Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

ДВА ОТКРЫТИЯ АМЕРИКИ

Первооткрытие. Американский континент был открыт дважды. Первый раз для человека, потому что не входил в область его прародины, второй — для человечества. Первооткрытие совершилось примерно за 30–20 тыс. лет до нашей эры, когда группа монголоидов, вероятно, преследуя диких животных, пересекла сухопутный коридор, существовавший на месте Берингова пролива. Берингия, послушная динамике процессов оледенения, поднималась из морских глубин, по крайней мере, дважды: между 50–40 тыс. лет до н. э., когда в Новый Свет проникли некоторые азиатские млекопитающие, а затем, от 28 до 10 тыс. лет назад, как будто специально для того, чтобы дать возможность заселить будущую Америку.[1] Второе открытие произошло 12 октября 1492 г., когда Христофор Колумб высадился на остров в Багамском архипелаге, названный им Сан-Сальвадор. Герои этих открытий не поняли их значения. Охотники-монголоиды, очевидно, и не могли знать, что оказались в другом полушарии, а Колумб посчитал, что достиг Индии. Между тем в истории Америки нет событий более важных. Именно они положили начало двум основным миграционным потокам в глубины новой части света.

Первооткрыватели владели культурой начальных этапов верхнего палеолита. Они пользовались каменными орудиями, изготовленными при помощи отжима, умели добывать огонь и строить землянки, носили меховую одежду, плавали на долбленых и кожаных лодках, употребляли копьеметалку, возможно, знали лук и стрелы, пряли, плели сумки и корзины. Они привели с собой домашнюю собаку. Опираясь на этот культурный потенциал, будущие американцы начали свое движение на юг и восток, сумев расселиться на территории в 42 млн кв. км.

Судьбы народов Америки и история европейской колонизации континента оказались связаны с особенностями его заселения. Район, где полуостров Чукотский и Сьюард разделяют моря Берингово и Чукотское, навсегда остался главной «дверью» в Америку. Отдельные небольшие группы пришельцев полинезийского происхождения достигли земель Западного полушария много позднее, чем началась миграция из Азии. Наиболее яркой особенностью этого расселения было то, что все предки американцев, преодолев узкое горло Берингова коридора, начали миграцию из одной, сравнительно ограниченной по площади местности на северо-западе Аляски. Древнему человеку, отправившемуся в путь по Америке, предстояло преодолеть необъятные по протяженности территории. Проникновение людей в Западное полушарие, покорение ими огромных пространств шли крайне медленно.

Историю древних американцев можно представить как историю гигантской экспедиции, состоявшей из бесчисленного множества перемещений отдельных групп пришельцев и целых племен. Движение по территориям, столь несхожим по природно-хозяйственным условиям, сама смена окружающей обстановки, сопротивление осваиваемого пространства ослабляли эффективность применения тех или иных орудий труда, использования опыта и навыков, и в течение длительных периодов производительные силы не столько прогрессировали, сколько видоизменялись, приспосабливаясь к новым районам расселения. Бывали в их развитии и времена застоя, движения вспять. Те же трудности освоения нового пространства, борьбы с ним сглаживали социальное расслоение, нивелировали общественные контрасты, тормозили поступательное развитие американских племен. К тому же Америка в отличие от Европы располагала весьма ограниченным числом животных и растений, пригодных к окультуриванию. Люди Западного и Восточного полушарий шли по одному и тому же историческому пути, но первые шли медленнее, и это не могло не сказаться при столкновении индейского и европейского миров.

Тихоокеанский культурный вал. Индейская Америка к концу XV в. была весьма неоднородной по уровню социально-экономического и культурного развития. И в Северной, и в Южной Америке существовали большие группы племен, которых объединяли занятия собирательством, охотой и рыболовством. И там, и там мы находим другие группы племен, но эти уже знали примитивное земледелие, наконец, существовали и высокоразвитые земледельческие культуры. Однако приведенная классификация слишком обща и мало что объясняет при рассмотрении хода завоевания и специфики колонизации. Между тем разнообразие природных и хозяйственных условий, разная приспособляемость к ним отдельных племен, многочисленность вариантов межплеменных отношений и взаимовлияний привели к тому, что в рамках территорий, населявшихся собирателями, охотниками и земледельцами, современная наука обоснованно выделяет целый ряд самобытных культурно-исторических областей. Причем несложно заметить, что эти области располагались отнюдь не хаотически. Поскольку движение древних американцев шло с севера на юг, культурные ареалы выстроились в несколько огромных, часто прерывистых полос, вытянувшихся в том же направлении. Наиболее благоприятные условия для развития американцы встретили на тихоокеанском побережье. Здесь сложилась полоса более высоких (по сравнению с соседними, локализовавшимися к западу) культур, простиравшаяся от Аляски до средней части Чили, своеобразный тихоокеанский культурный вал.

У алеутов, занимавшихся промыслом морского зверя, относительно высокий уровень развития производительных сил привел к появлению рабства военнопленных. Когда в XVIII в. началась русская колонизация Аляски и Алеутских островов, этот институт был там уже широко распространен. Индейцы тлинкиты, хайда, цимшиан и другие, заселявшие неширокую полосу северо-западного побережья, которая тянулась от горы Св. Ильи на севере до устья р. Колумбии на юге, тоже переживали период разложения родовой организации, сопровождавшийся появлением классового расслоения, рабства, выделением племенной знати. Искусные рыболовы, они накапливали значительные излишки продовольствия. Реки были полны рыбы. Когда во время нереста лососи поднимались в верховья, их спины составляли живой мост.

На юго-западе современных США центром культурного ареала являлись места расселения индейцев пуэбло с их земледелием, основанном на орошении, развитыми ремеслами, сложными многоэтажными постройками, при возведении которых, как полагают, использовался труд рабов.

Встречались, разумеется, и отсталые племена. Например, калифорнийские индейцы винтун, патвин, майду, кароки и другие, заселявшие долины реки Сакраменто и Сан-Хоакин. Щедрость местной природы и изолированность этой области, расположенной между Береговыми хребтами и горами Сьерра-Невада, затормозили развитие калифорнийцев. Они были по преимуществу полуоседлыми собирателями, и у них преобладал раннеродовой строй. Но это одно из исключений. Гораздо важнее другое: от средней части Мексики на севере и до р. Мауле (Чили) на юге простирался регион высочайших культур Америки. На западе он охватывал Юкатан, бассейн рек Магдалены и Кауки (Колумбия), Боливию и приандские районы Аргентины. Эту часть тихоокеанского культурного вала принято делить на Месоамерику (Центральную и Южную Мексику, Гватемалу, Белиз, западные районы Сальвадора и Гондураса), Андскую область и промежуточные территории, включающие южную часть Центральной Америки, часть Колумбии и Эквадор. Ко времени второго открытия континента в регионе высоких цивилизаций проживало две трети древних американцев. Они принадлежали к нескольким крупным языковым группам: на севере — юто-астекской и майя, на юге — чибча, кечуа, аймара.

Месоамерика отличалась разнообразием природных условий и пестрым этническим составом. Именно там без какого-либо ощутимого влияния очагов культур Древнего Египта, Двуречья, долины р. Инд возникли цивилизации, развивавшиеся, хотя и с хронологическим отставанием, но аналогично древним обществам Старого Света. А ведь их создатели до IX–X вв. использовали лишь каменные орудия труда (палку-копалку «коа», мотыгу с каменным наконечником, каменный топор — «кельт» и т. п.), не знали гончарного круга, колесных повозок, домашних вьючных и тягловых животных. Зато они сумели сделать высокопродуктивным подсечно-огневое («мильповое») земледелие, так как пользовались четким астрономическим агрокалендарем, хорошо поставили селекцию растений, тщательно ухаживали за посевами. В отдельных районах Мексики и Гватемалы применялись и интенсивные формы земледелия — ирригация, «плавучие огороды» — чинампы, «приподнятые поля».

Древние юкатанские майя переживали переход от первобытнообщинного строя к рабовладельческому Шел интенсивный процесс общественной дифференциации. Существовали верховный правитель, каста жрецов. Города майя, являвшиеся относительно крупными населенными пунктами, выполняли политико-административные, экономические (места концентрации и распределения прибавочного продукта, средоточие ремесла и торговли), военно-оборонительные и культовые функции. Но в X в. эту цивилизацию постигла катастрофа — вторжение тольтеков. Они не только захватили территории майя, но и уничтожили традиционную хозяйственную организацию их общества, привели в запустение земледелие, тем более что пришли с севера Юкатана, где климат был более сухим. К военному поражению прибавились серьезные экологические проблемы.

Не в пример общественным структурам майя государство астеков появилось на месоамериканской исторической сцене незадолго до вторжения испанцев. Сами же астеки пришли в долину Мехико на рубеже XII–XIII вв Это было племя кочевников с весьма архаическими институтами. Однако благотворное культурное влияние местных городов-государств — наследников тольтекской цивилизации, успешные войны и другие обстоятельства позволили ему за какие-то двести лет совершить головокружительный скачок от последней стадии военной демократии к раннеклассовому государству.

У истоков будущей астекской «империи» лежал город-государство Теночтитлан. Он был основан в 1325 г. на двух небольших болотистых островках, расположенных в западною части мелководного озера Тескоко. Уступая на первых порах, своим близлежащим соседям, астеки искусно использовали в своих целях постоянную вражду и соперничество между ними, всегда стремясь заключать временные союзы и образовывать коалицию с наиболее сильными и удачливыми партнерами. Так, в 1367 г. они стали наемниками тепанеков, основавших свою столицу в Аскапоцалько, а в 1428 г. с помощью воинов Тескоко и Уэшоцинко наголову разбили своих бывших покровителей, превратив их главный город в руины. Вскоре Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан образовали в долине Мехико новый военно-политический союз. В течение последней четверти XV и в начале XVI вв. этот могущественный триумвират, используя свою объединенную армию, сумел завоевать и обложить данью почти всю территорию Центральной Мексики и некоторые близлежащие области, от Дуранго и Колимы на северо-западе до Чьяпаса и Табаско на юго-востоке. Около 40 племен были вынуждены платить Тройственной лиге значительную дань, хотя и сохраняли при этом известную самостоятельность в делах внутреннего управления. Астекские гарнизоны, размещенные в ряде стратегических пунктов, и фискальные чиновники — «кальпишке» поддерживали стабильность этой системы. Постепенно роль Теночтитлана возрастала, правитель астеков все чаще диктовал свою волю вчерашним партнерам по союзу.

К югу от Месоамерики уровнем своего общественного развития заметно отличались от соседей чибча-муиски (высокогорное плато Восточных Кордильер). У них сложились территориально-племенные союзы. Основной формой общественной и административной организации была сельская община — сибин. Развитое с применением ирригации земледелие позволяло, несмотря на примитивные деревянные орудия, выращивать неплохие урожаи маиса, картофеля, маниоки, бататов, фасоли, томатов. Часть земли была разделена на участки между семьями, другая часть возделывалась коллективно, и урожай использовался на содержание знати, жрецов, создание запасов. Чибча-муиски знали обработку меди, золота, серебра, но для изготовления орудий труда металлы не использовали. Ремесло у них уже отделилось от земледелия, существовали гончары, ювелиры, ткачи и другие мастера. К началу XVI в. 56 племен образовали пять союзов. Во главе каждого стояли наследственные правители, но племенные вожди были, по-видимому, выборными. Содержание аппарата управления союзов племен осуществлялось за счет налогообложения общин, но централизованного государства астекского типа чибча-муиски не знали.

Зато централизаторская тенденция была в полной мере свойственна «империи инков» Тауантинсуйю. В нее входили кайяпа-колорадо, каранки, каньяри, некоторые племена аравакской группы, чиму, кечуа, племенной союз уанков, индейцы аймара и др. В этом достаточно пестром конгломерате преобладали искусные земледельцы, ремесленники, строители. Этническая принадлежность самих инков достоверно не установлена. Их кечуанское происхождение оспаривается. Видимо, они были этнически неоднородной общностью. В Куско инки утвердились в 20-е годы XV в., а в течение следующих четырех десятилетий распространили свое влияние на обширные районы Эквадора, Перу и другие территории. К середине XV в. появился наследственный верховный правитель и кланы их родственников.

Основой общественной и экономической организации местных индейских племен до утверждения господства инков была община — айлью. Она управлялась выборным старостой-куракой. Однако положение последнего уже столь отличалось от рядовых собратьев, что они обрабатывали его земли. Вообще же земля в общине делилась между взрослыми женатыми мужчинами (хатун-руна) в зависимости от числа членов семьи. Кроме того, каждая семья имела право обрабатывать пустующие земли и располагать собранным на них урожаем. Хотя сельскохозяйственные работы велись уже знакомой нам деревянной палкой-копалкой (таки таклья), к приходу инков наметилось расслоение общины.

Айлью инки сохранили, в неприкосновенности остался и институт курак. Более того, их поддерживали, давали особое воспитание детям представителей общинной верхушки. Как и в доинкские времена, земли продолжали делиться на принадлежащие куракам, культовые, участки рядовых общинников, общинные пастбища, целину, пустоши. Но теперь появились также разнообразные государственные поля, урожай с которых шел на содержание администрации и жрецов, пастбища аналогичного назначения, земли инкского чиновничества, клановой знати, наконец, самого верховного правителя. На всех этих землях трудились не только общинники, но и переселенцы, оторванные от родных очагов и работавшие только на государство — митимаи или митмакуна. Существовал и институт янаконата. Это были люди по разным причинам вышедшие из состава общин. Чем бы последние ни занимались — земледелием, ремеслом или исправлением какой-либо административной должности — они были отчуждены от средств производства и находились в полной личной зависимости от верховного правителя. Инкское государство и слитую с ним инкскую аристократию (а не общину) обслуживали и аклакуна (женщины-ткачихи, наложницы, жрицы Солнца и т. п.).

Огромной инкской «империи», созданной путем завоеваний, всегда недоставало единства. Инки, говорившие на кечуа, стремились распространить этот язык как можно шире, но аймара и чиму эти попытки почти не затронули. Племена, попавшие под власть правителей Куско последними, не оставляли надежды освободиться. Не было согласия и среди самих могущественных кланов инкской знати.

В то же время уровень хозяйства Тауантинсуйю не может не поразить. Его обитатели искусно плавили и обрабатывали многочисленные цветные металлы, были первоклассными ткачами, гончарами, камнерезами. Развитие ремесел и торговли привело к образованию городов, архитектура которых и ныне вызывает восхищение. Индейцы строили жилые дома, дворцы, храмы, крепости, стадионы, обсерватории, дороги, связывавшие Куско с самыми отдаленными районами «империи».

Да и в целом рассматриваемую часть тихоокеанского культурного вала отличали выдающиеся достижения в самых разных областях. Ведь майя вычислили продолжительность солнечного года с точностью до одной минуты, умели рассчитывать наступление солнечных затмений, знали периоды обращения Луны и планет. Астеки широко использовали целебные свойства растений, например хинного дерева, при хирургических операциях применяли наркоз, а инки-кечуа даже делали трепанацию черепа. До нас дошли майяские иероглифические тексты, древнейшие из которых относятся к IV в. н. э., астекские пиктографические рукописи — трактат о воспитании детей, священные календари, исторические хроники, дошли также, к сожалению, незначительные остатки инкских «узелковых библиотек» — кипу. Нам известны замечательные драматические произведения индейцев, например, «Апу-Ольянтай» у инков, «Рабиналь-Ачи» у майя.

В социально-экономическом аспекте создателей этих цивилизаций сближал переживаемый ими процесс грандиозной исторической ломки — переход от первобытнообщинного строя к рабовладельческому. Основой существования территориально-политических образований чибча-муисков и юкатанских городов-государств, державы астеков и инкской «империи» Тауантинсуйю, была эксплуатация рядовых общинников и рабов. В разных частях огромного региона процесс общественной дифференциации характеризовался неодинаковой глубиной и интенсивностью, но очевидны и общие черты первых государственных образований Америки: верховные правители (Халач Виник у майя, Сипа или Саке во главе союза племен у чибча-муисков, тлакатекутли у астеков, Сапа Инка в Тауантинсуйю) с помощью более или менее разветвленного и сложного административно-бюрократического и военного аппарата, а также жречества управляли массами общинников, которые обрабатывали как земли своих общин, так и поля знати, жрецов, казны, платили дань, несли разнообразные принудительные трудовые повинности (например, миту в Тауантинсуйю). Общинники были настолько бесправны, что общину, например в государстве инков, есть основание рассматривать как коллективного раба. Развивался и институт собственно рабства. Сначала рабы рекрутировались из военнопленных, а затем и из преступников, должников, сирот.

Классовое угнетение переплеталось с племенным. Так, инки превратились в касту, господствовавшую над многими десятками покоренных племен, а общественный строй астеков представлял собой союз трех племен, подчинивший и превративший в своих данников несколько других племен. Племенные и классовые противоречия ослабляли первые государства Америки. К тому времени, когда в Новом Свете появились европейцы, они переживали жесточайший кризис. С середины XV в. шли междоусобные войны между юкатанскими городами-государствами Мани, Сотута, Ицмаль и др. Астекский правитель Моктесума II (1503–1520) с помощью военной силы безуспешно пытался удержать в подчинении многочисленных иноплеменников и приостановить процесс распада своей державы. В «империи» Тауантинсуйю, подтачивавшейся постоянными восстаниями подвластных инкам племен, в 1530–1532 гг. разгорелась кровопролитная борьба между сторонниками Сапа Инки Уаскара и претендовавшего на власть его сводного брата Атауальпы.

Центральная полоса. К востоку от тихоокеанского культурного вала индейцы не знали ни отчетливого имущественного расслоения, ни политических страстей. На необъятной полосе, захватившей основные массивы обоих американских континентов, первобытнообщинный строй господствовал безраздельно. В условиях этого строя жили алгонкинские и атапаскские-племена внутренних районов Аляски, Канады, североамериканских степей, обитавшие в этих степях индейцы сиу, шошоны, кэдо. Так жили в бассейнах Ориноко, Амазонки, в верхней части бассейна р. Парагвай, на Бразильском нагорье и многочисленные племена араваков, карибов, тупи-гуарани, а на территории современной Аргентины и южного Чили — племена арауканов, гуайкуру, пуэльче, чон.

В лесах американского севера индейцы выслеживали лосей, оленей-карибу, медведей. Охотники со своими собаками и конусообразными палатками — типи кочевали и по западным низкотравным возвышенным равнинам, тянувшимся от Скалистых гор, нередко казавшихся черными от бизоньих стад. На востоке, в прериях, спускавшихся к берегам Миссисипи, жили оседлые земледельцы и охотники. Обитатели тропических лесов возделывали маниоку, но их подсечно-огневое земледелие сочеталось с охотой, рыболовством и собирательством. Наиболее высокого уровня достигли гуарани на территории современного Парагвая. Они выращивали маис, бобы, хлопок и другие культуры, занимались ткачеством, гончарным ремеслом, резьбой по дереву, жили общинами, владевшими землей и делившими ее на мелкие наделы, подчинялись наследственным племенным вождям. А вот у обитателей Пампы и Патагонии социальное устройство было иным. Охота на гуанако решительно преобладала там над другими видами хозяйственной деятельности. Впрочем, к концу XV в. родовая организация у большинства племен центральной полосы распалась, уступив место первобытной территориальной общине.

Создатели полюсных культур континента — эскимосы американской Арктики и огнеземельцы (яганы, алакалуфы) были морскими охотниками и жили территориальными группами, объединявшими родственные семьи. Этим, вероятно, и исчерпывается то общее, что можно найти при сравнении упомянутых культур. Эскимосы расселялись в Америке в течение I тыс. н. э. и, прекрасно приспособившись к суровым природным условиям, заняли огромные пространства. Влияние на них жителей норманских селений в Гренландии в XI–XV вв. прослеживается в некоторых элементах материальной культуры, в области же социальной организации и духовной жизни эскимосов контакты с европейцами сколько-нибудь заметно не сказались. Огнеземельцы, по-видимому, являлись представителями древнейшего населения Нового Света и были оттеснены в «угол» Южной Америки более сильными племенами.

Атлантическая полоса. Индейцы атлантической полосы заметно превосходили своих западных соседей как в отношении культуры, так и социальной организации. Область, ограниченная с запада Миссисипи, с севера — Великими озерами, а с востока и юга — океаном, была заселена южными алгонкинскими, мускогскими и ирокезскими племенами. Первоначально собиратели, рыболовы, охотники, они уже за много веков до начала европейской колонизации стали и земледельцами. Возделывание маиса, бобов, тыквы постепенно превратилось в главный источник их существования. В индейских деревнях строились большие прямоугольные жилища (например, «длинные дома» ирокезов), изготовлялась деревянная утварь, плетеные изделия, выделывалась тонкая замша, развивалось гончарство и примитивная форма ткачества. Развитие родоплеменного строя у ирокезов привело к созданию около 1570 г. мощного союза пяти племен. Эта конфедерация немедленно приобрела наступательный характер и в период своего наивысшего могущества завоевала окружавшие ее значительные пространства, частью прогнав, частью обложив данью местных жителей. В ирокезском союзе отчетливо проступали элементы военной демократии.

У индейцев омагуа, селившихся в низовьях Амазонки, разложение первобытнообщинных отношений также зашло достаточно далеко: существовали патриархальное рабство, верховный вождь, жречество. Омагуа занимались интенсивным земледелием, строили дамбы, каналы. Становление военной демократии переживали тупинамба, населявшие побережье океана от устья Амазонки до Южного тропика.

Атлантическая полоса культур проходила и по Большим. Антильским островам. Так, общество земледельцев Гаити было к концу XV в. весьма стратифицировано. В нем выделялись, слуги-наборио, свободные индейцы, касики, великие касики, служители культа и т. д.

Трехполосная система культур и американские ландшафты. Истоки возникновения трехполосной системы следует, на наш взгляд, искать в особенностях влияния ландшафтов на этносы, создававшие рассмотренные культуры. Л. Н. Гумилев, очевидно, прав, когда пишет, что монотонность ландшафтов не способствует этногенезу, а их разнообразие оказывает прямо противоположное воздействие. «На берегах Тихого океана южнее Аляски, там, где скалистые острова служат лежбищами, моржей и тюленей и море кормит береговых жителей, тлинкиты создали рабовладельческое общество, резко отличное от соседних охотничьих племен и по языку, и по обычаям, — отмечает наш известный этнолог. — Кордильеры, в большей части, круто обрываются в прерию, и горный ландшафт соседствует, но не сочетается со степным. Однако на юге, в штате Нью-Мехико, где имеется плавный переход между этими ландшафтами, в древности возникла культура „пуэбло“, а около XII в. здесь сложилась группа нагуа, к которой принадлежала прославленное племя астеков, — продолжает он. — Еще отчетливее видна эта закономерность на примере Южной Америки. Нагорья Андов — сочетание горного и степного ландшафтов хранят памятники культуры, созданные многими народами в разные века…».[2] Таким образом, происхождение тихоокеанского культурного вала прослеживается в этих рассуждениях достаточно отчетливо.

Существование атлантической полосы у Л. Н. Гумилева не обозначается, но своеобразие ее северной части на фоне центральной полосы он подчеркивает: «На изрезанной береговой линии Великих Озер в XV в. возник ирокезский союз пяти племен. Это было новое этническое образование, не совпадающее с прежним, так как в его состав не вошли гуроны, родственные им по крови и языку».[3] А вот характеристика самой центральной полосы недвусмысленна: «В Северной Америке бескрайние леса и прерии не создают благоприятных условий для этногенеза… В лесах Бразилии и равнинах Аргентины, вопреки надеждам капитана Фоссета, никаких культур (имеется в виду высоких. — Авт.) не сложилось. И, как мы видим на многочисленных примерах, не могло сложиться, так как природа этих стран однообразна, что, впрочем, не мешает и никогда не мешало использовать ее богатства народам, возникшим в других местах».[4]

Сколько было аборигенов? Достоверно определить численность коренного населения Америки ко времени ее второго открытия невозможно: необходимые источники отсутствуют. Причем нельзя сетовать на то, что они когда-то пропали. Их просто не существовало. Тем не менее на основании документов периода завоевания, разных косвенных данных полагают, что на Гаити и на Кубе было примерно по 100 тыс. индейцев, на Пуэрто-Рико — 50 тыс., на территории современного Уругвая — 20 тыс., в пределах сегодняшней Аргентины — 300 тыс., чибча-муисков насчитывалось до 1 млн, бразильских аборигенов — от 1 до 4 млн.[5]

Различия в суммарных оценках численности доколумбова населения обеих Америк очень велики. Так, аргентинец А. Розенблат, который пользовался регрессивным методом (т. е., взяв за основу численность индейцев в середине XX в., произвел отсчет назад), дает основание говорить о 10–15 млн человеческих существ. Ученые «калифорнийской школы» Л. Б. Симпсон, Ш. Ф. Кук и В. Бора исходили из документов колониальной эпохи, например, переписей податного населения: отдельных районов Испанской Америки, проводившихся для установления размеров платежей на основе Новых законов 1542 г. Они доказывали, что только в Центральной Мексике проживало до 25 млн человек, а в Месоамерике — 27 млн. Опираясь на это, французский историк П. Шоню, антрополог из США Г. Добинс и германский ученый Р. Конецке полагают, что во всей Америке проживало к началу завоевания до 80–100 млн индейцев. Впрочем, некоторые специалисты больше склоняются к 50 млн., а швед М. Мернер — к 30 млн. Выводы представителей «калифорнийской школы» подвергают критике также бельгиец Ш. Верлинден, известный французский исследователь Ф. Бродель и др.[6]

Попытки установления относительно обоснованных демографических данных, конечно, будут продолжаться. Нам же представляется необходимым подчеркнуть, что доколумбова Америка была населена очень неравномерно и настолько, насколько позволял уровень развития производительных сил у аборигенов того или иного ее района. Если плотность населения в местах проживания индейцев майя равнялась 60,[7] то существовали и огромные территории, отличавшиеся крайним малолюдием. Но это не значит, что эти земли были лишними, неиспользуемыми. Европейцы пришли на земли, которые с той или иной интенсивностью использовались и служили источником существования миллионам аборигенов, пришли на занятые земли. Этот факт не мог не наложить существенный отпечаток на всю историю завоевания и колонизации.

Старый Свет на пути ко второму открытию. Высадка Христофора Колумба и его спутников на земли Америки явилась началом сложнейшего процесса объединения до тех пор разобщенных Западного и Восточного полушарий. Однако этот процесс не в пример первооткрытию протекал несравненно быстрее. Если в истории доколумбовой Америки счет шел на тысячелетия, то в ее колониальной истории — на десятки и сотни лет.

Не меньшей была разница и в интенсивности, с которой происходило разложение первобытнообщинного строя американских племен и разложение феодализма в Европе. «До какой степени в конце XV века деньги подточили и разъели изнутри феодальную систему, ясно видно по той жажде золота которая в эту эпоху овладела Западной Европой, — писал Ф. Энгельс. — Золото искали португальцы на африканском берегу, в Индии, на всем Дальнем Востоке; золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан в Америку; золото — вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег».[8]

Золото было необходимо, чтобы вести торговлю с Востоком, покупать перец, корицу, гвоздику, имбирь, мускатный орех и другие пряности, а также сахар, ювелирные и парфюмерные товары, ткани. Все это ценилось значительно выше, чем сельскохозяйственные продукты, лес, медь, олово, которые европейцы могли предложить в обмен. Доплачивать приходилось золотом. Масса драгоценного металла попадала и в руки купцов-посредников — арабов и византийцев, а после того, как турки в 1453 г. захватили Константинополь, арабы, полностью монополизировавшие торговлю через Египет и Красное море, еще более взвинтили цены на восточные товары. Золотой запас Европы неуклонно таял. Между тем потребность в золоте становилась все более настоятельной и по другой причине: западноевропейцы осуществляли переход к новому способу освоения природных ресурсов.

Необходимо было избавиться от арабского посредничества и обойти турецкий барьер, а для этого следовало искать новый путь на Восток, в Индию, Китай — страны, богатые не только высокоценимыми товарами, но, по тогдашним представлениям, и золотом.

Пионером этих поисков стала Португалия, ставшая независимым централизованным королевством еще в XII в. Овладев в 1415 г. Сеутой, португальцы начали упорно продвигаться к югу вдоль западного побережья Африки. Им нельзя отказать в здравом смысле: береговая линия, казавшаяся бесконечной, должна была иметь предел. Вехами на этом пути стало открытие в 1419 г. о-ва Мадейра, в 1431–Азорских о-вов, в в 1445 — островов Зеленого мыса, в 1471-побережья Гвинеи. «Африка кончилась» в 1486 г., когда Бартоломеу Диаш достиг мыса Доброй Надежды, а еще через двенадцать лет вековую португальскую экспедицию в Индию с успехом завершил Васко да Гама. Обогащенные арабским влиянием португальские география и навигация сделали большие успехи. Развивалось кораблестроение. Появились науш редондуш и более легкие суда — каравеллы, способные совершать длительные океанские плавания. Впрочем, в поисках пути в Индию португальцы старались не терять из виду африканские берега. За линией горизонта, по их представлениям, моряков подстерегали смертельные опасности. Чего стоили одни слухи о полном ужасов «море мрака»!

И вот же португальцы, не открыв Америку, сыграли, на наш взгляд, важную роль в этом историческом деле. Во-первых, они подали испанцам впечатляющий пример упорных, целенаправленных усилий достичь Индии на основе новаторских достижений в области мореплавания и кораблестроения Во-вторых, их не менее упорное стремление не отдаляться от африканского побережья и значительный временной разрыв между достижением мыса Доброй Надежды и прибытием в Индию пробуждали интерес к альтернативному, западному, варианту поисков страны золота и пряностей. Этот вариант, основанный на возрожденном античном учении о шарообразности земли и нашедший немало сторонников в среде практиков мореплавания, и положил в основу своих планов великий генуэзец на испанской службе.

В необъятной по числу исследований и публикаций колумбистике есть так называемая критическая школа, авторы которой доказывают, что Америку открыл вовсе не Колумб. Ныне, в год 500-летия подвига мореплавателя не будем из уважения к его памяти вдаваться в этот бесконечный спор. Но зададим себе другой вопрос: почему именно Испании выпала судьба осуществить второе открытие? Норманские поселения, появившиеся в Гренландии в XI в., не связали и не могли связать Америку со Старым Светом, а следовательно, в полном смысле слова «открыть» Западное полушарие: ни сами викинги, ни Европа того времени не были в социально-экономическом отношении готовы к такому открытию. В Испании же XV в. возник общественный слой, представителей которого, по точному выражению Ф. Энгельса, «гнало» за океан их экономическое положение. Одним из важных признаков кризиса феодализма за Пиренеями был далеко зашедший процесс дробления земельных владений местного дворянства. В результате поместья измельчали, феодальная рента уменьшилась. В то же время господствовала система майората, и на пришедшее в упадок поместье отца мог рассчитывать лишь старший сын. Возможность поправить свои дела бедневшие идальго видели в военных походах, в безудержной погоне за золотом, становившемся всеобщей мерой богатства. Эти общественные настроения пронизывают страницы дневников Колумба, записки Берналя Диаса и многие другие документы эпохи.[9]

Испанцы оказались и психологически готовы к завоеванию Нового Света. Это неудивительно. В условиях реконкисты военное дело было основным занятием десятков поколений пиренейцев. Кроме того, захват земель индейцев-язычников католическая церковь считала не менее законным и справедливым делом, чем изгнание с полуострова арабов. Но если бы заморские земли манили только конкистадоров, они вряд ли были бы открыты и завоеваны. С колонизацией Нового Света связывали надежды на обогащение и испанская корона, и молодая буржуазия торговых городов (в частности, генуэзские, флорентийские, венецианские торговцы, переселившиеся в Испанию после падения Константинополя), и феодальная знать, и католическая церковь с ее монашескими орденами.

Конечно, открытие Америки было связано с началом эры капитализма и знаменовало закат феодализма. Но не следует переоценивать ростки новых отношений в Западной Европе XV в. как в целом, так и особенно в Испании, их влияние на конкисту и колонизацию. Вспомним об уровне развития Кастилии и Арагона, их городских и сельских общинах, о номинальной власти коронованной четы на большей части испанской территории. А вот учитывать, что «в Америку людей толкало пассионарное напряжение», т. е. наряду с социально-экономическими, также этнические, по Л. Н. Гумилеву, «биологические», факторы, видимо, следует.[10]

Колумб и испанская корона. Колумб плыл в Индию, чтобы наладить с ней торговлю, а также с целью хозяйственного освоения земель, которые могли бы быть открыты в ходе плавания. Это следует из капитуляции (договора), подписанной между короной и мореплавателем, из свидетельства о пожаловании последнему титулов Адмирала Моря-Океана и вице-короля. Документы датированы 17 и 30 апреля 1492 г.[11] Первое плавание Колумба было, конечно, крайне смелой, смертельно опасной разведкой, и главной его задачей являлось проторить новый торговый путь. До земель острова Гаити, названного Эспаньолой, добрался не конкистадор — на них ступил купец, представитель торгового капитала. Он искал то, чего жаждали в Европе — золота, пряностей и т. п. Как товар оценивалось все, вплоть до аборигенов, правда, сначала только тех, которые были заподозрены в капитализме. Вскоре у Колумба появилась мысль создать на острове крупный центр торгового обмена. Он ратовал за испанскую монополию, считая, что его коронованные патроны «не должны допускать, чтобы вели здесь торговлю чужестранцы».[12]

Задачей второго плавания Колумба и было основание на Эспаньоле торговой фактории, собственно колонизация оставалась на втором плане. Ведь из 1200 его спутников было всего 20 земледельцев, да и те, находясь на содержании короны, должны были лишь заняться опытами по выращиванию пшеницы и винограда. В инструкциях Фердинанда и Изабеллы, данных Колумбу 29 мая 1493 г., не было никаких указаний, касавшихся распределения и использования земель, какой-либо хозяйственной деятельности, норм и правил заселения острова. Единственное, о чем заботилась тогда корона — это обеспечение своего приоритета в торговле. Товарообмен с аборигенами должны были контролировать ее фискальные чиновники.[13]

Однако твердая уверенность Колумба в том, что он находится на подступах к Азии, не могла превратить гаитянских таинов в индусов. При создании поселения — фактории Изабелла он прежде всего столкнулся с тем, что экономические возможности аборигенов были чрезвычайно ограниченными. Не удалось привить на острове и испанские сельскохозяйственные культуры, а местная пища оказалась для пришельцев мало приемлемой. Начались болезни. Некому было вести строительство. Колумб искал выход. Раз индейцы не могут стать участниками выгодной для испанцев обменной торговли, то можно торговать… ими самими, превратив в рабов, решил он и всячески превозносил достоинства последних как товара.[14] Между тем действительность заставляла Колумба использовать аборигенов и в других качествах: как работников, обеспечивавших испанцев всем необходимым, и как плательщиков подушного налога (трибуто) в виде золота и хлопка.[15]

К 1494 г. положение на Эспаньоле вызывало серьезную обеспокоенность короны. В Мадриде было известно о малом: количестве и плохом качестве добываемого золота, о назревавшем мятеже испанцев против адмирала-чужестранца, наконец, о колебаниях и просьбах о помощи самого Колумба. Королевская чета приняла далеко не все планы последнего, касавшиеся индейцев. Мысль о христианизации аборигенов получила ее одобрение, идеи работорговли отвергались, правда, не окончательно.[16] К решительным действиям корону подталкивали также нараставший социально-экономический кризис в Испании, рост числа «лишних людей» на полуострове и, не в последнюю очередь, недовольство тем, что Колумб, неохотно расстававшийся с планом создания торговой фактории, стремился, как ей казалось, выступать в качестве равного партнера Мадрида. Перспектива заселения и освоения новых земель была короне все же значительно ближе, чем торговая экспансия, на путь которой ее толкал Адмирал Моря-Океана.

10 апреля 1495 г. Фердинанд и Изабелла отменили пошлины и ввели другие льготы для тех, кто намеревался отправиться в Западные Индии. Этим они пытались снять с государства заботы о колонистах, сохранив свои прибыли от эксплуатации заокеанских владений. Доля Колумба, составлявшая по капитуляции ⅒ часть доходов от торговли и ⅛ от всего добытого на новых землях, теперь была уменьшена.[17] Первым разрешение на снаряжение частной экспедиции получил кредитор Колумба X. Берарди.[18] Продолжая осуществлять свои замыслы, корона 5 мая – 2 июня 1495 г. опубликовала новую редакцию документа, касающегося переселенцев в Америку. Число свобод и льгот, которые им предоставлялись, возросло. Правда, речь пока шла об обследовании уже известных земель, открытии новых, поисках золота, торговле, а не создании постоянных поселений, хотя подобная перспектива уже предусматривалась. Скажем, право покинуть Эспаньолу получали далеко не все желающие. Вскоре договор с короной на новых условиях подписал Висенте Яньес Пинсон.[19]

О дальнейшем ограничении своих полномочий на Эспаньоле Колумб узнал из королевских распоряжений, доставленных ему в 1495 г. Хуаном де Агуадо. Они предусматривали сокращение числа жителей, находившихся на содержании казны, и постепенный переход населения острова на самообеспечение. В Западные Индии разрешалось ввозить скот, домашнюю птицу, семена. Для регулярной связи с американским островом были созданы флотилии, одна во главе с X. де Агуадо, другая — с X. Берарди и А. Веспуччи. Они получили право торговли и открытий, что противоречило капитуляции 1492 г.[20]

Несмотря на то, что в 1496–1497 гг. отношения Колумба и короны несколько смягчились, генеральная линия испанской колониальной политики осталась неизменной. За океан в пику адмиралу и вице-королю Эспаньолы была отправлена экспедиция Алонсо де Охеды. Мадрид продолжал требовать сокращения казеннокоштных поселенцев, посылать на остров земледельцев, стремиться к созданию там системы самообеспечения.[21] 22 июля 1497 г. Колумбу было предоставлено право от имени короны распределять между прибывавшими испанцами земли Эспаньолы.[22] Это должно было положить начало классу землевладельцев, и никак не соответствовало замыслам мореплавателя, продолжавшего вынашивать планы работорговли. Письмо Колумба королевской чете от 18 октября 1498 г. не оставляет сомнений на этот счет.[23] Во время третьей экспедиции конфликт между адмиралом и колонистами серьезно углубился. Дело было далеко не только в неприязни к чужестранцу, столкнулись сторонники разных методов колониальной экспансии.

Распределять земли Колумб не спешил, и лишь восстание испанцев во главе с Франсиско Ролданом заставило его в 1499–1500 гг. начать выполнение указания Мадрида. Впрочем, этот акт никак не решал проблемы самообеспечения. Испанцы трудиться не желали. Без рабочих рук земля была для них совершенно бесполезной. Тогда вместо земли Колумо стал распределять между испанцами индейцев с тем, чтобы последние обеспечивали их существование. Подать в виде золота заменялась для таких аборигенов принудительной трудовой повинностью. Прибывший на остров представитель короны Франсиско Бобадилья закрепил победу испанцев над Колумбом. Он начал раздавать и земли, и индейцев для их обработки, а также разрешил свободный поиск золота.[24] Эксплуатация аборигенов заокеанскими пришельцами, не носившая в первой половине 90-х годов регулярного и повсеместного характера, приобретала теперь более четкую и жесткую организационную структуру. Одновременно корона окончательно ликвидировала монополию Колумба на открытие новых земель. С этой целью в 1499–1500 гг. она заключила договоры с Алонсо де Охедой, Диего де Лепе, Велесом Мендосой и др. Единственным условием испанских монархов была передача им пятой части золота с новых территорий.[25] Сначала права открытия и управления не совмещались, но вскоре они стали сосредоточиваться в одних руках. Так, Охеда стал губернатором о-ва Кокибакоа.[26]

Колумбу тоже не было отказано в праве на новые открытия. В 1502 г. он организовал четвертую экспедицию, в ходе которой, в частности, достиг побережья Панамы, но как идеолог колониальной политики мореплаватель к этому времени потерпел полное поражение. Колумб сам признал это в письме кормилице дона Хуана Кастильского (1500 г.) и Мемориалах 1501 г. Он согласился с методами колонизации, проводившимися короной, ее монополией в управлении новыми землями, отказался, как это требовал Мадрид, от торговли обращенными в рабство индейцами. Единственное, на что Колумб продолжал претендовать — это охрана своих финансовых интересов.[27] Впрочем, с 1502 г. он и не мог оказывать какого-либо влияния на испанскую политику в Вест-Индии. Следующий ее этап связан с именем преемника адмирала Николаса Овандо.

Противоречия короны и Колумба на начальном этапе конкисты восходят к различиям между кастильскими завоевательными традициями и методами, свойственными молодому европейскому торговому капиталу. И те, и другие были неразрывно связаны со сложной и весьма противоречивой эпохой первоначального накопления. Позиции Колумба ослаблялись разительным несоответствием между тем, что он искал за океаном, и тем, что его реально окружало, идефикс о близкое открытии подлинной Индии, с которой он и сошел в могилу. Победа короны была предопределена всем ходом социально-экономического развития метрополии, самой ситуацией, в конторой оказались испанцы на островах Вест-Индии.

Спустя несколько лет оказалось, что победа короны более чем призрачна. Одолеть плененного своими географическими иллюзиями и измученного тяжкими недугами стареющего мореплавателя оказалось неизмеримо легче, чем решить экономические, социальные и демографические проблемы в Новом Свете. Ни Овандо (1502–1509 гг.), ни Диего Колумб (1509–1519 гг.) их не одолели. Несмотря на значительное число испанских переселенцев[28] и расширение колониальной экспансии (захват в 1508 г. Пуэрто-Рико, в 1509 — Ямайки, в 1511–1513 — Кубы), кризис неотвратимо надвигался. Культуры атлантической полосы были несовместимы с вторгшейся к ним пиренейской цивилизацией, индейские этнические образования таяли, как снег под лучами солнца, и без того небогатые золотоносные месторождения вконец оскудели; хозяйственное запустение, а затем и начавшийся отток колонистов поставили все заокеанское предприятие Мадрида на грань катастрофы. И она бы неизбежно наступила, если бы игра ветров и течений не помогла Колумбу уже в ходе первого плавания достичь именно Вест-Индии, а позднее подойти к «осиной талии континента» — Панамскому перешейку. Обоснуйся испанцы на побережье Южной Америки, они, вернее всего, завязли бы там. Даже если бы им удалось преодолеть атлантическую полосу, путь на запад через толщу центральной полосы стал бы для них движением в никуда. XVI в. уже не явился бы свидетелем конкисты. Между тем судьба улыбнулась Мадриду. Куба стала базой для завоевательной экспедиции в государство астеков, Панама — в Тауантинсуйю — богатейшие кладовые драгоценных металлов не только в Америке, но и в мире.

Европейская колонизация. Сведения о сокровищах американских «империй», дошедшие до Кубы и Панамы, оказались бледной тенью фантастических богатств, существовавших в реальности. Это дало конкисте мощный импульс. О золоте астеков испанцы узнали в 1518 г., о золоте инков — в 1527 г., между тем уже в 1521 г. пало государство Моктесумы II, а в 1533 г. — необъятная «империя» Тауантинсуйю. В 1523–1527 гг., частично опираясь на свою панамскую базу, а также используя успех мексиканской экспедиции, пиренейцы завоевывают Никарагуа, Гондурас, Гватемалу. В 1527 г. появляется первое испанское поселение на Ла-Плате, а с 30-х годов XVI в. завоеватели усиливают проникновение туда со стороны атлантического побережья, с 40-х годов рвутся в этот регион из Перу, с 50-х — из Чили. Укрепившись в 20-х годах XV в. на карибском побережье Южной Америки, испанцы в 1536–1539 гг. проникли в центральные районы Колумбии и положили конец территориально-политическим образованиям муисков. Впрочем, конкистадоры утвердили свое господство отнюдь не повсеместно. Встречались территории, завоевание которых растягивалось на многие десятилетия и даже столетия. Это было связано с определенным уровнем развития населявших их индейских этносов (майя, пуэбло, арауканов), способностью последних к длительной самозащите. Некоторые местности отпугивали пришельцев своей труднодоступностью, другие не привлекали потому, что там не рассчитывали найти золото.

Завоевательные походы осуществлялись благодаря союзам шпаги и денежного мешка. Их организовывали предприимчивые испанцы при финансовой поддержке частного капитала, но с разрешения и под эгидой короны. Все условия оговаривались в капитуляциях, по типу первой, колумбовой. Захваченная добыча поступала в распоряжение конкистадоров, а их военный предводитель становился правителем-аделантадо завоеванной области, сосредоточивая в своих руках административную, военную и судебную власть. Корона же должна была довольствоваться лишь определенной частью богатств, попавших в руки завоевателей, и толикой прав на получение доходов в будущем, в результате эксплуатации аборигенов и использования земель, которые они населяли.[29]

Создание испанских поселений сопровождалось раздачей земель и индейцев. На завоеванных территориях оседала часть конкистадоров, к ним присоединялись переселенцы, прибывавшие позднее. Конкиста и колонизация шли рука об руку. Аделантадо превращались в полунезависимых феодальных сеньоров. Однако в первый период завоевания, когда их походы были связаны с большим риском, а выгоды казались проблематичными или недостаточно определенными, корону это не слишком беспокоило. Хотя посредством капитуляций и регламентаций Мадрид все же стремился регулировать и процесс конкисты, и процесс заселения американских территорий. Завоевание сопровождалось насильственной христианизацией аборигенов. Священник был непременным участником всех походов.

Вожди, да и рядовые участники конкисты в дополнение всех своих социально-экономических характеристик несомненно были пассионариями. Не в пример большинству соотечественников, которые, как писал Л. Н. Гумилев, «предпочитали сидеть дома и платить налоги, что весьма одобрялось испанским правительством»,[30] они добровольно устремлялись за океан, чтобы испытать судьбу, и очень часто погибали. Среди конкистадоров заметно выделяется фигура Эрнана Кортеса, сочетавшего таланты полководца, политика и предпринимателя. «Кортесу было в то время тридцать три или тридцать четыре года, — описывает знаменитого конкистадора накануне его мексиканской экспедиции американский историк Уильям Прескотт. — Ростом он был выше среднего, лицом бледен, большие черные глаза придавали наружности его степенность, которой трудно было ожидать от человека его веселого характера. Он был сухощав до поздней поры жизни, но грудь у него была высока, плечи широки, члены мускулисты и стройны. Стан его представлял соединение ловкости с силой, от чего он был отличным наездником, мастерски владел оружием и отличался во всех рыцарских гимнастических упражнениях. В пище он был умерен и мало заботился о своем столе, пил мало и казался совершенно равнодушным к трудам и лишениям. В одежде он не пренебрегал впечатлением, производимым наружностью, и старался выказать свою стройность; костюм его не бросался в глаза, не отличался блеском и пестротой, но был богат. Он носил мало украшений, всегда одни и те же, но всегда драгоценные. Обращение его, открытое и воинственное, скрывало самый холодный и расчетливый ум. К самому веселому расположению духа у него примешивалось всегда выражение непоколебимой решимости, которое заставляло всех, кто к нему приближался, чувствовать, что они юлжны повиноваться, и которое внушало нечто вроде страха самым близким и преданным из его сподвижников».[31]

Но конкиста привела в Новый Свет и великого гуманиста, автора всемирно известной «Истории Индии» Бартоломе де Лас Касаса, и поэта Алонсо де Эрсилью-и-Суньигу, воспевшего в своей «Араукане» мужество индейцев, и натуралиста Франсиско Эрнандеса, исследовавшего обширные районы современной Мексики, и путешественника Хосе де Акосту, заложившего основы физической географии Испанской Америки. Тогда же сложилось мировоззрение и одного из первых представителей испано-американской общественной мысли, создателя «Подлинных комментариев инков» Гарсиласо де ла Веги.

В 1573 г. указ Филиппа II объявил о переходе к политике «умиротворения».[32] С тех пор термин «конкиста» в официальных документах не использовался. Действительно, к концу XVI в. Испания не только завоевала огромные пространства Америки, но и утвердила на них свое господство. За более чем три века она утратила лишь ряд островов Вест-Индии и некоторые небольшие территории в Центральной Америке, но в 1763 г. увеличила свои владения за счет обширной западной части Луизианы, которой располагала до 1800 г. К началу XIX в. в Новом Свете существовали вице-королевства Новая Испания, Новая Гранада, Перу, Рио-де-Ла-Плата и генерал-капитанства Гватемала, Куба, Венесуэла и Чили.

Португалия осваивала Америку несравненно медленнее. Ко времени случайного открытия Бразилии в 1500 г. она располагала факториями и форпостами во многих районах Африки и Азии. Необходимость удерживать владения в других частях света, ограниченность людских ресурсов метрополии, малопривлекательный для европейцев неолитический уровень культуры индейцев тупинамба и уверенность в том, что в Бразилии нет золота, отсрочили начало португальской колонизации Америки более чем на тридцать лет. Основание капитаний к Бразилии началось только в 1534 г. и в какой-то степени отразило африканский опыт с несвойственными для него попытками проникновения вглубь континента. Это были наследственные феодальные владения, протянувшиеся вдоль атлантического побережья и предоставлявшиеся донатариям, которых выбирали из числа знатных дворян. Но с конца 40-х годов, XVI в. колония была поставлена под непосредственное управление португальской короны. В 1581–1640 гг. Португалия входила в состав испанской монархии, а в 1630–1654 гг. и португальские колонисты, и метрополия вели войну с голландцами, завладевшими обширными приатлантическими районами бразильского северо-востока. Это не могло не затормозить процесс колонизации. Важную роль в захвате глубинных территорий Бразилии сыграли в XVI–XVII вв. бандейры — многолюдные экспедиции охотников за индейцами и искателей драгоценных металлов, а также миссионеры-иезуиты. Открытие в конце XVII–XVIII вв. богатейших месторождений золота и алмазов дало сильный толчок колонизации. Между тем многие районы Бразильского нагорья и Амазонии остались для португальцев недоступными и к началу XIX в.

Испанскую колонизацию формально считают кастильской, поскольку право на завоевание Нового Света получила от папы лишь кастильская корона, и дворянской. В действительности же в Америку отправлялись отнюдь не только кастильцы и представители дворянского сословия. Однако испанские, а затем и португальские конкистадоры придали пиренейской колонизации характерный воинствующий дух официальной государственной католической религии, сообщили ей черты крестовых походов, и в этом смысле определения — кастильская и дворянская уместны. А вот французская, голландская, английская колонизация во многом отличались. Они начали осуществляться частными компаниями, различными религиозными-обществами, отдельными предпринимателями, эмигранты же представляли собой гораздо более пестрый в социальном отношении поток, причем нередко они находились в оппозиции правительствам метрополий.

Французские колонии появляются в бассейне р. Св. Лаврентия, на п-ве Флорида, в Бразилии с XVI в., а в XVII в. Новый Свет стал ареной экспансии Голландии и Англии.

Соперничество французских, голландских и английских колонизаторов показало к середине XVIII в. явное преобладание последних. Ни торгово-промышленная Голландия, ни Франция с ее привязанными к земле крестьянами-цензитариями не смогли «освободить» для колонизации Америки столько переселенцев, сколько отправилось в Новый Свет из Англии. Огораживания, в результате которых английское крестьянство было лишено земли, разорение мелких ремесленников, оказавшихся не в состоянии приспособиться к капиталистической перестройке экономики страны, преследования пуритан, военно-политическая борьба в период буржуазной революции середины XVII в. — все это повлекло за собой массовую английскую эмиграцию в Западное полушарие. С 1607 г. до 70-х годов XVIII в. выходцы из Англии основали 13 своих североамериканских колоний, простиравшихся от побережья до Аллеганских гор. В 1664 г. англичане захватили Новые Нидерланды, основанные голландцами в 1616 г., а в 1763 г. стали хозяевами Новой Франции, возникшей в 1608 г., и восточной части Луизианы, бывшей французским владением с 1682 г. Колониями Англии стали также часть Гвианы, Москитовый берег на восточном побережье Никарагуа, Белиз на юго-востоке Юкатана, Ямайка, большинство Малых Антильских островов, Багамский и Бермудский архипелаги, Тринидад и Тобаго. Франции, помимо части Гвианы, к концу XVIII в. принадлежали лишь несколько крупных островов — Сан-Доминго (Гаити), Гваделупа, Мартиника. Голландии удалось сохранить за собой Суринам, а также острова Кюрасао, Аруба, Бонайре.

В 1638–1655 гг. в Делавэре существовала колония Швеции, а в конце XVII–XVIII вв. в Западном полушарии появились владения еще двух стран: датская Вест-Индия — острова Сент-Томас, Сент-Джон и Санта-Крус из группы Виргинских и Русская Америка — несколько десятков поселений российских промышленных людей на Аляске и в Калифорнии.

Итоги второго открытия. Европейская колонизация имела разные последствия для двух неравных частей аборигенной Америки: региона высоких цивилизаций с его раннеклассовыми государственными образованиями и первобытнообщинного мира. На огромных пространствах тихоокеанского культурного вала, вдоль линии Мехико — Богота — Лима, возник ареал колониального феодализма. Система колониального феодализма, явившаяся сплавом элементов социальной организации индейских государств и пиренейских феодальных порядков, стала главной опорой испанского господства в Америке. В то же время связанная своим происхождением с доколумбовым прошлым, она защитила местных индейцев от полного уничтожения. Труд рядовых общинников, лежавший в основе процветания государства астеков и «империи» Тауантинсуйю, являлся и гарантом существования системы колониального феодализма.

Для первобытнообщинного мира второе открытие Америки имело катастрофические последствия. Когда производительные силы первобытных индейских племен располагали еще неограниченными возможностями для роста и совершенствования, ход их развития был прерван. Производственные отношения, принесенные колонизаторами, ни в коей мере не соответствовали материальным условиям существования местных племен. Многочисленные и сопровождавшиеся чудовищными жестокостями попытки превратить людей неолита в рабов, точнее сделать экономически выгодной эксплуатацию индейских рабов, повсеместно потерпели крах. Сказалось и различие столкнувшихся этнических систем. «Чем дальше отстоят системы друг ют друга, тем хладнокровнее ведется взаимоистребление, превращаясь в подобие опасной охоты», — пишет Л. Н. Гумилев.[33] Аборигены погибали или отступали в центральные районы Америки, труднодоступные для европейцев. Если индейцев региона высоких цивилизаций спас их относительно высокий уровень развития производительных сил и общественного устройства, то первобытных земледельцев, охотников, рыболовов, собирателей на время защитили необъятные просторы континента.

Те, кто оказался лишен возможности скрыться, были обречены на гибель в первые же годы колонизации. Бартоломе де Лас Касас, являвшийся свидетелем завоевания Гаити, писал: «Прибыв в провинцию Хигей… они (испанцы. — Авт.) нашли там индейцев, готовых сражаться и защищать свою землю и свои поселения, но, увы, их возможности не соответствовали стремлениям; и поскольку все их войны напоминали детские игры, а щитом, который они выставляли навстречу стрелам и пулям, выпущенным испанцами из арбалетов и ружей, служил их собственный живот, и воевали они нагишом, а оружием их были только лук и неотравленные стрелы, да камни (там, где они имелись), то, конечно, индейцы не были в состоянии оказать серьезное сопротивление испанцам, чьим оружием было железо, чьи мечи разрубали индейца пополам… не говоря о всадниках, каждый из которых за один час мог убить 2 тысячи индейцев».[34] За два-три десятилетия индейское население Вест-Индии, составлявшее сотни тысяч человек, было почти полностью истреблено.

Однако в одном отношении индейцы всех уровней культуры оказались в одинаково трагическом положении: все они были беззащитны перед принесенными европейцами инфекционными болезнями. Эпидемии нередко обгоняли завоевателей. В 1493 г. оспа вспыхнула на Гаити, а затем появилась в Теночтитлане еще до того, как туда вошел Кортес, и в Перу до прихода солдат Ф. Писарро. Она охватила огромные территории, в 1560 г. свирепствовала в Бразилии, в 1635 г. — в Канаде. Жертвы оспы были бессчетны, как, впрочем, и кори, триппа, холеры, проказы, чумы, тифа, венерических болезней. Все их называли тогда одним словом «мор». «Бразилия была сифилисирована прежде, чем цивилизована», — заметил немецкий этнограф Г. Бутце.[35]

На континенте, где за спиной аборигенов приатлантической полосы было спасительное для них пространство, сразу возникла граница, разделявшая мир колонизаторов и мир непокоренных племен. Протянувшаяся на тысячи и тысячи километров, эта граница неуклонно отодвигалась на запад, но отодвигалась относительно медленно, и индейский мир претерпевал под влиянием колонизации значительную трансформацию. Атапаски и алгонкины американского севера были вовлечены, в меховую торговлю капиталистического типа и превратились в мелких производителей товарной продукции — пушнины. В орбиту торгового капитала было вовлечено и ирокезское общество XVII–XVIII вв., переживавшее период военной демократии. Индейцев североамериканских степей, Пампы и Патагонии колонизаторы, доставившие в Америку лошадей и крупный рогатый скот, превратили в великолепных наездников, конных охотников на бизонов, гуанако, страусов, в пастухов. Это способствовало развитию производительных сил индейских племен, ускоряло социальное расслоение аборигенов.

Между тем граница не знала перемирий. Наступление на индейцев усилилось в XVII–XVIII вв. «Пуритане Новой Англии — эти виртуозы трезвого протестантизма — в 1703 г. постановили на своем Assembly (Законодательном собрании) выдавать премию в 40 ф. ст. за каждый индейский скальп и за каждого краснокожего пленника, — писал К. Маркс, — в 1720 г. премия за каждый скальп была повышена до 100 ф ст, в 1744 г., после объявления в районе Массачусетского залива одного племени бунтовщическим, были назначены следующие цены: за скальп мужчины 12 лет и старше 100 ф. ст. в новой валюте, за пленника мужского пола 105 ф. ст., за пленную женщину или ребенка 55 ф. ст., за скальп женщины или ребенка 50 фунтов стерлингов!»[36] На континенте шел двоякий процесс. С одной стороны, индейские племена уничтожались, вымирали, деградировали, с другой — из остатков разноплеменных групп возникали мелкие индейские народности.

Колонизаторы захватили у индейцев гигантские массивы земель. Там, где можно было возделывать сахарный тростник, табак, хлопок, кофе, возникли обширные плантации, основанные на крупной феодальной собственности на землю, обрабатывавшиеся трудом рабов и связанные с мировым капиталистическим рынком. В ареал плантационного рабства входили Гвиана, Бразилия, южные области Северной Америки, Вест-Индия, карибское побережье Венесуэлы и Колумбии. Однако следует учитывать, что рабовладельческая плантация как экономическая система складывалась в разных регионах этого обширного ареала не одновременно. Поэтому не всегда он включал все из них. Скажем, если Бразилия может быть отнесена к нему уже в XVII в., то юг современных США лишь в конце XVIII–XIX в.

Английская Америка и восточная Канада стали в процессе колонизации ареной борьбы феодальных отношений, упорно насаждавшихся правителями Лондона и Парижа, и элементами капиталистической формации, завоевывавшей все более прочные позиции в Европе. В таких условиях в этой части Северной Америки возник ареал феодализма, который можно назвать европейско-североамериканским. Для уяснения его специфики следует учесть ряд обстоятельств. Во-первых, на упомянутые территории были перенесены феодальные реалии европейского происхождения: феодальные держания (маноры, фригольды, копигольды) и фиксированная рента в английских колониях, сеньориальная система с ее платежами и повинностями во Французской Канаде, майорат и др. Во-вторых, в странах-колонизаторах впервые зародились и необратимо развились капиталистические отношения, что вело к разрушению там феодальной структуры, буржуазным революциям европейского и мирового значения, к сравнительно раннему крушению феодальной формации. Все это не могло не оказать существенного влияния на характер колонизационного процесса в упомянутой части Америки. В-третьих, для всего ареала была характерна совокупность своих, чисто американских, факторов, способствовавших трансформации привнесенных из Европы феодальных установлений. К таким факторам нужно отнести: особое положение свободного белого земледельческого населения, являвшегося эксплуатируемым по отношению к феодальным собственникам земли и одновременно агрессивно-захватническим в отношении аборигенов (вооруженные против индейцев колонисты представляли собой мощную антифеодальную силу); наличие необъятных массивов индейских земель на Западе, что породило, в частности, такое явление, как скваттерство; наконец, влияние на социально-экономические институты природных условий, например, лесных богатств, в частности, обилие пушного зверя, привело к широчайшему развитию торговли мехами.

Появление в Америке ареалов колониального феодализма, плантационного рабства и европейско-североамериканского феодализма явилось важнейшим следствием ее второго открытия.