Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

ИСПОЛЬЗУЯ ИНСТИТУТЫ АМЕРИКАНСКОЙ ДРЕВНОСТИ

На карибском полигоне испанского феодализма. Индейская проблема несомненно была едва ли ни важнейшей из тех, что встали перед первыми испанцами на Антиллах и мадридским правительством. В то же время она была крайне необычная. И пришельцы, и те, кто оставался на их родине, были к ней решительно не подготовлены Опасения очутиться в «море мрака», к счастью, не подтвердились, но не сбылись и надежды добраться до богатой и цивилизованной Индии. Хотя Колумб был уверен, что она где-то поблизости, испанцы все же оказались на великолепных, но диких берегах, в окружении дружелюбных людей, но обнаженных и напрочь лишенных привычных для европейцев атрибутов культуры. Впрочем, люди ли это вообще? — задавали себе вопрос пиренейцы. — Каковы их способности? Как с ними обращаться?

Существовала, как известно, и другая сторона проблемы. Характер отношений с индейцами зависел от того, чем займутся испанцы на Гаити. Будет ли там основана фактория для товарообмена с аборигенами или начнут создаваться переселенческие колонии и последует хозяйственное освоение острова. Все это являлось предметом споров, продолжавшихся не один год, но жизнь сразу властно потребовала, по крайней мере, одного: заполучить необходимую для пришельцев рабочую силу. Индейцы-тайны были нужны для добычи золота, производства продуктов питания, переноски грузов и т. п. Они являлись потенциальными источниками богатства. Без них и земля теряла какую-либо ценность и само существование испанцев на острове становилось невозможным.

Таины должны были поставлять провиант сначала для без малого сорока жителей первого испанского поселения Ла Навидад, а затем кормить в тридцать раз более многочисленное население Изабеллы. Кроме того, в 1495 г. Колумб обложил индейцев областей Сибао, Вега Реал и ряда других местностей податью в виде золотого песка. Раз в три месяца каждый индеец старше 14 лет был обязан сдавать полный каскавель (небольшой колокольчик-погремушку) золота. Там, где драгоценного металла не было, аборигены с той же регулярностью должны были поставлять не менее одной арробы (в Кастилии — 11,5 кг) хлопка. Все податные тайны носили на шее бронзовую или медную дощечку, на которой делались отметки о внесении подати. В королевской инструкции от 23 апреля 1497 г. эти нововведения адмирала получили поддержку.[37] Колумб надеялся, что каждые три месяца индейцы будут сдавать не менее 8 арроб золота стоимостью около 20 тыс. песо (1 песо соответствовало 4,6–4,7 г. золота), а на деле за первые девять месяцев от них было получено чуть больше ⅟₁₂ части арробы, т. е. всего на 200 песо. О том, чтобы окупить таким путем затраты на содержание Изабеллы, не могло быть и речи. Золота на Эспаньоле было крайне мало, да и добывать era тайны не умели.[38]

Тогда, как уже упоминалось, Колумб решил компенсировать неудачу работорговлей. Участь рабов была прежде всего уготована аборигенам, оказывавшим пришельцам сопротивление. Причем их пытались превратить в некое подобие «рабов по природе», тех, кто в противоположность «рабам по закону», т. е. проданным в рабство или военнопленным, якобы отличался недостаточным интеллектом или отсутствием моральных устоев. Первые же поводы для конфронтации дали сами испанцы. Стоило Колумбу покинуть Ла Навидад и отправиться в Европу, как по сообщению индейского вождя Гуаканагари, записанному Лас Касасом, колония развалилась: «У них возникли нелады, и эти люди принялись отбирать жен у своих мужей, и каждый из них отправлялся добывать золото сам и только для себя. Группа бискайцев соединилась против всех остальных христиан, а затем все они рассеялись по стране и там за свои провинности и дурные поступки были убиты».[39]

Индейские невольники начали доставляться в Кастилию как с Эспаньолы, так и с соседних островов. В марте 1495 г. Луис де Арьяга прибыл в Севилью с партией в 500 человек. Правда, была продана лишь часть рабов: Изабелла усомнилась, не противоречат ли подобные сделки христианской морали. Между тем уже в следующем году Фонсека благополучно сбыл 300 индейцев.[40] Торговали тайнами и другие.

К середине 90-х годов стало, однако, ясно, что сохранить испанское присутствие на Эспаньоле можно только, перейдя к системе «репартимьенто», т. е. распределения между поселенцами земли и индейцев. Колумб, корона и колонисты относились к репартимьенто по-разному. Адмирал, преданный идее торговой фактории, шел на него скрепя сердце, в силу необходимости. С весны 1496 г. он заменил подать в золоте принудительной трудовой повинностью индейцев.[41] Теперь аборигены были обязаны обрабатывать поля испанцев, расположенные поблизости от их селений. Каждый индеец был закреплен за определенным белым господином. Отказ от выполнения этой повинности (скажем, бегство из родного селения и т. п.) карался смертью или обращением в рабство. Не отменялась для таинов и работа на золотых приисках.[42]

Фердинанд и Изабелла тоже относились к репартимьенто весьма настороженно, но по другой причине. Располагая минимальными возможностями воздействия на переселенцев (только через посредничество Колумба, к которому относились довольно ревниво), они не хотели усиления их независимости. Корону особенно беспокоило, что колонисты получат возможность распоряжаться индейской рабочей силой. В то же время не предпринимать ничего значило бы вскоре и вовсе потерять контроль над заокеанскими владениями. Поэтому решение было компромиссным: в 1497 г. Колумб, как отмечалось выше, получил право распределять среди испанцев только землю, об индейцах же умалчивалось.[43] Наконец, третья из сторон требовала немедленного репартимьенто и той, и других. В результате осенью 1499 г. главный судья Эспаньолы Франсиско Ролдан поднял мятеж. Поселенцы добились своего. «И адмирал давал и раздавал им владения и пашни с 20 000 монтонами (грядками конусообразной формы, каждая высотой в 4 пяди и площадью в 12 кв. футов. — Авт.) — кому больше, кому меньше… Адмирал давал им это по своим указам, говоря, что с таким-то касиком (индейским вождем. — Авт.) дает он столько-то тысяч мат (монтонов. — Авт.) и что тот касик или его люди должны обрабатывать земли для того, кому они даны»,[44] — писал испанский хронист Эррера. Тогда была распределена, видимо, большая часть индейцев.

Игнорировать складывавшуюся социальную практику короне было сложно (Бобадилья продолжал раздавать одновременно землю и индейцев), но и уступать колонистам она не хотела. В своем Гранадском указе 1500 г. Изабелла объявила аборигенов «свободными» кастильскими подданными. Возможность обращения таинов в рабство при этом не отрицалась, но лишь в ходе «справедливых войн».[45] Наметился решительный отход от взгляда на индейцев как на «рабов по природе». Когда в том достопамятном году сторонники Ролдана прибыли в Кастилию со своими индейскими рабами, Изабелла велела немедленно освободить их, демонстративно заявив при этом: «Кто дал право Колумбу раздавать моих вассалов кому бы то ни было?!»[46]

Тем временем испанская мысль пришла к выводу принципиальной важности: индейцы способны воспринять католическую религию. Это дало завоеванию Америки идейный толчок колоссальной силы. Дело реконкисты продолжалось. Конкиста становилась преемницей семивековой борьбы за веру. Возможность обратить индейцев в христианство могла оправдать все, что угодно, для осуществления этой задачи ни одна цена не казалась чрезмерной.

В инструкциях, данных короной Николасу де Овандо в 1501 – 1503 гг., уже отчетливо видна идея христианизации индейцев с помощью опеки над ними испанских колонистов. За это аборигены должны были расплачиваться своим трудом и подушной податью. Причем привлекать их к каким-либо работам, например, к золотодобыче, можно было только на «добровольных» началах и лишь в пользу короны. Испанцы и индейцы были уравнены в отношении доли золота, которое следовало сдавать в казну. Для тех и других она составляла половину от добытого.[47] В этот период Мадрид даже предпринял попытку взять реванш за своеволие алчных колонистов, претендовавших на труд индейцев, численность которых неуклонно сокращалась. В марте 1503 г. Овандо получил инструкцию отбирать таинов у испанцев и размещать их во вновь создаваемых селениях вблизи золотых приисков.[48] Однако осуществить такой поворот оказалось невозможным. Более того, необходимо было искать в отношениях с колонистами, уже раз показавшими свою силу, новый компромисс. Положение на Эспаньоле было отчаянным. В 1502–1503 гг. из-за голода и эпидемий из 2300 испанцев в живых остался лишь каждый десятый.

20 декабря 1503 г. в Медина дель Кампо Изабелла подписала два новых указа, адресованных Овандо. «Мы желаем, чтобы упомянутые индейцы были обращены в нашу святую католическую веру и были наставляемы в ней, а для этого необходимо установить более тесные связи между индейцами и христианами, которые живут на этом острове, чтобы они могли общаться друг с другом и друг другу оказывать помощь, дабы остров этот возделывался и заселялся и было на нем всего в изобилии и собиралось бы золото, каковое имеется на нем к выгоде моих кастильских королевств и их обитателей, — говорится в одном из них. — И повелеваю я дать по этим причинам настоящий указ, каковым поручаю вам, упомянутому нашему правителю, чтобы вы тотчас же, как только получите этот указ, и в дальнейшем добивались и принуждали упомянутых индейцев общаться с христианами этого острова и работать в их домах и собирать и добывать золото и другие металлы и трудиться для возделывания полей и для прокормления христиан — обитателей и поселенцев упомянутого острова».[49] Таким образом, индейцы, являясь подданными короны, передавались испанским колонистам на правах краткосрочного или долгосрочного пожалования. Другой указ обязывал колонистов, получивших право на использование по возможности «добровольного» труда индейцев и сбор среди них подушной подати (трибуто), выплачивать короне четвертую часть своих доходов.[50]

Формой пожалования стала энкомьенда («патронат», «опека», «вверение», «покровительство», «поручительство»). Первоначально индейцы распределялись с землями, на которых жили. Затем, постепенно акты получения под «опеку» аборигенов и пожалования земли были юридически, а иногда и по времени обособлены один от другого. Право пользоваться плодами труда аборигенов предполагало заботу патрона об их душе. Собственно, с декабрьских указов 1503 г. и берет свое начала энкомьенда как феод испано-американского колониального образца, со своеобразным оброком в виде трибуто в разных формах и барщиной — работой на земле «опекуна». Термин «энкомьенда» применительно к американской действительности тогда, правда, не использовался. В документах мы читаем об энкомендеро, которым передавались индейцы путем репартимьенто.

Поскольку задача распространения христианства в Америке породнила конкисту и реконкисту, их инструментарий, методы, дух были во многом схожи. Не являлась исключением и энкомьенда. В Кастилии это была форма пожалования, которым короли удостаивали кабальеро, прелатов, военно-рыцарские ордена. В отличие от сеньорий, владений наследственных, постоянных, энкомьенды в Кастилии носили временный характер. Они регламентировались Ордонансами Алькалы 1348 г. Эта система применялась, в частности, для обороны пограничных областей и удержания недавно отвоеванных территорий. Существовало несколько типов энкомьенд, но та, что являлась прообразом испано-американской, представляла собой феод, получение которого предполагало оказание военных услуг королю, заботу о душах вассалов и передачу в казну ⅔ собранных податей. В Испании энкомендеро отдавались целые селения мавров, на Эспаньоле — индейцы во главе со своим касиком.

О превращении энкомьенды в наследственный институт на Антиллах (да и в свое время в Испании) не помышляли. Энкомендированных индейцев в отличие от пожалованной земли нельзя было официально продать. «Опекаемых» перераспределяли. Это случалось довольно часто. Сказывались родственные и личные связи, групповые интересы, протекционизм, текучесть населения, его высокая смертность и т. п. Один кастильский чиновник, современник Овандо, писал, что правитель Эспаньолы «раздавал индейцев и отнимал их у многих (христиан) и передавал их своим приближенным и всяким иным лицам и от этого погибло бесчисленное множество индейцев».[51] На отношение к наследованию влияла и общая нестабильность ситуации. Пришельцы с жадностью искали золото, открывали новые острова, все испанское общество в. Америке находилось в движении, его будущее казалось неопределенным.

И все же значение энкомьенд в эксплуатации труда индейских земледельцев неуклонно росло. Золотодобыча на Аятоллах была занятием дорогостоящим (чтобы начать это дело, испанцу требовалось 2–3 тыс. песо), рискованным и неблагодарным. Без земли колонисту-старателю было не обойтись. Для того чтобы прокормиться, он получал 5–6 тыс. монтонов и претендовал на рабочие руки таинов для их обработки. Продовольствия требовалось все больше по разным обстоятельствам. К 1506 г. европейское население Эспаньолы выросло до 10–12 тыс. человек. За время правления Овандо было заложено 17 мелких испанских городков. Часть индейцев была вовсе оторвана от земли. Они по 6–8 месяцев выполняли на приисках трудовую повинность, подобную мите, практиковавшейся в Тауантинсуйю и впоследствии возрожденной Мадридом на континенте.[52]

Постепенно богатство колонистов стало определяться численностью энкомендированных индейцев. Недалеко от мест их расселения испанцы старались получить участок для строительства дома (из расчета 50–100 футов) и плантацию для выращивания сельскохозяйственных культур — ситио или асьенду. Площадь возделываемых земель на Эспаньоле росла, цена на них падала. Например, в 1503 г. за 1 песо можно было купить от 30 до 40 монтонов юкки, а в 1510 г. — 63. Выращивался традиционный маниок, картофель, начались посадки сахарного тростника, стало развиваться скотоводство.[53]

Энкомендированных аборигенов эксплуатировали варварски, беспощадно. «Кормили индейцев плохо, мяса почти не давали, а некоторые испанцы даже вообще ничего не давали, отправляя индейцев в лес, дабы они сами нашли себе пропитание», — писал Лас Касас.[54] Поденная плата за труд таинов была чисто символической и составляла ⅟₂₈₀₀ часть песо, но за год, даже исходя из этого расчета, они много недополучали: всего выходило около трети песо, т. е. стоимость безделушки — гребня, зеркальца и т. д. Зачастую в руки индейца и вовсе ничего не попадало. Во время единоличного правления Фердинанда ежегодная плата была увеличена до 1 песо, однако положение аборигенов фактически не изменилось.[55] Для поимки беглых индейцев была создана особая служба во главе с виситадором, обычно из знатных испанских дворян. Последний получал за свою сыскную деятельность дополнительно 100 подопечных индейцев. Возвращением беглецов непосредственно занимались альгвасилы. Жажда заполучить индейские рабочие руки росла год от года и, можно сказать, спровоцировала завоевание Кубы. С Диего де Веласкесом отправились туда около 300 небогатых испанцев, одержимых этим стремлением.

С неизбежными последствиями своего вторжения на Антиллы и индейской политики там испанцы столкнулись уже в начале второго десятилетия XVI в.: стала очевидной демографическая катастрофа, с ней и экономический кризис. Собственно нехватка аборигенов стала ощущаться на Эспаньоле уже в конце первого десятилетия. 13 августа 1509 г. был издан указ, который разрешал привозить туда для работы индейцев с других островов, а в 1510–1511 гг. появились и указы об отправке на Эспаньолу негров-рабов.[56]

В защиту индейцев на Эспаньоле выступила группа монахов-доминиканцев во главе с Монтесиносом. Его страстные выступления против энкомьенды оказали большое влияние на Лас Касаса. «Опекуны» аборигенов яростно защищали свои позиции. В марте 1512 г. известия о конфликте на острове дошли до Фердинанда. В письме губернатору Эспаньолы Диего Колумбу он встал на защиту энкомендеро, указав, что распределение индейцев не противно Богу и разрешено юристами. Король потребовал, чтобы доминиканцы прекратили проиндейские выступления, апеллировал к главе ордена в Испании и получил его поддержку.[57]

Между тем конфронтация на острове продолжала усиливаться. И энкомендеро, и доминиканцы жаловались в Мадрид. В конце концов Фердинанд был вынужден собрать в Бургосе хунту для обсуждения индейской проблемы. Ее участники констатировали, что индейцы являются свободными людьми и корона должна защищать их от произвола колонистов. Аборигенов следует наставлять в католической вере, заботиться об их душе. Со своей стороны, корона может обязывать индейцев работать, но не превышая их физических возможностей. Последние должны иметь свои дома и усадьбы, получать за труд справедливую плату. Формы компенсации труда аборигенов могли быть, однако, самыми разными, включая, например, строительство для них храмов, религиозное воспитание их детей и т. д. Хунта подтвердила, что энкомьенда не противоречит человеческим и божественным установлениям.

На основе этих принципов были разработаны Бургосские законы (или Ордонансы об обращении с индейцами), провозглашенные 27 декабря 1512 г.[58] Они утвердили правомерность энкомьенды. Всех оставшихся индейцев, этих, по законам, разумных и свободных людей, предполагалось поселить неподалеку от энкомендеро, предоставив в их собственность соответствующие земельные площади. В таких поселениях должно было проживать не менее 50 индейцев. Энкомендеро имели право использовать труд индейцев в своих эстансиях из расчета: 5 месяцев работы –40 дней отпуска. При этом «опекуны», кроме забот о душах аборигенов, были обязаны их хорошо кормить, предоставлять одежду и обувь, оказывать помощь в строительстве домов. Послушных индейцев запрещалось наказывать. Но и последним предписывалось работать только на своего попечителя. Беглые подвергались преследованию. Для контроля за исполнением законов в каждой местности назначались два виситадора. Помимо труда индейцев в эстансиях, энкомендеро посредством сбора трибуто получал доступ и к продукции индейских хозяйств. Таким образом, Бургосские законы в значительной мере сводили энкомьенду к барщине. Они недвусмысленно давали испанцам право лишь на рабочие руки аборигенов, но не на их личность и землю.

Впрочем, к концу 10-х годов упомянутые законы уже практически не действовали. Индейцы по-прежнему оставались объектом произвола со стороны испанцев. Помимо того, что сама по себе энкомьенда как феодальный институт не могла укрепиться в условиях неолитической культуры Антилл, она вызывала острые противоречия в среде колонистов, между колонистами и короной, колонистами и индейцами. Существовало и разительное несоответствие между наличием земли и нехваткой рабочих рук. Скажем, на Кубе к началу 20-х годов проживало всего 3 тыс. поселенцев. Король, являвшийся на основании папской буллы 1493 г. собственником всей земли в Западных Индиях, выделял знатным дворянам кабальерии (по 14,5 га), солдатам-пехотинцам (пеонам) — пеонии, площадь которых была вчетверо меньшей.[59] Земельные площади колонистов часто многократно увеличивались, в частности, за счет захвата земель, отводившихся индейцам. Старые общины были разрушены, искусственные оказались мертворожденными. Индейское население быстро и неуклонно сокращалось. Это усиливало соперничество из-за рабочих рук аборигенов. Они становились мерой богатства. Корона стремилась с помощью распределения энкомьенд повелевать на островах. Колонисты с жадностью подсчитывали друг у друга число «опекаемых» индейцев.

Если в первые годы завоевания индейцев получали все его участники в зависимости от военных заслуг, то позднее, когда на первый план выдвинулись задачи колонизации, важнейшую роль стало играть положение поселенцев в феодальной иерархии колониального общества. Энкомьенды получали и лица, вовсе не участвовавшие в конкисте. Например, дяде Д. де Веласкеса Кристобалю Куэльяру было предоставлено на Кубе 200 индейцев. Ремесленники, врачи и поселенцы других профессий получали по 10 аборигенов.[60] Лас Касас отмечал, что служить на Эспаньоле своим «опекунам» индейцам было куда труднее, «чем содержать 2000 человек в Кастилии, потому что здесь испанцы требуют, чтобы индейцы служили и угождали им словно отпрыскам графов и герцогов, и не только служили, но и поклонялись».[61]

На бесчеловечное отношение и притеснения аборигены отвечали восстаниями. В конце 10-х годов на Эспаньоле гремели имена Энрикильо, Сигуайо, Тамайо, возглавлявших повстанцев. Двое последних, по отзыву Лас Касаса, вогнали испанцев «в такую дрожь, что даже у себя в селениях они не чувствовали… себя в безопасности».[62] Обозревая антильский период конкисты и колонизации, великий защитник аборигенов делил его на три этапа: первый — «когда испанцы появляются в этих краях и затевают войны и резню, истребляя всех и вся»; второй — «когда они делят между собой индейцев по репартимьенто и пользуются ими как мулами и ослами», и третий — «когда они оседают в Индиях и тут начинают жалеть, что индейцев осталось мало».[63] Аборигенов, действительно, становилось все меньше, и это вскоре должно было положить конец первому колониальному эксперименту Испании в Новом Свете.

Ранние энкомьенды в регионе высоких цивилизаций. После завоевания Мексики (Новой Испании) Э. Кортесом в 1519–1521 гг. в энкомендарной системе произошли изменения, чему способствовал целый ряд новых обстоятельств. Уровень социально-экономического развития «империи» астеков оказался значительно выше, чем у индейцев Антильских островов. Их достижения будоражили воображение испанцев, что заставило по-иному посмотреть на проблему пребывания европейцев в Индиях — становился очевидным длительный период сосуществования пришельцев и аборигенов. Отсюда более существенным стал интерес к использованию труда индейцев. К 1519–1521 гг. произошли изменения и в Испании, где королем стал Карл I. Начало его правления ознаменовалось разгромом комунерос (восстание испанских городов), после чего, по мнению одних исследователей, имела место рефеодализация Испании, по мнению других, — развитие капитализма в стране было существенно замедлено. При Карле I централизаторские (абсолютистские) тенденции в политике короны стали преобладать. Интересам королевского фиска все больше подчинялась и колониальная политика Испании. Деньги шли в основном на войны, что не способствовало прогрессу метрополии. Однако на жизни заморских владений это обстоятельство сказалось далеко не таким однозначным образом.

Непосредственным поводом для первой раздачи энкомьенд в Новой Испании послужил тот факт, что после захвата и разграбления Теночтитлана причитающаяся конкистадорам часть военной добычи оказалась уничтоженной. Это заставило их потребовать за участие в завоевании иного вознаграждения. В 1522 г. Э. Кортес, удовлетворяя их претензии, прибег к раздаче энкомьенд. Вот как рассказывает об этом событии А. Сорита, крупный чиновник, прослуживший в испанских колониях с 1547 по 1566 г.: «Как только страна была завоевана, капитан дон Эрнандо Кортес приказал собрать касиков и сеньоров (индейских. — Авт.) в Койоакане… И когда они собрались, он им заявил, что… они больше не обязаны платить дань ни правителям Мехико, ни Тескоко, ни Тлакопана, а только императору и от его имени — тем испанцам, которые здесь находятся, и ему, Кортесу… и разделил страну между собой и теми, кто с ним был, не дав приказа, чем, сколько и когда должны платить. И каждый договорился с сеньором и старшинами того селения, которое было дано ему в энкомьенду о том, что должны платить каждые 80 дней…».[64] Здесь знкомьенда предстает перед нами как институт по сбору дали (трибуто),[65] т. е. дающий право на продуктовую ренту. Это как бы своеобразная форма получения военного трофея. Так трактовалась знкомьенда и в Испании эпохи Реконкисты. Эта трактовка отличалась от содержания энкомьенды по Бургосским законам 1512 г. В них акцент делался на использование труда индейцев.

Раздача энкомьенд продолжалась и после 1522 г. Этим Э. Кортес превысил свои права (к этому времени раздача энкомьенд стала прерогативой короны), что осознавал и о чем писал Карлу I (V) в письме от 15 мая 1522 г., пытаясь оправдаться вынужденной ситуацией.[66] Но после подтверждения своих прав на управление Новой Испанией, Кортес стал раздавать энкомьенды на законном основании. А в 1524 году появились знаменитые Ордонансы Кортеса,[67] с которых многие лсследователи и начинают испано-американскую энкомьенду как основной социально-экономический институт эпохи Конкисты. Что же говорилось в Ордонансах Кортеса об энкомьенде? Прежде всего он объявил ее наследственным и неотчуждаемым владением. Затем он объяснил, что знкомьенда есть прежде всего право на использование труда индейцев (на отработочную ренту. — Авт.). Запрещалось требовать от них золото. Кортес потребовал от энкомендеро, чтобы они построили дома в энкомьенде и жили среди индейцев. Он приказал испанцам сделать эстансии для выращивания различной сельскохозяйственной продукции и с помощью индейцев их обрабатывать. При этом работа индейцев на испанца не должна превышать 20 дней подряд, затем месячный отпуск для работы на себя, запрещалось использовать труд детей и женщин, работать после захода солнца. Труд индейцев ежегодно должен был оплачиваться до ½ золотого песо (можно натурой — en cosas de rescate). Оплату надо было осуществлять в присутствии чиновника (escribano). По Ордонансам, не отвергалась и продуктовая рента (индейцы должны были содержать энкомендеро). На энкомендеро возлагалась обязанность вооруженной защиты территории и обучение индейцев христианской вере.

Таким образом, в 1524 г. испано-американская энкомьенда приобрела более или менее четкий юридический статус, согласно которому стала наследственным пожалованием за службу, дающим право на труд определенного количества индейцев, не исключалась и продуктовая рента. При этом энкомендеро не получали права на землю индейцев и их личность.

Каково было реальное воплощение Ордонансов Кортеса в жизнь? В первые годы после завоевания между всеми испанцами согласно табели о рангах были распределены почти все индейцы. Часть из них попала в королевские энкомьенды (коррехимьенто) в качестве королевской «пятины». Больше всего индейцев получил Э. Кортес (22 тыс.).[68]

Что платили индейцы владельцам энкомьенд в Мексике в первые годы после завоевания? Оброк в виде золота, рабов, продуктов питания, одежды. Например, село Тепетлаосток (энкомьенда Э. Кортеса) платило ежегодно оброк золотом в 30 песо, 4 тюка больших одеял, отдельно — 11 особенно хорошо выделанных, отдельно — тюк особенно дорогих одеял (у индейцев одеяла являлись универсальным товаром, эквивалентом денег), 3 тыс. фанег (1 фанега = 55,5 л) кукурузы.[69] Часть оброка, особенно до 1530 г., индейцы платили рабами. Их энкомендеро часто продавали владельцам рудников. Наряду с оброком использовалась и барщина. В целом индеец работал на энкомендеро 144 дня в году.[70] Права на землю энкомьенда не давала, но ее можно было, например, «купить» за невыплаченный оброк, как указывает Сорита. Судебных и административных прав в отношении индейцев энкомендеро не имел, но в действительности, он правил бал на вверенной ему территории.

Сбор дани (tributo) осуществлялся через касиков по системе астеков. Однако характер и величина дани изменились. Сравнение дани, выплачиваемой астекам[71] и испанцам, показывает, что Кортес и его подвижники вовсе не интересовались тем, что платили индейцы Моктесуме. Понимание богатства у индейцев и испанцев было разным. Для индейских вождей богатство — это перья птиц, el jade, la diorita, какао. Маис, фасоль, хлопок, индейский текстиль и керамика не были сначала оценены испанцами. Многое другое из того, что получал Моктесума, также не могло заинтересовать испанцев, например, рабы для жертвоприношений, индейское оружие, амулеты, колокольчики, палки для переноски тяжестей, шкуры тигров, краски для раскрашивания тела. Поэтому испанцы, взимая трибуто, сначала делали акцент на золото и рабов, потом стали брать какао, хлопок, фрукты, маис, траву (для лошадей), т. е. то, что все-таки производили индейцы. Барщина на господском поле — тоже вынужденная для испанцев мера, так как необходимо было наладить производство привычных им продуктов питания. Индейцев обучали и ремеслу.

Как все это повлияло на индейскую общину в Мексике? В 30–40-е годы община оставалась по структуре на прежнем уровне.[72] Ее экономическая основа — коллективная собственность на землю — в основном в 20-е годы (при энкомендарной системе) была сохранена испанцами. Часть земли обрабатывалась совместно, другая раздавалась индейцам в индивидуальное пользование. Разграблению (отчуждению) подвергалась в основном общественная часть земли, именно ее в первую очередь захватывали энкомендеро для своих эстансий. На нее же еще до испанского завоевания претендовали и касики, которые в этом испанцами поддерживались. Земли касиков обрабатывали майеки, которые им же, а не испанцам, платили оброк. Эту систему испанцы сохранили в обмен на полное повиновение касиков.

В регионе высоких цивилизаций энкомендарная система оказалась более применимой, чем в приатлантической полосе. В складывавшихся раннеклассовых государствах древней Америки (Тауантинсуйю, «империя» астеков, государственные образования муисков) наряду с элементами рабства существовали и черты феодального способа производства (барщина общинников на полях астекской и инкской знати, эксплуатация членов общины у муисков), что и было использовано испанцами. Собственно энкомендарная система мало меняла сложившуюся веками социально-экономическую структуру индейского общества. Она, наоборот, как бы консервировала его производительные силы. На первом этапе взаимодействия двух разных цивилизаций это имело определенное положительное значение, так как был обеспечен более плавный переход колониального общества на новую ступень развития.

Однако фактически подобная идиллическая картина не наблюдалась в Мексике нигде. Многочисленные вооруженные столкновения в ходе завоевания, восстания индейцев, пытающихся защитить свою самобытность, приводили в ряде районов к серьезному разрушению общины. Особенному опустошению и разграблению подверглись индейские селения на севере страны и Тихоокеанском побережье (поход Нуньо де Гусмана — 1528–1530 гг.).[73]

Введение энкомьенды в Мексике способствовало и сокращению туземного населения. По данным «калифорнийской» школы (1948 г.), в период с 1519 по 1597 г. население Новой Испании сократилось с 11 млн до 2,5 млн человек. В 1963 г. они уточнили статистику и опубликовали более ужасающие данные — 25,2 млн индейцев было в Мексике накануне завоевания. В 1595 г. их осталось лишь 1 млн 375 тыс. человек. В науке имеются и другие цифры. Однако никто из исследователей не отрицает наличия демографической катастрофы и влияния на нее введения энкомендарной системы.[74]

В 30-е годы XVI в. в Мексике начинается упадок энкомьенды. Сокращается число «частных» энкомьенд, растет количество коррехимьенто. Проявившиеся в колониальном обществе тенденции к предпринимательству вступили в противоречие с системой, основанной на присваивающем хозяйстве. На смену энкомьенде шли другие формы взаимодействия индейского и испанского общества.

Но так было далеко не везде. К 40-м годам XVI в. были завоеваны еще не все территории Испанской Америки. Поэтому приходя в упадок в одних районах, энкомьенда набирала силу и развивалась в других. В Перу, например, еще в 1532–1536 гг. энкомьенды раздавал завоеватель региона аделантадо Франсиско Писарро.[75]

В 1536 г. королевскими указами от 26 мая и 19 июля в Новой Испании (Мексика) и Перу была объявлена таксация трибуто. Теперь подать должна была выплачиваться натурой (productos de tierra) и в меньшем количестве, чем до испанского завоевания.[76] Однако эти распоряжения были повсеместно проигнорированы. В Перу Писарро заявил, что торопиться с таксацией не следует, так как это причинит вред энкомендеро.[77] В Новой Испании сопротивление указам 1536 г. также было очень сильным. Игнорировались эти указы и в других районах Испанской Америки, где в 30-е – начале 40-х годов появлялись испанские конкистадоры. Впрочем, формально они касались лишь Новой Испании и Перу.

В целом в обращении с индейцами к началу 40-х годов XVI в. царил произвол. Юридическое и фактическое содержание энкомьенды не совпадало. Вассалы только короля — индейцы практически превратились в вассалов испанских конкистадоров. Король терял контроль над богатствами Индий, что противоречило централизаторским устремлениям короны. Попыткой преодолеть эту ситуацию явилось развитие коррехимьенто. Кроме того, по мере продвижения испанцев по Южной Америке все более очевидной становилась необходимость закрепления на завоеванных территориях, их освоения. В 30–40-е годы в ряде районов Испанской Америки начался переход от присвоения накопленных индейцами богатств к их производству на новой основе (с использованием европейских достижений). На Кубе и в Мексике большое развитие, наряду с добычей драгоценных металлов, получило скотоводство. В Мексике, например, уже имелись стада по 20–30 тыс. овец.[78] Э. Кортес, ярко сочетавший в себе черты феодала и крупного предпринимателя эпохи первоначального накопления,[79] на пожалованной ему территории имел виноградники, стада скота. На перешейке Теуатепек был построен порт, сооружены верфи. Индейцы там строили корабли. Кортес за свой счет снаряжал новые завоевательные экспедиции. На его территории разрабатывались рудники, имелись сахарные заводы (инхенио). Один такой завод в Тлальтенанго давал ежегодно 8 тыс. арроб сахара.[80] Все эти дорогостоящие предприятия обеспечивались Кортесом из средств, полученных с индейцев своей энкомьенды (через сбор трибуто). Важное значение имело и использование принудительного труда феодально зависимых индейцев, основанного на энкомьенде.

Однако к этому времени индейцев имели далеко не все испанцы, находившиеся на территории колоний. В Мексике, например, лишь ½ из них имела к началу 40-х годов энкомьенды. Богатейший человек Новой Испании второй половины XVI в. А. Вильясека — владелец рудников, имений, скота — не владел энкомьендой.[81] В Новой Гранаде в 1540 г. из 289 испанцев, участников Конкисты, лишь 105 получили индейцев.[82] Много индейцев находилось в руках королевских чиновников. Получали энкомьенды и лица, проживавшие в Испании. Например, энкомьенды в Перу имели герцог Медина де Ла Торрес, герцог дель Инфантадо, маркизы де Сан Херман и Гуадалкасар, графы де Альтамира, де Банос и др.[83] Недовольство «американских» испанцев вызывало и отсутствие уверенности в том, что полученную сегодня энкомьенду у них завтра не отберут. В первые десятилетия Конкисты энкомьенды от имени короля могли предоставлять самые разные лица, а поскольку ситуация менялась очень быстро, перераспределения энкомьенд были очень частым явлением.[84] Отбирались энкомьенды и в королевскую казну. В 1533 г. 500 испанцев в знак протеста по этому поводу покинули территорию Мексики.[85] Беспокоило энкомендеро и отсутствие у них права наследования. Все вопросы, которые волновали энкомендеро накануне появления Новых законов (1542–1549 гг.), можно проследить на примере новогранадской (будущая Колумбия) энкомьенды. Первое распределение индейцев на этой территории было осуществлено аделантадо Гонсало Хименесом Кесадой в 1539 г. адекватно заслугам испанцев.[86] Однако, по свидетельству хрониста Агуадо, окончательное утверждение права на энкомьенду осуществляли уже губернаторы. Кесада давал каждому конкистадору касика и подчиненных ему индейцев, которых предлагалось не обижать, драгоценные камни и золото брать только в случае добровольного предложения со стороны индейцев. Запрещалось появление в энкомьенде других лиц, кроме энкомендеро и его помощников. Однако вскоре Кесада отбыл в Испанию, и вслед за ним в метрополию полетели просьбы поскорее прислать губернатора и утвердить осуществленное распределение энкомьенд, так как сразу же после отъезда аделантадо королевские чиновники начали оспаривать осуществленное репартимьенто. Прибывший губернатор Алонсо Луис Луго в 1543/44 г. ликвидировал энкомьенды, розданные Кесадой, и провел новое распределение индейцев, вызвавшее всеобщее недовольство, после чего бежал, прихватив из казны 300 тыс. дукатов золотом и изумрудами. Сменившему его виситадору Мигелю Диесу Альцендарису выпала трудная задача ликвидировать (уже на основе Новых законов) возникший хаос. Слухи о Новых законах вызвали бурную реакцию в 1547 г., и их введение пришлось отсрочить Еще не зная содержания закона, представители нескольких новогранадских городов составили документ от 3 февраля 1547 г., в котором очень ярко выразили основные требования колонистов к решению вопроса о своих взаимоотношениях как с индейцами, так и с испанской короной.[87] Новогранадцы требовали не отдавать индейцев короне, а освободившиеся энкомьенды распределять среди конкистадоров и первых поселенцев. Они предлагали не отнимать индейцев у испанцев за плохое обращение с первыми, так как конкистадоры, мол, вынужденно переходили за пределы дозволенного, сначала умиротворяя туземное население, а потом приучая их к труду. Они просили решать дела об энкомьендах на местах, так как у многих энкомендеро не было экономических возможностей обращаться непосредственно к королю. Испанцы также жаловались на свою бедность и единственную возможность прокормиться только за счет трибуто и работы на них индейцев. Но главная забота новогранадцев, как следует из этого документа, состояла в том, чтобы энкомьенды (“repartimiento de indios”) были постоянным наследственным владением с правом майората (“perpetuos у por mayorazgos”), ибо только такой статут мог обеспечить, по их мнению, хорошее обращение с индейцами, их обучение вере и воспитание. В случае невыполнения своих требований они грозились покинуть колонию и вернуться в Испанию.

Альмендарис все эти требования отверг как несостоятельные, однако королю о них сообщил, по существу подтвердив справедливость, по крайней мере, претензий. В письме королю он отмечал, что действительно за 8 лет (с 1539 г.) уже несколько раз у испанцев то отбирали индейцев, то возвращали их снова. «Были случаи, — писал он, — когда в течение 8 дней “cedulas de encomienda” на одних и тех же индейцев давалась 5–6 испанцам, так как право на их раздачу имели разные должностные лица».[88] Документы проверки деятельности Альмендариса (residencia) дают множество примеров хаоса, неразберихи, злоупотреблений такого рода. Эти же материалы[89] показывают сколь далеки были от идеала и действия испанцев, имевших энкомьенды. Например, не имея на то никаких прав, испанцы передавали индейцев друг другу, продавали их. В Новой Гранаде имела место передача (transpaso) земель вместе с индейцами от Хуана де Кастаньеды к Перо Хорхе и Хуану де Ангуло или даже их продажа. В частности, главный альгвасил (alguacil mayor) Франсиско Диес, получив индейцев, продал их Хуану Баутисте Грасо — генуэзскому торговцу за 500–600 песо. При этом было заявлено, что продали не индейцев, а дом и эстансию, чтобы оплатить долг. М. А. Эугенио Мартинес приводит много случаев продажи индейцев, передачи их королевским чиновникам и других злоупотреблений и при Альмендарисе.[90] Что касается повинностей индейцев, то здесь также наблюдался полный произвол и анархия.[91] Одной из причин принятия Новых законов в 1542 г. явилось сокращение индейского населения, что обострило и без того сложную и противоречивую ситуацию в Америке.

Важным фактором, повлиявшим на изменение индейской политики короны в 40-е годы XVI в., явилась борьба испанских гуманистов в защиту индейцев, среди которых ведущее место занимал Бартоломе де Лас Касас (1474–1566 гг.).

Новые законы. В такой обстановке и появились Новые законы (1542 г.) и дополнения к ним (1543–1549 гг.). Ситуация накануне их принятия свидетельствовала с серьезном кризисе в отношениях как между метрополией (короной) и испанскими вассалами в колониях, так и между испанцами и феодально-эксплуатируемыми крестьянами-индейцами. Между королем и испанскими вассалами шла борьба за ограбление индейцев — кому и в какой форме это делать. Действительно, феод в Испанской Америке (а это именно феод, а не форма феодальной эксплуатации) не обладал чертами классического феода. Юридически он лишал американских испанцев многих возможностей и привилегий. Испанцы в Америке хотели, чтобы индейцы стали и их вассалами, а не вассалами только короля. Стихийно они связывали право на индейцев и право на землю. Но юридически этого не было, поэтому возможности испанцев в получении феодальной ренты были очень ограничены. Они находились в большей зависимости от короля, чем им этого хотелось.

Противоречия между испанцами и индейцами базировались также на отсутствии полноты частного феодального права (отсутствие поземельной зависимости). Являясь держателями земли у короля, а не у испанских энкомендеро, индейцы теоретически имели определенные возможности избежать неограниченной эксплуатации со стороны конкистадоров и первых поселенцев, что не означало, однако, свободы выбора капиталистического общества. Энкомьенда или коррехимьенто — это выбор между двумя разными формами внеэкономического принуждения. При первой в качестве эксплуататора выступал один испанец, при второй — весь класс феодалов в целом (в лице короны, государства).

Новые законы были вызваны к жизни прежде всего стремлением укрепить позиции «государственного феодализма». Дополнения к ним появились в связи с невозможностью реально это осуществить. В результате напряженной борьбы к концу 40-х годов XVI в. установилось некоторое равновесие между короной и американскими испанцами в борьбе за феодальную ренту, получаемую от индейцев.

Создание Новых законов оказалось делом непростым. В Совете по делам Индий развернулась острая борьба между сторонниками «мирного» и «немирного» обращения с индейцами. Эта проблема занимала и испанских теологов. Франсиско де Витория, Бартоломе де Лас Касас, Хакобо де Тестера, Хуан де Ла Торре, Матиас де Пас и другие священослужители представили Карлу I картину страшных разрушений в Индиях.[92]

По решению императора была создана Хунта по изучению причин разорения Индий, в которую вошли представители Совета по делам Индий, Королевского Совета Кастилии, Совета военно-рыцарских орденов, видные теологи.

В заседаниях Хунты принимал участие Б. де Лас Касас. Обсуждение «индейских» проблем длилось с мая по ноябрь 1542 г. Центральным являлся вопрос о пользе и вреде энкомьенды. Большинство членов Хунты выступило с критикой этого социально-экономического института, по крайней мере, в том виде, в каком он имел место в Индиях.[93]

Результаты дискуссии нашли отражение в провозглашенных 20 декабря 1542 г. в Барселоне Новых законах (Leyes Nuevos).[94]

Влияние Лас Касаса, Витории и других сторонников радикального изменения отношения к туземному населению, реорганизации управления в сторону большей централизации очень сильно ощущается в тексте Новых законов. Однако полностью их предложения приняты не были. Это касается прежде всего института энкомьенды, который был реформирован, но не ликвидирован полностью и окончательно.

Этому вопросу посвящены 8 из 39 статей Новых законов (с 26 по 33). Согласно закону энкомьенды (repartimiento deles indios) отбирались у королевских чиновников, у «плохих» испанцев (плохо обращались с индейцами или восставали против короля — в Перу), у всех, кто владел индейцами незаконно (sin titulo) или имел их в большом количестве. Последние перераспределялись между первыми конкистадорами, не имевшими индейцев. Запрещалось впредь раздавать новые энкомьенды. Наследование энкомьенд разрешалось лишь в особых случаях непосредственно королем. Освободившиеся энкомьенды переходили короне, куда предлагалось назначать в качестве управляющих первых конкистадоров и поселенцев.[95] Как образно заметил испанский историк Ф. Моралес Падрон, «институт энкомьенды был смертельно ранен, но еще не ликвидирован полностью».[96] Частная энкомьенда должна была постепенно замениться королевской (государственной) энкомьендой.

В Новых законах поднимались и другие вопросы, связанные с индейским населением. Статьи с 20 по 25 ликвидировали рабство индейцев, запрещалось принуждать их к труду, (ст. XX — «Нельзя заставлять служить индейцев против их: воли»). В этой же статье подчеркивалось, что все индейцы, являются свободными людьми, вассалами только короля.[97]

В связи с тем, что конкиста еще не была закончена. Новые законы, учитывая предыдущий опыт, определяли поведение открывателей на новых территориях. Им предлагалось действовать только с разрешения соответствующих инстанций. Индейцев первым делом надо было обучать святой вере, после чего (ст. 37) проводить таксацию трибуто и повинностей, (tributo у servicios), которые индейцы обязаны платить как вассалы короля. Провозглашались основные принципы определения количества трибуто — подать должна быть умеренной, (moderado), посильной для индейцев. Только ее и разрешалось собирать энкомендеро (comendero). Причем размер трибуто должны определять местные власти в зависимости от реальных условий, фиксируя в специальном документе (ст. 36). Эти принципы впервые распространялись на все Индии.[98]

В целом Законы имели весьма противоречивый характер, так же как и предыдущее индейское законодательство. Их можно рассматривать как очередную попытку «защитить индейцев», не забывая при этом, что их труд был основным источником доходов, поступающих из Индий. Что касается оценки этих законов на формационном уровне, то их содержание следует оценивать как дальнейшее закрепление системы феодальной эксплуатации с колониальным уклоном. Правда, тенденция к перераспределению колониальных доходов в пользу короны, а не испанских феодалов нового образца в этом законодательном акте ощущалась сильнее, чем в Бургосских законах 1512 г.

Противоречивость Новых законов отразилась в неоднозначной реакции на них заинтересованных сторон. Б. де Лас Касас и его приверженцы (их было меньшинство) отметили их половинчатость и незавершенность в деле защиты индейцев. Конкистадоров не удовлетворило сужение их прав.

Это заставило корону в 1543 г. опубликовать дополнения к Новым законам.[99] В результате потомки конкистадоров получили право наследования отцовских энкомьенд, владеть энкомьендами разрешалось лишь живущим в данном районе испанцам. Что касается индейцев, то вновь было указано на необходимость проведения таксации платежей и повинностей (ст. XII). Определялся основной критерий для их взимания — меньше, чем до испанского завоевания. Все платежи должны фиксироваться в специальных книгах. Собирать их от имени короля могли как королевские чиновники, так и энкомендеро через касиков, можно и насильственным путем. Всякие другие насильственные действия относительно индейцев (в том числе их купля-продажа, убийства и т. д.) были запрещены. Товары сверх трибуто у индейцев можно было покупать.

Протесты снова последовали со всех сторон. К 1546 г. от основных статей Новых законов по индейскому вопросу не осталось практически ничего: раздача индейцев «под опеку» испанцам была возобновлена, было разрешено наследование энкомьенд «на две-три жизни», корона отказалась от своих прав на «свободные» энкомьенды.[100] Попытка свести энкомьенду к сбору трибуто, а затем постепенно ликвидировать ее не увенчалась успехом. Иначе и не могло быть. Проблема рабочих рук, очень острая при начавшемся хозяйственном освоении Нового Света, в Новых законах решалась без учета реальных условий. Энкомьенда как первый способ освоения новых земель в условиях незавершенности Конкисты еще не изжила себя, особенно по части трудовой повинности индейцев. Предложения же об использовании труда свободных индейцев, основанные на рассмотрении туземцев как людей, равных испанцам (веяние новой эпохи — эпохи капитализма), не соответствовали уровню развития ни Испании, ни ее колоний в то время. Менталитет испанцев всячески противился уравнению их с индейцами.

Именно поэтому, несмотря на продолжающуюся борьбу Б. де Лас Касаса, Карл продолжал делать уступки не ему, а испанским конкистадорам.

Закат энкомендарной системы. Тем не менее Новые законы (1542–1549 гг.) — переломный этап в развитии энкомьенды в XVI в. Они в определенной мере ограничили всевластие энкомендеро, особенно при использовании рабочих рук индейцев. Были провозглашены новые принципы и критерии сбора трибуто, конкретизированные в указе от 22 февраля 1549 г. Подать стала умереннее. Запрещался любой вид труда (servicio personal) в качестве уплаты подати. Запрещалось требовать уплату подати золотом.[101] Таким образом, юридически энкомьенда с этого времени давала право только на продуктовую ренту. Отработочная рента запрещалась. В ряде районов Испанской Америки (Мексика, Перу) после Новых законов начался закат энкомьенды. Официально она была упразднена в 1720 г. Но так было далеко не везде. Во многих районах, особенно только что завоеванных, там, где корона нуждалась в испанцах-воинах (а в обязанности энкомендеро входила защита индейцев и территорий от врагов), этот институт обрел второе дыхание, тем более что Новые законы внесли некоторый элемент порядка в институт энкомьенды, ясно указывая предел прав и обязанностей ее владельца и индейцев. В 40-е годы XVI в. энкомьенда окончательно (теперь и юридически) обрела характер феода колониального образца, т. е. условного пожалования в виде сбора подати с определенного количества индейцев (señorío de tributo) и использования их труда (señorío de servicio personal). Этим она отличалась от энкомьенды в Испании эпохи Реконкисты, которая являлась «территориальной» (жаловалась территория, область с живущими там людьми). Отличительной чертой энкомьенды в Испанской Америке являлся и временный характер пожалования («на одну-две жизни» даже после Новых законов). Она не являлась майоратом. Энкомьенда не давала никаких прав на личность индейцев и их землю, прав юрисдикции на территории, где проживали «энкомендированные». Получение энкомьенды не влекло за собой получение титула. Однако получали индейцев в энкомьенду (под опеку) в качестве пожалования за заслуги перед королем или как военный трофей. Эта черта роднила кастильскую и испано-американскую энкомьенду. Общее наблюдалось и в обязанностях энкомендеро в Испании и в Америке (защита испанских владений, доктринальная функция, т. е. христианизация индейцев).

На сохранение энкомьенды, вплоть до конца XVIII в., в Парагвае, на п-ве Юкатан, в Попайяне (Колумбия) оказала влияние и экономическая ситуация в этих районах. Она выражалась в отсутствии необходимости менять коренным образом производительные силы. Попробуем разобраться в причинах этого явления на примере Юкатана и Попайяна.

Юкатан до прихода аделантадо Ф. де Монтехо с войском в 1530–1535 гг. населяли многочисленные и высокоразвитые племена индейцев-земледельцев майя. Они равномерно распределялись по территории полуострова. Для майя было характерно сохранение общины наряду с развитым рабовладением. При этом военно-рабовладельческая знать наряду с рабами эксплуатировала также общинников, собирая дань.

Попайян до завоевания был населен менее развитыми племенами индейцев-земледельцев. Индейцы здесь не жили компактной группой. Больше всего их было в районе Пасто.

Юкатан оставался сугубо земледельческим районом с традиционными индейскими культурами в течение всего колониального периода. Здесь как до, так и после испанского завоевания было развито производство хлопковых тканей — мантас.

В Попайяне испанцы обнаружили большое количество золота. Традиционное индейское производство их быстро перестало интересовать. В XVII в. в Попайяне получило развитие скотоводство. Добыча золота также велась в течение всего колониального периода.

Первые энкомьенды на п-ве Юкатан появились между 1530–1535 гг. во время первого (неудачного) завоевания территории. Они вскоре прекратили свое существование. В Попайяне, завоеванном в 1536–1539 гг., первая раздача энкомьенд имела место также сразу после завоевания. Эти энкомьенды оказались более долговечными.

Второе (успешное) завоевание Юкатана к 1540 г. завершилось новой раздачей индейцев в энкомьенду. Тогда на полуострове их появилось 130. Первоначально индейцев в энкомьенду раздавал аделантадо Монтехо. Такая же процедура имела место и в Попайяне. Однако эта раздача не рассматривалась как окончательная. Для утверждения прав необходимо было получить соответствующий документ от короля (через королевских чиновников). Таким образом, энкомьенда являлась наградой короля за осуществление завоевания — обычная практика испанцев эпохи Реконкисты, перенесенная в Новый Свет. При этом имел место сугубо средневековый акт торжественного вступления энкомендеро в свои владения. Индейцам представляли испанца как хозяина, которому они должны отныне повиноваться.

На п-ве Юкатан Новые законы стали проводиться в жизнь только с 1560 г. (с появлением губернатора), в Попайяне — чуть раньше. В Юкатане первая попытка таксации (т. е. фиксирования платежей) имела место уже в 1549 г., в Попайяне — только в 1559 г.[102]

Основной особенностью энкомьенд Попайяна и Юкатана второй половины XVI–XVII вв. являлось преобладание «частных» владельцев индейцев. Например, в 1549 г. на Юкатане из 179 энкомьенд лишь 10 являлись «королевскими» (коррехимьенто); в 1551 г. — 15. Однако интересно, что доходы от этих коррехимьенто также шли в помощь конкистадорам и поселенцам, оставшимся без энкомьенд. Подобная ситуация сохранялась здесь и в XVII в., хотя в 1608 г. появился грозный королевский указ о необходимости получить новое подтверждение на право владения энкомьендой, и до получения подтверждения энкомьенды переходили в королевскую казну.[103] Однако вскоре стало ясно, что появление указа связано исключительно с интересами королевского фиска (уплаты годовой ренты оказалось достаточно, чтобы получить подобное подтверждение). Как показывают материалы по п-ву Юкатан, в этом районе в основном использовались иные (не через коррехимьенто) методы участия королей в феодальной ренте: периодическое продление владения энкомьендой за плату; введение новых постоянных и чрезвычайных налогов на энкомендеро.[104] Аналогичным было и положение в Попайяне в XVI–XVII вв. Известно наличие лишь трех королевских энкомьенд в этом районе в колониальный период.[105]

Между тем в других районах Испанской Америки (в частности, в Мексике и Перу) коррехимьенто получили развитие еще со времен Писарро и Кортеса, и они превалировали по численности индейцев. Например, в 1536 г. в Мексике было 101 коррехимьенто с рентой в 25 738 песо («частных» энкомьенд — 577). В 60-е годы XVI в. в коррехимьенто проживало уже 583 823 индейца-трибутария, а в «частных» энкомьендах — 467 352 налогоплательщика. В 1597 г. в коррехимьенто было 368 712 индейнев-трибутариев, а в «частных» энкомьендах (их 140) — 215 205 человек. Таким образом, королевские энкомьенды в этом районе явно преобладали уже в XVI в.[106]

Другой особенностью энкомьенд Юкатана была их относительная стабильность. Это касается как числа энкомьенд, так и их владельцев. В 1549 г. там было 110 энкомьенд, в 1607 г. — 118; в 1666 г. — 133; в 1688 г. — 133 энкомьенды. Они были равномерно распределены по территории Юкатана. В Попайяне (по нему данные неполные) стабильность энкомьенд наблюдалась лишь в XVI в. Например, в районах г. Пасто и г. Попайян — 51 энкомьенда в 1559 г. и столько же в 1582 г. В XVII в. число энкомьенд в Попайяне в целом сокращается со 126 в 1559 г. до 99 в 1633 г. При этом энкомьенды концентрируются в XVII в. в Пасто (сельское хозяйство) и в Попайяне (золото), куда, видимо, индейцев ввозили из других мест.[107]

Данные по Попайяну и Юкатану показывают также, что энкомьенды являлись привилегией незначительной части белого населения и как основной социально-экономический институт не могли долго удовлетворять испанцев. Уже в начале завоевания далеко не все конкистадоры получали энкомьенды. Например, на Юкатане уже в 1549 г. только 71% находившихся там испанцев были энкомендеро, а в 1607 г. — 28% испанцев владели энкомьендами; в 1666 г. лишь 10% испанцев Юкатана имели энкомьенды. В Попайяне в 1559 г. индейцев в энкомьенду получили около 40% испанцев, а в 1633 г. только девятая часть проживавших там испанцев была энкомендеро.[108] При этом и в XVII в. энкомьенда оставалась условным держанием. Получить продление права на владение энкомьендой было непросто.

Материалы, касающиеся Попайяна и Юкатана, также свидетельствуют о тесной связи экономического значения энкомьенд с численностью индейского населения. По мере его сокращения получаемая рента повсеместно падала. Однако не везде это означало катастрофу для энкомендарной системы. Падилья Альтамирано, Гарсия Берналь и другие исследователи приводят очень красноречивые данные на этот счет. Сведения о Юкатане дают следующую картину падения экономического значения энкомьенд: в 1549 г. средняя энкомьенда здесь насчитывала 470 индейцев-трибутариев; в 1607 г. — уже 359 индейцев; в 1666 г. — 211 индейцев; в 1688 г. — 197 индейцев-трибутариев. В Попайяне (по наиболее полным материалам энкомьенд Пасто) имела место аналогичная ситуация. В 1559 г. на одну энкомьеду Пасто приходилось в среднем 724 индейца; в 1570 г. — 390 индейцев; в 1590 г. — уже 163 индейца. К концу XVII в. средняя энкомьенда Пасто имела только 91 индейца и сохранилась лучше, чем в других районах Попайяна. Там типичная энкомьенда имела до 25 индейцев.[109]

К концу XVII в. из-за сокращения индейского населения слабеют энкомьенды не только в Попайяне и на Юкатане. В Новой Гранаде, например, в 1690 г. типичная энкомьенда в Санта Фе имела до 50 индейцев, в Тунхе — до 100. В Венесуэле средняя энкомьенда имела до 22 индейцев. В Парагвае типичными были энкомьенды с числом индейцев не более 14,[110] следовательно, на п-ве Юкатан энкомьенда (если исходить из среднего числа индейцев-трибутариев) еще в конце XVII в. была сравнительно мощной.

Однако экономическое значение энкомьенд определялось не только числом индейцев-трибутариев. Важное значение в решении этого вопроса имела и величина трибуто, и конкретная экономическая и социальная ситуация в регионе.

Известно, что в некоторых районах Испанской Америки (Юкатан в их числе) энкомьенда в классическом виде просуществовала до конца XVIII в., хотя указы о полной ликвидации системы появились в начале века. Более того, несмотря на сокращение податного населения, энкомендеро (даже в Попайяне) стремились сохранить свои энкомьенды. Корона также занимала довольно противоречивую позицию в вопросе о ликвидации энкомьенд.

Для понимания этой парадоксальной ситуации следует проанализировать доходы и расходы энкомендеро, учитывая размер трибуто и его платежи короне.

Первоначально размер и качество трибуто определяли сами энкомендеро. Они исходили из своих потребностей, а не из возможностей индейцев. Отсюда появилась отработочная рента, требование золота и рабов в качестве уплаты подати. Все это в разное время имело место и на Антильских островах, и в Мексике, и в Перу, и на Юкатане, и в Попайяне. Уже в 1536 г. (сначала только для Новой Испании) корона попыталась установить нормы трибуто, исходя в первую очередь из возможностей индейцев, а во вторую — из потребностей испанцев. Однако нигде, в том числе и в Новой Испании, этому распоряжению не подчинились. Не изменилось положение и после обнародования Новых законов. Ведь они указывали лишь принцип установления трибуто, конкретное решение вопроса было передано на места, хотя и королевским чиновникам. Поэтому таксация, с трудом начавшаяся в 50–60-е годы XVI в., не привела к единообразию подати. Это предопределило большую значимость энкомьенд в одних районах и меньшую в других даже при одинаковом количестве индейцев (или при одинаковой тенденции к сокращению). Единства не было даже при определении категорий податного населения. На Юкатане, например, подать коснулась только женатых мужчин от 18 до 50 лет (1549 г.), а в Попайяне (1569 г.) были выделены две категории податного населения: женатые мужчины от 21 г. до 50 лет; женщины от 17 до 21 г. и холостые мужчины от 17 до 50 лет. Они платили разную подать.[111]

Первоначально трибуто — это продуктовая рента. На Юкатане, например, в 1549 г. каждый индеец выделял энкомендеро 1 манту (кусок хлопковой ткани определенного размера), несколько мерок маиса, фасоли, определенное количество птицы, рыбы и т. д. В Попайяне в 1559 г. (первая таксация Томаса Лопеса) также платили продуктовую ренту из разнообразных продуктов питания и изделий ремесла. Денежный эквивалент появился только в 70-е годы XVI в. и то, скорее, для удобства расчетов между энкомендеро и другими категориями белого населения. В денежном выражении на п-ве Юкатан трибуто сначала равнялось 20–25 реалам с 1 индейца (3 – 4 песо), в Попайяне — в одних районах — 0,97 песо; в других (где добывали золото) — 2 песо.

Во всех районах в таксацию (даже в 60-е годы XVI в.) была включена и отработочная рента. На п-ве Юкатан — работа в доме энкомендеро и его эстансии. В Попайяне — на добыче золота — по очереди в течение 4 месяцев за плату в 1 манту, в Кали (губернаторство Папайян) — необходимо было 2 раза в год дойти с грузом до порта Буэнавентура за плату в 3 песо, которая отдавалась энкомендеро.

В 70–80-е годы XVI в. начался переход к денежной ренте, которую однако даже в XVII в можно было заменять продуктовой. Это особенно характерно для Юкатана, где «мантас» практически использовались вместо денег. При этом подать в денежном выражении в целом увеличилась. Это явление было общим для Испанской Америки XVII в. На Юкатане в 1607 г. она достигала 39 реалов (5 песо). В Попайяне с 2–3 песо в конце XVI в. она увеличилась до 4–5 песо в год в XVII в. Отработочная рента (бесплатная) исчезла из таксаций в XVII в. Однако индейцев обязывали работать на испанцев за плату, установленную королевским чиновником.[112]

Материалы таксаций показывают, что трибуто определялось на всю общину и взималось через нее. В случае отсутствия индейца-трибутария (отработки, смерть) община платила за него. Таксации проводились редко. На Юкатане в течение XVI–XVII вв. — всего 5 раз (1549; 1579–1581; 1606–1608; 1666; 1688).[113]

Итак, рентабельность энкомьенды определялась уплачиваемой индейцами податью, возможностью (пусть и нелегальной в XVII в.) использовать труд индейцев и платежами энкомендеро в пользу короны, которые следует вычесть. Эти расходы были достаточно велики. В XVI в. энкомендеро платил церковную десятину и оплачивал труд церковника, обучающего индейцев христианской вере. Он также был обязан иметь оружие, лошадь, оруженосца за свой счет. По подсчетам Гарсии Берналь, в XVI в. это поглощало 17% феодальной ренты, получаемой энкомендеро. В XVII в. в связи с введением новых платежей в казну (их число увеличилось до 30) эти обязательные расходы увеличились до 31%.[114] Между тем годовая рента от подати (рассматривается средняя энкомьенда) постоянно падала. В 1549 г. типичная энкомьенда Юкатана давала доход в 1351 песо. (Сравним: жалование главного алькальда — 1379 песо). В 1666 г. средний доход от энкомьенды составлял 659 песо; в 1688 – 615 песо. (Сравним: жалование генерал-капитана — 689 песо). Таким образом, доходность энкомьенд здесь упала, но даже в XVII в. давала возможность сносно существовать. В Попайяне имела место картина более удручающая. В XVI в. средняя энкомьенда здесь давала ренту в 500 песо в год, а в XVII в. — уже в 100 песо. В то же время епископ в Попайяне получал 6 тыс. песо в год.[115]

Однако и в том, и в другом случае к концу XVII в. рента от энкомьенд (если брать лишь поступления от трибуто) падает. Так почему же ликвидация энкомьенд, в том числе и в Попайяне, шла медленно? Еще в 1727 г. в этом районе имело место пожалование энкомьенды «на одну жизнь».[116] В Чили, Парагвае, на Юкатане их вообще ликвидировали лишь перед войной за независимость. Причина, на наш взгляд, состояла в том социальном статусе, который давал испанцу владение энкомьендой в колониальном обществе. В период хозяйственного освоения Нового Света статус энкомендеро открывал перед испанцем большие социальные и политические возможности. Именно энкомендеро в XVI–XVII вв. — главные люди в кабильдо. Они — местная аристократия, хотя и без официальных титулов и часто без больших доходов. В XVII в. энкомендеро — довольно замкнутый клан, в который мало кто допускался. В экономическом плане они улучшали свое положение, объединяя энкомьенды, получая оплачиваемые должности (здесь для них существовали «неписанные» привилегии) и занимаясь предпринимательством. В Попайяне в начале XVII в. 139 энкомьендами владели лишь 50 семей энкомендеро. Эта ситуация сохранялась в течение всего XVII в. Владение энкомьендой открывало и другие возможности, например, лучшие земли в первую очередь предоставлялись потомкам конкистадоров, большая часть из которых была энкомендеро.[117] Рабочие руки индейцев, несмотря на все запреты (об этом свидетельствуют материалы проверок и тяжб), также были в первую очередь к их услугам. Корона на эти нарушения смотрела сквозь пальцы, ибо испанские законодатели, как и испанцы Америки, видели в индейцах все же низшие существа, которых надо учить всему, в том числе и труду. Корона ревностно охраняла лишь интересы своей Королевской Асьенды (она смирилась с энкомьендой, так как взимание налогов приносило ей доход). Фактическое право на труд индейцев, которое давало владение энкомьендой, облегчало многим испанцам переход в категорию асендадо, что также объясняет долгое сохранение энкомьенды в ряде районов Испанской Америки, несмотря на ее нерентабельность.

Энкомьенда в классическом виде продержалась дольше там (Юкатан, Парагвай), где дальнейшее развитие испано-американской экономики было связано с традиционными индейскими занятиями (Юкатан — мантас; Парагвай — йерба мате).

Приведенный материал позволяет сделать некоторые выводы. Прежде всего энкомьенда, апогей развития которой приходится на период Конкисты, создавалась как типичный феод колониального образца, где прямыми вассалами короля были и испанцы и индейцы, но испанцы помогали покорить индейцев, поэтому их статус был более высоким. Трибуто собирали не с них, а они. Энкомьенда базировалась на праве кастильских королей на землю Индий (папская булла 1493 г.). Короли жаловали испанцам не идейцев с землей, а только право на сбор подати с индейцев, которую они платили в признание вассальной зависимости от короля. Этим корона хотела обеспечить свои преимущества в ограблении туземного населения, не обидев тех, без кого нельзя было обойтись. То, что у индейцев оставалась земля (и юридически, и в течение длительного времени фактически) не давало испанцам Америки возможности в течение долгого времени перейти к экономическому принуждению индейцев. Но часто это было и не нужно. (Возьмем пример Юкатана).

Энкомьенда, хотя и была институтом эпохи Конкисты, не перестала существовать, а кое-где укрепилась и после введения Новых законов.

Она не исчезла и с завершением Конкисты, продолжая играть существенную роль в тех районах Испанской Америки, где испанцы дольше всего использовали традиционное индейское хозяйство.

Будучи официально институтом по сбору подати с индейцев, энкомьенда на практике больше котировалась как институт, дающий право на использование труда индейцев. И в этом смысле (т. е. как форма внедрения в индейское общество) она облегчила переход к другой форме хозяйственной организации общества индейцев и испанцев — к асьенде. Энкомьенда была именно феодом колониального образца, а не просто формой эксплуатации индейского населения. Феодальные черты в ней преобладали. Однако юридически в энкомьенде присутствовали и черты, которые могли бы способствовать созданию системы наемного труда в Испанской Америке (провозглашение принципа добровольного труда индейцев за плату). Однако в реальных условиях Испанской Америки XVI–XVIII в. эти формальные возможности не могли быть реализованы. Об этом свидетельствуют как многочисленные протесты испанских энкомендеро против ликвидации отработочной ренты, так и неоднократное повторение запрета на использование труда индейцев без их согласия в испанском колониальном законодательстве. Созданию рынка труда в Испанской Америке мешали неразвитые внутренние и внешние связи, примитивная экономическая структура испано-американского общества, многочисленные запреты короны, прикрепление индейца к общине через механизм уплаты трибуто и др.

Экономика выживания. Структура экономики Нового Света в эпоху Конкисты носила примитивный характер. Ее основу составляло натуральное хозяйство. Аграрный сектор преобладал. Его главное назначение состояло в создании самообеспечения колоний продуктами питания. В земледелии главную роль играли традиционные индейские культуры. Способы обработки земли не изменились. Постепенно испанцы стали внедрять европейские культуры. Из 247 растений, культивировавшихся в Америке к началу XVII в., 199 происходили из Старого Света (пшеница, рис, лук и т. д.).[118] Скотоводство, завезенное из Испании и получившее развитие в эпоху Конкисты на Кубе, сохранило испанские средневековые традиции. Вместе со скотом пришла и Места (1537 г.), но несколько иная, чем в Испании.[119]

О колониальном характере испано-американской экономики первой половины XVI в. свидетельствовало то огромное внимание и конкистадоров, и короны, которое они проявляли к добыче драгоценных металлов. В 30–40-е годы XVI в. был создан целый ряд шахт в Мексике и Перу. При этом способы добычи были весьма отсталыми. Сначала металл брался лишь с поверхности, затем стали проникать под землю, практически без техники. Плавили металл в оставшихся еще с доколумбовых времен печах (в Перу они назывались wairas). Только в 1556 г. в Мексике был изобретен новый метод амальгамации. При этом ртуть сначала привозили из Испании, и только с открытием Гуанкавелики (Huancavelicia) этот компонент стали получать на месте. Сначала шахты эксплуатировались бесконтрольно, потом их объявили собственностью короля.[120]

Развитие ремесла в XVI в. шло по двум направлениям: с одной стороны, развивался традиционный индейский ремесленный промысел; с другой — появились испанские ремесленники и новые для Америки технологии, традиции.

Индейское ремесленное производство в регионе высоких цивилизаций продолжало существовать в общинах, а через них — в энкомьендах. Первоначально энкомендеро собирали женщин-мастериц в специальное помещение в своем поместье. В 1549 г. это было запрещено, что не помешало дальнейшему развитию обрахе (мастерских). Тем более, что запрет не был длительным, ибо в Перу, например, производились уникальные вещи — пончо. Более того, в течение 1552–1558 гг. был запрещен экспорт испанских тканей в Америку, что способствовало, по крайней мере в Перу, развитию обрахе, которые, с одной стороны, были похожи на раннюю мануфактуру, с другой — напоминали инкские «монастыри» аклакуна.[121] Одновременно в колониях в XVI в. получило развитие и ремесло-европейского образца. С появлением постоянных поселений с сугубо испанскими жителями там появлялись различного рода ремесленники. Например, в Лиме в момент основания города было 34 портных, 2 плотника, 2 ткача-шелкопрядильщика, 1 чулочник, 17 сапожников и т. д. Это были испанцы, которые пока работали в Индивидуальном порядке, что даже поощрялось короной.[122]

В эпоху Конкисты цеха возникали стихийно, и лишь затем их создание стало регламентироваться. Так, в Новой Испании (Мексика) уже в 1524 г. возник цех (gremio) кузнецов (herreros), в 1542 г. — ткачей-шелкопрядильщиков, в 1548 г. — скамеечников (maestro de banquillo), 1557 г. — позолотчиков и художников (doradores у pintores) и т. д.[123] В конце XVI в. в Новой Испании было 153 цеха.[124] В Перу цеховая система стала развиваться несколько позднее. Ее расцвет пришелся на XVII в.[125]

Соотношение индейского и испанского ремесленного производства определить довольно сложно. Но, по-видимому, их развитие первоначально шло параллельно, причем испанское производство было штучным, а индейское уже в XVI в. было поставлено на поток. Но, видимо, не для торговли, а для удовлетворения нужды в предметах первой необходимости в энкомьенде.

Колониальная торговля начиналась с того, что рассматривалась как частное дело королей и Колумба. Затем была объявлена королевская монополия на нее. Право торговли с Индиями получали при наличии специального разрешения все подданные кастильской короны. До 1573 г. формально имели право торговать с Америкой 9 портов (в том числе Корунья, Бильбао, Сан-Себастьян, Малага), а с 1573 г. — только Севилья и Кадис. С 1543 г. торговые суда стали отправляться в Индии с конвоем (за что платили спецналог — averias). С 1561 г. конвой стал обязателен для всех судов, т. е. начали формироваться флотилии.[126] С 1506 по 1515 г. в среднем в год в Индии отправлялось 28 судов; в Испанию — 22; в 1536–1545 г. — соответственно 68 и 51; 1546–1555 — 70–78 и 59; с 1576 по 1579 г. — 63 и 47.[127]

Так или иначе контрабандная торговля в XVI в. еще не получила большого развития, пока существовавший объем торговли удовлетворял и метрополию, и колонии. Торговля в XVI в. была направлена лишь на удовлетворение интересов фиска. Из колоний вывозили лишь драгоценные металлы.

В системе торговли с колониями в эпоху Конкисты было очень велико генуэзское влияние. Торговые договоры (de comision) именно генуэзских типов заключались с первооткрывателями и конкистадорами. Договор Колумб — корона — это договор типа «commenda», когда предприниматель доверяет товар купцу-путешественнику или моряку (а затем делит с ним прибыль). Договор Веласкес — Кортес — типа «sócieta maris» — когда компаньон-путешественник не только услугами, но и капиталом принимает участие в предприятии. Вообще генуэзцы (торговцы, банкиры, финансисты Севильи) приняли самое активное участие в первом натиске торгового капитала, но торгового капитала эпохи первоначального накопления, когда он еще подчиняет себе производственный, т. е. диктует, что добывать, что выращивать; он же диктует цены, а не наоборот. «Casa de contratación» («Торговый дом») (1503 г.) также генуэзского образца, но испанское в нем — сильная централизация, а вернее монополизация торговли.[128]

Внутренняя торговля в Испанской Америке в первой половине XVI в. сводилась к меновой. Рынка товаров не существовало. Имело место их распределение. Цены на товары формировались искусственно. Торговлю осуществляли мелкие торговцы типа коробейников.

Поступления в королевскую казну (Hacienda publica colonial) состояли из «кинто» (сокровища инков и астеков, майя и др., потом от добычи драгоценных металлов); трибуто с индейцев его сначала собирали энкомендеро, затем в Перу с 1569 г. — коррехидоры. Они же следили за таксацией платежей и за общинной кассой — Caja de Comunidad, из которой платились недоимки, так как подать выплачивалась всей общиной. В 1569–1580 гг. в Перу было собрано в качестве трибуто 1 млн 384 тыс. 228 песо, которые были истрачены следующим образом: на содержание энкомендеро — 859 тыс. 540 песо (т. е. более 50%); остальные — церковникам и коррехидору (более 30%); лишь 4% шло в казну вице-короля для использования на «общественные нужды». В этот период трибуто в Перу составляло 8 песо с человека. Возможности для злоупотреблений были огромные, так как все было в руках коррехидора.

Другие доходы казны складывались из продажи должностей и титулов (во второй половине XVI в.); averias — налог на защиту от пиратов. Он составлял половину стоимости товара (введен во второй половине XVI в.); Алькабала с 1591 г. достигала 2% стоимости товара при выходе из порта и 5% — при входе в порт; пустующие энкомьенды и коррехимьенто платили вместо трибуто — arcas fiscales (по существу тоже трибуто). Доход казне давали монополии на соль, вино, ртуть (azogue), карты; за ввоз негров-рабов платили 2 песо с головы, церковная десятина делилась между королем и церковью. Платились и местные налоги (за коров и мелкий рогатый скот — sisa; mojonazgo — с торговцев за ввоз продукции в город и т. д.).[129]

И все это выплачивалось практически за счет индейцев, хотя они платили только одну подать — трибуто.

Расчеты по платежам в XVI в. производились натурой. Денежный эквивалент был введен при таксациях (об этом свидетельствуют таксации Юкатана и Попайяна), но, скорее, для удобства сборщиков трибуто, так как почти не имел реального значения. Инфраструктура экономики была крайне не развита, переход к производящей экономике нового образца только начался. Поэтому во всеобщем эквиваленте практически не было необходимости.

Таким образом, поступления — regalias (подати королю, а не налог) от вассалов (vasallos) были типично средневековыми: они в большей или меньшей степени вытекали из феодальной обязанности (deber feudal) помощи королю в качестве признания его верховным феодальным сеньором (а не главой государства). Все платежи в IВинях совпадали по названию и происхождению с испанскими средневековыми платежами.[130]

Существовавшая в эпоху Конкисты в Испанской Америке монетарная система также не способствовала развитию капиталистического рынка. Первоначально монетами пользовались лишь испанцы Причем хватало монет, привозимых из Испании. Только в 1547 г. попытались чеканить монету в Перу, в 1569 г. там был создан свой монетный двор.[131] Каких-либо других компонентов финансовой системы (банки и т. д.) не существовало.

В Мексике монету начал чеканить еще Э. Кортес (так называемые — tepusque — смесь золота и меди). Использовались здесь и золотые испанские монеты-реалы и дукаты. В 1535 г. в Новой Испании был создан монетный двор. Он чеканил монету из серебра в 3, 2, 1½, 1, ½ и ¼ реала. Затем начали чеканить медную монету — vellon (в 1, 2, 4 мараведи). Имел хождение и кастильский песо, равный 8 реалам. В целом в этот период в монетной системе Индий существовала большая путаница. Следует иметь в виду, что в самой Испании к унифицированной монетной системе стали переходить лишь в 1497 г.[132]

Система мер и весов в Индиях XVI в. также не была упорядочена. Например, в 30-е годы в качестве меры площади использовали sitios de ganado — так измерялись загоны для скота; для измерения площади под строительство — кабальерия, солар (solar), огороды измеряли в варах (varas). Для измерения длины применяли legua, dedo, palmo, codo, pie и т. д. Отсутствие единой системы мер и весов затрудняло складывание рынка в Испанской Америке в указанный период.[133]

Вопрос о земле в эпоху Конкисты. Зарождение и формирование земельной собственности — одна из наиболее интересных проблем социально-экономической истории Латинской Америки.

История перехода земель американских индейцев в руки испанских завоевателей свидетельствует о том, что этот переход мог произойти либо путем насильственного отчуждения, либо путем создания таких социальных условий, которые делали для индейцев невозможным сохранение принадлежавшей им земли. Эти условия были созданы не самим завоеванием непосредственно, а явились следствием длительного развития испанских колоний, в результате которого американские индейцы были лишены своих исконных земель. Процесс этот носил до некоторой степени «мирный» характер, хотя, естественно не было недостатка и в прямом ограблении, и в местных злоупотреблениях.

Земельная политика короны базировалась на принципе: земля Америки — собственность короны (булла Папы от 1493 г.). Попадала она к любому жителю Америки через пожалование или по милости короля. Все — и испанцы и индейцы — были с этой точки зрения держателями земли у короля, а не ее собственниками. Используя это право, испанские короли давали разрешение Кортесу, Писарро и другим завоевателям распределять земли между всеми, кто обосновывался в испанском поселении. Это оговаривалось в капитуляциях. Обычно аделантадо или губернатору той или иной завоеванной провинции или городскому совету (кабильдо) разрешалось разделять между испанцами только земли и выгоны, находившиеся поблизости от них. Эти земли предназначались для строительства жилищ (solares) и создания эстансий (земель для пастбищ и посевов — tierras de pan llevar). При этом одни участники завоевания и поселенцы получали кабальерии, другие — солдаты-пехотинцы — пеонии (в 4 раза меньше). Энкомьенда при этом формально отделялась от земельного владения, права на землю индейцев юридически она никогда не давала. Более того, стремясь воспрепятствовать созданию крупных земельных владений в Новом Свете, кастильские короли, объявив индейцев вассалами только короля, закрепляли за ними земли, находившиеся в собственности общин, без права отчуждения. Королевским постановлением 1523 г. испанцам было разрешено «занимать только пустующие земли, не причиняя вреда индейцам и с их добровольного согласия».[134] В 1532 г. были запрещены разделы общинных земель, при которых индейцы лишались наследственных земель и пастбищ. В Перу, согласно королевским распоряжениям, испанцы могли забрать в пользование только земли инков и жрецов (de sol). Общинные земли были оставлены в неприкосновенности. Земли были оставлены и за кураками (касиками). Иудейские земли не подлежали продаже испанцам.[135] Пожалования, отдававшие в руки испанцев индейцев вместе с землями (senorio territorial), были крайне редки в XVI в. К их числу прежде всего следует отнести владения маркиза дель Валье де Оахака (Э. Кортеса). По мнению Л. Векмана, это был единственный случай переноса типично европейских феодальных отношений (subinfeudalizacion),[136] Император Карл V дал своему вассалу Э. Кортесу в наследственное и постоянное владение обширные угодия вместе с индейцами (указ от 6 июля 1529 г.).[137] Впрочем, это не была простая переноска европейского института в Америку. В частности, под контролем короны находились подати с индейцев. Кортес не добился фиксирования рент на территориальной основе. Короли, таким образом, не дали Кортесу абсолютно полных прав на индейцев. Принцип «вассал моего вассала — не мой вассал» здесь не действовал. Такие же, но временные владения получили в Венесуэле Вельзеры.

Другой причиной защиты индейских земель со стороны короны было отсутствие у них морального права на передачу индейских земель завоевателям. Ведь в Америке речь шла не о возвращении земель, ранее принадлежавших христианам; нельзя было полагать, что индейцы атаковали христиан на их собственной земле, т. е. оправдать сгон индейцев с земли было крайне сложно для короны, поэтому она пошла по пути создания параллельного землевладения. Тем более что в первые десятилетия XVI в. земля испанцев мало интересовала. Об этом свидетельствовала ее символическая стоимость. К тому же масса пространств была незанята. Индейцы не стремились к установлению межевых знаков. Земля большинством из них рассматривалась лишь как средство для производства необходимых продуктов. Взаимная незаинтересованность привела к отсутствию попыток юридически оформить право землевладения. Эта ситуация была характерна для всех испанских колоний в первой половине XVI в.

Таким образом, на первом этапе взаимодействия испанцев и индейцев проблема земельной собственности теоретически решалась на условиях равенства прав и тех и других: все являлись владельцами земли у короля-собственника. Однако, во-первых, индейцы объявлялись лишь владельцами веками принадлежавшей им земли, и, следовательно, она могла быть у них отторгнута (как, впрочем, и у испанцев). Кроме того, в силу существования энкомьенды с трибуто и трудовой повинностью для индейцев последние находились в неравном положении с испанцами, что впоследствии облегчало захват индейских земель, которые не подлежали отчуждению. Уже в 1562 г. вице-король Перу граф де Ньева обратил внимание на несоответствие юридических норм реальному положению вещей в земельном вопросе. Как явствует из постановления от 12 июля, никаких документов на право владения землей (порой немалыми участками) у испанцев на руках не оказалось.[138]

Переходу земель в руки испанцев во второй половине XVI в. способствовал и демографический кризис, который охватил индейское общество. Появилось большое количество незанятой земли. Между тем по мере укрепления испанцев в Америке их интерес к земле возрастал, процесс все больше выходил из-под контроля короны. Необходимы были срочные меры для упорядочения ситуации, что и было сделано на следующем этапе развития испано-американского общества.

«Республика испанцев» и «республика индейцев». В ходе Конкисты постепенно складывалась новая социальная структура испано-американского общества. Между индейцами и испанцами по-прежнему существовала пропасть. Они находились на разных полюсах социальной лестницы.

Испанское население, несмотря на все призывы к равенству, продолжало занимать ее верхушку. К концу Конкисты оно увеличилось и дифференцировалось. Например, с Э. Кортесом на мексиканский берег высадилось 633 испанца. Затем их число дошло до 2329 человек. В 1540–1550 гг. белое население Мексики сократилось до 1385 человек, так так многие ушли на завоевание других территорий. К 1570 г. в Мексике проживало 6464 испанца, 50% из них жило в столице.[139] Аристократией колоний по-прежнему считали себя конкистадоры, первые поселенцы (pobladores) и их прямые потомки. Зачастую они добавляли к своему имени «don». Эмигранты второй волны, приехавшие в Америку после завершения распределения индейцев, чувствовали себя обиженными, занимались ремеслом и земледелием. Постепенно набирали силу королевские чиновники, как правило, испанцы знатного происхождения, юристы, профессиональные военные. Начал выделяться и слой деловых людей — предпринимателей. Но таковых в Испанской Америке в первой половине XVI в. еще было немного. К тому же они стремились породниться с местной аристократией для получения возможности использования рабочей силы индейцев. Были среди испанцев и бедняки, которые однако редко сливались с индейской беднотой, хотя их имущественное положение было зачастую равным.

Индейское общество в XVI в. также претерпело существенные изменения. Юридически все индейцы являлись свободными людьми — вассалами короля наряду с испанцами. Это неоднократно декларировалось в различных законодательных актах. Но те же законодательные акты отмечали и неравенство индейцев с испанцами. Индейцы были детьми, которых испанцам надлежало учить и защищать. Кроме того, в XVI в. корона настаивала на ограниченных контактах испанского и аборигенного населения. Предусматривалось раздельное их проживание, запрещались — или по крайней мере не поощрялись — смешанные браки и т. п. Все это затрудняло процесс слияния индейского и испанского обществ, что не означает, что его не происходило вовсе. Статистика (хотя и весьма ненадежная для этого периода) показывает, что к концу эпохи Конкисты процесс метисации уже имел место. Многие исследователи указывают на него как на одну из причин сокращения податного населения.

В отличие от немногочисленных испанцев, живших главным образом в городах, индейцы, составлявшие основную часть населения колоний, были сельскими жителями. Их жизнь по-прежнему была тесно связана с общиной. В Мексике и Перу, на п-ве Юкатан и в Колумбии структура доколумбовой общины в эпоху господства энкомьенды практически была не тронута. Сохранилась и земельная собственность индейцев. Испанцы сохранили социальное неравенство в общине. Сбор трибуто также осуществлялся через нее. Дело в том, что находившаяся на этапе разложения, сочетавшая элементы рабства и феодальных отношений доколумбова община региона высоких цивилизации была более приемлема для интеграции в колониальную систему, чем на Антиллах. «Быстро оценив выгоды, которые в перспективе сулила эксплуатация айлью, испанская корона направила усилия на интегрирование ее в колониальную систему», — писал X. К. Мариатеги.[140] Она лишь заменила астеков и пнчов как центральную власть, опустив на ступень ниже ко социальной лестнице, однако пожаловав многим из них кастильские титулы. Кураки и касики могли использовать приставку «дон». Они не подвергались наказанию, не платили трибуто, не привлекались к барщине. Это были индейцы с привилегиями испанских кабальеро. Их близкие родственники (indios nobles,indios ricos) осуществляли непосредственную власть над рядовыми общинниками (indios de corn un), которые несли трудовую повинность и в их пользу.[141]

В Мексике в первой половине XVI в. ситуация с общиной была аналогичной. Знатные индейцы (principales) освобождались от уплаты трибуто, занимая привилегированное положение по отношению к рядовым общинникам. Их земли обрабатывались «майеками», которые остались у них с доиспанских времен. Майеки платили оброк только касику, выполняли барщину лишь для «принсипалес».[142]

Община — сибин у чибча-муисков как удобная фискальноадминистративная единица и средство прикрепления индейцев к земле также была использована испанцами. Практически без изменения были включены в испанскую колониальную систему и общины индейцев-гуарани в Парагвае.[143] Несмотря на довольно гибкую политику испанцев в регионе высоких цивилизаций, индейцы сопротивлялись закабалению. Вот несколько примеров. В Мексике первая волна сопротивления была связана с разделом страны на энкомьенды. В 1522–1524 гг. вспыхнуло восстание, которое охватило всю Мексику. Многие энкомендеро были убиты. Подавить его удалось с большим трудом, как писал об этом Берналь Диас. В 1523 г. восстали индейцы на северо-востоке страны. Причиной выступления явились грабеж, насилие, обращение в рабство. Подавлял это восстание сам Э. Кортес. В 1524–1528 гг. восстали сапотеки, михэ и другие племена нынешнего штата Оахака. Оставшиеся в живых индейцы ушли в горы и леса, ни за что не желали вернуться. В 1525 г. имел место «заговор Куатемока» — вождя, следовавшего в одном из обозов завоевательного похода Кортеса. Правда, свой план уничтожения испанцев и восстановления независимости страны ему осуществить не удалось из-за предательства.

В 1529 г. восстание чичимеков было подавлено Нуньо де Гусманом. В 1531 г. против энкомьенды восстали индейцы юго-запада Мексики. Испанцам удалось восстановить свою власть только благодаря противоречиям между индейцами. В 1538 г. началось грандиозное восстание против энкомьенды и трибуто в Новой Галисии. В 1541 г. оно охватило почти всю страну, поставив под угрозу господство испанцев над Мексикой в целом. Но в конце концов и его удалось подавить. В этой победе испанцев главную роль сыграло превосходство в вооружении и организации боевых сил, а также структура и организация индейского общества, а именно: замкнутость, отчужденность индейских общин друг от друга. К тому же испанцам часто помогали принсипалес. В данном случае видный касик Пантекатл предал восставших. После этого выступления у индейцев наступил перелом в отношении к испанцам. Участились случаи непочтения к ним, убийства энкомендеро.[144] Попытки индейской реконкисты имели место и в других районах Америки.

Столкновения, эпидемии и усилившаяся эксплуатация приводили к сокращению числа общинников, а следовательно, и к разрушению традиционной индейской общины. Однако в целом сложившаяся в ходе Конкисты система отношений до поры до времени устраивала обе стороны, так как давала возможность пережить сложный период столкновения разных цивилизаций.

Включение американского континента в мировое сообщество сделало Новый Свет более чутким к изменениям в мировом хозяйстве. Складывание мирового рынка не могло не вызвать к жизни стремления не просто использовать имеющиеся у индейцев производительные силы, но и как-то изменить их. Во второй половине XVI в. (где-то раньше, где-то позже) начался переход к новой стадии развития испано-американского общества, для которого характерны как новые формы хозяйствования, так и новые формы эксплуатации индейского населения. Новые процессы проникли и в индейскую общину. Иными стали отношения как между метрополией и колониями, так и внутри колониального общества.

Испано-американский колониальный феодализм в эпоху Конкисты. На первом этапе взаимодействия испанского и индейского обществ (до 60–70-х годов XVI в.) на основе сплава индейских и испанских социально-экономических институтов под пока еще слабым влиянием зарождающегося мирового рынка в Испанской Америке начала складываться своеобразная общественно-экономическая формация, которую можно назвать колониальным феодализмом. Феодальные отношения с колониальным уклоном были системообразующими и преобладали в ее наиболее населенной части — регионе высоких цивилизаций.

Для этого этапа колониального феодализма была характерна экономика выживания, базировавшаяся на натуральном хозяйстве, цеховой системе, простом продуктообмене, анархии в системе мер и весов, финансах, примитивной структуре внешней торговли. Землевладение было основано на феодальном праве, хотя и имело целый ряд особенностей (равные права на получение во владение земли от короля-собственника у индейцев и испанцев; противодействие со стороны короны созданию крупной земельной собственности, отсутствие у индейцев и испанцев интереса к росту земельных владений). Для этапа Конкисты характерно сохранение структуры доколумбовой общины и ее разрушение лишь в количественном отношении. Община являлась основной податной и административной единицей. Феодальная рента взималась с индейцев в виде трибуто в признание вассальной зависимости от испанского короля и делилась между конкистадорами и короной, получавшей церковную десятину, кинто от эксплуатации рудников и некоторые феодальные платежи от испанского населения. Стержнем колониального феодализма той поры являлась энкомьенда — феод колониального образца, полных аналогов которому не было в Старом Свете. Проделав определенную эволюцию, она стала одним из важнейших колониальных институтов эпохи Конкисты. Через нее осуществлялось включение индейского населения в систему колониальной эксплуатации. Она базировалась на использовании производительных сил доколумбовой Америки.