему я, боясь вещь потерять, не приношу ее игумену? Почему я, беспокоясь из-за вещи, не отказываюсь от права на нее?

Если я хочу быть всецело обращенным к Богу, то никогда не скажу: «Это мое». Все принадлежит братству.

Игумен не должен распределять пищу и одежду всем поровнупотому что не у всех одинаковое здоровье, но лучше каждому брату давать их по его силам.

Между правилами блаженного Августина и подвижническими правилами святого Василия Великого есть сходство, хотя эти святые имели неодинаковый жизненный опыт и опирались на разные монашеские традиции. Иным был святитель Василий Великий, который в молодые годы проводил чистую жизнь в пустынном уединении, подвизаясь в сырой пещере, и иным — блаженный Августин, который в юности жил в грехе, распутстве, но душа которого тосковала о Боге. Но все же общим источником для их правил служит Священное Писание.

Святой Августин говорит, что сам игумен будет решать, как питаться и какую одежду носить каждому брату. Кто-то, например, считает, что из-за болей в пояснице ему надо носить такие-то ботинки. Однако игумен, который знает причину этой боли, даст брату не то, что брат считает для себя полезным, но то, что ему необходимо. Другой монах — сильный, способный к подвигу, поэтому он получит самую плохую пару обуви, которую никто не хочет брать. Если игумен увидит, что монах не может этого понести, он даст ему ботинки получше, чтобы брат умиротворился. Чем духовно сильнее, крепче монах, тем хуже будут получаемые им одежда и пища. В монастыре не может быть полного равенства.

Таков смысл слов «по его силам», причем подразумевается не столько здоровье (хотя и оно играет большую роль, особенно в плане питания), сколько душевная крепость человека.

Именно об этом вы читаете в Деяниях апостольских: «Но все у них было общее… и каждому давалось, кто в чем имел нужду».

Если кто-то распределяет всем все поровну, это означает, что он видит перед собой не любимых им людей, но статуи. Он эти статуи наряжает и о каждой одинаково заботится. Распределяя вещи, нельзя также руководствоваться пожеланиями человека, поскольку он не способен правильно понять, что в действительности ему нужно.

В первохристианские времена апостолы разделяли между верующими все необходимое. Несмотря на это, любовь апостолов стала поводом к раздорам среди христиан. Обычно никто не удовлетворяется тем, что ему дают, у всех есть свои предпочтения. Незаметно человеком овладевает мирское мудрование, как незаметно вползает в комнату змея.

Когда обладавшие чем-либо в миру вступают в монастырь, пусть они с радостью соглашаются с тем, что их собственность станет общей. (1.4)

У живущего в миру много вещей. Придя в монастырь, он должен охотно все отдать игумену, если, конечно, хочет стать настоящим монахом. Он должен отдать даже свою одежду, если она может пригодиться в обители. Нагим родила его мать, нагим он должен войти в монастырь и нагим перейти в иную жизнь. Человек, у которого много вещей, так же как и человек пресыщенный и утомленный, никогда не взойдет на небо. Утомленный не взойдет потому, что он полон идей и желаний; пресыщенный — потому, что набитый желудок не дает ни молиться, ни помышлять о небесном, а многостяжательный — потому, что для низложения его не нужны ни сатана, ни искушения, все искушения у него внутри. Так что не говори: «Отче, мне нужна эта вещь, я к ней привык». Нет, отдай ее. И считай для себя большим унижением, если игумен ее не заберет, — это означает, что он смотрит на тебя еще как на мирянина и тебе не доверяет. И знай: если ты требуешь чего-то и игумен твое требование исполняет, это показывает, что он не ждет от тебя ничего небесного. Просто ради того, чтобы твое сердце не ожесточилось и ты не сделался вторым змием после лукавого, он дает тебе, что ты хочешь.

Вообще, человек, возмущающийся тем, что ему чего-то не дают, становится опасным для братства. Он все понимает превратно, на все смотрит по-своему, всему дает собственное объяснение.

Итак, когда ты придешь в монастырь и принесешь с собой что-либо из мира, отдай это игумену. Если же удержишь самую малость: будет ли это что-то связанное с потребностями тела, или души, или ума, — эта малость противопоставит тебя братству и не даст духовно соединиться с ним. Ты останешься для братства чужим.

А не имевшие ничего пусть не ищут в монастыре того, что невозможно им было иметь в миру. (1.5)

Правило очень мудрое. Святой не упускает из внимания ничего. Конечно, сейчас экономическая ситуация в обществе поменялась. Однако до недавнего времени большинство людей были очень бедными. Онито и становились монахами.

Впрочем, и в недавнее время все мы в чем-то терпели нужду: например, в годы учебы мы жили крайне бедно, многого нам недоставало. Не будем же сейчас, в монастыре, стремиться приобрести то, чего мы не могли иметь в миру. Никто не идет в монастырь, чтобы приобретать. И, однако, как часто мы стремимся получить какую-то вещь, которую нам и в голову не пришло бы искать в миру! У нас, допустим, был суровый отец, и мы ни разу слова наперекор ему не сказали. А в монастыре, если кто-то не очень хорошо с нами обойдется, мы можем устроить скандал. В миру мы, предположим, были простыми служащими, и нам приходилось сносить оскорбления, выслушивать претензии хозяина, но мы были терпеливы, говоря себе, что такова жизнь. Однако в монастыре, лишь только нам скажут сделать что-то, мы протестуем: «Как он смел сказать мне это? За раба меня держит? Я что, пришел сюда стать его рабом?» С языка тотчас срывается слово «нет!» — этот нож, который закалывает святого Голубя, Духа Святого, и мы лишаемся того, без чего наша жизнь перестает быть монашеской.

Но ради их немощи пусть им дадут необходимое, хотя они по своей бедности и не могли этого приобрести, когда жили в миру.

Как было сказано, монах не должен искать того, чего не имел в миру, но монастырь будет учитывать немощи каждого. Чем немощнее монах, тем мягче поступает с ним монастырь.

Человек любит свою немощь, она становится частью его плоти, но духовная немощь — это ужасная страсть, и, пока она не будет удовлетворена, человек не сможет ни успокоиться, ни помолиться. Всю жизнь он будет роптать, жаловаться, считать себя имеющим право на что-то. Ради мира в монастыре, как говорит святой, дайте немощным то, чего они просят. Если вы жалеете животных, например собаку, которой вы бросаете кость, чтобы она не лаяла, то пожалейте и этих людей, снизойдите к ним, дайте им то, чего они хотят, чтобы они обрели душевный мир.

Кроме того, игумен должен знать, что монаху, который чего-то добивается, он не может говорить ни о Христе, ни о Богородице, ни об уставе монастыря, потому что брат ничего этого не примет. Как возлюбленный Богом Израиль отверг Бога после того, как ел, пил и насытился, так и монах, поступивший в монастырь и нашедший здесь теплое к себе отношение и братские объятия, а после еще и надевший рясу, тут же начинает препираться, предъявлять претензии, протестовать: «Вы меня не любите, не обращаете на меня внимания, ни разу не сказали мне, да“». Поэтому пусть игумен дает брату все, что тот хочет, чтобы из-за него не произошло смятения во всем монастыре. Сколько времени терпеть такого брата? Об этом блаженный Августин уже говорил нам и потом скажет еще раз.

Итак, когда придет обездоленный, нищий, увечный, неполноценный, больной, вы, остальные, наставляет святой, не смотрите на него свысока, как на убогого. Кого только нет в Церкви! Однако Христос призывает к себе ничего не значащее, уничиженное, а такими все мы, в сущности, и являемся, хотя считаем себя за нечто. Дайте ему по его нужде, так чтобы он утешился, получив необходимое, и вместе с тем обрел Христа. Лишь бы он сам ничего не просил, ни на что не претендовал.

Если он сам не требует нужной вещи — дайте ему, потому что это необходимо ему для жизни.

Только пусть они не считают для себя счастьем получать пищу и одежду, какие не имели возможности приобрести в миру.

Сейчас, когда ты нашел то, чего тебе недоставало: пищу, одежду, понимание, любовь, духовное окружение, братьев, — не говори, будто ты уже сейчас счастлив, ибо ничто из этого не является для тебя конечной целью. Соединение с Богом — вот к чему должны быть устремлены все твои чаяния.

И пусть они не гордятся тем, что живут с людьми, к которым в миру не дерзнули бы и приблизиться, но возносят свои сердца к небу, отрекаясь от суетных земных благ. (1.6)

Во времена блаженного Августина в обществе было множество рабов, бедняков, простолюдинов, но вместе с тем было и много богачей. Большой силой обладал правящий класс, в особенности военное сословие; были государственные деятели и те, кто посвятили себя философии и науке. И вот такие разные люди поступали в одно братство. То же может происходить и сегодня: поступает в монастырь какой-нибудь крестьянин, приходит и ученый, который в миру мог быть профессором университета. Следовательно, в монастыре уживаются люди разного социального положения. И если в браке обычно супругам трудно жить при таком неравенстве, то в монастыре этого не должно быть. Монастырь — это Сам Христос. Поэтому святой и говорит, что если ты пришел в монастырь и живешь вместе с богачами, вельможами, аристократами, военными, то не гордись и не считай, будто ты что-то собой представляешь. Ты должен занять самое последнее место, избрать смирение и нищету. А гордость, честолюбие и покой — все это суета. Благо монаха выше этого, благо его — только Бог.

Если богатые будут смиряться, а нищие становиться гордецами, тогда монастыри окажутся полезными для богатых, а не для бедных.

Здесь сокрыт такой смысл: монастырь бывает истинным монастырем тогда, когда в нем богатый, знаменитый, способный смиряется, а вчерашний нищий чувствует себя славным, великим, богатым. Я полон страстей, а ты с детства жил как святой, я в миру впадал во всевозможные грехи, а ты всю жизнь оставался неуязвимым для порока. И вот в монастыре ты должен осознать себя величайшим грешником и последним нищим, а я — почувствовать, что могу стать святым, могу быть оправдан перед Христом. Так люди становятся равными в монашеском жительстве.

С другой стороны, занимавшие в миру какоелибо важное положение не должны презирать братьев, приходящих в это святое братство из нищеты. Пусть они постараются хвалиться скорее своим общением с бедными братьями, чем знатным происхождением и богатыми родителями. (1.7)

Поводов для гордости у человека бывает много. Здесь святой останавливает внимание на гордости, возникающей из-за происхождения от богатых родителей. В трудные минуты ум и сердце таких монахов обращаются к родным. Когда их отношения с игуменом расшатываются, они вспоминают отчий дом и материнскую любовь. Но святой говорит: хвались тем, что живешь с бедными братьями. А в те времена бедняки были людьми бескультурными и неотесанными, вели себя грубо и резко.

В монастыре встречаются все типы характеров. Один сильный, другой немощный. Кому-то легко молиться, для другого молитва — тяжелейшее дело. Мне проще простого класть в день тысячу поклонов, но мой брат, который не привык к этому в семье, не может положить и тридцати. Я не должен его презирать или чувствовать себя ущербным из-за того, что нахожусь рядом с людьми немощными телесно, душевно или духовно. Мой долг — терпеть обидчика, гордеца, грубияна; я должен чувствовать себя легко рядом с тем, кто унаследовал немощь или страсть своего отца или матери.

Если они отдали в общее пользование что-то из своего имущества, пусть не гордятся этим и не думают о себе высоко из-за подаренных монастырю богатств. Ибо всякая другая страсть проявляет себя в злых поступках, гордость же восстает против добрых дел и извращает их.

Приходя в монастырь, человек считал себя обязанным принести с собой то, что досталось ему от родителей. Издавна существовал обычай, согласно которому посвящающий себя Богу отдавал свое имущество монастырю. Если новоначальный этого не делал, то монастырь из деликатности не говорил ему ни слова, но сам брат знал, что перед Богом он до конца жизни остается святотатцем, ведь его имущество принадлежит Богу, а не родителям, братьям и сестрам. Приходили, однако, и совершенно нищие люди, и рабы, которым нечего было отдать. Итак, говорит святой, ты, отдавший свое богатство, не сравнивай себя с ними, не превозносись, не гордись подаренным монастырю движимым или недвижимым имуществом. Оно принадлежит Богу, и ты Ему это имущество возвращаешь. Заняв деньги, ты обязан их вернуть, они не твои — точно так же не твое и то, что досталось тебе из дома, оно принадлежит Богу.

Если мы не отдаем своей собственности монастырю, значит, наш образ мыслей мирской и плотский. Особенно это касается монахини. Если бы она не ушла в монастырь, а вышла замуж, то потребовала бы у родителей полагающееся ей приданое. И ей было бы стыдно получить мало. Значит, если монахиня не отдает своего имущества, это показывает, что она вступает в монастырь и посвящает себя Богу неискренне. Если же отдает, пусть остерегается похвальбы. Пусть помнит, что человек подвергается опасности не только слева, но и справа.

Заканчивая главу, святой вновь останавливается на теме равенства и неравенства.

Итак, все проводите жизнь в единодушии и согласии, и один в лице другого почитайте Бога, храмами Которого вы стали. (1.8)

Единодушие и согласие достигаются только через неравенство. Лишь таким образом может устоять монастырь. Одному я дам пощечину, другого приласкаю. Тебе скажу «да», а другому — «нет». Тебе дам хорошую одежду, а другому — власяницу. Тебе улыбнусь, а другого «забуду». Тебя накормлю, а другого оставлю голодным. Почему? Потому что этого требует духовная справедливость, это позволяет монаху стать духовной личностью. Так сохраняется истинное единодушие и согласие. В противном случае берет верх логика и мирской образ мыслей, которые не приводят ни к чему, кроме разделения. Доказательство? — Вся жизнь в миру. Повсюду законы: Семейный кодекс, Гражданский кодекс с нормами наследственного права. А результат? Весь мир разделен, обособлен, заключен в унылых стенах одиночества, разобщенности и несчастья. Поэтому блаженный Августин упраздняет всякое человеческое законодательство, все изобретения человеческого разума и предписывает прямо противоположное.

Счастлив тот, кого бьют по одной щеке, а он подставляет и другую, тот, у кого крадут верхнюю одежду и вместе с ней забирают рубашку, оставляя нагим. Как этого достичь? Надо, говорит святой, чтобы вы один в другом почитали Бога. Если бы к тебе пришел Бог, разве ты не исполнился бы решимости отдать Ему все? «Боже мой, — сказал бы ты, — и жизнь мою я отдаю Тебе, и сердце, и все». Так, по крайней мере, мы можем сказать, но «утверждение словесе» проявляется в нашей повседневной жизни. Отдаешь ты брату все, что у тебя есть? Почитаешь в лице ближнего Бога? Тогда ты говоришь правду, а не рассказываешь сказки. Когда же ты, как обычный человек, отстаиваешь свои права и требуешь равенства, это означает, что ты хочешь быть сам себе хозяином. Но ты — жилище Божие, потому тебе и нужно мыслить так, как учат святые отцы.

Будьте усердны к молитвесовершаемой в определенные часы и в определенное время. (2.1)

Вашей целью, вашим оружием пусть будет молитва. Вы можете достичь единодушия, если будете усердны к общей молитве, совершаемой в определенные часы. Личная молитва не заменяет общего богослужения, она его продолжает.

В храме никто пусть не делает ничего неподобающего ему и несообразного с самим его названием. (2.2)

Храм — это место, где обитает Сам Бог. Следовательно, монах не должен изменять назначения храма: делать его местом отдыха, развлечения, разговоров, решения своих проблем. Он идет туда, чтобы встретить живущего там Бога и достичь обожения. Цель его прихода в храм даже не молитва сама по себе. Молитва — это средство общения. До пришествия Христова люди представляли себе храм как жилище не только богов, но и тех, кто обоготворен. Многие цари и мудрецы провозглашались богами, и в их честь в языческих храмах воздвигали статуи, желая показать, что храм оправдывает свое предназначение. В Ветхом Завете скиния, а позднее храм Соломонов были местом, где жили сыны израилевы. Несколько помещений на территории храма отводилось для священников и дев. Это показывает, что храм — дом Церкви. С одной стороны, я в нем ищу встречи с Богом, с другой — сам стремлюсь стать богом, хочу почувствовать, что здесь мой дом. Куда бы мы ни ходили, мы возвращаемся к себе домой. Итак, помни, что храм составляет все твое бытие, всю сущность, в нем твоя личность обретает целостность. Здесь ты царствуешь во веки веков.

Когда молитесь Богу псалмами и гимнами, старайтесь, чтобы произносимое устами входило в ваше сердце. (2.3)

В наше время такая молитва — большая редкость, особенно среди греков. Грек, да и всякий современный человек, чье внимание устремлено на внешнее, привык проводить жизнь в активной деятельности, всем

интересоваться. Личность человека настолько разделена, что он одно говорит, другое слышит, а третье у него на сердце: смотришь на него и не знаешь, о чем он думает. Но мы напряжем свое внимание, так чтобы произносимое устами входило в сердце, наполняя его умилением. Поем мы, например: «Господи, воззвах к Тебе…» — пусть же и сердце взывает: «Слава Тебе, Боже!» — прославляя Господа. Все зависит от воли человека, его устремления. Проверьте себя, когда пойдете в церковь. В вашем сердце должно быть то, что произносят уста или слышит ухо. Часто ли вы об этом вспоминаете? Нечасто. Посмотрите на животных: они понимают, что значит для них пастбище. А мы, когда идем в церковь, думаем ли о том, что должны быть непосредственными участниками богослужения?

Пойте только то, о чем прочли, что это должно петь, а чего не написано петь, того не пойте. (2.4)

Здесь мы видим прообраз богослужебного Типикона. Блаженный Августин жил в те времена, когда священные тексты, даже текст литургии, еще до конца не сформировались. Каждый епископ и священник мог совершать свою собственную анафору, произносить свои собственные прошения на ектении. Существовали разнообразные литургии и последования. Каждый выбирал то, что хотел. «Нет, — говорит святой, — так не будет порядка, но начнут вкрадываться еретические мнения, появятся расколы. Если вы хотите сохранить единство монастыря, полюбите устав. Это не значит, что вы должны стать формалистами: буква убивает человека. Будьте людьми духа. Однако храните устав, потому что это фундамент монастырской жизни».

В основе своей церковный устав всегда был единым. Но при этом уставы каждого отдельного братства имели и по сей день имеют свои отличительные особенности, показывающие, что у каждой общины свое дыхание и история, тот или иной интеллектуальный, духовный и социальный уровень монахов. В каждой монашеской общине, как правило, собираются люди сходного душевного склада, подобные друг другу психологически. По лицу монаха можно понять, из какого он монастыря. А лицо и вообще внешность человека непосредственно связаны с душой. Облик монаха и его душевное устроение неким образом создают представление у окружающих не только о нем самом, но и о характере братства и об уставе его монастыря. Пусть же никто из братии не дерзает менять этот устав, иначе братство поколеблется. Видите, сколько усилий нужно приложить для создания настоящей монашеской атмосферы?

Поскольку речь зашла о богослужебном уставе, скажем еще несколько слов. В конце Божественной литургии, при чтении благодарственных молитв по святом причащении, должны, конечно же, присутствовать те, кто причастились, но могут оставаться и те, кто не причащался. Подлинно духовному человеку невозможно, придя в церковь, не верить, не чувствовать, что он причащается Христу — как через молитву, которую он творит, так и через участие в том, что читается, поется и совершается. Невидимый Святой Дух Своим присутствием наполняет все. Возможно ли, чтобы Он не наполнил и нас? Следовательно, все мы «прияхом Духа Небесного» и все «видехом свет истинный», так что и тому, кто не причащался, хорошо было бы возблагодарить Господа, остаться послушать молитвы. Причастившийся же тем более не должен уходить, кроме случаев, когда есть особая причина и особое благословение.

Святой Августин сказал нам о богослужении и теперь приступает к рассмотрению очень важных сторон монашеской жизни — поста и воздержания, в которых выражается несение креста. Монах не распоряжается ничем, он может лишь избрать смерть, взять свой крест во имя Христово. Это единственное, что Бог оставляет на волю человека.

Покоряйте плоть постом и воздержанием в пище и питии, насколько позволяет ваше здоровье. Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни. (3.1)

Блаженный Августин, как свидетельствуют его устав и правила, был одного духа со всеми отцами Восточной Церкви, устроителями монастырей. Говоря о посте, святой обращается к общему преданию Церкви, но в то же время он имеет в виду свой личный жизненный опыт. Он противостоял плоти всем своим существом, прибегая ко всем средствам воздержания. Призыв «покоряйте плоть» вполне естественно звучит из уст святого, в жизни которого было столько бурь и борений. Для обращения к Богу ему нужно было поистине укротить плоть. И как только он осознал такую необходимость, ему это удалось, благодаря посту и воздержанию в пище и питии.

Под постом блаженный Августин подразумевает посты, установленные Церковью. Но для монаха недостаточно одних установленных постов, он должен всегда подвизаться в воздержании от пищи и пития, насколько позволяет ему здоровье. Так, с одной стороны, есть правила Церкви, оберегающие единство Тела Христова, а с другой — индивидуальность каждого человека, делающая его неповторимым. Различия между людьми столь велики, сколь велико расстояние между вершиной горы и дном моря. Особенностям характеров, здоровья, условий жизни нет числа. Поэтому, соблюдая общеустановленные посты, каждый из нас сверх того должен найти свою меру воздержания. Эту меру всякий христианин определяет соответственно своему здоровью, а монах руководствуется еще и мнением игумена.

Итак, соблюдения канонического поста недостаточно. Это всего лишь некое мерило, вспышка света, искра, освещающая для нас опыт и дух Церкви, показывающая нам, что чем более преуспевает христианин, тем более желает воздерживаться и жить подобно ангелам; чем больше стяжевает Духа Святого, тем больше хочет жить по правилам духовной жизни.

У слова «воздержание» нет множественного числа, воздержание одно. Однако в зависимости от рассуждения игумена и усердия подвижника, вполне понимающего, что он делает, воздержание может возрастать, становиться все более строгим. Воздержание без понимания его смысла всегда губительно, человек тогда находится в опасности уподобиться демону. А смысл воздержания таков: я выражаю свой плач и боль о том, что я все еще не просто грешник, но грешник нераскаянный, и прошу у Бога покаяния как дара. Если без Бога я не могу ни пожелать, ни сделать чего-либо, то тем более — жить духовной жизнью. Я не могу обманом присвоить себе Духа Святого и заявить, что сейчас я каюсь.

Покаяние — это дар Божий, но его исходной точкой является наша воля. «Покайтесь» означает: сокрушите самих себя, свою плоть, дух, душу, чтобы привлечь Божественную благодать. Только если будет сокрушена индивидуальность человека — не уникальность творения Божия, но противодействующая Богу воля, — только тогда можно прийти к покаянию. Я все время усиливаю свое воздержание и умножаю слезы, чтобы показать Богу, насколько я черств и нераскаян. А если я этого не делаю, тогда мой голос не поднимается выше потолка моей комнаты, тогда я ничего не достигаю. Нечестивый, стоит ему только понять, что он грешник, может тотчас получить помощь от Бога, и его молитва взойдет на небо. Но молитва благочестивого, который еще не осознал ужасающую черствость своего сердца и свою исключительную нераскаянность, не поднимется выше земли. Даже если все святые прострут руки к небу, они не смогут вознести на небеса молитву этого человека, не смогут ему помочь.

Мерило воздержания — рассуждение, принимающее в расчет здоровье человека. Даже такой строгий подвижник, как отец Ефрем Катунакский, когда видел, что послушник не в силах исполнять работу, советовал ему подкреплять себя пищей. Он не предлагал такому брату поститься или делать поклоны. И причина этого очевидна. Когда работа как служение ближним перестает занимать должное место в нашей жизни, тогда в душу входит чувство обособленности, лишающее нас ощущения Божия присутствия. Служение очень важно, без него я не могу быть членом общежития. Моя деятельность на каком-либо поприще должна быть видной для всех, чтобы братья могли на меня рассчитывать и были готовы целовать мне руки за успешные труды. Следовательно, если я могу успешно, с полной отдачей трудиться на послушании и при этом упражняться в подвиге молчания, значит, избранная мной мера поста и воздержания мне подходит.

Наше стремление подчинить себе плоть не означает, что она наш враг. Плоть принадлежит нам, она часть нас самих, однако она не должна господствовать над нашей волей. Наоборот, плоть должна подчиняться воле, так чтобы мы могли приказывать своему духу и душе что хотим. Надо только учитывать свои физические возможности. Кто-то может питаться один раз в день, другому нужно есть дважды. Неспособность строго подвизаться не означает, что нельзя подвизаться вовсе. Таким образом, подчинение плоти заключается в том, что мы подчиняем плоть нашей воле, делаем ее орудием Святого Духа.

Мера воздержания зависит также от места, времени, среды, климата, от состояния, в котором мы находимся. Каждый святой отец определял для своей паствы, как ей питаться. Святитель Афанасий Великий жил в довольно жарком климате и потому советовал христианам употреблять немного масла, что было необходимо в условиях той местности. В другой местности не требуется даже масла. Недопустимо, однако, желая воздерживаться, одновременно употреблять напитки, которые дают телу крепость. Кроме того, мы не должны руководствоваться своим эгоизмом. Чем более человек пренебрегает покаянием, чем в более бедственном состоянии себя видит, тем более великие принимает решения, тем строже начинает воздерживаться и поститься всякий раз, когда хочет изменить свою жизнь. В подвиге он никогда не руководствуется рассуждением. Не желающий каяться хочет всегда поститься или бдеть целую ночь. Ему надо сразу все. Поэтому блаженный Августин и настаивает на том, чтобы мерилом для тебя было хотя бы твое здоровье. Воздерживайся в такой степени, чтобы ты мог участвовать в жизни братства, исполнять свое послушание и правило.

Но не будем забывать, что слово «плоть» означает и плотское мудрование, образ мыслей душевного человека. Воздержание и пост ослабляют мятежные порывы человеческой души, и тогда человек может подчиняться воле Святого Духа. Возникающие у нас помыслы, например несогласие с каким-то решением монастыря, желание, чтобы о нас заботились, давали хорошую пищу и одежду, — все это исходит прежде всего от плоти. То же можно сказать и о гордости. Однако та гордость, при которой человек высокомерен или склонен всех поучать — уже не плотская, а бесовская. Если, например, я не могу попросить у брата прощения и жду, когда он сам скажет мне: «Прости», то у меня бесовский образ мыслей, потому что я не только не смиряюсь, но откровенно и добровольно противодействую Святому Духу: ни во что не ставлю законы, данные Христом Церкви, заповедь новую. В сущности, я не признаю того, что мир есть пространство Церкви, а мы — члены ее Тела.

«Кто не может поститься, не должен хотя бы есть вне трапезы, кроме случаев болезни». Хотя ты не можешь, говорит святой, поститься, ты должен есть только ту пищу, которую подают на трапезе. Желание иной пищи ведет человека к своеволию и своенравию. Впрочем, игумен может разрешить готовить на трапезу одно блюдо для больных, другое — для постящихся и третье — для всех остальных.

Если ты болен, можешь есть и вне трапезы. Конечно, больной — это не тот, кто просто чувствует слабость или легкую боль в желудке. Речь идет о том, кто прикован к постели или о том, кто не переносит какой-то пищи. Например, у брата аллергия на яйца, и, если он съест на общей трапезе яйцо, то может умереть. Такому нужно есть что-то другое, отдельно от прочих братьев. Иначе говоря, игумен, который лично общается с монахом и хорошо его знает, может оказывать ему снисхождение. В женском монастыре это определяет главным образом игумения. От игумении зависит все происходящее в обители, именно она — движущая сила, ось монашеской общины.

Конечно, большинство болезней происходят от потери душевного мира, бывают следствием уныния, многословия, осуждения, гордости, упрямого своеволия, навязчивых желаний. Но поскольку монах не сразу понимает, что причина болезни — в его душе, то мы соглашаемся с его убеждением в том, что он болен. Мы даем ему еду, какую он хочет, до тех пор пока его дух не воспрянет и брат не посмотрит на себя трезво; а тогда через пять минут исчезнут и слабость и болезнь.

Некоторые утверждают, что и пост может привести к болезни, но это неверно. Падший человек по самой своей природе, истерзанной страданиями, мучается, отчего болезнь и поражает все члены его тела. Бессилие поднять свой крест, противление, изнеженность, пристрастие к еде — вот что вызывает болезнь, а не пост. Церковный пост сообразован с физиологией человека и никогда не делает его больным, не вредит желудку; те, кто утверждают обратное, ищут отговорки.

Во время трапезы слушайте положенное чтение, не прерывая его и не возражая. (3.2)

На святогорской трапезе, проходящей по определенному чину, никто не прерывает чтеца и не оспаривает читаемое. Помысел, однако, может оспаривать. Впрочем, греческий менталитет таков, что у нас даже и этого не бывает, так как обычно ум где-то витает и после трапезы мы не помним ни единой фразы из прочитанного. Во всяком случае, здесь блаженный Августин показывает нам еще один способ смирить себя: не позволять себе вмешиваться в чтение и высказывать свои личные мнения. Ты только слушай, говорит он, и соглашайся с читаемым. Останови на время работу своей мысли, чтобы помехи не искажали голос святого отца, творения которого читают.

Пусть не только уста получают пищу, но и уши жаждут слова Божия.

Замечательное наставление. Как известно, трапеза считается частью богослужебной жизни. Богослужение — это наше совместное пред стояние пред Богом, и трапеза не может быть отделена от этого предстояния.

Если немощнымпривыкшим в прежней жизни к иным условиям, предлагается особая пища, это не должно возмущать остальных или казаться несправедливым тем, кто приучен к суровому образу жизни и потому более крепок. (3.3)

Настоящее правило вновь дает повод удивляться рассудительности святого, его человечности и любви к своим чадам. Блаженный Августин заботится о питании каждого брата, учитывая его характер и предыдущую жизнь. Монах, конечно же, пытается справиться со своим прошлым, старается преодолеть его, не думать о себе, чтобы переступить порог вечности, при этом игумен, как отец, и монастырь, как братство, принимают монаха таким, каков он есть. Только тогда возможна настоящая общежительная жизнь. А иначе киновии превратится в казарму, и уже будет трудно постичь богочеловеческую природу нашей жизни.

Кто-то, например, жил в Афинах, учился в колледже, ел десерты и пирожные — такой не может питаться так же, как деревенский парень. Одно дело — пастух, и другое — изнеженный юноша из богатой семьи, который и на перине-το с трудом засыпал. Монастырь с самого начала должен его понять. К слову сказать, особенно заботились в монастырях о ктиторах. В уставах были предписания о том, где им жить и как питаться.

Итак, среди поступающих в монастырь бывают люди немощные — не по состоянию здоровья, но по той причине, что на свое несчастье родились в богатых семьях и пришли в монашество от беспечальной жизни. Такие находятся в состоянии худшем, чем больной или даже, если хотите, мертвец. Лучше тебе быть мертвецом, чем баловнем, не способным к подвигу воздержания и поста. Привычки прежней жизни затрудняют духовное возрастание. Поэтому никто из вас, говорит блаженный Августин, пусть не видит несправедливости в том, что этому дитятке, пришедшему из мира, предлагают отдельную пищу. Он и рыбуто привык есть без костей, одно филе. Не игнорируйте его, как будто у него нет плоти, нервов, сердца, прошлого. Этот человек — ваш брат. Как вы позаботились бы о больном члене вашего тела, так позаботьтесь и о нем, потому что он нуждается в этом больше других. Вы, более крепкие, благодарите Бога за силу, которую Он вам даровал. Подвизайтесь изо всех сил и оставьте брата пить молоко и сливки. А вы, немощные, не забывайте о том благодеянии, какое вам оказывает монастырь: как он вас терпит, окружает заботой, поддерживает, словно больных детей, до тех пор пока вы не встанете на ноги.

Сильные пусть не считают немощных счастливее себя, поскольку те получают особую еду, но лучше пусть радуются своему крепкому здоровью, которого не имеют их братья.

Дети, продолжает блаженный Августин, не смотрите на вещи сквозь призму обычной человеческой логики. Поймите, подлинные счастливцы — это вы: те, кто может есть что угодно, кому монастырь может давать любые поручения, не боясь и не думая, с какой стороны к вам подойти. Считайте для себя большим благом и вашим подлинным приношением обители то, что монастырь может вам сказать: ступай туда, сбегай подними вон ту тяжесть, живо сделай эту работу, доешь эти остатки. Тогда как другой — проблема и для монастыря и для самого себя: с ним надо быть осторожным в разговоре, как бы он не огорчился, не обиделся, как бы не подумал, что его не любят; на трапезе не смей подать ему подгоревшее или пережаренное, все должно быть отборным. Не желай и ты доставлять хлопоты. Лучше постарайся сам восполнять немощь твоего брата.

Можно порадоваться подлинной справедливости святого, который взирает на одну цель, на общий венец. Он желает помочь братству, так чтобы ни немощные, ни здоровые не потерпели вреда, но все спаслись. Немощный, если ему не помочь, и крепкий, если не дать ему повод смириться, не войдут в рай. Если тот, кто немощен по своему душевному складу, не найдет у тебя доброго к себе отношения, то он навсегда останется ни к чему не годным и не способным. Но если ты поведешь себя с ним правильно и его воспитаешь, то придет час, когда и он принесет что-то Богу. Крепкому же нужно потерпеть голод и разные испытания, иначе все богатство и дары, какими наделил его Бог, все его душевное здравие и равновесие утратятся.

Когда тем, которые прежде жили в роскоши, в монастыре дают больше еды и одежды, когда у них более мягкая постель и теплое одеяло, чем у прочих монахов, более крепких и, следовательно, более счастливых, эти крепкие должны задуматься над тем, какую жизнь оставили те братья, ради того чтобы вести одинаковый с ними образ жизни, пусть даже они еще и не достигли неприхотливости крепких. (3.4)

Блаженный Августин возвращается к своей мысли о том, что изнеженный человек немощен, а потому он от всего устает, на все раздражается, всех подозревает, будто они на него наговаривают. Посели такого в царские палаты — все равно он будет несчастным; посади его в оранжерею — он и там зачахнет; выпусти его на морские просторы — он подумает, что его держат взаперти. Итак, вы, сильные, не желайте следовать примеру того, кто страдает от плохой наследственности. Воспользуйтесь своей силой, послужите Христу, общему Телу. Станьте последними, чтобы и немощные, когда вы их взвалите себе на спину, могли вместе с вами оказаться там, куда восходите вы. Вспомните, что эти братья никогда не держали в руках никакого инструмента, в то время как вы брались за плуг и пахали землю. Живите, стремясь к равенству пред Богом, а не перед людьми.

Вы не должны желать того, что дается кому-либо вовсе не для того, чтобы его почтить, а просто по снисхождению. Если не поостережетесь этого, тогда весь порядок извратится, так что в монастыре богатые будут прилагать усилия к тому, чтобы подвизаться по силам, а бедняки станут изнеженными.

Рассудительность блаженного Августина не перестает нас удивлять. Он утверждает, что равное отношение ко всем братьям — это высшая несправедливость. Например, если в монастыре есть братья из других стран, то с ними мы будем вести себя иначе, чем со своими соотечественниками-греками. Брату-иностранцу очень трудно поверить, что мы можем воспринимать его как своего земляка. Когда игумен даст монаху оплеуху, тот порадуется: вот как сильно любит его игумен! Но если игумен поступит так с братом из другой страны, тот подумает, что настоятель хочет выгнать его из монастыря.

Другой пример: если в детстве с тобой плохо обращался отец или в старшем возрасте — начальник, то сейчас игумен не может ничего тебе строго сказать, потому что ты испугаешься. Но если ты жил, окруженный любовью, и родители заботились о твоем воспитании, то независимо от того, как обходится с тобой игумен, ты мгновенно обретаешь душевное равновесие. Следовательно, причина различного подхода к братьям заключена не в разной мере уважения к ним, а в простом снисхождении.

Приведем еще один пример. Два монаха спрашивают игумена, можно ли им сходить на пристань. Одному игумен это запрещает, другому разрешает. Если первый подумает, что ему отказали, потому что его не любят, он ошибется. На самом деле игумен еще не разочаровался в нем и верит, что в этот час брат может пойти в келью, где будет беседовать с Богом, прольет слезы и в сердце переживет небесные восхождения. От второго же монаха игумен уже ничего не ожидает, или пока еще не может потребовать от него пойти в келью, зная, что брат вместо этого остановится где-нибудь поболтать, и потому позволяет ему сходить на море порыбачить. А третьему он откажет, потому что знает его немощь и пристрастие к рыбалке. Разрешением он не исправил бы брата, но, напротив, подогрел бы его страсть.

Итак, монастырь — это подлинные объятия, где все устроено как подобает. Различный подход к братьям — это икономия, для того чтобы каждый научился сам нести свой крест ради Господа. Если мы пренебрежем такой икономией, то весь порядок извратится: крепкие душой и телом станут ни на что не годными, потому что не захотят нести подвига, как того требует игумен, а немощные — бывшие богачи или вообще слабовольные по характеру — будут подвизаться, хотя они не привыкли к суровой жизни.

Святой прекрасно знает, сколь сильно люди различаются между собой, поэтому уделяет этой теме так много внимания.

Подобным образом и с больными, которым необходимо особое питание, чтобы они не заболели еще больше от обычной пищи, нужно после их выздоровления относиться как к здоровым, чтобы они скорее восстановили свои силы. Это касается всех братьев, даже тех, которые происходят из низших общественных слоев. (3.5)

Нельзя оказывать снисхождение постоянно. Снисхождение — это терпение, которое Бог проявляет к нам в данный момент. Бог ожидает человека, вместо того чтобы человек ожидал Бога. Господь ждет, когда же тот выйдет из младенческого возраста и достигнет такого состояния, что сможет показать свою любовь к Нему.

Значит, монаху необходимо бороться и преодолевать свою ранимость, становиться выше жизненных проблем и слабого здоровья, чтобы пришел благословенный час, когда он будет закален больше прочих братьев. Тогда игумен сможет не ублажать его изнеженное и ранимое сердце, а обращаться с ним строго, чтобы доставить брату душевную пользу. Игумен уважает послушника, но послушник, если хочет почитать Бога, должен быть готов к духовной брани. Хочешь иметь мир с Богом и со своей душой? Приготовься к брани. Невозможно желать постоянного к себе снисхождения. Современные люди, даже если они не из числа военных или высокопоставленных лиц, не способны жить естественной жизнью, а потому не могут вести и жизнь духовную. Жизнь нынешнего человека — это жизнь вопреки природе. Трудно сказать ему, что ты на самом деле думаешь, трудно вести себя с ним как требуется. Малейший пустяк его травмирует. Посмотрим на себя — и мы увидим, как сильно мы уязвляемся и огорчаемся, когда ближний говорит с нами без обиняков. Мы не учитываем характер ближнего. Если я скажу комуто: «Уйди отсюда», он не подумает, что таков уж у меня характер. Нет, он замкнется в себе, начнет переживать и говорить: «С другим он так себя не ведет, потому что тот лучше меня». Пытаясь объяснить поведение другого человека, мы тотчас отыскиваем причину его поступков в себе, а потому и терпим неудачу в общении с ним.

Взор человека, испытывающего трудности в общении с ближними, не устремлен на Христа, на Тело Христово. Сам он, конечно же, верит в то, что любит Христа и готов даже кровь за Него пролить. Но попробуй я его не выслушай, не дай того, что он у меня попросил, — он этого не вынесет. Обычно мы

чувствуем потребность в снисхождении, хотим, чтобы на нас обращали внимание, не огорчали нас, не забывали о нас. Вместо того чтобы согревать в глубинах своего сердца рождаемого Христа, ради Которого мы терпим муки рождения, мы на самом деле мучаемся ради самих себя. Такова действительность нашей повседневной жизни. Но если мы хотим когда-нибудь возлюбить Бога, надо забыть о своей чувствительности, забыть о себе. А вот к ближнему, напротив, надо относиться очень чутко. Сами будем терпеть утеснения, но согреем жизнь ближнего своей любовью и своим участием.

Итак, если я немощен и ко мне снисходят, мне стоит потрудиться, чтобы постепенно стать человеком сильным. Иначе как я сокрушу твердыни дьявольские и взойду на высоту третьего, четвертого, седьмого неба, если до сих пор еще остаюсь несчастным созданием, о котором все должны постоянно заботиться? Юноши, — говорит евангелист Иоанн, — вы сильны… вы победили лукавого. Станем прежде всего сильными душой, чтобы и наш дух смог обратиться к Богу, от Которого он исшел.

Можно считать, что они из-за своей недавней болезни находятся в том же состоянии, что и богатые, изнеженные прежним образом жизни. Когда же силы больных восстановятся, пусть они с радостью возвращаются к образу жизни, приличествующему рабам Божиим, избавившимся от стесненных обстоятельств. Временное послабление не должно приводить к тому, чтобы братья и после выздоровления пользовались теми удобствами, каких требовала их болезнь.

Блаженный Августин ставит на одну ступень человека больного и человека изнеженного, избалованного. Тебе, обращается он к больному, монастырь оказывает снисхождение, но когда оправишься от болезни, принимайся за труды, не привыкай к легкой жизни. Приди к игумену и скажи: «Отче, я уже могу поститься. Теперь и я могу потерпеть утеснения и понести труды, могу укрываться простым одеялом». Не увлекайся той любовью, которой тебя окружали до сегодняшнего дня, не считай, что так и должно быть. Ты должен полюбить настоящее счастье — то, которое дает суровая жизнь. Когда ты ведешь суровую жизнь, предъявляя требования только к себе самому и никогда к другим, тогда ты спокоен, мирен, имеешь молитву, Самого Бога, «поющего и вопиющего» в твоем сердце.

Святой Августин смотрит на человека реалистично и прекрасно понимает его. Если, говорит он, ты болен, прими свою болезнь, примирись с обстоятельствами. Не ропщи на то, что мать родила тебя с увечьем или недугом. Не ополчайся на свое окружение, свое прошлое, на тело, душу. Пусть все это тебя не волнует, не трать на это время. Бог с любовью и нежностью взирает на пределы народов, горы, моря, ущелья, на наши души — на все. Склоняется над всем. Если Он склоняется над мышонком, над осой и смотрит, как с ними поступить, то тем более Он склоняется над тобой — Своим образом, а потому не желай быть иным, не тем, кто ты есть. Не завидуй ближнему. Не завидуй его душевному устроению, здоровью, богатству. Прими себя таким, какой ты есть, как некий дар от Бога. И тогда, принимая себя, но не сосредотачиваясь на своем «я», ты сможешь возлюбить Бога. Лишь бы ты при этом любил ближнего как образ Божий.

Пусть те, кому легче переносить лишения, чувствуют себя более богатыми. Ибо лучше терпеть небольшую нужду, чем иметь изобилие благ.

Блаженный Августин говорит, что лучше закалить себя и стать способным к перенесению лишений, чем иметь множество вещей, хорошо питаться, много спать и быть окруженным любовью. Я научился быть довольным тем, что у меня есть… и быть в недостатке, — пишет апостол Павел. Счастлив тот, кто приучается терпеть лишения. А кто хочет иметь все и беспокоится о том, как бы ему не замерзнуть, не заболеть, не промокнуть немного, не устать — такой человек неспособен к жизни. Чем более учишься терпеть, тем более готовишь себя к принятию Божественной благодати.

Без сомнения, икономия всегда применялась в монашестве и в Церкви. Церковь всемилостива, как и Бог, но она милует лишь того, кто признает себя грешником. Только скажи: Согрешил я пред Господом, и чем больше твой грех, тем большую благодать даст тебе Бог. Но когда ты не придаешь значения своему прегрешению, тогда основания Церкви сотрясаются. Таков духовный закон. Это вино чистое, не разбавленное водой, вино Духа Святого, опьяняющее сердце.

Миллионы грехов, совершающихся ежедневно, не упраздняют святости Церкви. А вот небольшое нарушение этого духовного закона уничтожает все, ставит под сомнение само наше спасение. По этой причине святые отцы так сильно желали запечатлеть основные законы, правила жизни в монастыре.

Когда мы нарушаем законы духовной жизни, мы совершаем великий грех против Христа, и пренебрегать этим нельзя. Мы — монахи, и это значит, что мы погружены в предание, руководствуемся определенными принципами, определенными началами, которые не можем преступить ни на сотую долю миллиметра. Конечно, человеческая немощь — иное дело. Предатель получает прощение, вор получает прощение, отрекшийся от Христа получает прощение, стоит им только сказать: «Я согрешил». Если же они начнут говорить: «Да что я такого сделал?» — тогда подлежат осуждению. Во времена гонений на Церковь христиане, принесшие жертву идолам (это означало полное отречение), сначала принимались Церковью в общение только перед самой их смертью. Позднее Церковь позволила всем подобным богоотступникам участвовать в богослужении, но без причащения, а со временем и воздержание от причастия было ограничено кратким сроком. Но Церковь никогда не прощала того, кто, желая спасти свою жизнь, всенародно произносил: «Я принес жертву». Эти слова, пусть человек и не приносил жертвы на самом деле, Церковь считала отступничеством — и отлучала от себя такого члена, чтобы он не давал другим повода думать, будто в его поступке нет нарушения заповеди.

Исповедание Бога, свидетельство о Нем — это заповедь. Непозволительно промолчать и тем самым дать повод в тебе усомниться. Мы не должны нарушать духовный закон. Когда мы грешим, когда видим, как дьявол нападает на нас и сбивает с ног, когда видим, как страсти нас сотрясают, когда видим, как наш ум предается распутству, — не будем этого бояться. Когда мы год, пять, двадцать, пятьдесят лет боремся, страдаем и молимся, чтобы страсть отошла, а она не уходит — не будем бояться. Бог — и в буре, и в бездне, и в морских волнах, и в наших страстях. Бог скрывается за страстью, чтобы вызволить нас из беды, чтобы подхватить отеческой рукой и спасти.

Если же мы скажем: «Большие страсти — вот что важно, а эта маленькая страсть ничего не значит», тогда ничто нас не спасет. Вся церковная икономия, все милосердие Пресвятой Троицы не могут изгладить этот великий грех, потому что он ставит под сомнение основы монашеского жительства, духовной жизни, нашего преуспеяния в Церкви, то есть саму возможность для Церкви, странствующей по пустыне, достигнуть неба.

Мы — монахи. Как нам достойно отблагодарить за это Бога? Можно ли представить себе более великий дар Божий, чем монашество? Будем радоваться нашему призванию и той чести, которой Он нас удостоил. Будем и мы почитать Его, почитая монашество. Бог поставил монашеский чин превыше ангельского. Он вознес нас выше гор и небес, сделал каждого из нас Своим знаменем.

Что мы можем воздать Господу? Ничего. Только наша смерть в борьбе, в подвиге и любви к Богу может оставить след в истории. Наши смерть и кровь обогащают жизнь, благодаря этому Церковь живет, развивается и распространяется. Мученик порождает тысячи других мучеников. Тогда как великий в миру человек не порождает ни одного святого. Он просто сам слывет великим, а потом умирает. Но прах святого становится вечностью, становится духом в Духе Святом.

В предыдущих главах блаженный Августин рассуждал о телесном и психическом складе человека, теперь говорит об одежде.

Пусть ваша одежда не привлекает внимания окружающих, стремитесь понравиться другим не одеждой, но образом жизни. (4.1)

Бог дал нам одежду, с одной стороны, как напоминание о нашем грехе и странничестве, а с другой — чтобы уберечь нас от зноя и холода. Если я ношу одежду в воспоминание о том, что я грешник и пришелец здесь на земле и, к несчастью, еще далек от общения с Богом лицом к лицу, тогда я блажен. Но если я ее ношу ради удобства или желания понравиться другим, тогда я использую одежду вопреки той цели, с которой Бог дал нам ее. Например, носить шерстяную одежду в холод естественно. А вот если я одеваюсь теплее, чем нужно, это приводит меня к изнеженности и удаляет от жизни по Богу. Кроме того, если я стараюсь, чтобы моя одежда была всегда в идеальном состоянии, всегда отутюжена, и этим хочу понравиться другому, то я превращаюсь из человека Божьего в ослика пригожего.

Может, однако, происходить и по-другому: одежда становится средством для лицемерного смирения. Если мы все носим одинаковую одежду, а кто-то надевает лохмотья, очевидно, что под этими лохмотьями монах скрывает дьявольскую гордость и только притворяется членом братства. Конечно, в монастыре дается свобода, к человеку относятся с терпением, принимается любой характер, благодаря чему каждый находит свой, самый короткий путь к Богу. Но при этом человека подстерегает опасность: как бы вместо шествия к Богу не начать потакать своим греховным наклонностям. Для того чтобы в общежитии сразу достичь Бога, нужно иметь большое благоразумие. Каждый миг ты должен желать Бога и избирать Его. Вообще, наша одежда может свидетельствовать о том, находимся ли мы в единении со всем братством или отпадаем от этого единства и поддаемся человеческим немощам.

Если брат задумывается над тем, какой бы клобук, ботинки, одежду ему выбрать, то это показывает, что он не просто неустроенный человек, но с ним пустился в пляс сам сатана. Особенно это касается монахини: недопустимо говорить ей, что ее одежда красивая, хорошо сшитая и ей впору. Лучше обозвать монахиню аморальной женщиной, чем сказать, что на ней хорошо сидит одежда. Нет худшего оскорбления, чем это. Для аморальной женщины есть покаяние, и, возможно, она исправится. Но кто исправит величайшее зло самолюбия, эгоизма? Мы обретаем Христа тогда, когда одеты в чистую, простую, пусть даже заплатанную одежду, какую носят все сестры. А не в такую, которая точь-в-точь по нашей фигуре. Такую пусть носит мирская девушка, желающая выйти замуж. Разве монахине подобает ходить наряженной, в идеально сшитой, накрахмаленной и отутюженной одежде?

Когда монах болен, естественно, игумен дает ему пищу получше. Но неестественно следить за тем, чтобы одежда монаха была в идеальном состоянии. Это создает разделение в братстве. Разделяется дом, теряется духовное единство, поскольку уже не существует общего евангельского образа мыслей, единого закона, который объединял бы всех. Когда брат по своей воле носит одежду лучшую или худшую, чем у остальных, тогда открывается, насколько далека его душа от духа

монастыря. Тогда Бог братства — не его Бог. Поэтомуто и разбиваются вдребезги желания и мечты его души, вместо того чтобы сокрушалось его сердце от сознания своего греха и Божией святости.

Отношение к одежде никогда не считалось чем-то незначительным: и святые отцы, и Сам Бог в Ветхом и Новом Завете говорят об этом.

Конечно, монаху, который нашел свою жену — Церковь, или монахине, обретшей своего мужа — Христа, мы дадим совсем другие наставления об одежде, чем мирской девушке. Девушке нужно привлечь внимание молодого человека, и потому нельзя советовать ей одеваться по-монашески. В особенности если она бедна, живет в нужде и не особенно привлекательна. Завоевать внимание будущего мужа — ее обязанность.

Если ей это не удастся, она на всю жизнь останется несчастной, а тогда и Бог не сможет войти в ее сердце. Но как только девушка выйдет замуж, и тем более если она будет счастлива в браке, она начнет любить Бога и нести свой крест. Тогда можно будет сказать ей то, что должно: «,Добротолюбие“ для тебя — это то, чего хочет твой муж». Но пока она не замужем, пусть знает, что сейчас, вероятно, кто-то на нее смотрит. Если она этим пренебрежет и не позаботится о своей внешности, то может стать несчастной, и в ее несчастье будет виноват не Бог, а она сама. Это же касается и мужчин. Если мужчина страдает, чувствует себя несчастным и неполноценным, если он не может ни в чем себя проявить, не оставляй его в таком жалком состоянии. Дай ему красивый костюм, чтобы он почувствовал себя настоящим мужчиной. Теперь святой продолжает разговор о единстве всего братства.

Когда вы в пути, идите вместе. Когда придете, куда шли, оставайтесь вместе. (4.2)

Настоящее правило может показаться очень простым и обыденным, но оно скрывает в себе глубочайший смысл. Смысл его в том, что я всегда должен идти вместе с ближним, должен ставить себя на последнее место, следовать за немощным, угадывая его мысли, не допускать желания, чтобы слабые шли за мной, сильным. Кроме того, когда я иду куда-то с другими братьями, я должен оставаться с ними и есть вместе с ними. Обычно немощные люди и те, кто не одарен особенными душевными качествами, желают обособиться или идти с тем, кого они любят. Они не переносят умаления самих себя, которого требует общежительная жизнь. Но ты не отделяйся от остальных братьев, потому что Бог идет не к замкнутым в себе людям, не в казематы разобщенности и личных переживаний, но туда, где все собраны вместе.

Приведем пример. Когда мы, несколько братьев, отправляемся в Салоники по делам, никто из нас не может составить отдельную компанию и разговаривать тайком или объясняться знаками. Не будем никогда пытаться скрыть от другого человека что-либо, за исключением того, что нам доверил игумен. В поездке не станем также дожидаться, когда брат пойдет за покупками, чтобы самим сходить, куда мы хотели. Сообщим брату о своих планах. Если брат не сможет пойти с нами и рассердится, это уже его дело, он сам отвечает за это пред Богом.

Здесь возникает вопрос. Предположим, некоторые братья знают друг друга с детства. В монастырь пришел новый брат. Будут ли они чувствовать себя с ним так же, как между собой?

Конечно, да. Наше единство создается не прошлым, но вечным будущим, нашей общностью, вечностью во Христе Иисусе. Чтобы так было на деле, нам нужно быть очень внимательными друг к другу. Например, мы разговариваем и кто-то входит в комнату. Не будем прекращать беседу! Даже если брат по какой-то серьезной причине не должен слышать того, о чем мы говорим, найдем способ продолжить разговор так, чтобы брат не почувствовал себя одиноким. Если мы поведем себя иначе, то обнаружится наше бескультурье. Даже аборигены в джунглях не ведут себя так, потому что и они цивилизовались. Не ведут себя так ни змеи, ни скорпионы, они тоже дружат между собой.

В том, как вы передвигаетесь, как держите себя, во всех своих движениях не допускайте ничего, что может смутить другого, но держите себя так, как приличествует святости вашего звания. (4.3)

Блаженный Августин продолжает говорить о повседневной жизни монаха, поскольку святость человека созидается каждый день и каждый час. Наша улыбка и слово, наша походка и жесты — все это обнаруживает состояние нашей души и показывает, как мы будем жить в будущем. Поэтому святой побуждает нас быть внимательными к тому, как мы ходим, стоим, двигаемся, смотрим, жестикулируем. Иначе мы можем чем-нибудь смутить брата. А тот, кто не бережет как зеницу ока душу ближнего и не задумывается о возможном соблазне, становится далек от любви Божией. Бог его не благословит. Поэтому не действуй во имя ложной свободы. Не считай, что ты волен вести себя как угодно. Нет, твое поведение должно соответствовать святости твоего звания. Смотри на ближнего как на сына Божия, а на себя как на ангела Господня. Ты не можешь быть монахом и вести себя кое-как. Только боголепное поведение делает тебе честь.

Например, нас несколько человек и мы посылаем одного брата что-то сделать. Вернувшись, он застает нас за разговорами и хохотом. Прилично ли это святости монашеского жительства, ангельского жития? Наше поведение вызовет у него подозрение, что мы его осуждали. Мы должны быть священнолепными, должны чувствовать, что несем на себе славу и святость Христа.

Еще пример. Я иду, встречаю кого-то на пути и многозначительно ему улыбаюсь или делаю какой-то знак, тогда как рядом со мной идет другой брат. Так ведут себя на вокзале, где все спешат и один не думает о другом. Но я, находясь в общежительном монастыре, не могу вести себя не по-монашески. Мне неприлично зевать. Неприлично болтать. Неприлично ссориться, тогда как я непрестанно предстою пред Богом. Неприлично, если мое поведение не дает мне всегда видеть перед собой Господа. Если я — человек, который стоит рядом с Богом, то я не могу говорить что-то неподобающее.

Допустим, меня обуревают скверные помыслы. Подходит какой-то посетитель монастыря и спрашивает: «Отче, правда ли, что монах может достичь состояния бесстрастия?» Если я из-за своего отвратительного душевного состояния отвечу ему: «Несчастный! Да не верь ты ничему этому!» — в этот момент не одна, а тысяча молний должна ударить в мою голову. Ведь посетитель пришел узнать не о том, какое у меня искушение, а о том, что говорит Церковь, Христос, о чем свидетельствует мой монашеский образ. Так что в моих словах — предательство. Мое внутреннее состояние не соответствует моему истинному призванию. А мое призвание — это пребывание одесную Отца, куда возвел меня Сам Христос. Он воспринял мою природу и сделал ее завидной даже для ангелов. Но я сейчас говорю не как архангел, не как бог. Мне тяжело, у меня есть свои идеи, тревога, грех, мне хочется скрыть свой эгоизм — и я разговариваю, уподобившись скоту, по словам Давида. А унижая свое человеческое достоинство, которое Бог возвел до Самого Себя, я низвожу Самого Бога с Его престола. Однако я должен помнить, что имею право только на одно: видеть Бога, разговаривать, действовать и двигаться, как Бог. Иначе я не могу носить рясу и называть себя монахом.

Может быть, кто-нибудь скажет, что святой Августин в своем уставе и правилах обсуждает конкретные темы, касающиеся жизни его монастыря: говорит о богатых, рабах, о больных, о тех, кто выходил за ограду обители и соприкасался с миром, — вообще о том, что для нас неактуально. Но сказать так будет ошибкой: во все века люди одинаковы. Единственное различие состоит в том, что в древности была большая дифференциация слоев общества и дистанция между ними. Свободный гражданин древних Афин не мог заниматься ручным трудом. А вот спартанец им занимался. У древних римлян классы общества настолько отличались друг от друга, как будто их представители не были людьми в равной мере. Святой Августин этот фактор учитывает, поскольку социальное положение почти предопределяет будущее человека. Однако все, что мы слышим из его уст, — это учение всех святых отцов, так что даже создается впечатление, будто блаженный Августин переписал святого Василия Великого. Преподобный Пахомий Великий тысячи своих монахов разделял на группы, соответственно их характерам. Он использовал средства, которыми сегодня не умеют пользоваться даже величайшие психологи. Но отличие святых от психологов в том, что они занимались не психологией, а богословием.

Итак, человек во все века один и тот же. Если мы прочтем преподобного Исидора Пелусиота, то невольно зададимся вопросом: где он изучал психиатрию? Конечно, его знания происходят не от исследования психических явлений, но от познания души, творения Божия.

В духовной жизни имеет значение все: какой будет твоя реакция, когда я тебе улыбнусь и когда не улыбнусь; будешь ты или не будешь есть бобы, которые я тебе подам; примешь ли ты мое слово как слово Бо-

жие или просто как слово игумена. Во всем этом обнаруживается, отдаешь ли ты свое сердце Богу или обожествляешь свое «я».

Человек — существо, созданное для молитвы, то есть для общения с Богом, существо неизмеримой широты и глубины. Ты не можешь разобрать его на составные части, как это делают современные ученые и психологи, потому что человек — единая ипостась. Однако нельзя видеть в нем простую целостную сущность в тот час, когда его ум и сердце разделяются. Человек должен обрести внутреннее единство и таким образом устремляться к Богу, а кроме того, по плодам своим познавать, в правильном ли он устроении и вопиет ли Бог в его душе.

Блаженный Августин акцентирует внимание на умении монаха быть в общении с ближними. Какая связь между безмолвием и общительностью? Монах, который не затворяется в своей келье, никогда не станет истинным монахом, потому что быть монахом значит закрыться в келье, которая учит подвижника всему. Однако тот, кто закрывается в келье и пренебрегает общением с братьями, превратится в чудовище, не научится ничему. Ведь без опытного знания, проистекающего из чувства нашего единства, келья становится средоточием демонских воздействий. Поэтому-то подвиг — самое страшное оружие, которым пользуется демон. С одной стороны, подвиг — это единственное средство для приближения к небесам, а с другой — это и дорога всех еретиков, раскольников и прельщенных. Человек Божий, если хочет быть совершенным, не должен пренебрегать ничем: ни своевременным уединением, ни общением с братьями.

Отец Ефрем Катунакский говорил, что нет ничего лучше, чем два монаха, живущие вместе. Сколько одиночек живет в пустыне! Один становится постником, другой — молитвенником, третий избирает частое причащение, но совершенным во всех отношениях не становится никто из живущих в одиночестве. У каждого остаются свои проблемы и трудности. Поэтому Церковь критерием способности к уединению и молитве считает послушание. Послушание освобождает тебя от твоего «я». Ты не знаешь, где окажешься завтра, что тебе скажет игумен в следующую минуту. Не знаешь, скажет он тебе «да» или «нет». Ты говоришь игумену о своих духовных переживаниях, а он отвечает: «Иди прочь, это от лукавого». И в таком обращении — твоя безопасность.

Вы спросите: «Кто тогда может идти на безмолвие?» Монастырь посылает в пустыню человека, который послужил обители, пролил пот и омочил своей кровью камни в основании монастыря, трудясь над его созиданием. Посылает и того, кто имеет духовные способности к преуспеянию в пустыне.

Святитель Григорий Богослов был исихастом и всегда очень строго к себе относился. Не думайте, будто в самом деле все обстояло именно так, как вы у него читаете. Святой Григорий был искрой: мгновенно вспыхивал, взлетал и поднимался на небо. Был величайшей духовной личностью, тайновидцем, ангелом во плоти. Мы помним, что святые Григорий Богослов и Василий Великий были друзьями. Однако эта дружба заставляла святого Григория проливать слезы. Святитель Василий отправил его на край света для того именно, чтобы оба они уравновесили друг друга и оказались полезны Церкви. Два человека могут находиться вместе, но быть бесполезными для Церкви. Когда же каждый займет свое место, тогда оба принесут пользу. И даже сам характер, если он помогает достижению духовной цели, начинает вдохновлять человека.

Глава третья

Читая устав святого Августина, мы видим, как преподобный отец старается сохранить духовное единство монахов, чтобы монастырь никогда не переставал быть поистине собором Единой Святой Церкви.

После того как блаженный Августин подробно рассказал о святости ангельского жительства, о том, как непорочно мы должны жить, чтобы не соблазнять окружающих, — а главным образом, чтобы своим примером являть подлинную картину святости и боголепия ангельского образа, — он переходит к весьма деликатному и непростому вопросу, редко обсуждаемому в монастырях. Тем не менее эта тема не перестает быть актуальной и в наши дни. Речь идет о взаимоотношениях монашествующих с противоположным полом.

Монахи, жившие в пустынных местах или в небольших монастырях, довольно часто были вынуждены работать на полях и в виноградниках вместе с женщинами. До недавнего времени это происходило и со святогорцами, когда они выезжали на подворья. Отношения мужчины, в данном случае монаха, с женским полом — это пробный камень, которым проверяется, идет монах к смерти или восходит к небесам. Он должен вести себя так, как требует того его монашеское воспитание, а не руководствоваться помыслами, исходящими из его подсознания, тайными страстями и мучающими его душу страхами, тревогами и предубеждениями. Для того чтобы действовать в подобных случаях безупречно, нужно иметь ясное представление о том, чего желает от нас Господь. Если у монаха, да и у любого другого человека, не будет четкого представления не только о догматическом учении Церкви, но и о нормах повседневного поведения, то, вместо того чтобы идти к Богу, он будет блуждать.

Святой Августин жил в такое время, когда грех и распутство были необыкновенно распространены. Язычество продолжало возвеличивать плоть, доходя даже до ее обоготворения; грех был законом повседневности. Истинный Бог был изгнан из жизни общества, что делало невозможным сопротивление греху, потому что только благодать Божия дает человеку силы жить непорочно. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят, — сказал Господь. Но без содействия Божественной благодати не может быть ни чистоты, ни непорочности.

Итак, мир пребывал вне благодати Божией, язычество безумствовало. При этом известно, что большинство монахов, иеромонахов и братьев-мирян из общины святого Августина работали вне монастыря вместе с поселянами. Они не жили в уединении. Кроме того, в тех местах еще не было и монастырей в подлинном смысле этого слова, и потому монахи вступали в общение с женщинами, а монахини с мужчинами.

Равенство полов, о котором столько говорится в наше время, осуществимо только при условии правильного церковного взгляда на него. Действительно, нет мужеского пола, ни женского, но это достижимо только для того, кто не подвержен соблазну, кто уже достиг относительного или даже полного бесстрастия, так что он не замечает отличий противоположного пола. Влечение к противоположному полу — одна из самых мучительных страстей. Если мы строго храним себя в чистоте, то мы можем и не отдавать себе отчета, насколько серьезна эта проблема. Тем не менее свидетельства людей, имеющих подобный греховный опыт, нас в этом уверяют.

Люди в миру по-настоящему порабощены плотской страстью. Символом любовного влечения, страсти служит стрела: противоположный пол пронзает ею твое сердце, убивает тебя. Действительно, даже один греховный опыт может окончательно погубить человека. Если же при помощи благодати Божией он победит искушение, след от греха, как от стрелы, все равно останется в человеке на всю жизнь: по малейшему поводу он будет мрачнеть, обижаться, унывать, чувствовать свою неполноценность, противоречить, давать отпор, роптать. Почему? Потому что когда-то у него был этот греховный опыт, а сейчас он не может правильно к нему отнестись. Он мог бы прийти в мирное состояние, если бы отнесся к своему греху как зрелый, духовный человек, то есть если бы с покаянием открыл свою рану пред Богом и людьми. Человек, который прячется от Бога и людей, никогда не достигнет зрелости и не обретет душевного равновесия. Стремление скрыться от общества — это неизлечимая болезнь. Бесчисленное множество так называемых вытеснений происходят в нашей психике из-за какого-то события, которое мы скрываем или не хотим, чтобы о нем вспоминали окружающие.

Скрытные люди по-настоящему страдают, мучаются, и единственный выход для них — устремиться

к истинному покаянию, растворенному смиренномудрием, которое дается как награда за покаяние. Кто из нас, глядя на икону преподобной Марии Египетской или читая ее житие, осуждает подвижницу за греховную жизнь? Напротив, мы называем Марию блаженной, потому что эти страшные грехи привели ее ко Христу, к святости. Преподобная Мария — одна из величайших святых нашей Церкви. После того как она покаялась, она не видела ни одного человека в своей жизни, кроме священника, причастившего ее перед кончиной. Ему она и открыла свой грех, который из кровоточащей раны превратился в источник покаяния и очищения.

Вопрос отношений монахов с противоположным полом, пожалуй, почти не занимает наше братство.

Но его рассматривали святые Василий Великий, Пахомий Великий и все отцы, потому что монастырские братства не всегда складываются так, как наше. Почти все вы знаете друг друга с детства, вместе учились в школе, естественно развивались в духовной среде, получили хорошее воспитание. Все это способствовало гармоничному развитию вашего духа, души и тела, а вместе с тем вы приобрели трезвый и одновременно духовный взгляд на отношения с противоположным полом и друг с другом. Значит, в братстве, которое сформировалось при таких обстоятельствах, нет нужды затрагивать этот вопрос.

Однако в большинстве монастырей подвизаются люди разного происхождения и с разным прошлым. Бог не изгоняет вон приходящего к Нему. И потому в ангелоподобный чин девственников принимается всякий человек, и его прошлое имеет значение только в его личных отношениях со старцем. Все призваны достичь совершенства. Не только святые подвижники, но и дети, которых обнял Иисус, и юноша, на которого воззрел Господь и полюбил его, хотя тот потом и отошел с печалью, и даже хананеянка, и мытарь, и разбойник, и блудница, и прелюбодей — все могут стать непорочными голубями в Царстве Небесном. Там волк пасется вместе с ягненком, баран с овцой, рядом живут разбойник и самый святой и непорочный человек. Мы не могли бы представить никакого прямого доказательства силы Божией слепцам, погруженным в повседневность, если бы никто не преуспевал в очищении и не достигал бесстрастия, которое является плодом Божественной благодати. Христос стремится всех уловить Своими сетями. От человека требуется только принести Богу свое сердечное расположение, волю и наладить отношения с людьми на том месте, на котором Господь его поставил. И поскольку мы должны иметь правильные взаимоотношения со всеми, в том числе и с противоположным полом, то монашеские уставы не обходят вниманием и этот вопрос.

Святой Августин говорит в своих правилах, конечно, не о плотских отношениях, занимающих умы людей, которые думают лишь о чувственных наслаждениях. Речь идет о естественных в обществе отношениях между мужчиной и женщиной, в такие отношения вступают и монахи, когда им случается выходить из монастыря или работать вместе с женщинами.

В древности мужские и женские монастыри были настолько близко расположены друг к другу, что приходилось заботиться о том, чтобы в соседнем монастыре не было слышно голосов поющих монахов или монахинь. Святого Августина этот вопрос не интересовал в силу своеобразного устроения его монастырей. Однако отцы внимательно следили за тем, чтобы монахи и монахини не вступали в пагубное для себя тесное общение. Даже если монах не пятнает свою чистоту, от общения со слабым полом он, тем не менее, теряет мужественный дух и становится женоподобным. Мужчине трудно сохранить мужские качества, находясь среди лиц, которые обращаются с ним обходительно, с любовью, нежностью, деликатностью. Такое общение ему не помогает, а вредит. Вместо того чтобы совершенствоваться, он катится вниз.

Без сомнения, в Церкви нет разделения полов: Нет мужеского пола, ни женского. Церковь ни в одной из сфер своей общественной жизни, ни в богослужении, ни в других разнообразных собраниях, носящих литургический, огласительный или иной характер, никогда не делила людей по признаку пола. Мужчина и женщина созданы таким образом, чтобы дополнять друг друга. Такое единство полов признается Церковью естественным. Однако Церковь предусмотрительно разделила мужчин и женщин в повседневной жизни, для того чтобы каждый пол мог естественно, правильно развиваться. Теперь, имея в виду все это, давайте посмотрим, как деликатно и в то же время реалистично святой Августин говорит об отношениях мужчины и женщины, стремясь предотвратить всякую опасность.

Если ваш взгляд упадет на женщину, не смотрите на нее пристально. Когда выходите из монастыря, смотреть на женщин не запрещается, но предосудительно испытывать вожделение или стремиться быть вожделенным. (4.4)

Очевидно, здесь речь идет о монахах, которые выходят из монастыря, потому что внутренняя территория обители всегда недоступна для посторонних. Если же противоположный пол может свободно входить в монастырь, то это чрезвычайно обессиливает обитель. Мужчина изменяется при общении с женщинами, как, впрочем, и женщина при общении с мужчинами. Мужчины подвержены этому изменению в большей степени, из-за чего святые считали, что лучше иметь дело с дьяволом, чем с женщиной.

«Смотреть на женщин не запрещается». Если ты находишься посреди мира — мирянин ли ты, живущий там постоянно, или монах, вынужденный иногда выходить из монастыря по каким-то причинам, — то ты не можешь вообще не видеть женщин, это было бы неестественно. Или же ты должен будешь постоянно вытеснять в подсознание все нежелательное. Но вытесненное — это «пятая колонна» внутри нас, и если мы будем так действовать, то никогда не приблизимся ко Христу. Поэтому святой Августин наставляет: нет ничего страшного, если ваш взгляд упадет на женщину, только не смотрите на нее пристально. Девственная жизнь заключается не только в чистоте, непорочности и воздержании от всякого греховного наслаждения, но и в удалении от всяких впечатлений, наполняющих ум и воображение чувственными образами. Настоящий монах никогда не будет считать себя девственником, если в его уме и сердце, а тем более в необузданном воображении возникают образы женских лиц. Такие представления — это самое настоящее осквернение, даже если нет влечения ко греху.

По этой причине святой Афанасий, основатель Большого Метеорского монастыря, никогда не произносил женского имени и слова «женщина». Подлинное девство чуждо всякого представления или мечтания. Кто-то засомневается: «Да возможно ли это?» Отрицать это — значит соглашаться с тем, что девства не бывает и ангелоподобное состояние никогда не перейдет в ангельское. Если не существует чистоты ума и сердца и если нельзя ослабить силу воображения вплоть до полного ее исчезновения, тогда наш труд ради приобретения бесстрастия напрасен. Отсутствие мечтаний — это естественное состояние человека, очистившего мыслительную часть души и способного владеть и управлять своим умом. Если же человек не управляет своим умом, то он почти не способен к исканию Бога как ощутимой реальности.

Итак, с того момента как ты на кого-то пристально посмотрел, в тебе остается некое впечатление, которое потом проявляется как образ, воспоминание, представление, — и это сразу делает тебя повинным. В твоей жизни теперь есть другая женщина, кроме Той единственной Женщины, с Которой тебя обручил Христос, — Церкви, Царицы и Госпожи всего мира. Следовательно, под пристальным взглядом, о котором говорится в правиле, подразумевается взгляд сладострастный. Однако увлечение, к чему бы оно ни относилось, вообще не должно иметь места в нашей жизни: ничто не должно увлекать наших чувств. Как только мы увлечемся, тут же изменится наше сознание: мы примиримся со своим пристрастием, снизим планку своей духовной жизни, начнем противиться заповедям и оправданиям Божиим и будем требовать, чтобы к нашей духовной немощи снисходили.

Кто снисходит к себе и считает нормальным то, что его сердце ранено чувственным мечтанием о женщине, тот постоянно оправдывает себя, потому что ему приятно находиться в обществе женщины. Но жизнь монаха допускает одно единственное общество — общество сопутствующего нам Христа. Точнее, это мы спутники Христу, а не Он нам. Так не будем же позволять себе ничего такого, что разлучает нас с Богом. Будем внимательны, помня, что предосудительно не только вожделеть, но и стремиться быть вожделенными.

Слово «вожделеть» указывает не столько на вхождение другого человека внутрь меня, сколько на мой собственный исход к нему: я выхожу из моего собственного бытия, перестаю жить своей жизнью, теряю мир, находящееся внутри меня Царство Небесное. Всякое мое желание соединяет меня с предметом моего желания. Но в отношениях с Богом бывает иначе: Он Сам приходит и соединяется с нами. Приведу пример. Я иду в кино и смотрю фильм, в котором девушка влюбляется в парня, согрешает с ним, а потом ее преследуют родители. Несмотря на то что она согрешила, я ей сострадаю, как бы соединяюсь с ее личностью. Такое может случиться, даже если в фильме показывают какого-нибудь преступника. Его сначала ловят, затем ему удается бежать, и я охвачен тревогой за него, потому что чувствую себя с ним единым. Именно в этом заключается главная опасность кинематографа и телевидения: они выводят людей из их собственной жизни.

Таким образом, всякое наше желание привязывает нас к предмету нашего желания, одновременно удаляя от нас Христа. А влечение к женщине — это одна из наиболее мучительных проблем для мужчины, как и для женщины — вожделение мужчины, хотя у женщины оно имеет иную силу и окраску и выражается в другой форме. Женщине более присуще желание быть вожделенной.

В наших отношениях с противоположным полом мы лишь до определенного момента владеем собой, отдавая себе отчет, увлечены мы или нет. Но потом мы перестаем собой распоряжаться и разделяем общую для всех участь — попадаем во власть царствующего над всеми греха. Женщина начинает волновать нашу кровь: мы видим, какие у нее привлекательные глаза, нежный взгляд, изящные губы. В таком случае уже не может быть и речи о девственной жизни.

Итак, предосудительно и вожделеть, и стремиться быть вожделенным. И то и другое может показаться вам настолько чувственным и грубым, что кто-нибудь из вас, наверное, задастся вопросом, имеет ли это к нему какое-то отношение. Но не смотрите на это односторонне, как мирские люди, которые считают грехом только потерю девства. Грех пребывает внутри нас и не всегда обнаруживается внешне. Может, мы осознаем его только через пятьдесят лет, но это не значит, что все эти годы мы жили безгрешно. Чистые сердцем знают и видят Бога, мы же из-за своей невнимательности теряем духовную связь с Богом и оказываемся как бы лишенными слуха и зрения, хотя мы полагаем, что это Бог нас не слышит и не видит. Это тонкий момент. Для монаха непозволительно никакое желание, потому что всякое желание, даже отведать сладкого меда, для него греховно. Мы ищем высшей духовной сладости, ликования, наслаждения и радости, ради чего проводим жизнь в горечи.

«Стремиться быть вожделенными». Сам того не замечая, ты становишься иным, когда беседуешь с женщиной: стараешься выглядеть веселым, быть деликатным и вежливым, держишь себя иначе, чем обычно, чувствуешь, что желаешь быть таким, каким она ожидает тебя увидеть. За всем этим часто кроется желание понравиться, стать любимым, желанным. Конечно, не в греховном смысле. Греховного намерения может совсем и не быть, но это не значит, что ты остаешься непорочным. Твое поведение не монашеское, потому что монах предстоит только пред Богом. Человеку нужно быть совершенно искренним перед самим собой, чтобы осознать, в какой момент в нем происходит это незаметное падение. А поскольку нелегко всегда сохранять такую чуткость, лучше быть осторожным, помня пословицу: «Опасение — половина спасения», и не успокаивать себя тем, что ты жены не познал. Грех заключается не только в этом. Я неповинен в грехе в том случае, если после общения с женщиной чувствую, как и прежде, божественную радость и ликование, ощущаю присутствие Бога; если мой ум свободен от всяких впечатлений и всего чувственного, связанного с женщиной.

В «Отечнике» есть рассказ о том, как монахи, увидев женщину, тут же потупили взоры. Тогда старец сказал им: «Если бы вы были настоящими монахами, вы так не сделали бы». Старец был прав, потому что делать вид, будто мы не видим, — это не выход, так мы не достигнем чистоты. Зрение естественно для человека. Потупляет взор человек с греховным прошлым, потому что ощущает соблазн. Но такое поведение не возводит к совершенству, напротив, вызывает иногда еще больше мечтаний. Если ты посмотришь на женщину, то тебя может разочаровать, например, ее некрасивая внешность, а если не посмотришь, то много чего можешь вообразить. В конце концов, дело не в том, смотришь ты или не смотришь. Необходимо благоразумие, рассуждение.

Женщины, стараясь обратить на себя внимание или замечая, что на них обращают внимание, привлекают к себе не только через страстное прикосновение, но и через взгляд. Так что не говорите, что у вас непорочный дух, если ваши глаза бесстыдны, потому что бесстыдный взгляд — признак бесстыдного сердца.

Нужно ли дойти до греха на деле, чтобы понять, что глаза ближнего смотрели на тебя нецеломудренно? Нет, конечно. Любая женщина понимает бесстыдство, которое кроется в слове или взоре мужчины. Может быть, только он сам этого не понимает. Бесстыдство выражается в поддразнивающем, ироничном или льстивом слове, в шутке, желании сказать что-нибудь остроумное, так чтобы поставить женщину в трудное положение и показать ей, что она ниже мужчины. Бесстыдство особенно очевидно тогда, когда при этом он не чувствует расположения быть главой, руководителем и господином в ее жизни.

Когда сердца нецеломудренных при молчании уст открывают друг другу взаимное расположение через взгляды и когда они услаждаются взаимной страстью, вызванной плотским вожделением, их нравы лишаются непорочности, хотя тела и остаются нетронутыми нечистым буйством страстей.

Например, я говорю что-то остроумное, тонкое, обворожительное, замысловатое, изобретаю какойто софизм и вижу, что женщина мною восхищена или что она не может ответить так же ловко, потому что умеет только любить и приносить себя в жертву. Если при этом я считаю себя незапятнанным с нравственной точки зрения, поскольку нетронуто мое тело, то я ошибаюсь. Из-за своего внутреннего бесстыдства я нахожусь в чрезвычайной опасности.

Тот, кто останавливает взгляд на женщине и кому нравится привлекать ее взгляд, не должен воображать, будто другие не замечают того, что он так себя ведет. Без сомнения, это видят и те, кого он и не подозревает. Но даже если предположить, что его поведение осталось незамеченным людьми, то можно ли это сказать о Том вышнем Свидетеле, от Которого невозможно ничего утаить? (4.5)

Человек способен предстоять пред Богом, только если он совершенно непорочен и чист.

Неужели оттого, что Бог, наблюдая со всей проницательностью, проявляет терпение, мы должны думать, что Он ничего не видит? Человек, посвятивший себя Богу, должен избавляться от преступного желания понравиться женщине — из-за боязни огорчить Того Свидетеля, Которому неприятны наши нечистые помышления.

Взор Господа проникает в глубины нашего сердца, но при этом Господь необыкновенно терпелив. Он не обрушивается на нас с гневом и не поражает молнией, Он нас терпит. Сколько бы раз в нашей повседневной жизни мы ни увлекались женщиной, внешне или внутренне, то есть сколько бы раз мы ни поддавались греховному помыслу, чувству или мечтанию, мы всегда повинны, хотя не решаемся признать свою вину. Бог никогда не попускает Своему созданию попасть в столь сильный водоворот искушения, чтобы вйдение Бога стало для него невозможным. Бог — зрящий и зримый. Человек сам ведет себя в трущобы и потаенные места в поисках греховных приключений.

Итак, всякий раз, когда мы поддаемся соблазну, вся тяжесть вины ложится на нас — и это бремя отягощает нас до тех пор, пока мы продолжаем добровольно пребывать в беззаконии, оправдывая себя и не раскаиваясь.

Согласно святым отцам, даже самый развращенный человек, как только скажет: Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: «Отче, я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим», сразу вступает на путь очищения и за относительно короткое время его сердце очищается и восходит на небеса. Если же у него это не получается, значит, он этого не хочет, а хочет оставаться во власти недозволенных желаний, которые он оправдывает. Другой причиной может быть склонность судить других, осуждение, пустословие, гордость: за эти прегрешения Бог наказывает человека тем, что попускает ему нравственное падение.

Когда вы окажетесь в церкви, где присутствуют женщины, храните сокровенную стыдливость. Тогда и Господь, внутри вас пребывающий, будет хранить вас. (4.6)

В древности многие монастыри не имели своих храмов, монахи ходили молиться в приходские церкви, и у них могла возникнуть скрытая, мысленная связь с женщинами через воображение, переписку или под видом духовного общения, потому что у дьявола много разных щупальцев, он действует и справа и слева.

Стыдливость, способность человека краснеть — это прекраснейшее доказательство того, что его душа девственна. Но если человек начинает тайно собеседовать с женщиной, выбирая между целомудрием и безнравственностью, словно играя в орел и решку, то в этом диалоге и недозволенном общении исчезают расстояния и происходит сближение. Это ведет обоих к мысли о том, будто они принадлежат друг другу или имеют нечто общее. Знаком сближения может быть подарок, письмо и даже простой взгляд, ведь глаза человека очень хорошо передают его чувства, даже если мы не стоим рядом, а беседуем только в воображении.

Чувство общности может создавать общая вера или общий Бог. Когда дистанция между мужчиной и женщиной пропадает, происходит духовное и душевное соединение, изгоняющее стыд. Постепенно человек

может дойти до того, что будет считать себя неподверженным соблазну и непорочным, ему будет казаться, что он может смотреть даже на обнаженную женщину и при этом оставаться бесстрастным или что он может предаваться мечтаниям без всяких последствий. Все это говорит о том, что духовное зрение такого человека крайне притупилось. Поэтому святой Августин и советует хранить сокровенную стыдливость.

Внутренний, сокровенный стыд теряется, как только появляется опасное ощущение сопричастности друг другу. Это означает, что два человека испытывают влечение друг к другу и не могут остановиться, пока не станут одним целым. Влечение полов всегда ведет к полному соединению двух людей, что уничтожает в монахе саму суть его монашеского призвания — быть одному. Сближение между мужчиной и женщиной может остановиться только по достижении окончательного соединения. Если только речь не идет о людях, которые внутренне услаждаются грехом и на этом останавливаются, потому что испытывают то же чувство, какое имели бы при супружеской жизни.

Следовательно, слова «храните сокровенную стыдливость» означают, что ты не можешь свободно и запросто общаться с женщиной. Беги от нее подальше, если не хочешь превратиться в падшего ангела. Конечно, пред Богом нет мужеского пола, ни женского, но это означает не равенство полов, а их упразднение — пред Богом ты предстоишь не как мужчина или женщина.

Если вы замечаете у кого-либо из ваших братьев бесстыдный взгляд, о котором я говорю, вразумляйте брата сразу, чтобы в нем не развился порок, и позаботьтесь, чтобы он немедленно исправился. (4.7)

Если, наставляет святой Августин, вы заметите в своей среде кого-то, чей взгляд выдает скрывающегося в нем змея, то не оставляйте это без внимания. Твой брат, с того момента как устремил на кого-то свой взор, уже не остановится, но полетит в пропасть. Так предупреди же его об опасности! Когда вы останетесь вдвоем, вразуми его как можно более мягко, чтобы он немедленно исправился. Говоря об исправлении, святой Августин имеет в виду, что брат, после того как бросил взгляд на кого-то или предался мечтанию, уже, несомненно, получил рану или находится в опасности падения. И падение это подстерегает его не за монастырскими воротами, а прямо здесь, в монастыре. Поэтому святой говорит о возможности повлиять на брата, хотя это очень трудно. Пока он еще не зашел слишком далеко, есть надежда на его исправление.

Слова святого о том, что очень легко осквернить свою совесть, позволяя себе разные уступки, касаются, как вы понимаете, отношений не только между мужчиной и женщиной, но и между лицами одного пола. Этот вопрос всегда был актуален для монастырей — все основатели уделяли ему внимание. Преподобный Феодор Студит часто говорит об отношениях между двумя братьями. Этот мрачный и страшный змей близок к нам так же, как близок был змей к Еве, слышавшей его голос и видевшей его красоту. Никто не может сказать, что далек от опасности. Итак, это правило касается и отношений монахов с противоположным полом, и всякой связи, которая приводит к сближению и свободному обращению между людьми одного пола.

Кроме того, вообще любое пожелание, мнение или хотение может стать для монаха «женой» — даже если это пожелание относится к какой-либо святой вещи, например, к иконе, которую ему не терпится повесить в келье. Он поклоняется этой иконе и не осознаёт, что каждый день поклоняется не ей, не Христу или святому. Он поклоняется блуднице, то есть собственному желанию — и, в сущности, поклоняется идолу.

Мы видим здесь трезвость взглядов святого Августина, а также его желание сохранить духовную чистоту монаха. Он призывает вразумить брата, если мы видим, что тот в опасности. Вразумить не значит вмешаться в жизнь ближнего. Во взаимоотношениях монахов это исключено. Не указывает это слово и на право предъявить какие-то требования к брату, или выступить в роли наставника, или взять его под опеку. Нельзя нападать на него, вызывая его негодование, иначе он может воспротивиться. Нужно просто постараться призвать его, чтобы он заставил свой ум действовать правильно, дал ему верное направление. Вразумить человека — значит помочь ему правильно, более трезво мыслить о жизни, помочь избежать пропасти падения, которая зияет перед ним, особенно если брат — иностранец.

Вообще, образумить человека — дело непростое. Обычно тот, кто вразумляет, не понимает, что другой в это время мучается. И конечно, сам он, скорее всего, никогда не потерпел бы, чтобы его поучали. Никто не может выслушивать вразумления и при этом не противиться.

Если обнаружится, что брат повторяет то же прегрешение после предостережения, то увидевший это должен сообщить о нем как о раненном в брани. Вначале пусть известит одного или двух братьев, чтобы вина согрешившего была доказана «словом двух или трех свидетелей» и он был наказан с подобающей строгостью. (4.8)

Опасность, проистекающая из любого нашего пожелания, настолько велика, что святой Августин принимает радикальные меры для того, чтобы ее предотвратить, и делает это не столько ради нарушителя, сколько ради братства. Святой желает сохранить единство в монастыре и предупреждает каждого монаха, чтобы он сам не стал виновником своего отлучения от братства. В данном случае братство рискует заразиться нечистотой греха, поэтому мы не можем играть с огнем и шутить «предметами нешуточными». И таких предметов множество, например пустословие, празднословие, осуждение, — причем все это заразно. Даже свет от ангела не распространяется так быстро, как скверна каждой из этих страстей. Поэтому святой Августин определяет дисциплинарную процедуру, которая начинается с того, что игумену открыто сообщают о проступке.

Эта процедура требует свидетелей, потому что очень легко превратно истолковать поступок брата, полагаясь на собственное суждение. Подумаем и о том, что падший брат ранен и его надо спасать. Если мы этого не сделаем, то его рана превратится в гангрену, и он заразит все братство. Но о падении брата кроме нас и нашего старца не должен знать ни один человек. Мы не должны рассказывать другим о том, что кто-то согрешил. Нельзя предавать брата, разве что дело дойдет до его удаления, то есть отсечения загнившего члена, — в этом случае он будет наказан «с подобающей строгостью», по словам правила.

Снисхождения здесь быть не может. Только отлучение монаха вначале от участия в богослужении, а затем и от братства может спасти от беды братию, а возможно, и самого нарушителя. В подобных случаях апостол Павел советовал предать нарушителя ради его спасения в руки сатаны. Если у человека есть какое-то желание, мнение или он ведет себя фамильярно и допускает свободу в обращении, то сам он спастись не может. Он непременно попадет во власть демона, и тот наведет на него неприятности, болезни, подвергнет безжалостной тирании, даже внушит ему мысль об убийстве, поскольку сатана сам — человекоубийца, и тогда человек поймет, до чего дошел, и станет искать возвращения к Богу.

Не считайте себя недоброжелателями, когда объявляете о подобных делах. Напротив, вы будете виновны, если, промолчав, оставите братьев погибать, тогда как могли бы их исправить, сообщив об их проступках.

Будьте осторожны, потому что, когда вы собираетесь открыть игумену, а затем и братству прегрешение брата, враг выжидает момент, чтобы внушить вам помыслы о том, что вы недоброжелательны к согрешившему. Однако, напротив, если вы не расскажете о согрешении брата, то окажетесь его врагом и к тому же виновными в одинаковом с ним согрешении. Таким образом вы станете убийцами этой души и всего братства, подвергая его большой опасности.

Например, ты видишь, как два брата разговаривают после повечерия или отбоя, и размышляешь, нужно ли об этом рассказать. «Кажется, они ведут духовную беседу», — думаешь ты. Однако ты забыл, что законопреступник не может делать благое, а благонамеренный не может преступать закон. Если у братьев верный духовный настрой, они не станут нарушать правил. Не существует такого монастырского устава, который разрешал бы монахам разговаривать после повечерия или отбоя, и поэтому, вне всякого сомнения, в их сердце гнездится змей и они уже стоят на пути беззакония. Древний лукавый змей может прятаться в траве прекрасных слов, духовного общения или любви, но при этом он знает, как накинуть нам петлю на шею и удушить. И если тебе кажется, что, промолчав, ты проявишь любовь, то — я говорю тебе правду — ты убийца. Никогда беззаконие не совершается с благим намерением или, по крайней мере, не приносит благих плодов. Если ты промедлишь и сегодня это скроешь, то завтра, возможно, будет уже поздно. Сейчас эти двое назидают друг друга, завтра будут обниматься, а потом грешить явно или скрытно, в мыслях. Затем и братство начнет расслабляться и тянуться к миру.

Если бы твой брат имел на теле рану, которую хотел бы скрыть, боясь предстоящего лечения, разве не было бы жестокостью промолчать и не было бы милосердием открыть о том? Тем более нужно открыть бесстыдный поступок, чтобы не дать ране в сердце брата превратиться в неизлечимую гангрену.

Если ты видишь, что у брата пожелтели глаза, но он не понимает, что болен желтухой, разве ты не расскажешь о его болезни? Неужели ты думаешь, что замалчивание — это любовь? Или может, ты полагаешь, что сказать об этом будет проявлением ненависти и злобы? Ты вправе сделать только одно — объявить о проступке брата, чтобы спасти его. Святой Августин прямо говорит нам, что мы становимся виновны в том случае, если видим что-то предосудительное и не рассказываем об этом игумену. Так зло развивается и становится преткновением для всего братства. С этого времени духовные основания монастыря начнут расшатываться и увлекать обитель в бездну зла и ада.

Итак, в подобных ситуациях нам нужно быть очень щепетильными и сознавать, что если мы сразу не обращаемся непосредственно к игумену, то становимся убийцами душ братьев и роем могилу всему братству.

Если виновный осознаёт свои дела, но, несмотря на вразумления, не заботится о своем исправлении, вы должны известить об этом игумена, прежде чем расскажете братьям. (4.9)

После того как ты однажды вразумил нарушителя, ты уже не можешь продолжать это делать, потому что он, отказываясь слушаться, встает на путь сопротивления, то есть приближается к пропасти. Прибегни теперь к духовному оружию, к прямому, важнейшему и естественному средству — обратись к игумену, расскажи ему обо всем. Никто другой не должен ничего знать, пока не узнает игумен и не велит выяснить, что произошло.

Если он лжет, нужно представить свидетельства братьев, изобличающие его во лжи, так чтобы его обвинял не один свидетель, но двое или трое, которые могли бы перед всеми доказать его вину. Когда вина брата будет доказана, он должен быть наказан по рассуждению игумена или священника, имеющего власть над братьями, ради его исправления.

Игумен в монастыре был, разумеется, авторитетным лицом, но весьма часто духовные дела поступали в ведение священника или чередного иеромонаха. Происходило это в том случае, если игумен не имел достаточной власти, или его не было вовсе, или он не являлся духовником братьев. Но наказание брату назначал игумен.

Если брат отказывается понести положенное наказание, изгоните его из братства, хотя бы он и не хотел уходить. Это не жестокость, но милосердие, ибо не подобает, чтобы его гибельный и заразительный пример стал причиной отпадения многих братьев.

Если брат не хочет исправляться, мы налагаем на него наказание. Если он отказывается его понести, то не может больше оставаться в монастыре. Отвергая епитимию, брат показывает, что внутри него живет эгоизм, индивидуализм, что он перестал быть нормальным членом братства, поэтому он непременно должен уйти. Не мы отлучаем его от братства. Он сам от него отделился. Как он мог быть таким малодушным, чтобы не принять епитимию, тем более при всех?

У кого-то может возникнуть вопрос, распространяются ли эти правила исключительно на нравственные прегрешения или нет? Поэтому святой Августин продолжает:

Сказанное о пристальном взгляде следует тщательно и в точности применять и к прочим прегрешениям, чтобы их открыть, доказать или назначить за них наказание. К людям нужно проявлять любовь, а к страстям — ненависть. (4.10)

Я проявляю любовь к ближнему, когда открываю его грех игумену. При этом я ненавижу страсть, а не брата и хочу, чтобы она была изгнана из него самого и из братства. Трезвенность духа и совести должна проявляться даже в самых незначительных вопросах духовной жизни, ведь под гору путь легкий, а вверх всегда тяжелый.

Если кто-то развратился до такой степени, что тайно получает письма или небольшие подарки от какой-либо женщины, то, если он признается в этом добровольно, нужно простить его и помолиться о нем. Но если его поймают с поличным и его вина будет доказана, тогда, по решению священника или игумена, он должен быть строго наказан. (4.11)

Тайный обмен письмами или подарками — это доказательство самой высокой степени нравственной и духовной развращенности, не требующее иных свидетельств. Подарок или письмо обнаруживают привязанность сердца, поэтому в монастырях не позволяется обмениваться подарками, вести переписку, за исключением редких случаев, по крайнему снисхождению и с ведома игумена. Это очень серьезный вопрос, хотя мы можем не придавать ему значения. Даже с родителями монаху не подобает поддерживать переписку. Желание переписываться с родителями — это признак непонимания сути монашества. Разве только сам игумен велит мне написать родным, а не я вынуждаю его дать на это разрешение. Не может же игумен играть в монастыре роль тюремного надзирателя…

Возможно ли, чтобы письмо не стало для нас узами, которые связывают нас с человеком и, таким образом, не допускают нас всецело устремиться к Богу? Что же мы тогда не женились? Если сегодня я пишу письмо, завтра с пристрастием молюсь о ком-то, оказавшемся в трудном положении, то неужели мой ум больше устремлен к Богу, чем у женатого человека? Семейные люди, терпящие трудности брачной жизни и хорошо понимающие слова апостола: Будут иметь скорби, — они-то как раз обращаются к Богу с большим усердием, чем монах, который думает, будто может войти в Царство Небесное, палец о палец не ударив. Конечно, существует снисхождение, и оно распространяется на всех, даже на самого последнего из монахов. Но сколько можно к нам снисходить? На снисхождении далеко не уедешь. Велосипед на небо не довезет.

Того, кто тайком принял подарок или письмо, мы простим и помолимся о нем, при условии что он сам признает свою ошибку, потому что ни прощение, ни молитва, ни люди, ни Сам Бог не могут помочь развращенному человеку, который не признаётся в своем преступлении. В таком случае на брата должно быть немедленно наложено строжайшее наказание ради предупреждения страшных последствий и эпидемии в монастыре.

Я полагаю, что мы должны быть особенно благодарны Богу, если не сталкиваемся с проблемами нравственного характера, мы должны благодарить Его за это благодеяние коленопреклоненно. Люди настолько истерзаны грехом и погружены в муку вожделений, что, когда слушаешь их исповедь, то вспоминаешь слова Священного Писания: Потому что они плоть. Страшно, когда человек, сотворенный по образу и подобию Божию, оказывается одной лишь плотью, сотрясаемой блудными устремлениями и искушениями. У того, кто не знает христианской антропологии, может даже возникнуть недоумение: «Да где же дело Божие и преуспеяние Церкви?» Конечно, окружающая действительность обескураживает, но рассудительный человек не придет в отчаяние, потому что даже то бесславие, до которого дошло человечество, доказывает силу Божию: Бог, как грозный воин, в самый неожиданный момент отвоевывает плоть человека и возводит ее на небеса. Несметное число людей спаслось покаянием.

В связи с этим мы должны, во-первых, правильно судить об опасности плотских грехов — нельзя думать, что если ты чист сердцем, то и все таковы, — и, во-вторых, понимать, что мир лежит во зле. Об этом не следует забывать даже тогда, когда мы находимся рядом с монахами, священниками, епископами, с самыми, казалось бы, неиспорченными людьми. Порок захлестывает мир. Прилежит мне злое, оно в моем естестве.

Наконец, не будем забывать и о том, что в Библии слово «плоть» означает не просто тело, но всего человека с плотским образом мыслей и искаженной психикой. К наслаждению устремляется не столько тело, сколько душа. Увы нам, если мы не становимся вождями своего духа, непрерывно восходящими к Богу и получающими божественные наслаждения и блаженства. Будем благоразумны, сделаем все, чтобы никогда не вести себя самоуверенно, дерзко, никогда не сближаться с кем-либо, ибо близость кроет в себе лукавство. Не будем также думать по-фрейдовски, будто все в жизни определяет только плоть и ее греховные влечения. Всякий грех имеет свою причину. Не существует нравственности или безнравственности самой по себе, но за каждым нашим проступком стоит наше «эго», которое выступает пред Богом как иной бог и заявляет о своих правах. Есть тысячи разных путей стать развратниками, падшими людьми, вожделевающими чего угодно, только не Святого Духа.

Будем радоваться и благодарить Бога, сохраняя при этом благоразумие. В особенности не будем судить других. Осуждение калечит нашу собственную плоть. Яма, которую я рою ближнему, становится моей могилой, и камень, который я бросаю в другого, возвращается и попадает в мою голову. Не будем судить брата ни за его взгляд, ни за его невнимательность, ни за какой другой более серьезный грех против нравственности. Ведь если мы его судим, осуждаем за какой-то проступок, то такой же проступок и еще множество других совершим и сами по попущению Божию. Судящий других претендует на место Бога, он падает прародительским грехом, ввергнувшим нас в самое страшное зло, в которое мы каждый день погружаемся и в котором тонем.

Наконец, предмет нашего разговора должен стать причиной для чувства доброй гордости — не из-за собственной чистоты, но из-за спасительности нашей Церкви. Господь силен спасти погибшее. Что значат слова: Пришел спасти погибшее? Это значит, что нет человека, который не может спастись; лишь бы он сам этого хотел. Беда в том, что он этого не желает. Но мы с вами должны быть радостными и мирными, потому что любой человек может завтра стать жителем Царства Небесного. Низко пала человеческая природа, но Богу легко восставить ее, стоит только человеку пролить одну слезу или произнести в час смертный или на кресте: Боже! Будь милостив ко мне, грешнику! Не будем этого забывать.

Церковь — это наша мать, и ее не могут запятнать наши грехи. Однако мы должны понимать: согрешая похотением другого человека (пусть всего лишь в сердце), мы грешим не только против собственного тела, но против Церкви и Христа, потому что другой человек для нас — это Христос и Церковь. Малейший наш грех относится к Небесному Отцу. Тебе Одному я согрешил и лукавое пред Тобою сотворил, — говорит Давид. Не думайте, что есть грех, который не был бы оскорблением невидимо присутствующего повсюду Бога. Ему мы воздаем славу и против Него же возмущаемся. Как часто из-за нас хулится Дух Святой!

Может быть такое, что в наше братство вступят люди, которые, как говорит Псалмопевец, в миру вращались в собрании развратителей, и мы должны быть благоразумными и мудрыми и, храня к ним любовь, вместе с тем хранить как зеницу ока наши монашеские принципы, ради того чтобы не впасть в страшные искушения. Если завтра к нам придут такие люди, то подумаем о том, что и ради них родился и распялся Христос. Небо больше радуется об одном грешнике кающемся, чем о тысяче праведных. Вся праведность наша как одежда нечистой женщины. Церковь использует самую неприятную и отталкивающую кар-

тину из жизни женщины, чтобы показать нам цену нашей праведности в очах Божиих. Вся наша праведность — размером с булавочную головку. Куда уж ей достать до неба! Только покаянная слеза может подняться до небес. Если мы полагаем, что есть грешники большие и малые, то мы заблуждаемся. Нет такого разделения. Малейший грех в сравнении со святостью великого и славного Бога огромен. И поскольку Бог безграничен, безграничен и самый малый наш грех. Иными словами, нет чего-то малого или малейшего — все пред Богом огромно.

И поэтому будем доверять только благодати Святого Духа. Как мы легко перебираем пальцами четки, словно играя ими, так будем прикасаться каждый день и к Божественной благодати, ликуя в ее лучах, радуясь ее красоте. И так, приникая к этому светящемуся источнику, постараемся стать такими, какими желает нас видеть Бог, — безупречными. Бог хочет видеть Свою невесту непорочной и незапятнанной. Будем благодарить Его и припадем к Нему с мольбой о прощении содеянного нами, но будем также помнить, что Бог призвал нас к совершенству, к совершенной чистоте. Наш венец соткан из света, потому что и Сам Бог — это свет. Будем светом — ибо что, кроме света, может устоять пред Ним?

Глава четвертая

В наше время условия жизни стали иными, чем в древности. Тем не менее, важно знать об опыте прошлых веков, потому что это просвещает дух и показывает, правильный ли у нас образ мыслей. Поэтому давайте посмотрим, что говорится дальше в правилах блаженного Августина.

Оставляйте свои одежды в отведенном для них месте, под присмотром одного, двух или необходимого числа смотрителей, которые будут их перетрясать и беречь от моли. Равно и продукты получайте из одного общего хранилища и одежду с одного склада. Если возможно, не беспокойтесь о том, какие вещи вам дают в то или иное время года, и не выясняйте, получили ли вы свою одежду и вещи, которые отдавали на хранение, или вам дали не ваше. Довольно того, что ответственные за склад не отказываются доставлять каждому необходимое. (5.1)

Хорошо, когда у монаха нет собственной одежды, — считает святой Августин. Но поскольку есть люди духовно немощные, настаивающие на том, чтобы получить свою одежду, мы к ним снисходим и даем просимое, чтобы не ранить их. В братствах святого Августина были постоянные смотрители, которые имели попечение об одежде, следили за ней, заботились, как это делается в семье, и знали, какая одежда у каждого брата. Поэтому святой Августин советует довериться любви и рассудительности брата, которого назначил монастырь, и не беспокоиться о своей одежде.

Если же неожиданно по этому поводу возникнут споры и ропот и кто-то из вас будет жаловаться, что полученная им одежда хуже той, которую он сдавал, и посчитает невозможным для себя носить то, что раньше носил его брат, тогда вы, спорящие об одеянии для тела, заключите из этого, что вам недостает внутреннего, святого одеяния сердца.

Из этого правила видно, с каким тактом и уважением блаженный Августин учит своих монахов думать об истине, справедливости. Отказываясь взять ту одежду, какую тебе дают, говорит он, ты показываешь, что считаешь себя выше брата. Или ты полагаешь, что достоин носить лучшую одежду, чем та, которую носит твой брат? Ведь если ты от нее откажешься, то она достанется кому-то другому. Хорошо ли больше думать о себе, чем о ближнем? Выбирая одежду, ты тем самым показываешь, что в душе унижаешь достоинство брата. Значит, у тебя нет внутреннего одеяния, одеяния подлинного духовного благородства. Твоя душа нагая.

Если по снисхождению, ради немощи вашей, вам возвращают ту одежду, которую вы сдавали, то храните ее под общим присмотром в особом месте.

Ты человек привередливый, немощный и обидчивый, поэтому с тобой не хотят связываться. Уступая твоей немощи, каждый год тебе выдают ту одежду, которую ты сдавал. Но ты хотя бы храни ее «под общим присмотром в особом месте».

Святой Августин снисходит своенравному монаху, но, желая предостеречь братство в целом — ведь зло всегда притягательно, и человек к нему склонен, — он ставит условие: нужно хранить одежду в особом месте под общим присмотром. Немощный брат будет спокоен, но в то же время эта уступка будет для него напоминанием о его своенравии. Значит, допущение пользоваться вещами отдельно от других — это постоянное напоминание монаху о том, что он человек своенравный и желает для себя чего-то особого.

Пусть никто не работает ради личной выгоды, но пусть все трудятся ради общей пользы, с большей ревностью и более горячим желанием, чем если бы кто работал ради собственной выгоды. (5.2)

Святой Августин начал с вопроса о правильном общении и монастырском единстве, а теперь переходит к другой теме, к работе. Работа, как мы уже убедились из его устава, — это существенный показатель духовности человека, его связи с Богом. Если человек работает, создавая вокруг себя суету, бестолково, если он все время отвлекается, рассеивается и трудится вполсилы, это говорит о том, что и его душа рассеянна.

По работе видно, что за человек перед тобой: неспокойный, самолюбивый, нерадивый, терзаемый своими помыслами, искушениями и страстями, духовный или плотской. В свою очередь, и качество работы зависит от того, что происходит в душе человека. Какова твоя душа — такова и работа; и по твоей работе можно понять, что у тебя в душе. Работа — это надежное мерило, указывающее окружающим, да и нам самим, что происходит в нашей душе.

Приведем пример. Ты хочешь вымыть стакан, берешь его и вдруг разбиваешь. Этого достаточно для того, чтобы и тебе, и окружающим стало ясно, что твоя душа надломлена. Несомненно, внутри тебя что-то происходит. То, как ты моешь стакан, как его берешь, где ты его ставишь, здесь или там, — все это напрямую

зависит от того, что происходит в твоей душе и таится в глубинах твоего сердца.

Очень важно еще и то, ради кого ты исполняешь послушание: ради себя или ради ближнего. Работать ради собственной выгоды — дело обычное. И если для себя ты работал с усердием, то теперь, когда ты исполняешь послушание не только ради себя, но и ради всего братства, для Церкви, у тебя появляется стимул работать еще лучше, с большей отдачей. Для себя ты все делал аккуратно и тщательно. Но если ты проявлял такую ревность ради себя (а это не было добродетелью, но лишь показывало твой индивидуализм), то тем более усердным тебе надо быть на послушании. Здесь необходимо особенное усердие и отдача всех твоих сил.

Как сказано в Писании, «любовь не ищет своего». Значит, общее благо нужно ставить выше личного, а не наоборот. И еще: о своем преуспеянии судите по тому, насколько вы способны предпочитать интересы братства личным интересам.

Любовь не ищет своего, а потому при работе нельзя стремиться к удовлетворению своих желаний или личной выгоде. Кроме того, не измеряйте свое духовное преуспеяние строгостью поста, обилием слез и продолжительностью молитв: это может привести вас к прелести. Свое преуспеяние вы можете определить по участию в делах братства: чем лучше вы их исполняете и чем больше прилагаете труда, забывая о себе и служа ближнему, тем более преуспеваете в духовной жизни.

Любовь, которая «никогда не перестает», должна стоять выше всех вещей, использовать которые нас принуждают временные затруднения.

Замечательное выражение — «временные затруднения». Временные затруднения — это когда у меня сломался обогреватель и я тут же зову эконома, чтобы он посмотрел, в чем причина поломки, или когда перестала греть батарея и я тут же иду в рухольную просить теплый свитер, чтобы не замерзнуть. Все это обнаруживает наш непомерный и непроходимый эгоизм, наше самообожествление. Святой Августин побуждает нас не поддаваться обольщению, но стремиться к вечно пребывающей любви. Найдем себе такое служение, которое действительно будет приносить пользу братству. Пролитие пота и монашеское сознание — вот мерило нашей духовной жизни.

Если кто-то из мирян подарит своим детям, близкому или дальнему родственнику в монастыре одежду или другие нужные вещи, то получивший их не должен это скрывать. Пусть он передаст вещи игуменукоторый сделает их общим достоянием, так что можно будет отдать их тому, кто в них нуждается. (5.3)

Блаженный Августин считает вопрос личной собственности в монастыре настолько важным, что снова и снова к нему возвращается. Если, говорит он, твои дети, родители или друзья дарят тебе что-то, не принимай этого тайно, то есть без благословения. Иначе ты покажешь, что ни во что не ставишь свое монашеское достоинство. А хуже всего самому напрашиваться на подарок или радоваться тому, что подаренная вещь разрешит твои «временные затруднения», и уже задним числом просить благословения. Ты должен не только отдать подарок игумену, но и не соглашаться взять его себе. Итак, отдай вещь игумену, чтобы он сделал ее собственностью братства, а потом передал тому, кто в ней нуждается.

Святой Августин думает о пользе и единстве братства, а не о разрешении индивидуальных проблем братьев. Братья не будут ни в чем нуждаться, если среди них будет мир и единство. Что бы ни пожертвовали монастырю, оставь это тому брату, у которого есть в этом нужда. Не унижай себя и не нарушай свою связь с Богом, присваивая себе вещь под тем предлогом, что она тебе нужна. Первый, кто не имеет на нее права, — это ты. В монастыре нет индивидуумов, есть только общее тело, братство. Итак, святой с корнем вырывает из нашей обмирщенной души последнюю надежду на то, что можно от кого-либо получить подарок. Он не дозволяет рассчитывать на это и пресекает самое пожелание.

Только так монастырь может жить в любви, как одно тело, одна семья. В наше время трудно встретить такую духовную чуткость инока по отношению ко всей братии, а между тем именно она соответствует святоотеческому духу, и только так подобает жить монашескому братству. Возвышенное устроение души встречается часто, а вот такую чуткость и внимательное отношение к ближним еще поискать надо. Обычно мы бываем внимательны к себе, а не к ближним.

Затем святой опять возвращается к разговору об одежде.

Когда вам скажет игумен, стирайте одежду или сами, или отдавая специально назначенным для этого братьям. Остерегайтесь, чтобы чрезмерная забота о чистоте одеяния не привела со временем к нечистоте души. (5.4)

Нас удивляет, что святой занимается такими приземленными вопросами. Но все они непосредственно связаны с духовным устроением человека. Не случайно и апостол Павел, и пророки, и все святые, и Сам Господь говорят об одежде человека. Одежда — это отражение человеческой души.

То, как часто надо стирать одежду, опять же решает игумен. В последних правилах святой все время говорит о роли игумена, и поэтому может возникнуть недоумение: «Неужели игумен должен назначать ответственного даже за стирку? Не лучше ли ему исполнять свои обязанности, а не заниматься всем подряд, так что ему некогда будет ни поесть, ни отдохнуть?».

Согласно монашеским уставам, действительно, нет почти ни одного вопроса, которым не занимался бы игумен. Он может это делать при помощи другого человека, но он обязательно должен обо всем знать и всем распоряжаться. Только в том случае, если в монастыре все исходит от игумена, во всем выражается его воля, дух и образ мыслей, — только тогда может сохраниться подлинное единство братства. Те, кто окружают игумена и действуют от его лица, выражая его волю и суждения, несомненно, облегчают ему жизнь. Однако если игумен сам не вникает в дела, то, хотя по видимости он освобождается от бремени, в действительности его проблемы и заботы умножаются в сотни раз. Замечено: если игумен, да и вообще всякий начальник, всякое ответственное лицо, хоть что-то упустит из внимания, то потом на его голову посыплются трудности одна за другой. Это нерушимый закон. Человек как будто бы избавляется от одной заботы, но увязает в сотне других.

Вообще, в любом человеческом обществе именно тот, кто стоит во главе, считается выразителем воли Божией. У евреев таким Божественным представителем был Моисей, в его лице Бог пребывал с народом. Даже после того как были избраны семьдесят старейшин, последнее слово всегда оставалось за Моисеем. Старейшины брали на себя разрешение мелких вопросов, ответы на которые были простыми и ясными. Но по всякому серьезному делу они обращались к Моисею, а следовательно, к Богу. Такой должна быть и деятельность игумена. Если решения принимает не игумен, то начинается неразбериха, и братство оказывается на краю пропасти.

В нашем случае такое обыденное дело, как стирка, может много сказать о человеке: его добродетелях и страстях, немощах и эгоизме — обо всем. Тем более видно человека, когда чистота одежды превращается для него в необходимость и он пристально следит за тем, чтобы на одежде не было ни малейшего пятнышка, чтобы она была отглаженной, с тщательно заутюженными складками. Такой человек не монах, более того, он не имеет и обычной человеческой рассудительности, потому что тратит силы на то, в чем нет никакого смысла.

Конечно, в самой по себе чистоте нет ничего плохого, все зависит от того, для чего мы хотим быть чистыми. Если мы стираем свою одежду ради братства, зная, что грязь неприятна ближним, вот тогда мы показываем подлинную чистоту нашей души.

Когда старец Амфилохий Патмосский видел в монастыре неопрятного брата, он говорил ему: «Ты большой подвижник и не подходишь для нашего монастыря». Так он побуждал человека или вести себя соответственно требованиям братства, или уйти. Если все братья ходят чистыми, а один неряшлив, то это показывает его эгоизм и внутреннюю неустроенность. Исключением из этого правила может быть только человек простой, не задумывающийся о своем внешнем виде. Но такой человек издает благоухание Святого Духа. А это редкое явление. Итак, мы должны быть опрятными ради братства, а не из личного желания носить чистую одежду.

Важно еще вот что. Если для того, чтобы постирать одну и ту же вещь, тебе нужно десять минут, а мне — три часа, то я нездоров. Но если ты мне все объяснишь, исцелишь мое внутреннее нестроение, то и я буду стирать ее за несколько минут. Именно поэтому святой говорит, что даже стирка одежды находится в ведении игумена. И в таких сугубо практических вещах проявляется душевное и телесное здравие человека, становится ясно, может ли он достичь совершенства.

Не будем запрещать мыться тем, кому по болезни это необходимо. Больной должен безропотно следовать предписаниям врача. Если он не согласен с врачом, пусть тогда лечится так, как ему скажет игумен. (5.5)

Чистота тела напрямую связана с тем, какую жизнь мы ведем. Если у тебя нечистые помыслы, то и твое тело будет издавать зловоние. Ты можешь вылить на себя целый флакон духов — но как только к тебе подойдет человек, имеющий хоть сколько-то духовного обоняния, он тут же поймет, что твоя душа нечиста. Каков человек внутри, таков он и снаружи; от собрата, а тем более от Бога, не скроешься. Отцам в древности это было известно, поэтому они и не считали обязательным мыться.

В наше время потребность мыться появилась не только из-за общего падения нравов, но и из-за изменения качества пищи. Современная еда загрязняет организм, душу и дух человека. Чем проще и естественнее ты питаешься, тем чище твой организм. И чем больше ты используешь приправ и усложняешь приготовление, тем более нечистым становишься, нечистым во всех смыслах этого слова. Итак, из-за того что в наше время изменилось питание людей, да и вся их жизнь и наклонности (даже одежда стала облегающей, изысканной), чистоте тела придается особенное значение.

Надо сказать, что и в древние времена были причины, по которым позволялось мыться. Даже монахи могли три-четыре раза в год ходить в баню, в некоторых монастырях мылись каждый месяц. Мыться чаще для монаха считалось неприличным, потому что предполагалось, что он обладает определенной чистотой души. Запах от тела больше связан с душой, чем с самим телом. Есть особые болезни, из-за которых от человека исходит зловоние, но это исключение. Такие болезни нередко попускались святым, но при этом их смирение и сердечная чистота обнаруживались только еще больше — гораздо больше, чем если бы святые издавали благоухание.

В наше время люди просто жить не могут, если не моются каждый день. Но возможна ли в таком случае духовная жизнь? Как бы то ни было, блаженный

Августин, учитывая все эти сложности, не запрещает мыться тому, кто по болезни в этом нуждается. Главным условием для такого разрешения он считает болезнь. Под словом «болезнь» подразумевается также и немощь характера или воли. Но святой не говорит об этом прямо, потому что если кому-то показать лазейку, то он не преминет ею воспользоваться. Если, например, я скажу, что увольнительное свидетельство брать запрещается, то вы не станете его просить, даже если вам очень захочется, но будете с собой бороться, каяться. А если скажу, что брать его допустимо, тут же кто-нибудь его попросит или начнет об этом думать. И потому блаженный Августин, употребив слово «болезнь» без определения «телесная», подразумевает главным образом немощь характера, души и духа, внутреннюю нечистоту, которую человеку хочется утаить, почему он и моется.

Если монах захочет чего-то неполезного, не будем уступать его своенравию, иначе он может дойти до того, что будет считать полезным приятное, тогда как оно вредно.

Если брат настаивает на том, чтобы, например, мыться чаще, чем положено, или, наоборот, совсем не мыться, мы не будем уступать его своенравию. Одно дело — немощь и другое — своенравие. Может быть, я хочу часто мыться, а в этом нет необходимости. Например, я просто привык к этому в миру. Или я не хочу мыться, тогда как это необходимо делать ради братьев. В таком случае монастырь не должен мне уступать. Уж лучше тогда мне пойти в мир.

Кроме того, человек получает от купания удовольствие. Предположим, ты вспотел и моешься. Ты это делаешь не столько по необходимости, сколько ради удовольствия. Или на улице жарко, и ты обливаешься холодной водой. Настоящее блаженство! Понятно, что тут купание не телесная необходимость, поэтому и установлено, чтобы игумен судил о том, нуждается кто-то в купании или нет, и существовали правила для братства.

После этого излишне и говорить о том, насколько осторожно и достойно нужно себя вести, когда мы моемся. Недопустимо идти с одеждой в руках, показывая таким образом, что ты только что из душа. Нельзя афишировать свои телесные потребности. Я должен вести себя настолько благопристойно и прилично, чтобы никто, кроме меня самого, не знал, что я помылся. Важно хранить это правило, даже когда мы пользуемся общими душевыми. И конечно, я не стану мыться, если рядом с душевой работают люди. Может быть, я крайне нуждаюсь в том, чтобы именно сейчас помыться, но более вероятно то, что тут действует моя немощь, мирской дух, кроющаяся во мне страсть.

Следующий отрывок свидетельствует о поразительной проницательности блаженного Августина. Он знаток духовной жизни, а потому не может обойти молчанием даже самую малую жизненную ситуацию.

Наконец, если какой-то раб Божий ощутит внутренние боли и скажет об этом, нужно принять его слова с доверием. Если нет уверенности в том, что лечение, которое он предпочитает, облегчит боль, следует посоветоваться с врачом. (5.6)

Святой Августин говорит здесь не о наружных болезнях, но о той боли, которую человек ощущает в сердце, печени, почках, то есть во внутренних органах. В словах «внутренние боли» заключен и более глубокий смысл: это и обида, тяжесть, уныние, недомогание, такое состояние, при котором мне не хочется ни читать, ни молиться. Меня угнетает даже само то место, где я нахожусь, и потому сегодня я крашу комнату в один цвет, завтра — в другой, сегодня стелю ковер, завтра мне хочется его убрать, переселиться в другую келью, сходить прогуляться.

Но давайте посмотрим, что такое внутренняя боль в смысле телесной боли. У человека заболело сердце, и он просит какое-то лекарство. Святой Августин советует поверить ему и не сомневаться в его словах: лгать больной не может. Но то, что он не обманывает, не означает, что он прав. Возможно, он верно передает только собственные ощущения. Между тем, боль в желудке может возникать не из-за болезни, а совсем по иной причине. Итак, нельзя сомневаться в искренности больного, но при этом нужно помнить, что обычно мы ощущаем то, что нам выгодно. Прежде чем начнет рассуждать ум, сердце уже подсказывает телу ощущения, нужные для того, чтобы исполнилось то или иное наше желание. И потому большинство болезней происходят от недугов души: от какого-то желания, влечения, неудачи. Почти все проблемы со здоровьем напрямую связаны с душевными или духовными проблемами, чаще всего — с грехом или желанием отстоять свое мнение. Если последить за тем, что и как человек говорит, то можно понять, насколько он здоров или, наоборот, насколько болен. А если он расскажет тебе о своих грехах или ты увидишь, как он смеется, как ведет себя с ближними, как отстаивает свои права или же отказывается от них, тогда ты с точностью определишь его телесные и, тем более, душевные болезни.

«Если нет уверенности в том, что лечение, которое он предпочитает, облегчит боль, следует посоветоваться с врачом». Представим такую ситуацию. Игумен не разрешил мне поехать к больной матери, после чего у меня вдруг разболелся желудок, и я прошу разрешения поехать к врачу. Моя просьба, даже если я этого не понимаю, непосредственно связана с моей матерью. Игумен, как я ожидаю, должен мне сказать: «Тебе все равно ехать в Салоники к врачу, поезжай тогда и к матери в Кавалу. И чем идти к случайному врачу, сходи лучше к вашему семейному, который знает тебя с детства».

Из слов больного можно понять, что именно поможет ему вылечиться. И если ты пренебрежешь тем, что он сам предлагает, тогда он не примет твоего совета. Даже если он послушается и через силу подчинится, ему не станет легче, потому что не будет устранено начало болезни, причина, вызвавшая боль.

Вернемся к нашему примеру. У тебя болит желудок, и я даю тебе маалокс. На какое-то время тебе становится легче, но лишь только ты вспоминаешь, что я не отпустил тебя к матери, боль возобновляется. Почему? Потому что ты сразу внутренне сжимаешься. Если мы не найдем решения, которое подлинно сняло бы проблему, и я буду продолжать давать тебе маалокс, который в данном случае означает уход от действительности, то я тебя искалечу, так что потом у тебя заболят и другие органы. Бывает, что больной ищет простого облегчения боли, неполезного ему, или не хочет поправляться, чувствуя, что для этого он должен отречься от себя. Порой требуется примириться с тем, что ты будешь всю жизнь испытывать боль, а это принять нелегко. Но лишь только ты с этим примиришься, желудок тут же перестанет тебя беспокоить, тогда как, желая избавиться от боли, ты в итоге теряешь и Бога, и свое здоровье. Как правило, человек стремится не к выздоровлению, но к облегчению боли, потому что это ему помогает, с одной стороны, остаться при своем, не меняться, а с другой — как-то продолжать жить.

И наконец, если у тебя болит голова, потому что тебе скучно, потому что ты эгоистичен, всем отказываешь и склонен к унынию, то выхода из этой ситуации не найти. Я поручаю тебе послушание секретаря — тебе хочется быть лесником, я тебя назначаю лесником — ты хочешь опять быть секретарем. Единственный выход для тебя — начать мыслить по-другому. Не хочешь? Тогда я, игумен, напрасно с тобой мучаюсь. Чтобы вылечиться, тебе нужно возлюбить духовное слово, жить в согласии с волей Божией, изменить образ жизни. Если у тебя нет никакого желания жить по-другому, тогда пей болеутоляющее.

Итак, святой Августин говорит здесь о болезнях внутренних органов, но в основном имеет в виду такие болезни, которые имеют душевную или духовную причину. В этом случае игумен может сказать монаху: «Брат, ты сам создаешь себе болезнь». Это не обвинение, но проявление уважения, любви, доверия, это признание того, что у больного есть разум. Тем не менее не всякому можно сказать: «Ты сам виноват, что заболел. Ты сам себя привел в расстройство». Иному если так скажешь, то он потом тебе жизни не даст. Тут нужна большая осторожность.

Тяжелее всего больны те, по словам святителя Василия Великого, кто не признаёт своей болезни и не принимает лекарств. Тот, кто отвергает лекарства, или считает их вредными, или отказывается их принимать, недугует в крайней степени — и что с ним делать, разве что связать? Но зачем тебе его связывать и наживать неприятности? Хочешь, чтобы он набросился на тебя и вырвал тебе глаза? Оставь его, пусть его учит жизнь.

Итак, лучшее, что мы можем сделать, когда болеем, — это посмотреть, не виноваты ли мы сами, нет ли у нас какого-то настойчивого желания, которое нужно отсечь. При этом, конечно, мы должны смотреть на себя беспристрастно, без самобичевания — ведь самобичевание означает, что у нас просто нервы не в порядке.

Но если, например, я однажды ударился головой и после этого каждую зиму она у меня болит, то я не могу ожидать, чтобы она не болела. Почему бы мне не потерпеть боль? Бог дал мне этот маленький крест, который может привести меня в рай. Если Бог попустил мне быть слепым, зачем идти к врачу? Если не можешь поднять свой крест, тогда отправляйся к врачу. Врач — прибежище в тех случаях, когда я отвергаю подлинное духовное лечение или когда я настолько немощен, что не могу понести свою болезнь. Но болезнь — это божественное благодеяние, без которого невозможно попасть в рай. Я болен? Значит, я рядом с Царством Небесным. Я здоров? Вероятно, Бог оставил меня или позабыл обо мне по каким-то Ему одному ведомым причинам.

В любом случае, если древние греки не могли представить себе здоровый дух в больном теле, то мы, христиане, не можем быть здравыми пред Богом без телесных недугов. Чем более, день ото дня, обновляется душа, тем более ветшает тело, испытывая боль и муку. Болезнь означает, что Сам Бог приближается к нам и заключает нас в Свои объятия. Очень важно иметь духовный взгляд на болезнь.

Все это не означает, что мы призываем пренебрегать врачами и лекарствами. Тот, кто ими пренебрегает, всю жизнь будет несчастен и никогда не одолеет свой эгоизм. Если игумен дал тебе лекарство и ты его принял, то все у тебя пройдет. Но если ты откажешься, то почувствуешь себя хуже. Твое отношение к лекарствам в данном случае показывает, есть у тебя смирение или нет. Смирение привлекает благодать Божию: оно свидетельствует, что ты признаёшь свою немощь, ошибку, грех, который, может быть, в тебе кроется, и тогда на тебя изливается милость Божия. Врач наших душ и телес — Христос, не лекарства. Лекарства ценны тем, что нас смиряют, делают способными вместить в себя Бога, стать чуткими к Его повелениям. К тому же лекарства дают нам возможность жить, потому что умеряют боль. Но если мы с пренебрежением отказываемся от них, то нам будет становиться все хуже и хуже, и виноват в этом будет не игумен или игумения, но мы сами. Конечно, нам будет казаться, что виноват игумен, но горькая и суровая правда заключается в том, что причина наших страданий кроется в нашем неправильном отношении к жизни, страстности и эгоизме.

Церковь относится к врачам с почтением и ставит их в ряду самых уважаемых людей: Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его… Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими. Если ты презираешь врача и лекарства, то ты неизлечимо болен и душой и телом. Ты не считаешься ни с Богом, ни со Священным Писанием, ни с Церковью. Церковь в особенности уважала врачей и всегда признавала лекарства. Мы знаем святых врачей, бессребреников, которые применяли врачебное искусство. Сам Господь — врач душ и телес.

Следовательно, врач в монастыре необходим. Однако нужно помнить, что мы обращаемся к врачу прежде всего ради братства, чтобы в обители сохранялись мир и спокойствие, — а не для того, чтобы просто

получить облегчение. Ведь сама по себе болезнь, телесная или душевная, пусть даже возникшая вследствие наших грехов, — это знак того, что Бог любит нас, следит за каждым нашим шагом и желает спасти, лишь бы причиной болезни не были мы сами. Игумен часто понимает, что болезнь для какого-то его духовного чада — это залог спасения, и если тот от нее избавится, то несомненно погибнет.

Существуют болезни, которые, скажем так, гарантируют, что человек в ад не пойдет, — столь огромное воспитательное, преображающее влияние они оказывают на душу. И поэтому мы не должны видеть во враче некое орудие для избавления от всего, что нам не нравится и нас тяготит. Справедливо сказано: Терпение пусть имеет совершенное действие. Наше терпение должно стать совершенным. Если я терпеливо переношу душевную или телесную боль, то тем самым признаю, что Бог праведен.

В баню или в какое-то другое место пусть братья ходят по двое или по трое. Выходящий из монастыря не должен сам избирать себе спутников, но пусть идет с теми братьями, которых укажет ему игумен. (5.7)

Если ты идешь мыться в баню, говорит святой (а в те времена мылись и в общественных банях), или еще зачем-то выходишь из монастыря, то должен идти вместе с одним или двумя братьями. Но смотри, не выбирай себе спутников сам и не диктуй игумену, с кем тебя послать. Брат, которого ты выберешь по своему желанию, может оказаться хуже самого дьявола, потому что ты идешь мыться в бане, а значит, находишься в опасности потерять правильный настрой души. Ты можешь перестать себя уважать и вместе с братом впасть в фамильярность, бесстыдство, шутовство. Вообще, куда бы ты ни отправился, везде тебя подстерегает такая опасность, и поэтому иди с тем, кого тебе укажет игумен. Спутник, которого ты сам себе выберешь, может привести тебя к душевному разорению: между вами возникнет неподобающая душевная близость, какую не могут иметь между собой люди, близкие Богу. Тот, кто близок Богу, должен быть чужд мирского духа.

Например, какой-то брат хочет поехать в Метеоры. Он приходит попросить на это благословения, но мысленно уже решил, с кем он поедет. И когда я, как игумен, предлагаю ему кого-то другого, он его отвергает. Но ведь мы одно тело, как же можно отвергать брата? Тем самым он удаляется от братства, от Бога, наносит рану телу братства. Если монахи будут так поступать, то братство начнет разлагаться, потом распадаться, и в конечном счете его ожидает смерть. Своим поведением такой брат показывает, что едет не святыням поклониться, а получить удовольствие.

Желание выбрать себе спутника говорит также о слабоволии человека. Брат оказался рабом, невольником другого человека. Если бы он был свободен, то мог бы поехать с кем угодно, но он страдает смертельной болезнью рабства. А раб не достигнет неба. Если человек делает различие между братьями, то он должен знать, что он нездоров, что он связан по рукам и ногам. Те люди, которые не могут разговаривать, или путешествовать, или спать в одной комнате с любым человеком, — это обойденные судьбой неудачники. Они не желают идти по пути Господню, их жизнь приземленная, ложная, они вступили на путь зависимости и не собираются оставлять его. Чтобы взойти на небо, нужно быть свободным.

Забота о больных, о выздоравливающих и о тех, кто чувствует какое-то недомогание без горячки, возлагается на одного из братьев. (5.8)

В этом правиле святой Августин разделяет больных на три категории: собственно больных, выздоравливающих и недомогающих. Под собственно больным подразумевается человек, который страдает (внутренними или внешними болезнями) и нуждается в особом уходе. Болезнь — это особенно сложный период в жизни человека. Если монастырь позаботится о больном в эти трудные для него дни, то человек снова окажется полезным для всего братства. Если же не позаботится, то он может сильно повредиться, иногда непоправимо. Больной очень легко поддается мирскому духу и другим влияниям, оставляющим от его духовной жизни одни руины.

Впрочем, и сам больной должен проявить большое мужество, потому что во время болезни становится очевидным, действительно ли он любит Бога, избрал ли он Царство Небесное или предпочел путь удовлетворения своих страстей и телесный покой. Обычно больной ворчлив, требователен, чувствует себя несчастным. Что бы ты ему ни дал, он недоволен. У него появляются странные предпочтения в еде, как это бывает у женщины в положении. Он просит дать ему то, чего он раньше не любил, или то, что невозможно найти в монастыре. У больного нет здравого смысла, и ему невозможно объяснить, что его просьба неразумная, немонашеская. После сорока-пятидесяти лет, проведенных в монастыре, он может попросить даже мяса.

Нам со своей стороны нужно проявить тактичность, чуткость и сочувствие, но с крайним благоразумием и рассудительностью: тот, кто заботится о больном, не должен сам становиться для него искусителем. Пусть больничный брат услуживает больному с рассуждением, обо всем советуясь с игуменом. Пусть следит за собой, чтобы его любовь к больному была серьезной, искренней, без нежностей и сентиментальностей, а тем более без ласканий. Отношения между ними должны быть настолько достойными, чтобы поистине Христос был посреди них. В противном случае больной станет в десять раз хуже прежнего, и недуг окажется для его души смертоносным.

Общение с больным требует терпения. И поэтому заботу о нем, как говорит святой Августин, нужно поручить человеку снисходительному, терпеливому, смиренному, умеющему слушать, потому что, как мы сказали, у больного нет благоразумия. Ему нельзя сказать: «То, что ты хочешь, невозможно» или: «Поешь, это очень вкусно, все, кто пробовал, пальчики облизывали». Ни один больной не согласится признать, что ведет себя неподобающе и отрекается от монашеского достоинства. Нужно, чтобы болезнь прошла, и тогда, если человек смирится, он это признает. Но очень часто мы оправдываем свое поведение, перекладывая всю вину на других.

Далее святой Августин называет вторую категорию больных — выздоравливающие. Им нужно иное питание, иной режим дня, и даже заботиться о них нужно по-другому, чем о только что заболевших, потому что у них и запросы иные: они спешат скорей встать на ноги, а это заставляет опасаться, что они перестанут слушаться.

Наконец святой упоминает о тех людях, которые недомогают. Недомогание проявляется в том, что меня клонит ко сну, мне хочется полежать, я чувствую изнеможение и не могу стоять, потому что у меня все болит: голова, кости, поясница. Мне хочется поесть сметанки, попить молочка, мне хочется съесть яйцо, но только чтобы оно было не слишком жидким, с запахом, и не слишком крутым, тяжелым для желудка. Подобные состояния — это проявления душевного недуга, вызванные духовными причинами. Этим состояниям обычно подвержены те люди, которые проповедуют, но сами ничего не делают. В результате они теряют время, а потом чувствуют потребность совершить что-то великое, чтобы восполнить потерянное. Однако это невозможно, так как надо начинать все сначала. Но начинать с начала им не хочется, и потому они принимают грандиозные решения. Например, если они спали до сих пор по десять часов, то сейчас, вместо того чтобы постепенно сокращать время сна до восьми, семи, шести часов, они хотят подражать другим братьям и сразу переходят от десяти часов сна к двум. Они начинают совершать долгие бдения и в конце концов не выдерживают и надрываются.

Кроме того, недомогание обычно испытывают те люди, которые живут расслабленно или требовательны к другим и не могут наладить отношений с ближними. К каким бы врачам ты их ни повел, что бы ты для них ни сделал, хотя бы соловьиные язычки им подал, — никакого результата не будет. Они лишь несколько смягчатся: убедятся, что в монастыре их любят, делают для них все возможное. Но измениться нужно им самим. Они должны решиться стать простыми смертными и впредь подниматься по лестнице постепенно, ступенька за ступенькой, для того чтобы когда-нибудь взойти на высоту чад Божиих, которые трезвятся и бодрствуют.

Люди, страдающие от таких недомоганий, считают себя больными. Значит, и смотреть на них нужно как на больных. Если ты скажешь кому-нибудь из них, что он здоров, он накинется на тебя как лев. А если у него и не хватит на это духу, то все равно однажды настанет такой день, когда он все бросит и уйдет из монастыря. Именно поэтому нужно относиться к недомогающим со всей любовью и нежностью — так, как мы относимся к больным. Пусть у них нет температуры, но иногда для них бывают смертельны и десятые доли градуса.

Заботу о больных всех этих категорий нужно поручить, как сказано в правиле, «одному из братьев». Святой Августин возлагает всю заботу о них на одного брата, потому что, во-первых, его братство было небольшим, а во-вторых, как правило, очень трудно найти для такого дела подходящего человека. Больные обыкновенно отталкивают того, кто за ними ухаживает. Служитель, в данном случае больничный брат, приносит себя в жертву, но не может угодить им. В конце концов он устает и начинает им резко отвечать, жаловаться и добиваться перемены послушания. Уход за больными — это самое трудное послушание.

Брат просит со склада все, что считает нужным для каждого больного.

Ухаживающий за больными должен иметь возможность обращаться непосредственно к игумену, для того чтобы с его разрешения получать все необходимые для своего послушания вещи. И этому есть причина. Он не может предугадать, что попросят больные, особенно больные второго рода, то есть выздоравливающие, которые считают себя уже здоровыми и не хотят соблюдать режим. Но стоит им нарушить режим, как они снова заболевают, и тогда бороться за их выздоровление становится труднее, чем лечить только что заболевших.

О больных нужно заботиться с особенной любовью, они в этом нуждаются. Лишь бы в это дело не вмешивались все подряд, иначе всякий будет высказывать свое мнение. Люди обычно говорят сами не зная что. И чем больше они склонны к разговорам, тем больше открывают свою пустоту. Поэтому брат, ухаживающий за больными, должен быть человеком мудрым, терпеливым и прежде всего молчаливым, так чтобы не создавать трудностей.

Те, кому поручено заботиться о келарской, рухольной и библиотеке, должны служить братьям без ропота. (5.9)

В братстве святого Августина на разных складах хранили продукты и одежду и, кроме того, была библиотека. На Святой Горе, как вы знаете, одеждой для братьев ведает игумен или его заместитель.

Братья, отвечающие за все эти склады, должны быть скромными и молчаливыми, а значит, не склонными к ропоту. Бывает, что человек, пока он жил в миру, был абсолютно неприхотливым: ему и на хлеб едва хватало денег, только бы голод утолить. Но, поступив в монастырь, он получает все, что ни попросит. И чем больше к нему проявляют любви, тем более взыскательным и требовательным он становится. Чем больше он получает, тем больше ему хочется. Но любить Бога и жить духовной жизнью может только тот, кто приучен к лишениям и довольствуется тем, что у него есть. Человек, без промедления получающий все необходимое, становится необыкновенно жестоким и к Богу, и к людям.

Из этого не следует, будто монастырь не должен заботиться о нуждах своих насельников. Монастырь — это отеческие объятия и материнское лоно. Но монах сам должен помнить, что чем больше он требует, тем больше теряет: любовь Божия отступает от него. Если он добивается своего с настойчивостью или просит из зависти, то теряет место среди святых и опускается ниже самых приземленных людей. В миру люди живут, испытывая скорби, борьбу, скудость и болезни. Монах же в монастыре, где все дышит любовью, умудряется навредить самому себе, злоупотребляя заботой братии.

Стремясь обеспечить себя всем необходимым, человек редко вспоминает о том, чего хочет от него Дух Святой. Если бы он об этом помнил, то просил бы в тысячу раз меньше обычного. Он пришел бы в рухольную и сказал: «Может быть, осталась какая-нибудь заплатанная ряска или башмаки, которые никому не подошли?» Но вместо этого он хочет получить именно то, что вожделенно для его сердца. Тогда одежда или обувь становятся предметом его нежной любви, его «женой», которую он мог бы иметь в миру. Виданное ли дело, чтобы монах, избравший Христа единственной любовью своей жизни и обещавший искать только Царства Небесного, беспокоился о том, что ему не дали вещь, которую он просит? Если же к требовательности добавится еще и зависть, то человек может на многие годы лишиться дерзновения в молитве, потерять всякую возможность преуспеяния и совершенствования.

Итак, келарь, рухольный и библиотекарь пусть будут осмотрительными и знают, что люди подвержены всевозможным страстям. Служащие должны смотреть в оба и держать ухо востро, выслушивать братьев без ропота и выдавать просимое после совета с игуменом. Если же они будут поступать неосмотрительно и относиться к братьям слишком требовательно, то те станут их порицать и в монастыре начнутся раздоры.

Книги пусть братья получают каждый день в установленное время. Тому, кто попросит их не вовремя, выдавать их не следует. (5.10)

Предположим, садовник задержался сегодня на огороде. После вечерни он подходит к библиотекарю, просит выдать книги, и тот ему дает их. Если в следующий раз библиотекарь откажется выдать ему книги в неположенное время, садовник его отругает. Почему? Потому, что ему был показан обходной путь. Итак, единственный подобающий путь — это путь законный, то есть выдача в установленное время. Если же ты потакаешь нерадению ближнего, выдавая вещи не вовремя, если ставишь лицо выше закона, выше общины, ты готовишь себе завтрашнюю «головную боль». Пока ты будешь нести послушание библиотекаря, этот брат будет тебя мучить, и всегда виноватым будешь ты. Исправить его ты уже не сможешь. И поэтому всякому, кто приходит в неположенное время, очень мягко и с любовью говори: «Брат, давай возьмем на это благословение у игумена». С этим брат не согласится, он знает, что поступает неправильно. Он тебя просит, надеясь, что ты подумаешь, будто один раз нарушить правило ничего не значит. Но один раз превратится в два раза, в три, и спустя некоторое время ты сделаешь из этого монаха демона.

Если братьям нужна одежда или обувь, то ответственные за вещи должны выдавать их без промедления. (5.11)

Одежду и обувь братьям нужно выдавать в установленный срок. Монах, ответственный за рухольную, пусть не медлит с выдачей, оправдываясь тем, что был слишком занят или не смог переговорить с игуменом. Он должен найти возможность выдать вещь в установленный срок. Конечно, этот срок назначает монастырь, а не настырный брат, который хочет, чтобы с его просьбой было по пословице: «Сказано — сделано». Тому, кто требует что-то срочно ему выдать, мы этого не даем. Брат-рухольный согрешает, если выдает такому просимое. Этим он делает брата духовно немощным. Но и затягивать с выдачей нельзя.

Не спорьте. Прекращайте спор как можно быстрее, чтобы гнев не превратился в ненависть, сучок — в бревно и человек не оказался преступником, потому что, как написано: «Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца», (6.1)

Если один всегда служит, а другой принимает услуги, то первый устает, а второй, как правило, становится требовательным, отчего, естественно, возникают споры. Если такое случится, говорит святой Августин, постарайтесь сразу примириться, потому что спор приведет вас к гневу, гнев превратится в ненависть, а ненависть, по слову Господа, равнозначна убийству. Противоречие или отказ — это смертоносная стрела. Кто отказывает ближнему, тот его не любит. Любящий брата отвечает «да» и находит при этом способ поступить правильно. Даже если я скажу «нет» из любви, то окажусь преступником. Ближнего я должен принимать без оговорок, только так я само-умаляюсь и делаюсь подобным Господу.

Итак, спеши уступить первым. В противном случае между тобой и братом возникнет разделение, вы обидитесь друг на друга, станете врагами и, может быть,

уже никогда не сможете наладить отношения. Пусть даже правда на твоей стороне, но, как бы то ни было, согласись с ближним, потому что для всякого правильным является его собственное мнение. Никто не расположен выслушать ближнего и признать его правоту. Нужно обладать крайним смирением и беспредельным самоумалением, чтобы самому стремиться узнать истину от другого. Ты можешь сказать правду только в том случае, если человек тебя упрашивает, молит, падает тебе в ноги. Если же он не просит, оставь при себе свою правду и справедливость и позволь ближнему идти своей дорогой. Ты не можешь изменить его сознание. Никто не согласится отдать свою свободу. И поэтому святой Августин продолжает:

Если кто-то обидит брата: оскорбит его, скажет ему злое слово или оклевещет, то пусть вспомнит, что должен как можно скорее уврачевать зло, сделав огорченному что-нибудь приятное. Но и обиженный должен прощать брата и не спорить с ним. (6.2)

Кто-то, например, утверждает, что святой Серафим Саровский выше апостола Павла, а я возражаю, что Павел первый после Единого Бога. Без сомнения, своим противоречием я уязвляю брата. Что уж говорить о тех случаях, когда я его унижаю или на него клевещу! Клевета — самое большое зло, которое можно причинить человеку. Оклеветанный или униженный брат чувствует смятение. Его жизнь, отношения с людьми, молитва выходят из обычного русла, он не может сохранить внутреннего мира. Как мне теперь себя повести? Попросить у него прощения? «Простите» ничего не стоит. Извинился — и уже не стыдно? Нет, я должен позаботиться о том, чтобы сделать брату что-то приятное. Это значит, что я должен раскаяться, смириться, сделать все возможное, лишь бы человек перестал чувствовать себя уязвленным.

Впрочем, обычно мы не осознаем, что ранили ближнего. Мы думаем, что совершаем дело Божие, что Христос нам поручил защищать истину. Но это не так: тот, кто творит дело Божие, всегда пребывает в мире, спокойствии, ведет себя достойно и никогда не питает к ближнему вражды. Если же я обидел брата, мне нужно отречься от себя; отныне я буду перед ним смиряться, и он со своей стороны пусть постарается меня простить. Такой настрой у нас обоих поможет восстановить единство в братстве. В противном случае мы останемся отдельными личностями, вместо того чтобы составлять одно целое.

Тот, кто не желает просить прощения, причем от всей души, не получает никакой пользы от своего пребывания в монастыре, хотя мы его и не прогоняем.

Если ты не можешь попросить прощения, а значит, не понимаешь, что должен жить в согласии со всеми, уверяю тебя, говорит святой, ты напрасно проводишь время в монастыре. Конечно, мы не прогоняем тебя, но твоя жизнь тут не приносит тебе никакой пользы. Только тот способен жить в монастыре, кто подчиняется ближним и умывает им ноги; кто смиряет свое мудрование и желает одного — жертвовать собой ради другого; кто чувствует, что он один виновен и грешен, а все прочие — святые и праведные. Тому, у кого нет такого сознания, нет смысла оставаться в обители. А если все же есть какой-то смысл, то лишь в осознании того, что он потерпел крушение и неудачу и должен покаяться и попросить прощения.

Храните себя и от резких слов. Если они вырвутся у вас, не медлите уврачевать эти самые уста, нанесшие рану.

Не говорите ближнему таких слов, которых он не сможет понести. Если же у вас вырвется резкое слово, то врачуйте свои уста, а не огорченного вами человека. Он уже обиделся. Ты выстрелил в птичку, и она упала. Большинство наших слов и разговоров ранят людей. Следи за своим языком, потому что речь показывает, что кроется в сердце.

Но если ради исправления младших кому-то из вас по долгу послушания придется сказать суровое слово, вам не обязательно просить у них прощения, даже если вы чувствуете, что преступили меру строгости. Чрезмерное смирение может подорвать ваш авторитет среди тех, кто должен вас слушаться. Просите лучше прощения за всех у Господа, Который знает, как вы любите тех, кого исправляете, может быть даже больше, чем нужно, (6.3)

Тот, кому дана административная или духовная власть, может допустить ошибку, преступить границы духовных полномочий. Если ты игумен, проистамен или старший на послушании, то, конечно, ты не вправе из-за своей духовной немощи вести себя грубо с подчиненным. Если ты себя так ведешь, потому что не умеешь поговорить, уступить, объяснить, то перед Богом ты тем самым грешишь. Тем не менее ты не обязан просить прощения у обиженного, говорит святой

Августин, потому что твое смирение может ему и не помочь. То, что он вынудил тебя обойтись с ним грубо, означает, что он сам был раздражен, и теперь демон, которому он дал место в своей душе, перетолкует ему твое смиренное поведение на свой лад. Вместо того чтобы восхититься величием твоего смирения, брат будет думать, будто ты признал свою ошибку. Поэтому не позорь свою власть, через которую ты представляешь Бога, оставайся на высоте божественной и требуй от подчиненного послушания, не проси прощения.

Прав всегда старший, руководитель. Если я, игумен, посылаю на работу двух братьев, одного из которых назначаю старшим, то второй должен все делать так, как скажет старший. И даже если его распоряжение будет ошибочным и странным, оно единственно правильное, потому что именно он, а не подчиненный, действует от лица Бога. Во всяком споре прав тот, кто отвечает за дело. Его мнение не обсуждается. Единственный способ пересмотреть распоряжение ответственного за дело — это улучить удобный момент и незаметно сходить к старшему над ним, к игумену. Тогда игумен позовет его (но так, чтобы другие не поняли, зачем его зовут, потому что нельзя подвергать позору власть) и попросит исправить ошибку. Лучше нам вместе со старшим упасть с кручи, чем сделать добро, воспротивившись власти. Ниспровержение авторитета власти — это бесчестие для Бога даже в светском обществе, что уж говорить о монашеской общине.

«Просите лучше прощения за всех у Господа, Который знает, как вы любите тех, кого исправляете». Итак, если старший ошибся, он не должен просить прощения, потому что нарушение иерархических отношений — зло, худшее первого. Пусть лучше старший обратит свой взор к Богу и испросит у Него прощения и себе, и всем братьям. Сердцеведец Бог знает, что старший поступил так по любви, и обратит зло в добро. А вот уничижение власти, несомненно, Бог никогда не сделает поводом к добру. Это необыкновенно мудро. И поэтому человек, не ставший настоящим послушником, не подчинившийся во всем старшему над ним, никогда не станет святым! Если он не научился подчиняться сердечному желанию, воле своего брата, если он не уничижил себя, но считает себя богом наравне с Богом истинным, то он всегда будет противником Богу. Он не сможет стать даже просто распорядителем. И если его поставят руководить, он окажется настоящим самодуром. Горе попавшим под начало того, кто сам не научился слушаться! Для него человеческие категории: рациональность, справедливость — заменяют единого Бога. Его связь с Богом не настоящая, не бытийная. Он поклоняется не Богу, но человеческим доводам и поэтому на небо взойти не может. По этой причине святой Августин и высказывает замечательную мысль: не уничижай данную тебе власть. Если ты ошибся, плачь пред Господом, твоим Создателем, Которому открыты глубины твоего сердца, и Он все обратит в добро. Твоя уступка или взаимные объяснения унизят вверенную тебе Богом власть, и тогда добра не жди.

Приведем пример. Я поручаю брату какую-нибудь работу и объясняю ему, как ее сделать. Если он в ответ предложит мне свой способ и я ему уступлю, то с этого момента я говорю уже не от лица Бога, а с позиций обычной человеческой логики. И неважно, ошибся я или нет, прав я или неправ, согласны ли мои слова с волей Божией, — это останется между Богом и мною. Брат не может судить, правильно ли мое распоряжение. Если он хочет судить о деле сам, то пусть сам и становится начальником. Пусть уходит из монастыря и набирает свое войско. Без сомнения, он станет падшим денницей. В этом наставлении святого Августина — глубокая мудрость, только так монастырь будет твердо стоять на ногах.

Святые отцы говорят, что судить о старце можно лишь до тех пор, пока его не выберешь. Выбрал старца? С этого времени нет у тебя ни права суда, ни собственной мудрости: тебя направляет рассуждение, пусть и безрассудное, твоего старца. С мирской точки зрения может показаться, что ты упадешь вместе с ним. Как сказано в Ветхом Завете, горе народу или городу, в котором правит молодой царь, то есть человек незрелый, немудрый. Однако в монастыре действует благодать Божия и все устраивает. Только там, где в дело вмешивается «я» и «мое», может случиться непоправимое.

Любовь между вами должна быть духовной, а не плотской.

Важно соблюдать одно условие. Как игумен, старец, проистамен, старший по послушанию, ты можешь требовать от подчиненного послушания, но при одном условии: твоя любовь должна быть духовной, а не душевной. Если вы допускаете в своих отношениях особенную привязанность, сентиментальности, взаимные объяснения, если разрешаете себе прикасаться друг к другу, то все это незаконно и упраздняет иерархическую власть. Власть — это управление, крепкая в духовном смысле рука, а не панибратство и развязность. Если отношения между двумя людьми плотские, фамильярные, если между ними есть душевная зависимость, то иерархии и послушания быть не может. Если старший всякий раз подстраивается под младшего и его терпит, делает вид, что не замечает его непослушания, да еще и хвалит его, то это не власть и не монастырь.

Игумен, правитель, старший, поступающий так, — это демон, растлитель душ. Старший обладает настоящим авторитетом тогда, когда он является духовной личностью и стоит на подобающей высоте. Власть принадлежит ему в силу занимаемого им положения, она не основывается на фамильярности, панибратских отношениях или на дружбе с подчиненным. Некоторые утверждают, что, поскольку в монастыре все мы братья, то каждый может свободно высказывать игумену все, что считает правильным. Но что такое «правильно»? Если я соглашусь с их точкой зрения, то с этого момента я буду низвергнут с места руководителя и лишусь права говорить как лицо, облеченное властью.

Итак, если наставник ведет себя с подчиненными вольно (особенно если он молод), ищет опору в фамильярных отношениях, человеческой дружбе, то его послушники потерпят вред и не увидят лица Божия. При этом и они, и он сам будут несчастны: будут ссориться, жаловаться друг на друга, роптать, требовать объяснений, устраивать разбирательства, и ничто не принесет им мира. Если между людьми зарождаются подобные отношения и переходят в плотские, то не может быть и речи о духовной власти.

Основная цель монашеской общины — единство; оно есть образ Царства Небесного, непрестанного общения Церкви со Христом и души с Богом. Святой Августин с самого начала своих правил говорит о единстве и, наконец, особое внимание уделяет игумену — тому, кто является главой, основанием и опорой этого единства. Если нет игумена, то нет смысла в существовании монастыря. Все рушится, если нет главы. И пусть даже игумен не семи пядей во лбу, — это лучше, чем жить без игумена.

Мы должны слушаться игумена как отца и подобающим образом почитать его, чтобы не оскорбить в его лице Бога. Еще более мы должны слушаться священника, который отвечает за всех нас. (7.1)

В монашеских общинах святого Августина игумен занимался в основном внешними вопросами, тогда как священник (мы бы сказали старец) руководил преимущественно духовной жизнью братства. В традиции Восточной Православной Церкви игумен и старец — это одно лицо.

На Востоке, в России, а также в западных странах, и сейчас существуют монашеские общины, в которых духовное руководство принадлежит одному лицу, а административное — другому. На Святой Горе до недавнего времени монахов исповедовал и ими руководил не игумен, а духовник. Игумен считался духовным наставником лишь условно. Духовник зачастую был совсем сторонним монастырю человеком, из другого братства. Несомненно, такое положение дел — признак духовно разобщенной монашеской общины. Административные вопросы решались на общих собраниях братства, точнее, совета эпитропов. Скорее всего, на такое разделение власти сильно повлияла идиоритмическая система, а также духовный упадок в монастырях, где не было духовных личностей, способных стать подлинными отцами, рождающими чад во Христе. Порой по пятьдесят лет не совершалось постригов — могли ли монахи ощущать игумена своим отцом? Исказилось духовное восприятие монашествующих и сама атмосфера в обителях.

Итак, согласно правилу святого Августина, основная деятельность игумена — это управление, упорядочивание повседневной жизни, в том числе и решение таких вопросов, которые кажутся незначительными. Однако, решая их, на самом деле можно предотвратить множество проблем.

Вообще, способность управлять, встать во главе всегда считалась Божиим даром, и решение многообразных повседневных вопросов и проблем было своего рода арбитражем, духовным правосудием, и все это возлагалось на игумена. Игумен уподоблялся ветхозаветным судьям, так называемым богам, семидесяти старейшинам или Моисею, и его обязанности были сходны с обязанностями Моисея. Значит, игумен изначально поставлен на место Бога не из-за своей духовной власти, а потому что ему вверена вся административная власть, он стоит во главе и управляет всем. В этом главенстве и заключается его царское достоинство. Именно поэтому в женском монастыре, где могут быть старец, или духовник, или просто служащий священник, все-таки место Христа занимает игумения. Хотя она и женщина, но именно она руководитель. Честь, воздаваемая игумену, относится к Богу, а не к личности игумена. Точно так же и оскорбление игумена — это бесчестие Самого Бога.

Священник, о котором упоминает блаженный Августин, — это скорее старец, чем нынешний чередной иеромонах. Впрочем, и несущего чреду служения, как человека в священном сане, нужно почитать. Во многих монастырях почти все братья — иеромонахи, но не будем считать это благом. Древняя традиция была иной: в монастырях иеромонахом мог стать один, самое большее два брата, причем избирались наиболее достойные. Нередко братства предпочитали приглашать священников из окрестных селений или скитов, для того чтобы не рукополагать своих монахов, и только в случае крайней необходимости кому-то из братства позволяли принять священство.

Расположенность, а тем более стремление монахов к принятию сана, получению духовного звания рассматривалась всеми отцами Церкви, монашескими уставами и канонами как отпадение от ангельского чина, как гордость и великий грех; монашество никогда не отождествлялось со священством. На Западе это сознание постепенно стерлось настолько, что теперь большинство монашествующих принимают посвящение в сан (монах без сана считается монахом «второго сорта»), и только в конце жизни они живут как простые монахи. В Греции, да и вообще в православном мире, недостаток насельников в мужских монастырях и нужда в священниках привели к тому, что и для нас стало привычно, произнося слово «монах», подразумевать иеромонаха. Однако это свидетельствует об искаженном взгляде на монашеское жительство. Почему? Потому что у священника есть определенные обязанности, которые нелегко сочетать с обязанностями монашескими и с Божиими оправданиями. Кроме того, монах, принявший священный сан, становится более уязвимым для искушений. Он легко может поддаться страстям и стать добычей лукавого, поэтому принятие священного сана монахами всегда создавало трудности для монастыря.

Таким образом, когда святой Августин говорит: «Мы должны слушаться священника», он имеет в виду, что мы должны слушаться того священника, который есть у нас в монастыре, а нам самим не нужно стремиться принять священный сан.

Забота о соблюдении всех этих заповедей лежит прежде всего на игумене. (7.2)

Мы подошли к последним правилам, и святой Августин, учитывая все свои предыдущие наставления, напоминает игумену о той страшной ответственности, которую он несет: игумен должен заботиться о том, чтобы монахи соблюдали эти правила. Сейчас, когда нужно показать игумену, насколько трудна, хлопотлива и обременительна его миссия, святой Августин деликатно меняет образ речи: он не дает заповеди игумену или монахам, не повелевает, но просто излагает правило. Само собой разумеется, что монахи должны соблюдать заповеди, — нет нужды особо напоминать им об этом. Святой Августин очень благородный и тактичный человек.

И если монахи не соблюдают какую-либо заповедь, игумен старается исправлять их и должным образом наказывать.

Игумен не должен потакать братьям, когда они нарушают заповеди, но должен сразу их останавливать, иначе пропадет духовный настрой, который объединяет все братство. Когда нарушаются заповеди, тогда уничтожается основное условие для того, чтобы монастырь поистине стал собранием людей, возлюбивших Бога. Монашеское братство лишается жизненных сил и при всем желании не может жить во Христе. Нарушение монастырских порядков приводит к тому, что монашеские устои расшатываются, из-за чего угасает дух в братстве. Поэтому игумен обязан сразу же исправлять и наказывать братьев, преступающих заповеди. Иначе он окажется виновным пред Богом. Сегодня, предположим, он может своим присутствием и любовью поддерживать единство в братстве. Но если он снисходит нарушителям древних монашеских установлений, то монастырь уклоняется со святоотеческого пути и не имеет будущего.

О тех ситуациях, разрешить которые игумен не в силах, он сообщает священнику, чья власть над братьями больше.

Священник имеет большую власть над братьями, поскольку как духовник он беседует с ними на исповеди. Когда управление монастырем отделено от духовничества, игумен лишается огромного преимущества: он не имеет возможности влиять на души. Перед начальником человеческая душа не раскрывается так, как во время своего предстояния пред Богом на исповеди. Поэтому если с монахом, который чего-то настойчиво добивается, игумен будет говорить как начальник, то монах ему воспротивится, потому что у него своя логика. Но если игумен заговорит с братом иначе, с духовной точки зрения: «Чадо, хорошо ли ты сейчас говоришь?

Это ли смирение? Это ли самоотвержение? Так-то ты отдаешь предпочтение ближнему? Это ли богоугодно?» — то монах моментально изменится. Без всякого принуждения и наказания он сам решится сделать то, что следует. Если обычная власть оказывает давление на человека или, может быть, его вдохновляет, то духовная власть ставит монаха пред Богом.

Итак, в действительности невозможно, чтобы управление и духовная жизнь в монастыре были отделены друг от друга. Если игумен не имеет духовной связи с монахами, то он не ощущает пульса братства; он руководствуется только здравым смыслом и думает лишь о повседневных нуждах. При этом и братья будут говорить с ним не как на исповеди, не смиренно, но отстаивая свои права.

Тот, кто управляет вами, должен радоваться не тому, что распоряжается со властью, но тому, что служит вам с любовью. (7.3)

Если монахи обязаны любить и жертвовать собою, то тем более обязан любить и жертвовать собою игумен. Он самый первый не сможет прожить ни одного дня в монастыре как простой распорядитель. Только когда игумен смиряется, когда горит любовью к братству, он бывает настоящим отцом.

Игумен стоит выше вас и впереди вас изза присущей ему чести и преклоняет колени пред Господом из страха.

Игумен стоит выше вас, и вы, братья, должны воздавать ему честь, говорит святой Августин, потому что эта честь относится не к нему, но к Самому Господу. Он преклоняет колени и, преисполненный страха о вашем спасении, падает ниц пред Господом. Если вы должны совершать свое спасение со страхом и трепетом, то он тем более должен страшиться, ведь он отвечает за своих чад, а их спасение зависит не только от него. Самим собой он владеет и распоряжается, а вот тебя, монаха, он должен привести ко спасению, не имея власти заменить твою волю или разум своими. И потому игумен непрестанно трепещет; единственное, что он может делать как руководитель и как отец, — это преклонять колени. Если игумен тратит все свое время на административные дела, повседневные заботы, вообще на организационные вопросы и общение с монахами, то и сам он, и вверенные ему души теряют духовные силы. Напротив, преклонение колен пред Господом улаживает все, потому что только силою Божией совершаются подвиги в монастыре.

Всем вам он показывает пример добрых дел, он обуздывает резвых, ободряет малодушных, поддерживает слабых, он терпелив со всеми.

Если дать резвому свободу, он взбудоражит все братство. Своей бурной деятельностью, живостью и разговорчивостью он всю вселенную перевернет.

«Ободряет малодушных». Малодушный страдает от множества внутренних проблем и не может преодолеть свою немощь, чувство неполноценности, закомплексованность. И потому игумен должен вдохновлять такого монаха, в особенности когда робость приносит ему духовный вред, лишает его дерзновения восходить к вершинам святости. Малодушие проявляется как в повседневной, внешней жизни, так и в духовной: изза него человек боится противостоять искушениям, помыслам, страстям, сатане. В этом случае игумену следует особенно подбадривать, вдохновлять монаха.

Игумен, говорится в правиле, — самый терпеливый человек в братстве. Монахи находятся в послушании, и в сущности именно они должны быть терпеливыми, но они, наоборот, требовательны и нетерпеливы. Если игумен станет вести себя так же, то монастырский корабль пойдет ко дну, потому что потеряет способность держаться на плаву.

Игумен, всем сердцем хранит уставы и вызывает у братьев уважение к себе.

Главное призвание игумена — всем сердцем хранить уставы, то есть не допускать в монастыре непослушания, которое может выражаться в стремлении высказать свое мнение, в распространении разных слухов и суждений, создании напряженной обстановки. Если игумен действительно любит монастырь и хочет обеспечить его будущее, то первое, что он должен сделать, — это создать атмосферу полного послушания. Непослушному монаху лучше покинуть монастырь, потому что в этом случае есть надежда на то, что он спасется и что порок не заразит братство.

Игумен не только заботится о том, чтобы братья слушались, но и внушает им уважение к себе. Уничижение игуменского достоинства недопустимо. Святой Августин придает столь большое значение уважению к власти, что, по его словам, игумен и вообще старший может даже не просить прощения у подчиненных ему монахов за допущенную ошибку, иначе зло усугубится. Если из-за ошибки монастырь только теряет равновесие, попадает в бурю, то просьба о прощении погружает его на дно, поскольку монахи перестают уважать игумена.

Он старается быть любимым больше, чем вызывать страх, и всегда размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом.

Естественно, игумен, как говорит правило, вызывает уважение к себе и заставляет слушаться не силой, но любовью. Также и монахи призваны любить своего игумена. Но любовь — это обоюдоострый меч, она может быть и опасной. Когда же опасности нет? Когда монахи любят игумена не за его способности и дарования: святость, мудрость, проницательность, энергичность — а потому, что он отец, старец и в монастыре являет собой образ Бога. Любят игумена, а не его дарования. Невыносима жизнь монаха, который не любит игумена всем сердцем. Песчинка будет казаться ему горой, и везде он будет видеть огромные, непреодолимые препятствия, тогда как любовь к игумену превращает горы в песчинки. Монаху, по-настоящему любящему своего игумена, легко жить духовной жизнью, находить утешение в Боге, преуспевать в молитве. И напротив, если монах не любит игумена, то все делается трудным и обращается против монаха, и он становится посмешищем.

«…Больше, чем внушать страх». Святой Августин не говорит, что страх не нужен. Если братья любят игумена, но при этом нисколько его не боятся, это значит, что они не уважают его, их любовь не божественная и духовная, а человеческая и душевная. Любовь к духовнику богоугодна и богоприлична в том случае, если она соединена со страхом перед его личностью. Страх свидетельствует, с одной стороны, об истинной духовности самого старца, а с другой — о любви послушника и его нелицемерном послушании. Любовь к Богу и любовь к старцу немыслимы без сопутствующего этой любви страха.

Жизнь монаха становится легкой именно благодаря любви к своему старцу, игумену. Конечно, слова святого Августина о том, что игумен должен «стараться быть любимым», обращены не к монахам, а скорее к игумену: он сам должен вести себя так, чтобы его любили. Трудно полюбить человека, если его личность не привлекает нас. Его жизнь и поведение должны быть такими, чтобы он естественно вызывал к себе любовь братства. Монахи не должны прилагать усилия к тому, чтобы полюбить, понять игумена, довериться ему, как нередко бывает в монастырях: братья пытаются полюбить своего игумена при помощи самовнушения, логических доводов и даже насилия над собой. Если игумен не располагает, не привлекает к себе, то что могут сделать братья? Положение в этом случае критическое.

А что если (чего да не будет!) игумен недостоин любви, неспособен вызвать к себе любовь? Монахи не будут его любить? Будут непременно, потому что это их обязанность ради имени Божия, но, чтобы полюбить нелюбимого, им придется испытать тяжелейшую борьбу, а жизнь в монастыре станет для них кошмаром, мучением. Это бывает в тех случаях, когда игумен не избран братством или не указан Богом, но поставлен по необходимости. Если в обители не находится достойного кандидата, то, ради сохранения монастыря, в игумены поставляется хоть кто-нибудь из братства или приглашается монах из другой обители. Но вы понимаете, насколько тяжела и изнурительна жизнь в таком монастыре. Именно поэтому святой Августин говорит, что монахи должны бояться игумена и

одновременно любить его, а игумен должен вдохновлять братство на любовь к себе. Тогда жизнь в монастыре будет соплетена с радостью Христовой и Христос поистине найдет покой для Себя в такой обители.

Игумен «размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом». Эти слова сказаны в большей степени для монахов, ведь игумен знает, что так или иначе будет отвечать за своих детей, этого ему не избежать. На небе ему предстоит дать ответ не столько за то, молился ли он, имел ли добрые помыслы, совершал ли добрые дела, сколько за то, что он сделал для своих детей. Но воля детей не в его, а в их руках. И потому блаженный Августин хочет заставить монахов почувствовать ответственность за свое поведение и понять, что если они действительно любят игумена, то должны приложить все усилия к тому, чтобы он был принят Богом и имел пред Ним дерзновение, когда ему придется дать за них ответ.

Есть такая история. Умер один учитель, и его душа вместе с душами других людей подошла к вратам рая. Вышел апостол Петр пропустить в рай тех, кто был достоин. Он всех тепло встречал, многих пропускал, и души радовались тому, что им удалось справиться со своими страстями и достигнуть небесных врат. Потом апостол Петр встретил учителя, но, узнав о его профессии, сказал, что судить его будут только вместе с учениками. Апостол велел ему вернуться обратно в земную жизнь, чтобы позднее прийти вместе с детьми. Учитель вернулся на землю и рассказал своим питомцам о случившемся. Ученики, сколько могли, старались помочь своему учителю обрести спасение. Прошло время, учитель снова умер и подошел к дверям рая вместе с учениками. Лишь только апостол Петр увидел его, как начал ему кланяться. Тогда другие души стали негодовать на это, но апостол остановил их: «Не возмущайтесь! Он был учителем, и вы не представляете, что он перенес, чтобы привести сюда своих детей». Замечательная история. Какая ответственность лежит на педагоге!

О если бы Господь подал вам силу хранить эти заповеди с любовью. (8.1)

Заканчивая свой устав, святой Августин не употребляет повелительного наклонения, желая показать, что заповеди кажутся жестокими и обременительными только для того, кто не хочет их исполнять. Если у кого-то создается впечатление, будто он хочет исполнить, но не может: нет сил отказаться от своего мнения или победить помысел, искушение, желание, — то пусть не думает, что это Бог не дает ему сил. Бог дает силу, но человек не желает ее понять и принять. Поэтому его сердце и душа остаются закрытыми для Господа, хотя Он делает для нас все возможное и стучится, чтобы подать нам всю Свою искупительную благодать и силу.

Соблюдайте эти заповеди как плененные Божественной красотой, святостью своей жизни издавая аромат прекрасного «Христова благоухания». Соблюдайте их как влюбленные, не рабски, как бы находясь еще «под законом, но свободно, потому что вы под благодатью».

С того момента, как человек поступает в монастырь, подчинение для него уже не обязанность, но дар благодати. Благодать все преображает, и поэтому монахи могут соблюдать заповеди свободно.

Читайте раз в неделю эту небольшую книжку, для того чтобы смотреть в нее как в зеркало и не пренебрегать ничем по забывчивости. (8.2)

Во всех уставах, начиная с древних и заканчивая современными, оговаривается, когда их следует читать. Как правило, устав читается в храме или на трапезе, но в храме чаще. Я полагаю, что этот устав, по крайней мере, судя по тому, как он изложен, не такой уж древний, однако он передает дух и отличительные черты писаний святого Августина, а также отражает особенности его времени. Некоторые подробности свидетельствуют о том, что на устав, без сомнения, оказали влияние и другие уставы.

Если вы убедитесь, что соблюли всё написанное в ней, тогда возблагодарите Господа, подателя всякого блага. Если же кто-либо из вас заметит свое упущение, пусть сожалеет о сделанных погрешностях и впредь будет внимателен, молясь, чтобы получить прощение долга и не впасть снова в искушение.

Если мы нарушаем устав или не оказываем послушания игумену, или пренебрегаем заповедью о любви — то это наша вина. А исполнение устава — Божий дар. Таким образом, и неисполнение, и исполнение положенного приводит нас к смирению, смирение же всегда возвышает.