Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

НОВОЕ ОБЩЕСТВО

Среди многочисленных факторов, влиявших на развитие Испанской Америки в 30-е годы XVII–XVIII вв., одним из наиболее благоприятных было постепенное изменение демографической ситуации. В Перу в середине XVIII в. численность индейского населения стабилизировалась (в 1754 г. она составляла 612 780 человек, 1793 г. — 617 700 человек).[305] В Новой Испании этот процесс начался на столетие раньше. В 1646 г. там насчитывалось 1 712 616 человек, в 1742 г. — 3 336 900, в 1790 г. — 4 636 074, в 1810 г. — 6 122 354 человека. Таким образом, за полтора столетия население Новой Испании увеличилось примерно в 3,5 раза.[306] Из них, по данным А. Гумбольдта, белые составляли 18%, лица смешанной крови — 22%, а индейцы — 60%.[307] Население росло и в пределах небольших областей. Так, население Кубы в 1774 г. составляло 161 670 человек, в 1792 г. — 273 301, в 1817 г. — 553 033 человека.[308] Рост населения Кубы шел не за счет индейского населения, а из-за увеличивающегося притока иммигрантов и негров-рабов. Важно, что демографическая ситуация изменилась в сторону роста по всей Испанской Америке.

Другим немаловажным фактором было продолжающееся ослабление метрополии — Испании, которая с XVII в. все больше превращалась во второстепенное государство. С последней четверти XVI в. до последней четверти XVII в. тоннаж судов, плавающих между метрополией и Индиями, упал приблизительно до 75%. В последующий период торговля перешла в основном в руки иностранцев, обеспечивающих ⅚ груза судов, уходящих флотилиями в Индии.[309] Происходил индустриальный упадок, исчезали многочисленные ремесленные гильдии, пустели многие процветавшие ранее города. В XVII в. население Испании сократилось примерно на 25%.[310] Упадок метрополии порождал две противоречащие друг другу тенденции в ее колониальной политике. С одной стороны, она усилила экономическое, прежде всего финансовое, давление на свои владения в Америке, стремясь поправить дела за их счет. С другой стороны, корона все больше теряла контроль над происходившими в колониях социально-экономическими процессами.

Эти тенденции наложили особый отпечаток на развитие всех сфер жизни колониального общества в данный период. Обособление его в новый этап колониального феодализма основано на выявлении целого комплекса процессов, органично связанных между собой. Важнейшими из них являются: 1) окончательное оформление самообеспечивающейся колониальной экономики и создание экономических основ для достижения независимости; 2) складывание крупного землевладения в виде асьендной системы; 3) переход к новой системе эксплуатации индейского населения и потеря короной контроля над использованием индейской рабочей силы; 4) серьезные изменения в социальной структуре общества, связанные с формированием колониальной экономической элиты, разрушением «индейской» республики» и началом складывания новых латиноамериканских наций.

От экономики самообеспечения к экономике независимости. Основой хозяйственной жизни колоний в этот период по-прежнему оставалось сельское хозяйство. Этот сектор экономики Испанской Америки постоянно наращивал объемы производства и функционировал в целом интенсивно. В Мексике он давал 56% годового валового продукта вице-королевства.[311]

Метрополия поощряла в колониях лишь производство экспортных культур (кошениль, ваниль, какао, сахар и др.), но их ареал был невелик и касался в основном Вест-Индии, Центральной Америки и некоторых других областей. Большинство хозяйств Новой Испании и Перу производило продукцию для внутреннего потребления и частично на межрегиональный рынок.

В XVIII в. в основном складывается определенная сельскохозяйственная специализация регионов. В Перу, на севере Косты, преобладали скотоводство и производство хлопка, в центре выращивался сахарный тростник, а на юге — виноград и хлопок. В кечуанской зоне Сьерры находились скотоводческие эстансии и обрахе. Эти хозяйства были едиными комплексами по выращиванию овец и производству шерстяных тканей. На Севере Сьерры преобладали плантации сахарного тростника для производства водки, культивировалась кока. С середины XVIII в. в Ламбайеке и восточных районах Кахамарки выращивался табак, который закупало государство. Специализация по районам имела место и в других колониях.

Производство для внутреннего потребления, вероятно, приносило некоторый доход, но не являлось средством обогащения, если только не было соответствующих условий для спекуляции сельскохозяйственной продукцией. Характерно, что в каждом регионе искали тот вид продукции сельского хозяйства, производство которого могло бы помочь участвовать во внешней или хотя бы межрегиональной торговле. Спрос на мировом рынке существенно уменьшал риск банкротства и освобождал в некоторой степени владельца асьенды от необходимости развивать многообразную экономическую деятельность в поисках дополнительных источников капитала. В Гватемале таким видом продукции стало индиго, выращиваемое на плантациях с использованием труда индейцев. Мексика продолжала поставлять на межрегиональный рынок пшеницу.

Во внешнюю торговлю старались втянуться и окраины колониальной империи. В Аргентине в XVIII в. большое развитие приобретает скотоводство, так как шкуры имели большой спрос на мировом рынке. Даже в Парагвае, где натуральное хозяйство сохранялось почти в девственном виде, колонисты выращивали для продажи йерба-мате Их расчет строился на том, что эта культура больше нигде не встречалась, и торговля им, хотя и с трудом, но все-таки шла.

Нехватка капиталов, рабочих рук, узость рынков определяли внутреннюю нестабильность хозяйственной деятельности колониальных поместий. Но в XVII–XVIII вв. весь сельскохозяйственный сектор экономики какой-либо колонии мог оказаться нестабильным и подвергнуться депрессии Обычно здесь действовал комплекс факторов. Колониально-феодальный характер хозяйства не был единственной причиной, но он усугублял тяжесть кризиса.

В XVIII в. темпы развития аграрного сектора различных колоний были неодинаковыми. Но в целом колониальное сельское хозяйство решило задачу самообеспечения и внутри регионов оформилось в относительно устойчивые системы. Этому в большой степени способствовало развитие внутриколониальной торговли.

О ее развитии свидетельствовали ярмарки, проводившиеся в XVIII в. довольно регулярно. Центры их проведения становились постоянными. Крупными торговыми центрами колоний являлись Лима, Мехико, Буэнос-Айрес и др. Однако внутренняя торговля продолжала ограничиваться короной путем проведения таксации цен на товары первой необходимости (1751 г.), репартимьенто товаров (1756 г.).[312]

Помимо ограничений внутренней торговли со стороны короны имелись тормозящие факторы, унаследованные от предыдущего периода. Рынок и рыночная продукция Испанской Америки продолжали ориентироваться на внешние потребности, они не росли (или росли очень медленно) «вовнутрь» и не могли стать решающим импульсом для развития отечественного капитализма. Сохранение земли у индейских общин многих регионов в XVIII в. давало возможность самостоятельно удовлетворять основные потребности. Корона продолжала покровительствовать индейскому землевладению. Поэтому проникновение рыночных отношений в индейскую среду было довольно слабым. Одним из решающих факторов безусловно была общая неразвитость товарно-денежных отношений в колониях. На Рио-де-Ла-Плате натуральная и денежная экономики сосуществовали в течение всего XVIII в. Большинство платежей совершались в натуральном виде. Продукты сельского хозяйства часто выступали в качестве денег.

Таким образом, если говорить о внутренней торговле в широком смысле, то она еще далеко не достигла уровня, характерного для общества, вставшего на капиталистический путь развития. Только повсеместное развитие товарно-денежных отношений могло открыть эту дорогу.

Районы горной добычи торговыми центрами можно назвать лишь с оговоркой. Действительно, они поддерживали связи со всеми частями региона, в который входили. Например, на северные рудники Мексики те вещи, которые не могли быть произведены на месте, доставляли с охраной за высокую цену с побережья Кулиакана или из Мехико, покрывая расстояние в одну тысячу миль. Но эта транспортировка больше напоминала военную экспедицию, чем свободный торговый обмен, и хотя связи в XVII–XVIII вв. были регулярными, их организация стоила очень дорого. К тому же большинство необходимых продуктов производилось на месте, так как шахтовладельцы сами обычно владели асьендами. Индейцам-рабочим товары, как правило, не продавались. Они обменивались торговцами серебром на незаконно вынесенные самородки. В выигрыше, несомненно, прежде всего оставалась могущественная торговая гильдия Мехико. В 1673 г. торговля с рудниками на севере колонии принесла ей доход в 600 тыс. песо.[313] Монополизация рынков, сложившаяся в период затянувшейся депрессии XVII в., что особенно ярко проявилось в Мексике, сужала торговые связи, но процесс накопления торгового капитала не прекращался, а шел более интенсивно.

Куда далее направлялся торговый капитал? Некоторая часть прибылей вкладывалась в коммерческое земледелие. Около половины торговых сделок по покупке земли торговцами Мехико относится к 1621 – 1653 гг. Прибыль также вкладывалась в горную добычу и торговлю серебром. Примерно в эти же годы около четверти крупных торговцев Мехико имели связи с горнодобывающими центрами, особенно с рудниками Сакатекас.[314] Начался процесс рационализации этого производства.

Реформы министра Индий Хосе де Гальвеса (1776–1787 гг.) и введение свободы торговли внутри колониальной империи (1778 г.) способствовали усилению этих процессов. Доходы с горной добычи росли, и она становилась все более привлекательной для капиталовложений. Одновременно с этим падала коммерческая прибыль, и торговый капитал искал новые рынки сбыта. В конце XVIII – начале XIX в. в Новой Испании появляется еще 3 консуладо — в Гвадалахаре (1795 г.), Веракрусе (1795 г.), Пуэбле (1821 г.). Они активно включились в конкурентную борьбу с торговой гильдией Мехико.

Торговля с Испанией в XVII–XVIII вв. была практически парализована, так как приход флотилий из метрополии стал крайне редок, а в иные годы их вообще не отправляли. Торговля шла через компании, являвшиеся фактическими монополистами. Например, «Компания Гипускоа» (Венесуэла) торговала какао с 1728 по 1785 г., имея прибыли от 20 до 40% из-за разницы закупочных и розничных цен.[315] Главной статьей экспорта в Испанию по-прежнему оставалось серебро. В 1796–1820 гг. оно составляло 73,1% экспорта товаров из порта Веракрус.[316]

В XVIII в. короне пришлось ввести некоторые послабления в торговлю колоний с другими государствами. В 1704 г. в Кальяо появились 3 судна под французским флагом. Указ 1701 г. разрешал им заходить на заправку в испано-американские порты. Тогда же с французами был заключен контракт о поставке рабов из Африки. Право свободного ввоза определенного количества рабов называлось «асьенто». В 1714 г. право «асьенто» получили англичане. За одного раба в королевскую казну вносилось 33⅓ песо (часто компании выплачивали все деньги заранее).[317] Отсюда такая благосклонность, которая способствовала развитию внешней торговли и служила стимулом для производства товарной продукции. Правом «асьенто» активно пользовались контрабандисты. К тому же с 1708 по 1721 г. Испания опять не смогла послать в Америку ни одной флотилии. 3 флотилии, отправленные за все восемнадцатое столетие, принесли прибыль в 24 млн песо, а англичане только на судах, которым было «разрешено» заходить в испано-американские порты с 1713 по 1739 г, заработали 224 млн песо[318] Эта ситуация заставила корону начать постепенное отступление от монополии торговли. С 40-х годов XVIII в. получила распространение система «регистровых кораблей» (navios de registro). Порты Испанской Америки могли ежегодно принимать некоторое количество иностранных кораблей. В Перу они появились в 1754 г. Указ о «свободе торговли» способствовал оживлению связей между Испанией и Америкой, в 1778 г. из метрополии в колонии прибыло 162 корабля.[319] Объем внешней торговли за 10 лет (1778–1788 гг.) увеличился в 3 раза, а внутренней — в 5 раз.[320] Однако ограничения еще оставались, и полного раскрепощения торговли не произошло. По данным А. Гумбольдта, в XVIII в. из Новой Испании и Гватемалы вывозилось продукции на 31,5 млн песо, из них продукция сельского хозяйства составляла 9 млн песо, а горнодобывающей промышленности — 22,5 млн песо. Импорт туда равнялся сумме в 22 млн песо. Из Перу и Чили в это время вывозили продукции на 12 млн песо, где доля горнодобывающей промышленности была равна 8 млн песо, а аграрного сектора — 4 млн песо. Весь импорт определялся суммой в 11,5 млн песо.[321]

Межрегиональная торговля в XVII в. подверглась жестким ограничениям. В 1631 г. была запрещена торговля между Мексикой и Перу. Однако постоянное нарушение этого запрета заставило корону осознать, что фактически непрекращающаяся торговля между колониями находится вне ее контроля. В 1689 г. регулирование торговли между колониями было ослаблено. В 1701 – 1704 гг. центром тихоокеанской межрегиональной торговли стал порт Кальяо. В эти годы через него прошло 241 судно.[322] В Чили везли европейские товары, получаемые контрабандным путем; из Чили — пшеницу, вино, мясо и рабов, поступавших через Буэнос-Айрес также нелегально. В Гуаякиль ввозили муку, сахар, из него экспортировали дерево и какао. Импорт в Гватемалу составляли ткани, одежда, вино, вывозили из нее индиго и дерево.

Во второй половине XVII и в XVIII вв. особенно важное значение для развития экономики колоний имела контрабандная торговля. Она явилась одним из основных механизмов включения Испанской Америки в мировой рынок. Объемы ее были очень велики. Только в 1718 г. общая стоимость вывезенных Англией из Венесуэлы товаров достигла 44 600 тыс. песо.[323] В Мексике эта торговля к середине века достигла беспрецедентных размеров. Вице-король Букарелли писал, что в Пануко заходит до 200 кораблей, то же самое творится в Тампико. «Полученные товары меняют на мулов и другой скот, и власти никому не мешают».[324] Оживленным пунктом контрабандной торговли в XVII–XVIII вв. оставался Буэнос-Айрес.

Незаконная торговля не только заполняла пустоту, образовавшуюся от отсутствия официальных торговых отношений между метрополией и колониями, но и стимулировала расширение производства экспортных товаров. Внешняя торговля колоний вырывалась из-под контроля слабеющей метрополии, и в XVIII в. Испанская Америка активно втягивалась в сферу мирового рынка, чьи потребности порождали новую зависимость, определяя экономическую специализацию регионов.

Важнейшей отраслью экономики колоний для испанской короны по-прежнему оставалась добыча ценных металлов. Запасы их казались неиссякаемыми. В 1790 г. только в одном Перу насчитывалось 784 серебряных рудника (из них 728 действующих), 69 золотых приисков, 4 ртутных рудника, 4 медных рудника и 12 рудников по добыче свинца.[325] Однако в XVIII в. горная добыча в Перу переживала тяжелый кризис, и место лидера в этой отрасли экономики заняла Новая Испания. Огромные территории колоний, насыщенность их недр металлами позволяли делать новые вливания золота и серебра в постоянно опустошающуюся испанскую казну. Благодаря им испанская империя продолжала держаться на плаву и даже временами усиливала свое политическое и военное влияние. В XVII–XVIII вв. в западных районах Новой Гранады были открыты богатейшие месторождения золота, превратившие колонию в основного его поставщика на мировой рынок. В XVII в. Новая Гранада давала 39% мировой добычи золота, в XVIII в. — 24%.[326]

Растущая неравномерность в развитии экономики колоний отразилась и на горной добыче. Два наиболее развитых в предыдущий период региона — Перу и Мексика являются ярким тому примером. Рудники Потоси и Гуанкавелики в Перу мита, тяжелые налоги и хищническая эксплуатация месторождений уже на рубеже XVII и XVIII вв. привели в значительный упадок. Рудники Мексики, напротив, уже в XVII в. были в основном переведены на наемный труд. В XVIII в. налоговые послабления позволили там произвести техническую реконструкцию многих шахт через крупные вложения капитала.

К XVIII в большинство серебра Перу производилось уже с помощью наемного труда. Но этих рабочих еще нельзя было назвать горнопромышленным пролетариатом Как и в более ранний период, они продолжали материально поддерживать себя вынесенной с рудника рудой. В конце XVII в. в Оруро возрастает количество руды, дробившейся вручную на небольших заводах, называемых трапичес. Владельцы трапичес почти целиком зависели от руды, вынесенной контрабандой рабочими из шахт. Система трапичес была широко распространена и в других горнодобывающих центрах Верхнего Перу, так как вице-король конде де Монклова смягчил регулирование торговли рудой, чтобы повысить доходы правительства.[327] Теперь стало легче легально распоряжаться металлом, законность добычи которого вызывала сомнения.

В 1720 г, пытаясь заставить местную администрацию контролировать систему трапичес, наиболее крупные владельцы шахт Оруро приостановили работу и позволили воде затопить рудники. Местное кабильдо разрушило ряд незаконных трапичес, арестовало их владельцев, но прекратить вынос руды индейцами из рудника было невозможно. Большинство рабочих отказалось бы от временной или регулярной работы без получения части руды. Более того, потребовалось бы постоянное принуждение к труду не только в Оруро, но и в других центрах горной добычи Верхнего Перу, чтобы помешать рабочим двинуться в другие места, где условия работы были бы более благоприятными. Итак, большинство горных рабочих Оруро даже во втором десятилетии XVIII в. были в континууме между крестьянским хозяйством, с которым они не порывали связей, страхуясь на случай неблагоприятных изменений на руднике, и заработной платой и долей руды за труд в добыче серебра.

В Новой Испании на рудниках наемный труд преобладал уже в середине XVII в. К XVIII в. рудокопы Новой Испании составляли своего рода рабочую аристократию, характеризующуюся расточительностью и географической мобильностью. На севере это были метисы, мулаты и испанизировавшиеся индейцы. Заработная плата их почти не выросла со времен 4 реалов, но выросла доля выносимой руды. К концу XVIII в. положение постепенно меняется. В Гуанахуато доля руды заменяется высокой дневной оплатой — от 8 до 10 реалов.[328]

Судьба различных групп предпринимателей, связанных с производством серебра в Потоси, была сложной. Значительная часть шахтовладельцев в XVIII в. разорилась. Известно, что к середине XVIII в. многие шахты Потоси были предоставлены индейским рабочим, работавшим по выходным дням. К 1774 г., по данным вице-короля Аматы, они добывали половину серебра Потоси.[329] Следовательно, в это время половина серебра Потоси добывалась самыми экстенсивными методами В 1751 г. был создан банк Сан-Карлос. Покупая слитки за деньги, он ликвидировал доходы торговцев серебром и оказывал финансовую помощь в покупке продовольствия и других товаров для рудников.

В Мексике шел совершенно другой процесс. В Сакатекас, например, имела место концентрация капитала. К середине XVII в. там имелась группа крупных предприятий. Финансовые дома Мехико, выступая как посредники, посылали деньги и снабжение в северные лагеря в обмен на бруски серебра, которые они затем чеканили. В XVIII в. обе эти тенденции достигли своей кульминации. В эпоху Бурбонов в Мексике образовывались банки по приему серебра и мощные горные предприятия с капиталом более миллиона песо каждое. Структура производства была сложной и изменялась от одного центра горной добычи к другому. В более мелких городах, таких, как Сомбререте и Боланьос, одно крупное предприятие определяло все производство. В Гуанахуато или Каторсе, напротив, оставались 2 сектора производства: добыча и рафинирование. Реформы Бурбонов способствовали вложению торгового капитала прямо в горную добычу. Современники отмечали, что ни один предприниматель в Перу не владел такими ресурсами капитала, какие были у их мексиканских коллег.

Можно ли говорить о том, что, по крайней мере, в последней четверти XVIII в. производство серебра в Мексике полностью перешло на капиталистические рельсы? Пример Сакатекаса, одного из крупнейших центров по добыче серебра в Мексике, показывает, что компании имели в производстве больший успех, чем частные предприниматели. В Мексике из-за постоянного подъема уровня воды рудники как минимум каждые 10 лет требовали новых крупных инвестиций для строительства дополнительных шахт и штолен. В 1786 г. в Сакатекас образовывается объединенная компания из шахтовладельцев, торговцев Мехико, банкиров и местных жителей Однако уже в 1788 г. многие местные жители разорвали свои контракты с компанией, так как ее расходы скоро превысили ее доходы В 90-х годах компания получила ряд важных льгот от короны (снижение цен на ртуть, полное освобождение от налогов на 6 лет) Однако к 1804 г. общий дефицит, т. е. неокупившийся капитал компании, составлял 1 198 930 песо, и только 11¾ доли капитала обращались.[330] Так, после 17 лет производства рудник компании почти не приносил дохода своим владельцам. Его деятельность в неделю стоила 6000 песо. К 1803 г. компания имела 3 очистительных завода Стоимость их вместе с оборудованием шахт можно оценить в 931 768 песо.[331] Компания была одним из крупнейших предприятий в Мексике.

В 1805 г. рудник, наконец, начал приносить хорошую прибыль Однако к этому времени из всех пайщиков «выжило» только 5 человек. За 17 лет эти люди вложили в рудник Вета Гранде, которым владела компания, 922 205 песо[332] Кто были эти 5 пайщиков и откуда они брали капитал?

Двое из них, братья Фагоага, были опытными горными предпринимателями и владельцами крупнейшего в Мексике серебряного банка. Хотя банк в 70-е годы терпел большие убытки, рудники на Севере, также находившиеся в их собственности, позволяли им продолжать делать вложения в Сакатекас. Третий пайщик, Антонио де Бибанко, владел имуществом в полмиллиона песо, вложенных в асьенды и рудники, из которых Вета Гранде был крупнейшим. Четвертый, Антонио Бассоко, разбогател на торговле в Мехико В 80-е годы XVIII в он перевел свои капиталы из торговли, где прибыль падала, в банковское дело и рудники. О пятом пайщике подробных сведений нет, но, несомненно, он также был очень богатым человеком.[333]

Эта компания была не единственной в Мексике. В других структура капитала являлась примерно такой же, и так же долго приходилось ждать прибыли. Поэтому многие предприниматели разорялись, не дождавшись какого-либо дохода. Из деятельности подобных компаний явствует, что в Мексике во второй половине XVIII в интенсивно идет процесс накопления капиталов, но накапливаются они у очень ограниченной группы людей — торговцев, банкиров, асендадо и горнопромышленников, причем все они занимаются самой разнообразной экономической деятельностью. Торговому капиталу принадлежала большая доля вложений в производство серебра. Изменения в оплате труда рабочих в Сакатекас в основном приходятся на 80-е годы XVIII в. В начале XIX в на одном из рудников Сакатекас работало 2500 рабочих, из которых 1415 человек были заняты непосредственно в шахтах.[334] Часто в нарушение закона часть заработной платы выплачивалась рабочим товарами.

Горная добыча в Мексике, самом развитом в этой сфере экономической деятельности регионе Испанской Америки, в XVIII в. не являлась полем для свободного предпринимательства. Нехватка капиталов привела к развитию процесса монополизации в производстве серебра со стороны крупнейших торговых и финансовых домов и в меньшей степени землевладельческой аристократии, единственных обладателей громадных по тем временам капиталов, которые были необходимы для получения прибыли в добыче ценных металлов. Горнопромышленных предпринимателей, рискующих заниматься только производством серебра, вероятно, было не так много, чтобы сформировать влиятельный социальный слой. Таким образом, мы не можем говорить о существовании какого-либо значительного промышленного капитала в Мексике в XVIII в, но вправе констатировать, что накопление капиталов и рост наемной рабочей силы создавали благоприятные условия для развития капиталистических отношений в горной промышленности.

Другой важной отраслью индустрии колоний была обрабатывающая промышленность, сосредоточенная в основном на различного вида обрахе. В Новой Испании в XVIII в она давала до 29% годового валового продукта страны в виде разнообразных тканей, кожи, одежды, обуви, сахара, свечей и других товаров Часто это производство было еще неотделимо от сельского труда.

В конце XVIII в в Новой Испании появляются мануфактуры европейского типа. Одна из самых известных — табачная мануфактура в Мехико, открытая в 1772 г. В 1789 г. возникло еще 6 мануфактур с общим количеством рабочих в 12 тыс человек и служащих в 5 тыс человек.[335] В Перу XVIII в обрахе также часто являлись крупными предприятиями В Сан-Хосе-де-Кончакалья (департамент Куско) сохранились руины такого обрахе, разрушенного отрядами Тупак Амару в 1780 г.

Несмотря на широкое внедрение обрахе в колониальную экономику, даже в XVIII в во многих регионах не удавалось полностью удовлетворять потребительский спрос. Об этом свидетельствуют высокие цены на ткани и изделия из них. В Аргентине, например, материал был так дорог, что иезуиты в 1760 г. вынуждены были построить там свое собственное обрахе, изготовлявшее одежду для рабов. Такое же обрахе существовало в Перу в Кахамарке.[336]

Одна из причин такого отставания предложения от спроса на продукцию обрахе — нехватка капиталов и рабочих рук. Если судить по обрахе Керетаро, крупнейшему центру по производству шерсти в Мексике, этот сектор экономики на протяжении всего XVIII в был крайне нестабильным. Между 1782 и 1809 гг. из 45 обрахе Керетаро 32 предприятия имели одних и тех же владельцев лишь в течение менее четырех лет.[337] Чтобы защитить себя от риска, предприниматели стремились разнообразить свою экономическую деятельность. Из владельцев обрахе Керетаро между 1706–1714 гг. только двое из 21 человека назвали обрахе в качестве своего единственного занятия.[338]

Нестабильность производства в этом секторе экономики во многом также порождалась политикой короны, которая до конца XVII в. не оставляла намерений ликвидировать обрахе вообще или через жестокое регулирование свести производство в них к минимальному уровню.

Упорство короны определялось как желанием уничтожить всякую конкуренцию в Америке для испанских товаров, так и вопиющими злоупотреблениями в отношении индейцев, которые были характерной чертой многих обрахе в XVII–XVIII вв.

Однако закрыть обрахе корона была не в состоянии. В конце XVII – начале XVIII в. регулирование их деятельности смягчается. В XVIII в. Бурбоны открыто терпели обрахе и злоупотребления в них, так как эти текстильные предприятия уже глубоко внедрились в экономику Новой Испании.

В Перу веком процветания для обрахе было XVII столетие. В XVIII в. намечается определенный упадок в производстве, чему способствовала конкуренция со стороны европейских товаров. С 1711 г. обрахе Перу подверглись жесткому лицензированию. Право на владение обрахе колонисты должны были фактически выкупать у короны. В 1782 г. губернатор Кито просил защитить перуанскую «промышленность» от иностранных товаров, введя на последние высокие пошлины. Но консуладо Лимы, обладавший фактически торговой монополией, на это не согласился, так как купцы богатели на разнице цен в Европе и Америке.[339] Кроме того, большую часть овечьей шерсти правительство приказало вывозить из Перу в Испанию. В результате к концу XVIII в. в Перу осталось лишь 150 обрахе, тогда как в конце XVII в. их было 300.[340] После войны за независимость некогда процветавшая отрасль экономики Перу была окончательно свернута, так как внутренний рынок наводнили дешевые английские товары.

Система труда на обрахе XVIII в. была самая разнообразная. Здесь использовались свободные наемные рабочие, получавшие денежную оплату за труд, преступники, долговые пеоны, рабы. Трудно сказать, какая из форм труда преобладала. Решающим условием здесь было не развитие техники производства, а доступность рабочей силы. Поэтому в изменении системы труда на обрахе могли быть длительные периоды регресса. Например, в Керетаро в начале XVII в., когда обрахе было немного, а количество рабочих большим, рабочая сила состояла из свободных индейцев и долговых пеонов. После 30-х годов XVII в. количество рабочей силы резко сократилось из-за «осушительных» наборов, часть обрахе перешла полностью на труд негров-рабов. Рабский труд применялся на обрахе вплоть до 1810 г. Метисы, негры, мулаты нередко посылали своих детей в учеиики к владельцам обрахе. Индейцы предпочитали этого не делать. На обрахе также работали люди различного этнического происхождения, приговоренные к этой работе за преступления.

К 1750 г. ситуация с рабочей силой в обрахе Керетаро начинает быстро меняться, так как рост различных предприятий обостряет борьбу за рабочие руки. Начинает активно использоваться долговой пеонаж, причем эти должники формируются из сельского населения. Часть индейцев продолжает быть временными или сезонными работниками. Получают распространение рассеянные мануфактуры. Шерсть раздавалась по деревням, а потом собиралась пряжа. Это также было средством приобретения рабочей силы: если индеец сам продавал пряжу, он должен был отработать в обрахе, чтобы выплатить долг.

В районах, где обрахе были ограждены от иностранной конкуренции и имели благоприятные условия для развития, они в XVIII в. превращались в мануфактуры капиталистического типа, чье развитие задерживала сохранившаяся в значительной степени система труда, основанная на долговом пеонаже и рабстве Однако даже в самом конце XVIII в. количество обрахе в Мексике резко колебалось Например, с 1775 по 1816 г. было три периода упадка производства на обрахе. В 1785–1792 гг. действовал целый комплекс неблагоприятных факторов — эпидемии, неурожай, падеж скота.[341] Прямо или косвенно, но все причины нестабильности производства в обрахе были связаны с отсутствием или недостатком развития в колониях свободного рынка капиталов и рабочей силы.

Несмотря на рост обрахе и появление мануфактур европейского типа, в селе и в городе превалировало ремесленное производство. Во второй половине XVIII в. в Мексике было более 200 цехов.[342] Однако цеховой строй в это время уже вступает в полосу кризиса. Многие ремесленники жаловались на мелочную опеку цехов, рутину, регламентацию производства, привилегии одних и ограничения других. В 1770, 1772, 1777, 1785, 1793 гг. появляются указы испанского правительства об ограничении деятельности цехов, все более превращавшихся в живой анахронизм. В 90-е годы в Новой Испании было провозглашено право открывать мастерские без вступления в цех.[343] Часть городского населения протестовала, организовав ряд выступлений. Ликвидация цеховой системы открывала простор для деятельности людей, имевших достаточно большой капитал. Мелким ремесленникам, уже не защищаемым цехами от конкуренции, это грозило разорением. Городское ремесло долго не могло освободиться от феодальных «одежд» Известно, что последние цехи в Мексике были ликвидированы только в 1861 г.[344]

Для развития ремесла в Перу в этот период был характерен большой процент занятости в нем метисов и индейцев. Городских индейцев-ремесленников в Перу называли янаконами. Они в основном были очень мобильной группой, которая проявляла инициативу в поисках экономической выгоды. По переписи 1683 г. в Оруро 30% из них занималось ремеслом, 24% — торговлей и транспортом. Среди индейцев во второй половине XVIII в. уже имелись такие специалисты, как кузнецы по серебру, изготовители свечей, башмачники, мясники, каменщики, портные, пекари, ткачи-драпировщики, парикмахеры, изготовители гитар, рисовальщики, пирожники, шляпники, гончары, повара, изготовители стульев, плотники и др. В переписи из 410 мужчин-янакон, опрошенных в Потоси в 1672 г., более 52% были ремесленниками.[345] В 1663 г. один недовольный руководитель индейской общины писал, что индейцы специально обучаются ремеслу, так как после этого они могут называть себя янаконами и уклоняться от миты и обязанностей по отношению к своим общинам: «Они изменяют свою одежду, говорят на испанском языке… Они овладевают другими профессиями: занятиями ткачей, портных, плотников, так как при этой умышленной уловке они становятся свободными янаконами».[346] Только 18% янакон к концу XVII в. было связано с горной добычей. Главным образом они были вовлечены в ремесло и торговлю.[347] Таким образом, во второй половине XVII–XVIII вв. ремесло развивается не только в количественном и качественном отношении, но раздвигаются также этнические рамки социального слоя, вовлеченного в этот вид экономической деятельности.

Налоговая политика в колониях в этот период была направлена прежде всего на сбор средств непосредственно для короны, а также на покрытие собственных расходов. Качественный состав поступлений в казну не изменился. Все платежи в основном опирались на феодальное право. Только таможенные сборы можно отчасти назвать буржуазными, так как они стали стабильными и зависели не от количества товара, а от его качественных характеристик. Таким образом, вводились экономические методы воздействия на хозяйственное развитие метрополии и колоний.

Количество налогов продолжало расти. В Мексике в XVIII в. оно достигло 35 наименований. Постоянно росло трибуто. Поступления от его сбора в казну Перу составили сумму в 899 197 песо в 1799 г., причем этот налог распространялся теперь и на «кастас».[348]

Усиливалось налоговое давление на торговлю, приносившее метрополии огромную прибыль. В королевскую казну в Мексике от торговых пошлин в 1778 г. поступил 1 млн 791 тыс. песо.[349] В Перу были введены новые монополии, например на табак (с 1746 г.), и увеличены поступления от старых. Налог на водку увеличился на 12%. В 1799 г. поступления в казну в Перу составили 5 млн песо.[350] Важную роль в их увеличении сыграли упорядочение таможенных сборов и введение свободы торговли. Возросли поступления от композиций.

Кроме налогов, общих для всех колоний, многие регионьь подвергались еще специфическим поборам со стороны метрополии. Новая Испания продолжала нести расходы по содержанию Антильских островов, Куманы, Луизианы, Юкатана, Филиппин. Новый налог на строительство крепостей («ситуадо») принес казне 3 млн 70 тыс. 839 песо. Вся эта сумма была истрачена на содержание данных территорий.[351] В 1640 г. корона ввела в Новой Испании ежегодный налог в 400 тыс. песо для содержания флота в Карибском море. Но, кроме военных, у колонии были и другие расходы. Одни осушительные работы к. 1637 г. уже стоили 3 млн песо. В 1640 г. кабильдо Мехико потратило 35 тыс. песо для празднования прибытия вице-короля Монтесклароса. Через два года прибыл другой вице-король, Сальватьерра, и кабильдо для организации достойной встречи наложило особый налог на арендаторов муниципальной собственности, просило добровольных взносов и заняло 10 500 песо из королевской казны.[352]

Впечатляющие суммы налоговых поступлений и непроизводительных расходов заставляют предположить, что нехватка капиталов для развития отечественной экономики создавалась в колониях в определенной степени искусственно. Финансовая политика короны, казалось, была направлена на то, чтобы взять как можно большую долю с тех благ, которыми могли пользоваться колонисты естественным образом (все виды экономической деятельности), и продать им как можно больше благ, которые находились в ее распоряжении. Последнее утверждение относится прежде всего к продаже должностей. В 70-х годах XVII в. в Перу началась систематическая продажа должностей коррехидоров. Цены были высокими, что показывало их прибыльность. Вице-король Дюк де ла Палата (1681–1689 гг.) назначил цену в 26 500 песо за эту должность в Кахатамбо на трехлетний срок. Годовая оплата поста была только 1 тыс. песо. Около 1741 г. Мануэль де Элькорробаррутиа заплатил 16 тыс. песо зо должность коррехидора в Чанкае.[353]

Выплачивая гигантские суммы короне, колониям удавалось все же содержать и метрополию, и себя. Феодальные отношения, естественно (если так можно сказать о Конкисте) возникшие на испано-американской почве, в XVIII в. консервировались искусственно из-за утечки капиталов за океан, в Европу.

В Испанской Америке по-прежнему ощущалось недостаточное циркулирование монет. Большинство их уплывало в Испанию. Например, в Перу в 1761–1774 гг. было отчеканено монет на сумму 100 667 838 песо. Из них 67 401 385 (т. е. 67%) оказались в Испании, 15% — в Буэнос-Айресе и только 0,2% — в Перу.[354]

Монетная система в Перу не ориентировалась на расширение внутреннего рынка. В неопубликованных инструкциях для монетного двора в Лиме указывалось, что ¾ монет должны быть отчеканены стоимостью в 8 реалов. Из оставшихся половина чеканилась в монетах по 4 реала, из оставшейся половины ⅔ — в монетах по 2–3 реала, и только ⅓ — в монетах в половину реала Такая чеканка учитывала интересы внешней торговли, но не внутренней. Известен факт, что в XVIII в. булочники Лимы требовали повышения цен на хлеб, так как отсутствие мелкой монеты затрудняло расчеты.[355]

Рассматриваемый период колониального феодализма, охвативший около 170 лет, был неравнозначным для развития экономики различных регионов Испанской Америки и для развития отдельных отраслей хозяйства колоний. Несмотря на это, мы не можем еще назвать колониальную экономику данного периода чисто (или в основном) денежной экономикой, экономикой с международным рынком значительного объема, экономикой со свободным входом на рынок товаров и рабочей силы и выходом из него. Следовательно, она являлась еще преимущественно натуральной. Для неаграрного сектора, там где ведущие позиции уже начал занимать «коммерческий капитализм», был характерен высокий уровень спекуляции и риска банкротства. Горная добыча, ремесленное и мануфактурное производство, внутренняя торговля страдали к тому же от удаленности рынков, отсутствия или недостатка банков.

Несомненно, однако, что экономическое развитие колоний стало более интенсивным. Драматическое чередование бумов и депрессий отражало в целом довольно динамичное течение экономической жизни в Мексике и Перу. В Центральной Америке, где в 1630–1720 гг. наблюдался экономический застой, в начале XVIII в рост производства индиго, разработка рудников в Гондурасе и, главное, развитие контрабандной торговли создали условия для «процветания» в конце последнего колониального столетия Даже в бескрайних районах Пампы, где в 1723 г. кабильдо Буэнос-Айреса обнаружило только одно неклейменое стадо в сотне миль от города, происходили в XVIII в. серьезные изменения[356] Существовавшей форме экстенсивного скотоводства пришел конец Исчезновение диких стад скота вблизи города и открытие соляных копей юго-западнее Буэнос-Айреса положили начало активному освоению колонистами районов Пампы, что привело к широким военным действиям с арауканами.

Наибольших успехов добилась Новая Испания, вышедшая из депрессии XVII в с внутренней структурой, подготовленной для создания независимой экономики. Объективно Мексика выиграла от упадка торговли с Севильей. Ее торговая элита смогла перенаправить свой капитал на развитие рудников, внутренней торговли, мануфактур и земледелия. Ценность земли в XVIII в. возросла. Упадок экспортной торговли привел к большей экономической независимости.

Рост экономической независимости порождал стремление к независимости политической. Планы ее достижения появляются в Мексике еще в XVII в. В 1642 г. дон Гильен де Лампарт составил план действий, которые включали отмену налогов и пошлин, освобождение рабов, конфискацию имущества врагов, создание «королевского» совета из местной элиты, освобождение узников инквизиции, совещания с консуладо Мехико и отправку посланников за помощью в Португалию, Голландию, Францию, Венецию и Италию.[357] В Перу, где колониальное угнетение было сильнее, а экономическая элита менее влиятельной, роль борцов за независимость взяла на себя индейская знать. Локальные восстания, имевшие место в Перу в течение всего XVIII в., вылились в настоящую войну в 80-е годы столетия.

Асьенда и проблема землевладения. С 30-х годов XVII в. начинается новый этап в проведении композиций, благодаря которому происходит юридическое закрепление произошедшего ранее фактического раздела земли между испанцами и индейцами. Первое время приобретение земли испанцами через композиции не вызывало большого количества жалоб со стороны индийских общин, так как в ход шли прежде всего пустующие земли, покинутые индейцами. Так, в районе Мецтитлана (юг Новой Испании) с 1639 по 1700 гг. имела место всего одна тяжба.[358]

Порядок «предоставления» земли был сложным и требовал длительного времени. Претенденту прежде всего надо было доказать, что земля действительно пустует. Затем он должен был добиться от колониальных властей признания себя «лучшим хозяином», чем другие претенденты. После этого материалы посылались в Испанию для получения королевского подтверждения. В результате многие испанцы и индейцы пользовались землей в явочном порядке. Многие частные владения не имели королевских подтверждений, что создавало атмосферу неуверенности.

Лишь в середине XVIII в были сняты эти бюрократические тормоза для развития крупного землевладения 15 октября 1754 г. испанский король Фердинанд IV передал в законное владение латифундистам коронные земли, самовольно захваченные ими со времен испанского завоевания до 1700 г. Земли, захваченные с 1701 по 1754 г., закреплялись за их новыми владельцами при условии уплаты «умеренной компенсации». Король предоставил право вице-королям распродавать коронные земли посредством композиций. Землевладельцы, получившие подтверждение на законное обладание землей, теперь могли свободно ею распоряжаться и передавать по наследству. Для получения королевского подтверждения колонисту необходимо было обрабатывать землю, на которую он претендовал.

Указ 1754 г. можно назвать новой аграрной реформой в Испанской Америке. Он означал отказ короны от безоговорочных прав на земельные владения своих подданных в колониях и юридически отменял условное земельное владение на основе феодального права, ставшее к этому времени во многом формальностью. Однако полного введения буржуазного права собственности на землю не произошло, так как права свободного приобретения земель любым человеком провозглашено не было. По-прежнему земельный вопрос оставался под контролем колониальных властей. Произошло в основном облегчение юридической процедуры размежевания индейских и испанских земель.

Земли индейцев и в XVIII в. рассматривались как собственность короля. Индейцы имели лишь право пользования ею. Указ 1754 г. рекомендовал колониальным властям наделить землей индейские общины, если они ощущали в ней нехватку. Однако существовали официально установленные нормы земельной собственности для индейцев. Так, в 1712 г. в деревне Аукальяма (Центральная Коста) каждому трибутарию выделялось 2 фанеги земли (около 1,5 га).[359] Земля, отданная в личное пользование, считалась общественной. «Излишки» земли, т. е. то, чем владела община сверх установленной нормы, по указу 1754 г. могли продаваться с аукциона. Поэтому, несмотря на то, что верховным собственником земли общин являлся король, отчуждение индейских земель продолжалось. В Новой Испании к 1805 г. ⅔ земель оказалось у латифундистов, ⅕ — у индейцев и ⅙ — у метисов.[360]

В 1780 г. вышел новый королевский указ, подтвердивший право собственности на уже приобретенные земли. Но вопрос приобретения земли опять решался не путем купли-продажи, а через посредника, каким был королевский суд. Представители короны решали, кому отдать предпочтение. Таким образом, и в конце XVIII в. право безусловной собственности на землю в Испанской Америке было весьма относительным.

Частные земельные владения, заменившие энкомьенды, существенным образом отличались от них. Если энкомьенды получали продукты, производимые индейцами, то частные поместья производили продукты, требуемые испанцами. В исторической литературе они получили общее название — асьенды.

Термин hacienda вошел в употребление в конце XVI в. и означал определенные виды сельской собственности, которые не были идентичны в различных регионах. Под ним также подразумевался любой вид «текучего» имущества, не имевшего характера устойчивого постоянного владения. В документах колониального периода термином «асьенда» могли обозначать «казну» или «финансы» испанского королевства.

В Мексике асьендой называли крупное скотоводческое ранчо, на Кубе — небольшое табачное хозяйство или обширную сахарную плантацию, на южном побережье Перу — виноградник, обрабатываемый неграми-рабами. В XVII в. для обозначения крупного земельного владения часто употребляли слово «эстансия» (estancia). Римский конгресс латиноамериканистов 1972 г. пришел к выводу о сущностном единстве комплекса «плантация — асьенда — эстансия». В принципе можно выделить 4 основных типа асьенды: мелкая асьенда, плантация, манориальная асьенда и ранчо.

Таким образом, можно говорить о существовании так называемой «полиморфной асьенды» с большими региональными вариациями в производственном потенциале, использовании труда, выходе на рынок. Однако этот институт, несмотря на разнообразие форм, имел свой собственный механизм развития. Важнейшими его чертами были право на частное владение землей и независимость от традиционной индейской социально-экономической организации. Асьенду можно определить как крупное поместье с частной собственностью на землю, со смешанным хозяйством (земледелие и скотоводство), где используется труд зависимых постоянных работников и получается доход какого-либо размера.

Большинство ученых типичной считают так называемую манориальную асьенду. Она была особенно распространена в Центральной Мексике, Андах, Чили, т. е. в районах с достаточным количеством рабочей силы, но узкими рынками сбыта. Для нее была характерна низкая производительность труда, отсталая технология, контроль над рабочей силой при помощи непрямых социально-экономических механизмов, включая монополизацию земли.

В ранчо также возделывалась лишь часть плодородной земли, остальная шла под пастбища. Этот тип хозяйства был характерен для районов Северной Мексики, северо-востока Бразилии, долин Ориноко и Рио-де-Ла-Платы. При наличии хорошего рынка сбыта ранчо могло быть специализированным, коммерческим предприятием. Ранчо Северной Мексики поставляли мясо на рудники, ранчо Анд — овечью шерсть для обрахе. Затраты на производство были низкими, и в целом хозяйства оставались экстенсивными.

Наиболее развитые плантации возникали в зоне экспортных культур Вест-Индии, Венесуэлы.

Мелкие асьенды (в Перу их называли chacras) были характерны для районов с хорошим рынком сбыта. Чакры долины Кочабамбы в Боливии поставляли пшеницу в Потоси, чакры южного побережья Перу — вино на рынок Лимы и в горные районы. Из всех типов асьенд они были наиболее специализированы и ориентированы на рынок, а потому и наиболее уязвимы в нестабильных условиях. В начале XVII в. чакры в долинах Перу уступили место крупным асьендам, не выдержав конкуренции со стороны хозяйств иезуитов, использовавших труд многочисленных рабов. В конце XVII в. в связи с нехваткой индейской рабочей силы во многих районах идет переориентация на использование рабского труда. Взрослый мужчина-раб в. XVII в. стоил от 500 до 900 песо.[361] Для владельцев чакр это было дорого. При отсутствии стабильного и свободного рынка рабочей силы для поддержания жизнеспособности испано-американской экономики требовались непрерывные «инъекции» путем ввоза рабов из Африки.

Пути создания и роста асьенд были различными. Нередко ядром будущей асьенды становилась энкомьенда, на территории которой энкомендеро имел свое собственное хозяйство — эстансию. Но большинство асьенд создавалось на основе пожалований королевской администрации или кабильдо, путем покупки земли у отдельных индейцев или общин (а позже — короны), путем незаконного захвата индейских земель. Большую роль в образовании асьенд сыграло проведение композиций.

В Новой Испании composiciones в 40-х годах XVII в. (Magna Carta) сыграли главную роль в установлении законного характера земельных держаний. Сельские районы долины Мехико были подчинены господству асьендной системы посредством проведения композиций в течение XVII в. Однако composiciones могли применяться индейцами и для защиты своих прав на землю. Плодородные почвы долины Мецтитлан (115 миль северо-восточнее Мехико) были предметом вожделений многих испанцев. Борьба их с индейскими общинами велась с 30-х годов XVII в. и достигла апогея в 1713 г., когда composición de tierras отдала право на спорную часть земли индейцам. Земельные тяжбы на этом не прекратились, но индейцы в необходимых случаях успешно использовали композицию 1713 г. как основной документ, защищающий их права.[362]

Там, где в XVII в. еще продолжала существовать сильная общинная организация, индейцам удавалось сохранять необходимые земли. В Оахаке (Южная Мексика) на протяжении всего колониального периода индейское землевладение было стабильным. Индейцы контролировали здесь ⅔ посевной площади. Сходная картина была во внутреннем Юкатане. Перепись 1789–1795 гг. показывает, что испанцам здесь принадлежали лишь свободные пастбищные места.[363] Общины горных районов Гватемалы также сохранили свои земли. В этих случаях действовал целый комплекс благоприятных для индейцев факторов, главные из которых — географическая изоляция, сильная общинная организация и одновременно наличие частной земельной собственности знати и отдельных общинников. Последний фактор, вероятно, создавал определенный уровень экономической культуры. Крестьяне Оахаки прекрасно сознавали важность владения собственностью. Общины были готовы с оружием в руках отстаивать землю, если законный путь не позволит этого сделать. Возможно, эти «собственнические инстинкты» подсказали общинам и знати получить «права» (titulos) на свои земли еще тогда, когда количество испанцев в Южной Мексике было незначительным, чтобы претендовать на владения общин.

Процесс перехода земли в руки испанцев шел довольно интенсивно, однако утверждение асьендной системы (приобретение ею экономической стабильности) заняло длительный период. В Центральной Мексике классическая асьенда появилась только в конце XVIII в., хотя в целом асьендная система заняла там господствующее положение в течение XVII в. В Центральной Америке развитие асьендной системы можно отнести к 30-м годам XVII — 20-м годам XVIII вв. В Новой Гранаде, возникнув в начале XVII в., асьендная система формировалась не менее длительный период. В Перу к середине XVII в. она в основном уже сложилась. В 80-е годы XVII в. асьендная система начала утверждаться в Чили. В южном горном Перу кульминация в консолидации земельной собственности наступила лишь в 20-х годах XX в. в связи с ростом экспорта шерсти. В Колумбии весь колониальный период земельная собственность была нестабильной, и консолидация крупных земельных владений началось только в конце XVIII в.

Одним из наиболее сложных является вопрос об определении природы асьенды.

Чтобы избежать противоречия между теоретизированной формой асьенды и бесконечно различавшимися ее живыми прототипами, необходимо принять во внимание основные характеристики феодального и капиталистического способа производства. Непременными критериями здесь выступают характер экономики (натуральная или товарно-денежная), природа капитала, форма ведения хозяйства (экстенсивная или интенсивная), характер и формы эксплуатации, а также роль асьенды в системе социально-экономических отношений колоний.

Асьендная система прежде всего была формой организации в Америке крупного землевладения. В экономически наиболее развитых районах крупное землевладение в XVII в. занимало прочные позиции. Тем самым была создана подлинная экономическая основа для феодальных отношений. Крупное землевладение — единственный экономический фундамент, на котором возникает феодальная система. То, что в Испанской Америке: фактически отсутствовали ленные связи, не имеет большого значения. Не они, а крупное землевладение было источником силы и значения господствующего класса даже в средневековой Европе. Н. И. Кареев выдвигал «поместье-государство» как основное учреждение феодального строя, признавая «второстепенной» ту феодальную в узком смысле слова систему, от которой этот строй получил свое название: «Феодализм — есть особая форма политического и экономического строя, основанного на земле, на землевладении, на земледелии, и это — главное, от чего в той или другой мере зависит и все остальное…».[364]

Одна из основных черт феодализма — тесное слияние верховной власти с земельной собственностью, т. е. совмещение ее владельцем прав частного собственника земли с некоторыми государственными правами на лиц, живущих на его землях. Парадоксально, но то, что корона стремилась отнять у энкомьенд, стало вновь все ярче проступать с развитием асьендной системы (особенно в тех местах, где был слаб контроль королевской администрации). Не только асьенда, но многие обрахе и другие предприятия имели свои тюрьмы, свой штат надсмотрщиков. Асендадо часто выступали как посредники в сборе трибуто. На территории асьенд, рудников, обрахе многие королевские законы превращались в пустой звук. Землевладельцы Северной Мексики, где были часты набеги воинственных индейцев-кочевников, нередко в конце XVIII в. держали свои частные армии, так как у правительства колонии не хватало средств для защиты этих земель. Поместья Северной Мексики всегда были хорошо укреплены. В середине XIX в. новеллист Пайно, описывая северную асьенду, отмечал, что дом фактически был укрепленной крепостью и имел оружие, пищу и другие запасы на 3–4 месяца осады.[365] Эти изолированные от центра асьенды образовывали целые миры, способные обеспечить себя всем необходимым. Кроме стад и пашен они имели мастерские (типа мануфактур), обрахе, фруктовые сады и виноградники. Асьенда Санта-Катарина (Сев. Дуранго) имела в последней трети XVIII в. 2 тыс жителей. Асендадо владел 130 000 овец и 7000 лошадей. В 1787 г. интендант Дуранго писал, что из-за нехватки рабочих рук эти асьенды и рудники часто становятся прибежищем для бандитов. Зависимые крестьяне жили в своих скромных «ранчо», имея собственных лошадей, небольшие стада скота, пользуясь правом выпаса на землях асьенды.

Путешественники, как правило, отмечали тиранию северомексиканских асендадо, безграничную власть, которую они присваивали себе. Многие асьенды имели свои частные тюрьмы.[366] Здесь не было долгового пеонажа, однако очень сильным был патронат. Богатые асендадо Северной Мексики, путешествуя, окружали себя экскортом, вооруженным до зубов. Возможно, это было целесообразно в тех условиях. Но устройство в асьенде пышных военных парадов в честь приезда родственников ясно показывало степень независимости этих людей. Можно предположить, что в этом смысле асьенда, несмотря на коммерческую сторону ее деятельности, была не менее (а может, и более) феодальна, чем энкомьенда.

Асьенда в Испанской Америке являлась сложным социальным организмом, исполнявшим не только экономические, но и религиозные, демографические, фиксальные функции. И в этом плане асьенда сменила энкомьенду, которая выполняла те же функции на этапе завоевания. В Перу она вобрала в себя как инкские традиции (мита, янаконат), так и европейский опыт (колонат, вассальная зависимость, патриархальный дух патроната), придав им своеобразную колониальную окраску.

Одной из главных функций асьенды была связь между двумя мирами — испанским городом и индейским селом, или «республикой испанцев» и «республикой индейцев». Поместье управляло деревней именем города. Оно поставляло продукты сельского хозяйства в город и элементы испанской культуры и общества в село. После города поместье было самым мощным средством испанизации в Испанской Америке. Другая функция асьенды состояла в посредничестве между государством и индейцами. Наиболее ярко эта роль проявлялась в сборе трибуто. Хотя в Перу сбор трибуто входил в обязанности коррехидоров, в XVII–XVIII вв. они часто не делали этого лично. Сами асендадо выделяли средства из заработка индейцев для трибуто 1 раз в полгода. Через своего представителя они вручали коррехидору трибуто в деньгах или продуктах. Асендадо и коррехидор взаимно выигрывали от такой системы. Коррехидор мог брать в долг у асендадо, получать экспортные товары по низкой цене, хотя вступать в торговые связи коррехидорам неоднократно запрещалось королевскими указами. Коррехидор мог оказать помощь асендадо в судебных делах, в закреплении за ним рабочих рук, а также мог в интересах асендадо запретить посторонним торговать в зоне его юрисдикции.

Асьенда являлась полуавтономным организмом. Все связи с внешним миром поддерживались через хозяина. Асендадо оплачивал капеллана и проведение церковных праздников. Так как мелкая монета в обращении отсутствовала, каждый асендадо имел свою систему расчета с работниками через своеобразные карточки или талоны, которые можно было использовать лишь внутри асьенды.

Как экономическая единица асьенда являлась большим шагом вперед по сравнению с энкомьендой. Она могла сочетать в себе сразу две функции: полное самообеспечение и получение дохода от продажи на рынок. С точки зрения цели производства асьенду можно рассматривать как определенную переходную форму от феодального типа хозяйства к капиталистическому. Генезис асьенднэй системы происходил в противоречивых условиях нехватки рабочих рук, капиталов, колебаний рынка и роста потребностей общества и мирового рынка. Это породило институт «многоцелевого назначения». Устойчивое и почти повсеместное сочетание двух основных функций асьенды являлось выражением двух объективно существовавших тенденций в колониальной экономике Испанской Америки — тенденции к простому воспроизводству продукта и тенденции к расширенному капиталистическому производству. Первая проистекала из экономической необходимости самообеспечения и страховала на случай неблагоприятных изменений на рынке, вторая — из потенциальной возможности получения прибыли при наличии благоприятных рыночных условий. Примером зарождения и сосуществования двух тенденций может служить эволюция системы землевладения в Новой Испании в период кризиса первой трети XVII в.

Главной причиной изменения системы землевладения Мексики было, как и везде, сокращение индейского населения. Прямо или опосредованно, но в сущности вся пшеница, топливо и фураж, потребляемые в Мехико, производились трудом индейцев. Даже поставщики на рынок пшеницы и маиса использовали в основном труд индейцев по репартимьенто. Численность индейцев долины Мехико упала с 325 тыс. человек в 1570 г. до 70 тыс. человек в середине XVII в. Население самого Мехико выросло. С 1570 по 1646 г. увеличилось почти втрое (с 18 тыс. человек до 48 тыс. человек) одно только белое население города.[367] Пик кризиса в земледелии Мексики относят к началу 20-х годов XVII в. Сокращались посевные площади, потребности росли. Устойчивый избыток требований вел к постепенному, но широкому росту цен на маис до 1627 г., когда цены стабилизировались.[368] Повышение цен вело к новому виду предпринимательства. Оно было не только необходимо, но и выгодно. Испанцы стали производить маис, собиравшийся ранее в виде трибуто, как коммерческую культуру.

Одновременно развивалась и другая тенденция. Сокращение индейцами поставок определенных продуктов, сужение атлантической торговли, рост цен толкали асендадо к большему разнообразию производства. Именно в это время, считают некоторые ученые, появляются в Новой Испании самообеспечивающиеся асьенды.[369] Но их появление — это не уход в глухое средневековье, не попытка «отсидеться» в период депрессии, а пример активного использования неблагоприятных обстоятельств.

Трудно судить, оптимизм или пессимизм двигал владельцами самообеспечивающихся асьенд. Однако следует признать, что натуральное хозяйство в колониях наблюдалось практически повсеместно. Даже наиболее ориентированные на рынок плантации все равно имели свою пшеницу, маис и скот. В большинстве случаев на продажу шли так называемые «излишки» производства. Сведения о доходности асьенд скупы. За исключением долины Мехико и Бахио в Мексике в XVII в. рынки были слишком малы для получения прибыли. Негативную роль играли также доступность серебра, плохие дороги, расстояния, высокая плата за перевозку, монополизация торговли купцами-посредниками.

Активная экономическая деятельность была присуща асьендам в районах добычи серебра. Для северных районов Мексики типичной была фигура капитана Франсиско де Кастро. Ко времени своей смерти (1638 г.) он владел серебряным рудником в Паррале, имел негров-рабов, плавильный завод, стадо в 1500 голов крупного рогатого скота, ферму по разведению лошадей, большое стадо коз и несколько ранчо, где выращивались зерновые культуры. Последние годы жизни он занимался еще строительством, вел торговлю и спекулировал серебром через агента в Мехико.[370] Сельское хозяйство в районах рудников часто было неотделимо от горной добычи, и асьенды здесь могли не иметь самостоятельной ценности. Это было характерно для всех регионов. В Новой Испании в период депрессии добычи серебра (середина 30-х годов XVII в.) разоренные владельцы шахт продавали свои земли. Сходная картина наблюдалась в Перу. Из И асьенд Гуанкавелики в 1690–1760 гг. лишь одна оставалась во владении одной и той же семьи в течение жизни трех поколений. Семь из них продавалось 3 раза и более.[371] В Ламбайеке (северное побережье Перу) с 1650 по 1719 г. 62% асьенд приобреталось через покупку и только 22% — по наследству.[372]

Нестабильность во владении асьендами чаще всего происходила от высокого уровня их задолженности. Вопрос о кредите вставал в связи с большими расходами, необходимостью новых вложений, сужением рынка сбыта и по другим причинам. Говоря образно, сквозь первое, «коммерческое» лицо у асьенды постоянно проглядывало ее второе, «патриархальное» лицо, так как конкретные экономические условия еще не могли поддержать тенденцию капиталистического развития. Не было стабильных внутренних рынков, не хватало капитала и рабочих рук.

Зато форма ведения хозяйства в асьендах оставалась стабильной и не изменялась в течение длительного периода времени. Уровень капитализации, технологии, управления был низким, разделение труда — незначительным. Исключение составляли лишь асьенды иезуитов, где все работы были строго систематизированы. Асендадо сами редко управляли поместьем, предпочитая вести образ жизни феодального сеньора. В асьендах была своя администрация. Многие ее представители совсем не занимались производством как, например, многочисленный и разнообразный штат надсмотрщиков над индейцами или рабами. Его содержание означало дополнительные непроизводительные расходы. В этом смысле испано-американского асендадо нельзя поставить рядом с его английским двойником того же времени, представителем джентри. Последнему также не хватало капиталов, но он активно занимался модернизацией своего хозяйства, которая заключалась не в разведении новых культур и применении новых форм севооборота, а в маркетинге, управлении, перепланировке и мелиорации поместий, т. е. в рационализации управления поместьем. Многие наживали капитал, сдавая землю в аренду или спекулируя отдельными участками. Однако в положении джентри и асендадо имелось одно большое различие. Земля в Англии в отличие от Испанской Америки стоила очень дорого, и цена ее в XVII в. неизменно возрастала.[373]

Характерной чертой асьенд многих регионов была скупка земли без последующей ее обработки. Монополизируя земли, асендадо стремились монополизировать рынки для исключения конкурентов и продажи продуктов по высоким ценам. Второй целью было привлечение индейцев, оставшихся без земли, к работе в асьенде. Причиной скупки земель могло также быть стремление асендадо войти в круг земельной аристократии. Монополизация земли сыграла негативную роль в ходе кризиса сельскохозяйственного производства в Новой Испании в 20-е годы XVII в. Монопольные производители маиса и зерна искусственно усугубляли кризис, утаивая часть продукции для того, чтобы еще более повысить цены, в то время как жители Мехико голодали.

При экстенсивной форме ведения хозяйства основной путь в повышении его продуктивности асендадо видел в увеличении числа работников и усилении их эксплуатации. Глубокое влияние на развитие трудовых отношений в асьенде оказал демографический фактор — медленное восстановление численности индейцев, особенно в районе Анд. Современные исследователи, изучая конкретные области, обнаружили, что многие поместья в течение всего колониального периода не были полностью обеспечены постоянной рабочей силой.[374] Индейцы попадали в асьенды через механизм репартимьенто и индивидуальное привлечение. В Северной и Южной Мексике в связи с нехваткой рабочей силы долговой пеонаж имел самые гнетущие формы и в конце XVIII в использовался систематически. В Оахаке, например, средний долг каждого из 475 пеонов, проживавших в 14 поместьях, составлял 35,5 песо, что равнялось 11 месяцам работы.[375] Сами асендадо деньги, даваемые в кредит работникам, считали необходимым вложением для сохранения рабочей силы.

В Новой Испании в XVIII в. в условиях роста индейского населения усиливается роль долгового пеонажа. В связи с недостатком земли индейцы были вынуждены искать работу в асьендах, где они попадали в долговую кабалу. Асендадо ежегодно уплачивали налог за своих работников. Внесенная ими в казну сумма подлежала погашению отработками Однако в долине Мехико и в поздний колониальный период использовалась временная или сезонная помощь индейских деревень. На Юкатане в XVII в. индейцы-общинники выполняли регулярные обязанности в асьендах, напоминавшие более ранние личные повинности. В Эквадоре, Боливии и андских районах наблюдалась преемственность между янаконами XVI в. и издольщиками XVII–XVIII вв.

Таким образом, в асьендах XVII–XVIII вв. существовали разнообразные системы труда и различные группы работников. Однако внутренняя социальная иерархия, существовавшая во всех асьендах Испанской Америки, позволяет построить определенную схему системы отношений и форм эксплуатации, действовавших в частном поместье испанца. В качестве примера могут служить асьенды Перу, где существовали многочисленные категории работников. К их числу относились янаконы, митайо, поденщики, арендаторы, заключенные, рабы, служащие, капелланы, ремесленники. Основным источником, дающим представление о категориях работников в перуанских асьендах, является «Тариф жалований» («Arancel de salarios») 1687 г.[376] Все работники находились в разной степени зависимости от асендадо, причем действительное подчинение зачастую не совпадало с их номинальным статусом. Так, поденшиков не совсем верно будет считать свободными людьми. Они могли находиться в большей зависимости от асендадо из-за задолженности, чем временно исполняющие принудительные повинности митайо.

Высшую ступеньку социальной лестницы в асьенде занимали служащие, как правило, креолы, испанцы или метисы, но никогда — индейцы и негры. На них был возложен контроль за всеми остальными работниками, за функционированием асьенды. Их численность и обязанности зависели от производимого в хозяйстве продукта. Представителем (заместителем) хозяина, живущего в городе, являлся управляющий (administrador). Он распоряжался землями, людьми, доходами, давая отчет хозяину 2–3 раза в год. По описанию падре Себастьяна де Вилы? (1732 г.), он был настоящим царьком в поместье, имеющим землю в самой асьенде и бесплатные рабочие руки. Все были к его услугам.[377] Управляющий получал жалование от хозяина, но всегда имел возможность получить дополнительный доход, продавая урожай со своего участка. В его подчинении находился надсмотрщик (mayordomo principal), жалование которого было вполовину меньше, чем у управляющего. Часто в асьенде были и другие приказчики (mayordomos), которым поручалась административная работа на сахарных плантациях, в обрахе и т. д. Их жалование составляло ¼ часть жалования управляющего. Жалованье этой категории работников зависело от региональных цен и количества произведенной продукции. Оно фиксировалось в конце «Книги оплаты» в письменной форме (в форме письменного договора) В 1770 г. управляющие Кахамарки и Нинабамбы получали 1500–1600 песо в год. В других районах эта категория работников получала в 4 раза меньше. Однако для социального положения в асьенде жалование не имело принципиального значения. Так, работники трапиче часто получали больше капелланов, но они тем не менее не могли сидеть за одним столом с управляющим.[378] Такая картина была общей для колониального Перу. Врачи, как правило, из креолов или испанцев находились на уровне заместителей приказчика (mayordomos auxiliares). В асьендах Лимы им платили около 300 песо в год. Им подчинялись цирюльники (barbero) с оплатой в 40–100 песо в год.

На более низкой ступени находились в асьенде такие работники, как смотритель оросительной системы. Они стояли очень близко к основной массе состоящих на жаловании наемных работников (asalariados).[379]

Несмотря на свое довольно высокое положение, управляющий и его непосредственные подчиненные не чувствовали себя достаточно уверенно. Их социальные права были очень ограничены. Если служащий болел более 15 дней, ему не платили жалование. На первые две недели ему давали содержание, но без учета семьи. Так было в асьенде Уако в 1769 г. Частым было совмещение должностей при одном жаловании. Например, дон Бруно Мендес в асьенде Чота (1770 г.) наряду с обязанностями управляющего присматривал за мулами и добычей соли для обрахе.[380] Эти служащие также часто получали жалование не в деньгах, а натурой. Например, иезуиты в начале XVIII в. уступили в качестве жалования своему управляющему земли для выращивания маиса. Платили также медом, мясом, хлебом, сыром и т. д. Это хорошо видно из «Реестра трудовых договоров» асьенды Писак 1689 г. (р-н Куско).

Асьенда всегда нуждалась в рабочих руках. Митайо и янакон в дни уборки урожая не хватало особенно остро. Тогда асендадо прибегали к найму сезонных работников. На Косте, где ощущался недостаток индейской рабочей силы, в середине XVII в. работники на короткие сроки зарабатывали по 6 реалов в день.[381] Однако в других районах ситуация была иной. Асендадо вступал в сделку с коррехидорами и кураками в счет уплаты трибуто. Таким образом, эти «наемные» работники своей заработной платы не видели.

В число «наемных работников» включались также те люди, которые могли обслуживать примитивную технику: мельницу, трапиче по переработке сахарного тростника. Они были относительно свободными людьми с правом выбора хозяина. Жалование они получали частично натурой.

Часть земли в асьенде нередко сдавалась в аренду, плата за которую составляла 25 песо в год. Арендаторы оказывали асендадо услуги в поимке сбежавших индейцев и в обслуживании имевшейся в поместье техники. Кроме них поисками рабочей силы на стороне (иногда насильственным путем) занимались «гуатако» или «бускадорес», также состоявшие на жалованьи у асендадо. Арендаторы получали землю в асьенде на разных условиях. Рента могла быть отработочной, продуктовой или денежной.

В асьендах Перу в XVII в. широко использовался труд янакон. В широком смысле слова под янаконой понимали индейца, потерявшего связь со своей общиной. Однако положение янакона в асьенде существенным образом отличалось от положения городского янакона-ремесленника. В XVI в. индейцы часто добровольно становились янаконами в асьендах, дабы избежать миты и уплаты трибуто, и уже в 70-х годах этого столетия их стало так много, что вице-король Толедо в 1574 г. издал указ, чтобы асендадо в своих поместьях выделяли для янакон парцеллы земли. Возвращать их в общину разрешалось только в течение 4 лет. Асендадо разрешалось удерживать у себя янакон пожизненно, хотя часть янакон в Перу уже в конце XVI в. являлись сельскохозяйственными наемными работниками на определенный срок (чаще всего на 1 год).[382] Янаконы, ведшие хозяйство, платили налог в 1 песо. При продаже землевладельцем поместья, они переходили к другому собственнику, сохраняя права на свой участок земли. По всей вероятности, указ 1574 г. был вызван фискальными соображениями.

Особое распространение янаконат в Перу получил после указа 1618 г., когда вице-король Эскилаче перевел в разряд янакон всех беглых индейцев-митайо, работавших в асьендах. Положение янакона имело определенное преимущество для индейца, так как вместо целого клана угнетателей (государство, священник, курака, коррехидор и другие колониальные чиновники, энкомендеро, бродяжничающие испанцы) он имел теперь только одного, который не давал его в обиду третьим лицам. Патернализм стал одной из характерных черт янаконата.

В XVII в. янакона среди всех остальных типов зависимых работников испанских асьенд ближе всего стоял к крепостному крестьянину средневековой Европы, так как он был приписан к асьенде как часть ее имущества. Янаконат передавался по наследству. Янаконами являлись жена и дети индейца, также выполнявшие работы в асьенде. В поместьях Камары в начале XVIII в. семьи янакон за свою работу получали в год 3 овцы, питание, мясо дохлого скота и 4–5 фанег маиса (около 220–277,5 л).[383] Корона в начале XVIII в. попыталась ликвидировать янаконат, разрешив индейцам покинуть асьенды. Но сопротивление асендадо было столь сильным, что в Чаркасе власти побоялись даже обнародовать этот указ.

Другой категорией зависимого населения асьенд являлись индейцы, выполнявшие там миту. Их было гораздо меньше, чем янакон. К середине XVII в. оставшиеся на Косте индейцы распределялись в основном по крупным имениям, особенно скотоводческим. Так в 1651 г. группа всего из 13 индейцев-митайо, посланных в долину Чанкай, была разделена между 4 землевладельцами.[384]

Положение митайо в асьендах было крайне тяжелым. На скотоводческих эстансиях они получали гораздо больше овец, чем было положено по указам вице-короля. За потерю скота им приходилось выплачивать ущерб асендадо, чаще всего своим трудом. Таким образом, срок их миты искусственно продлевался В мемориале Хуана де Падильи 1657 г. отмечается, что митайо используются на самых тяжелых работах, куда асендадо не посылают даже своих рабов. От перенапряжения и недоедания многие из индейцев болеют и умирают. В день митайо должен был получать по 1–2 реала, в то время как свободные работники получали по 6 реалов, и даже на содержание раба тратилось больше средств. К тому же, чтобы задержать индейцев, деньги им часто выплачивали только по окончании срока. Особенно опасной была мита для выращивания коки. Часто с этих плантаций индейцы вообще не возвращались. Падилья описывал случаи, когда индейцы являлись объектом купли-продажи между кураками и асендадо.[385]

Наемная рабочая сила в перуанских асьендах также включала в себя несколько категорий работников различного этнического происхождения. Не всегда это были свободные люди. Например, работниками по контракту могли быть негры-рабы, которых их хозяева за определенную плату отдавали другим асендадо в период сезонных работ. Среди наемных работников в асьенде были постоянные батраки и поденщики, а также работники по контракту. Четких границ между этими категориями не было. Характер «контрактов» и положение работника варьировались от района к району. Одним из общих критериев, определявших положение работника, являлся его социальный статус. Наихудшее обращение в асьендах было с поденщиками-бродягами, составлявшими в целом очень небольшую долю рабочей силы асьенд. Так как бродяжничество преследовалось законом и лишало человека каких-либо прав, на них смотрели в асьендах как на людей самого низшего сорта. Они трудились почти бесплатно, за пищу и одежду, и в основном на самых тяжелых и опасных работах. Индеец, не порвавший своих связей с общиной и привлеченный к работе в асьенде экономическим интересом, расценивался как более серьезный работник. Оплата труда зависела от доступности рабочей силы. Если на Косте в период сезонных работ батраки получали по 6 реалов в день вместе с трехразовым полноценным питанием, то в Сьерре условия их жизни были намного хуже.[386]

Кроме оплаты труда натурой, что было частым явлением в перуанских асьендах XVII–XVIII вв., есть нечто более весомое, что не позволяет отнести наемных работников асьенды к категории сельскохозяйственного пролетариата, а именно — повсеместно наблюдавшаяся тенденция к превращению их в долговых пеонов. Опутывание долгами осуществлялось через предоставление достаточно большого кредита и создание задолженности, которая могла быть взаимной. Так в асьенде Вичо (департамент Куско) в 1761 г. 22 работникам по контракту, отработавшим в общей сложности 1273 дня, владелец; асьенды задолжал 74 песо.[387] Невыплаты по труду задерживали индейцев в асьенде до «лучших времен», когда асендадоз имел бы возможность не только погасить свой долг, но через предоставление кредита создать задолженность работников по контракту. В Какамарке в 1770 г. 210 временных работников, оказались должны асьенде 5934 песо и 7 реалов. В Камара Айуни в 1745 г. долги работников достигали 3179 песо.[388] При продаже асьенд наличие должников непременно учитывалось, так как это увеличивало ценность асьенды.

Механизм создания долга был общим для многих асьенд: установление завышенных цен на продукты питания или продажа испорченной продукции по цене свежей; оплата труда натурой; посредничество асендадо между индейцем и государством, а также третьими лицами. Это вынуждало работника обращаться к асендадо за новым кредитом. Асьенда как замкнутая социально-экономическая система исключала индейца из товарно-денежных отношений. Именно это служило основой прикрепления работников к поместью. Не индеец, а асьенда рассчитывалась за него с сапожником, с церковью, с короной.

Таким образом, всех работников перуанской асьенды XVII–XVIII вв. можно разделить на зависимых и наемных. В отношении первых использовались рабовладельческо-феодальные формы эксплуатации, преобладало внеэкономическое принуждение, не являясь однако абсолютным. Практика применения наемного труда сильно тяготела к превращению этой категории работников в зависимую рабочую силу. Но эта зависимость уже не была поземельной. Для создания ее больше использовались экономические рычаги. С созданием крупной задолженности «наемный» работник терял свое сходство с сельскохозяйственным пролетарием, становясь долговым пеоном. Граница между экономическим и внеэкономическим принуждением размывалась с того момента, когда он через задолженность становился, помимо своей воли, необходимой клеткой замкнутого в себе организма, каким являлись в XVII–XVIII вв. многие перуанские асьенды.

Перуанский вариант системы производственных отношений на асьенде, естественно, нельзя принимать за модель, общую для различных типов асьенд всех регионов Испанской Америки. Но нужно учесть, что развитие асьендной системы в дальнейшем привело к тому, что даже в тех местах, где внеэкономические формы принуждения не преобладали в XVII в., через некоторое время они оказываются доминирующими. Это произошло в товарных асьендах долины Мехико: после завоевания независимости здесь укрепился долговой пеонаж. В Центральном Чили, где в XVII в. эстансьеро сдавали индейцам землю за почти символическую ренту, в XVIII в. рента резко повышается в связи с ростом экспорта пшеницы. К концу века арендаторы-индейцы вынуждены были оплачивать ренту своим трудом. В горном Перу экономический упадок заставил индейцев продавать себя в рабство асендадо, оплатившим их долги коррехидорам. Интересен пример с плантациями индиго в Гватемале. Там корона с XVI в. вела борьбу с плантаторами, запрещая вообще использовать индейцев в производстве. Но в 1738 г. она отменяет запрет, а в 1784 г. по просьбе плантаторов вводит репартимьенто, так как наемный труд там не прижился.[389]

Обстоятельства, сопровождавшие укрепление в асьендах форм внеэкономического принуждения, в каждом регионе были разные, но результат оказался один. В основе лежал все тот же комплекс причин: нехватка рабочих рук и капитала, нестабильность рынка, наличие крестьянского землевладения (как в случае с плантациями индиго).

Асьенда, с ее феодальным способом производства, в течение двух веков укрепляя свою власть над землей и людьми, постепенно отливалась в свою «идеальную» форму, а именно — в крупное земельное владение, сочетающее законное обладание огромными территориями земли с фактической юрисдикцией над зависимыми работниками. В таком виде она была внутренне устойчива и сама по себе не имела достаточно сильной потенции к прогрессу. Тенденция капиталистического развития отразилась на деятельности асьенд, но стать ее проводником в испано-американском мире асьендная система не могла, будучи по своей организации и способу производства преимущественно феодальным институтом.

Пеонаж. Институт долгового пеонажа нуждается в более подробном рассмотрении, так как есть все основания полагать, что именно эта форма эксплуатации индейского населения в XVII–XVIII вв. становится одной из ведущих, постепенно заменяя более ранние системы принудительного привлечения индейцев к труду не только в сельском хозяйстве, но и в ряде других отраслей колониальной экономики.

Термин «пеонаж» произошел от испанского слова «пеон» (peon), которое означало вначале «пеший солдат», «пехотинец», а затем стало применяться к поденному работнику. Само слово «пеон» не содержало в себе указания на наличие задолженности работника хозяину. В документах колониального периода оно встречается крайне редко. Работники-индейцы, попавшие в долговую кабалу, в Мексике могли называться «наборио» (слуга), «лаборио» (работник), «ганьян» (батрак), «сирвьенте» (слуга), «операрио» (ремесленник, рабочий) и т. д. Следовательно, слово «пеон» является своего рода обобщенным образом индейца-работника в испанском хозяйстве, не имеющего земли. Термин «пеонаж» имеет английское происхождение. Он появился в XIX в. и означал тогда систему зависимости сельскохозяйственных работников, общую для Испанской Америки и особенно характерную для Мексики. Позже С. Савала определит ее как «своеобразную систему обеспечения рабочей силой сельских поместий, основанную на предоставлении ссуд батракам в сочетании с их прикреплением или „припиской“ к имениям».[390] Американский историк Н. Кашнер обозначит пеонаж более эмоционально — как «индейский аналог черного рабства».[391]

Строго говоря, пеоны в Испанской Америке могли быть двух видов: сельскохозяйственный работник, который был свободен заключать контракт сам, и преступник, который часто за незначительное правонарушение или еще более часто за долг практически приговаривался к рабству в хозяйстве испанца. Первый, вовлекаясь в долг своим нанимателем, мог также стать долговым рабом. Законы позволяли его насильственное задержание, пока он не расплатится со своим хозяином. Именно в этом смысле следует рассматривать пеонаж, т. е. с точки зрения создания условий «несвободы» для свободного в принципе человека, закабалив его при помощи долга, не смешивая эту форму эксплуатации с многочисленными способами закрепощения или превращения в рабов индейцев, имевшими место с начала Конкисты. Пеонаж качественно отличается от них тем, что зависимость здесь создается через экономическое принуждение, которое лишь впоследствии в результате финансовых манипуляций землевладельца может фактически потерять свою законную основу. Кроме того, для возникновения пеонажа колониальному обществу надо было пережить целую эпоху, в течение которой формировалось два неотъемлемых элемента — крупное испанское землевладение с частной собственностью на землю и широкий слой индейского населения, не имеющего достаточного количества земли для существования и идущего работать в испанские поместья.

Однако безземельных или малоземельных крестьян индейцев в XVII–XVIII вв. было не так много, чтобы удовлетворить потребности асендадо илй владельца обрахе в рабочей силе. Поэтому стало необходимым долговое закрепощение. Сохранение индейского землевладения, таким образом, сыграло определенную роль в том, что наемный труд в асьендах не получил широкого распространения.

«Без долга нет работника», — это знал каждый чиновник и адвокат Испанской Америки, оформлявший куплю-продажу асьенды. Однако испанцы использовали долговой пеонаж не только в силу необходимости. Пеонаж был выгоден для владельцев предприятий с однообразными производственными операциями, например для обрахе. Устанавливая через долг фактическое рабство работника, предприниматель тем самым лишал его каких-либо прав и заставлял трудиться как можно интенсивнее, на износ. Непривлекательность подобного труда и исключительную роль долга в «привязывании» рабочей силы показывает следующий пример. В 1767 г., когда иезуиты должны были покинуть Перу, один иезуитский священник, чтобы отомстить испанским властям, уничтожил обрахе, которым он управлял. Он не устроил пожара, он только простил работникам их долги. Рабочие разбежались, и обрахе перестала существовать.[392]

Долг пеона для асендадо представлял собой капитал, который он вложил для приобретения и содержания рабочей силы. Складывался он из первоначального аванса и последующей покупки или присвоения одежды, пищи и алкоголя. Если аванс выплачивался полностью, то дальнейшие выплаты по труду деньгами или натурой управляющий асьенды через ряд махинаций мог свести к уровню, обеспечивающему индейцу-пеону лишь минимум средств к существованию. Задолженность его при этом номинально росла. Наилучшим способом прикрепления пеона к хозяйству была хозяйская лавка, продававшая товары в кредит и по завышенной цене. Впервые в Новой Испании она появилась в 1590 г. в обрахе.[393] Цены варьировались в зависимости от категории работника. Для административного аппарата они были ниже. В 1771 г. в Перу при инспекции 27 асьенд района Гуаманги было обнаружено, что у индейцев получали продукцию по более низким ценам, чем потом им же продавали В Чоте в 1767–1768 гг. старые больные овцы продавались по ценам молодых.[394] Большинство индейцев-батраков в Перу получали в деньгах незначительную часть заработной платы (до 50%). Но и эти деньги они тратили в основном в лавке хозяина. Остаток должен был выдаваться в деньгах, но нередко его также заменяли продуктами или вещами, а иногда просто забывали перенести в другую книгу кредитов, если индеец оставался еще на год. Большую роль в обирании индейцев играла церковь и не только через церковную десятину, но и через продажу водки, проведение многочисленных религиозных праздников. На это уходило до 10% заработка индейца.

Продажа водки в кредит, способствовавшая спаиванию индейцев, имела широкое распространение во всех колониях. В Новой Испании пульке (местная разновидность водки) продавалась в кредит и была одним из самых верных способов продления срока работы в обрахе. В 30-е годы XVII в. в Мексике вице-королю Серральво пришлось создать специальную должность «инспектора (судьи) по пульке» по всему вице-королевству для того, чтобы предотвратить превращение индейцев в долговых рабов. Большого успеха деятельность этой инспекции не имела.[395]

Долговой пеонаж в отличие от более ранних личных повинностей уже не был «привилегией» только индейского населения. Обедневшие креолы, потерявшие средства к существованию, не были большой редкостью среди долговых пеонов. Уже в 30-е годы XVII в. они встречаются в асьендах Новой Испании.[396] В XVIII в. в Перу коррехидоры начали включать в репартимьенто своих должников-испанцев. Для последних это было единственным средством спастись от других кредиторов. Они отбывали миту до тех пор, пока не могли выплатить долг коррехидору. Трудно сказать, кем был испанец в данном случае — митайо или долговым пеоном.[397]

Суммы ссуд, предоставляемых пеонам, могли быть довольно значительными. В XVIII в. в Мексике аванс составлял 40–80 песо за годичную работу. В 80-е годы правительство Мексики стремится ограничить закрепощение индейцев и уменьшает размер возможных ссуд до 5 песо, что встречает активное сопротивление асендадо.[398] Однако далеко не везде землевладельцы располагали такими капиталами для привлечения работников. Приобретению пеонов препятствовали в ряде регионов острая нехватка рабочей силы или жесткие запреты администрации в использовании труда индейцев. И тогда, наряду с пеонажем, там употреблялся такой варварский способ «найма», как пиратство в отношении рабочей силы. В Верхнем Перу индейцев нередко захватывали специальные отряды из слуг асендадо по дороге на миту, доставляли в поместье, и дальнейшая их судьба, вероятно, была незавидной.

Введение пеонажа логически вытекало из всего предшествующего экономического развития Испанской Америки. Основными вехами его утверждения были отмена изжившего себя репартимьенто и оформление асьендной системы. Уже в начале XVII в. начались поиски легальных средств для закрепления работников-индейцев за хозяйствами, а первые упоминания о случаях долгового закабаления в Мексике относятся еще к 50-м годам XVI в.[399] Во второй половине 60-х годов XVI в. долговое закрепощение находит отражение и в юридических документах. Ряд указов запрещал закабаление с помощью ссуд. Другие распоряжения (например, указ 1567 г.) разрешали передавать должников, заключенных в тюрьмы, кредиторам для работы в счет уплаты долга. В 1587 г. колонистам было разрешено давать индейцам ссуды одеждой и питанием в счет будущей работы. В 1589 г. стали позволяться ссуды деньгами. В 1598 г. владельцы рудников получили разрешение предоставлять рабочим аванс в размере 8-месячного заработка.[400] Последний указ, несомненно, способствовал привлечению рабочей силы на рудники Северной Мексики.

Индейцы, потерявшие, связь с общиной и попавшие в испанские асьенды, в Мексике назывались «лаборио». Относительной свободой среди лаборио располагали лишь высококвалифицированные работники — плотники, кузнецы, другие ремесленники. Основная часть лаборио была прочно привязана к хозяйству испанца. С одной стороны, искать выгодную работу в то время было небезопасно. Колониальные власти сурово преследовали индейцев за бродяжничество (удары кнутом, заковывание в кандалы, отправка на штрафные работы).[401] Те же власти не отказывались помочь асендадо вернуть обратно беглого лаборио. С другой стороны, лаборио были привязаны к асьенде долгами. Оплата за труд устанавливалась произвольно. Истратить ее лаборио мог только в лавке хозяина. Потому лаборио, как правило, были «вечными должниками».

В конце XVI в. в Мексике появляются еще две разновидности долгового пеонажа — ганьяны и террасгерос. Первые могли жить в асьенде или в своей общине, отрабатывая долг в поместье испанца. Во втором случае отработка за долги сочеталась с пользованием участком земли в асьенде. Этих работников, как правило, продавали вместе с асьендой. Что у террасгерос было первично, аренда земли или долг, не имеет большого значения. Важно то, что на рубеже XVI и XVII вв. все группы зависимых работников асьенд Новой Испании не обладали мобильностью в сколь-нибудь значительной степени. Это были еще «первые ласточки» долгового пеонажа, получившего особое развитие с 30-х годов XVII в.

В 1632 г. с прекращением поставок рабочей силы по репартимьенто испанское правительство начинает более внимательно относиться к обеспечению хозяйств работниками, прикрепляя их к земле. Текучесть рабочей силы порождает экономическую неустойчивость, экономическая неустойчивость — политическую. Долговое закрепощение в 40-е годы XVII в. продолжает активно оформляться в законодательстве. Индеец-должник был плохим налогоплательщиком, поэтому в 1641 г. появилось распоряжение вице-короля Мексики о передаче должников-трибутариев заимодавцам на 4 месяца для отработки долга, причем деньгами погашать долг запрещалось. В 1642 г. новым указом все ганьяны закреплялись за асьендами и в случае ее продажи передавались вместе с остальным имуществом новому владельцу. Асендадо сами платили трибуто своих ганьянов в королевскую казну.

Во второй половине XVII – начале XVIII в. колониальные власти окончательно отказываются от ограничения размеров ссуд и сроков отработки. Эта ситуация относительной свободы асендадо в закабалении индейцев существовала до реформ Карла III.

Утверждение пеонажа в сельском хозяйстве других регионов происходило тем же образом, что и в Новой Испании, где этот процесс прослеживался более четко. В других видах экономической деятельности, не зависящих непосредственно от землевладения, долговое закрепощение не имело такого большого значения. В горной добыче, особенно в районах Северной Мексики, шел активный процесс формирования горнопромышленного пролетариата. В Перу господствовала мита, и также постепенно складывался слой постоянных наемных рабочих на рудниках. Лишь в обрахе долговое закрепощение не сдавало своих позиций и временами его значение усиливалось.

В Новой Испании долговое рабство особенно процветало в асьендных обрахе, а с середины XVIII в. оно получило широкое распространение в таком текстильном центре, как Керетаро.

Таким образом, эта система труда была характерной чертой экономического развития Испанской Америки, где имелись благоприятные условия для ее существования и развития, и неизбежно возникала там, где крестьянское землевладение соседствовало с испытывающими нехватку рабочих рук испанскими хозяйствами.

Здесь пора вернуться к вопросу о степени распространения долгового пеонажа и реальных возможностях землевладельцев ограничивать мобильность рабочей силы. В этом отношении Испанская Америка в XVIII в. представляет довольно пеструю картину.

В Северной Мексике патронат как форма зависимости преобладал над долговым пеонажем В Центральной и Южной Мексике, на Юкатане условия труда были тяжелыми. Рабочие трудились под принуждением, для их закабаления систематически использовался долг. Но и в этом регионе были области, в которых пеонаж до конца XVIII в. не преобладал. К таким областям относилась долина Мехико, где в асьендах не хватало постоянных работников и использовалась помощь индейских деревень, и Оахака, в асьендах которой преобладал поденный труд. В целом на юге Новой Испании пеонаж получил большое распространение лишь в конце колониального периода, так как там долго сохранялось общинное землевладение. В Гватемале, введенное в 1784 г. репартимьенто на плантации индиго, в начале XIX в. уступает место пеонажу. Характерно, что уже в 80-е годы XVIII в. распределенных индейцев там называли именно пеонами.

В Южной Америке большинство крестьян еще не могло перейти в орбиту крупного имения. В середине XIX в. менее трети всех боливийских крестьян работало в асьендах.[402] Но в самих поместьях долг применялся регулярно В Перу, на Косте, для владельцев плантаций в XIX в. легче было найти работников за океаном, чем взять их из общин Сьерры. В Верхнем Перу долговой пеонаж был распространенным явлением. Потребность Перу в чилийской пшенице в XVIII в. привела к распространению в Чили ренты и издольщины. Термин «arendatario» в это время в Чили означал еще состоятельноного человека, арендующего землю. К концу века арендаторы-индейцы оплачивали ренту уже своим трудом. Так как потребности общества росли, росла и нужда в рабочих руках. Крестьяне, если их собственный участок земли обеспечивал им приемлемый уровень жизни, не были склонны работать в асьендах. Поэтому землевладельцы старались усилить давление на арендаторов, требуя больших долей урожая, денег или отработок.

Таким образом, общая зависимость крестьянского населения от крупного землевладения на протяжении XVII–XVIII вв. в колониях росла. Землевладельцы устанавливали более прямой контроль над сельскохозяйственным производством через увеличение площади своих владений и привязывание рабочей силы к поместьям. В самих асьендах роль долгового пеонажа как самой удобной формы прикрепления работников к земле возрастала.

Природа пеонажа сложна. Он сочетал в себе элементы как индейских, так и феодальных испанских традиций. Кроме того, на нем сказалось влияние двух тенденций в развитии колониального общества, соответствующих феодальному и капиталистическому способам производства. Несомненным признаком последнего является наем пеона на работу, оплата труда и выплата авансов, создававшие видимость экономического принуждения. Хотя нередко оплата труда производилась частично или полностью продукцией, которая обеспечивала лишь самыми необходимыми средствами к существованию, без аванса, без определенного вложения капитала в рабочую силу было невозможно привлечь работника к труду в асьенде «добровольно». В Гватемале, на плантациях индиго, где был довольно жесткий контроль короны над обращением с индейцами, аванс должен был выплачиваться работникам каждую субботу или в день окончания кратковременной работы.[403] Таким образом, зависимость пеона первоначально не являлась поземельной, он шел в асьенду по экономическим причинам. С созданием задолженности пеон уже не мог покинуть асьенду. С превращением работника в вечного долгового раба границы между экономическим и внеэкономическим принуждением стирались. Ганьяны в Мексике юридически закреплялись именно за асьендами, а не за их владельцами.[404] Пеон в отличие от наемного рабочего не являлся лично свободным человеком. Он также не имел стимула к труду на землевладельца, так как труд не мог сколько-нибудь существенным образом улучшить его положение. Не случайно в 1805 г. епископ Кейпо указывал, что в Новой Испании труд пеонов крайне непроизводителен.[405]

С точки зрения формы, пеонаж можно рассматривать как переходный способ эксплуатации индейского населения, отразивший тенденцию к трансформации в сторону системы оплачиваемого труда. Однако по существу, как было показано выше, наемный труд, арендаторство и другие виды относительно свободной экономической деятельности на данном этапе имели тенденцию к превращению в труд лично зависимых людей. В целом такое сочетание экономических и внеэкономических форм принуждения характерно для позднего феодализма. К повсеместному распространению наемного труда испаноамериканское общество еще было не готово ни в социально-экономическом, ни в психологическом отношении. Крестьянское землевладение было в состоянии обеспечить значительные массы индейцев необходимыми средствами для жизни. Складывающийся веками образ жизни индейцев строился на том, что они производили ровно столько, сколько было нужно для удовлетворения их скромных жизненных потребностей. Немногие решились бы добровольно оставить свои хозяйства в поисках большей экономической выгоды. Основным решающим фактором был характер землевладения в Испанской Америке, который и определял систему организации труда, формы эксплуатации индейского населения. Пеонаж вполне соответствовал тому внутренне замкнутому миру, каким являлась асьенда. Только асендадо имел связь с миром товарно-денежных отношений. Отсутствие рынка рабочей силы стимулировало его к закрепощению работников в своем поместье. Нехватка капиталов способствовала сохранению методов внеэкономического принуждения. Психология феодального сеньора, комплекс «знатного идальго» заставлял асендадо смотреть на своих работников как на крепостных, а при осознании своего этнического «превосходства» — как на рабов.

Тем не менее пеонаж был значительным шагом вперед по сравнению с прежними методами эксплуатации индейцев. Он способствовал уже не сокращению, а восстановлению индейского населения. Он дал постоянных работников растущей экономике колоний, которая так в них нуждалась. Пеонаж явился естественной ступенью в эволюции от непрямых форм эксплуатации к наемному труду.

Пеонаж был более локально распространен и касался в основном землевладения в отличие от репартимьенто, которое являлось формой организации всей жизни колониального общества (распределение рабочей силы, товаров и других материальных благ). Репартимьенто в принципе отражало контроль короны над колониями. Утверждение пеонажа и других новых форм зависимого труда уже не было подконтрольным короне процессом. Распоряжение рабочей силой все больше переходило в руки колонистов. Это укрепляло складывающийся экономический фундамент для приобретения независимости. Пеонаж мало касался такой важной отрасли экономики колоний, как добыча серебра. Это показывает, что со времени отмены репартимьенто экономическая жизнь Испанской Америки усложнилась, стала более комплексной, усилилась дифференциация между различными секторами хозяйства. Тенденция капиталистического развития в промышленном производстве быстрее набирала силу, чем в землевладении. Гибко сочетая в себе элементы крепостничества и наемного труда, пеонаж являлся одной из ведущих форм эксплуатации во многих, регионах бывшей испанской колониальной империи и на протяжении девятнадцатого столетия.

Изменения в социальной структуре колоний и конец «параллельного существования» двух «республик». Вторую половину XVII и особенно XVIII вв. можно считать началом, складывания новых, латиноамериканских наций. Экономические условия для этого создавались вместе с формированием определенных хозяйственных систем в различных регионах и приобретением все большей экономической независимости от метрополии. Немаловажную роль в формировании новых наций играл этнический фактор. С одной стороны, этническая разобщенность населения колоний тормозила данный процесс. С другой стороны, именно метисация, этническая интеграция различных групп населения делала эти нации действительно «новыми», отличными от западноевропейских.

В Новой Испании, Горной Гватемале, Центральных Андах и Верхнем Перу массы индейского населения еще во многом сохраняли свою этнокультурную целостность. На Антильских островах, Атлантическом и Тихоокеанском побережьях, в крупных городах колоний быстро росло число рабов. И повсеместно, особенно в центральной Мексике, Центральной Америке, Венесуэле, Новой Гранаде, Парагвае, Чили, шел активный процесс метисации. Однако если в XVI в. испанцы часто были инициаторами в смешении населения, то в XVII–XVIII вв. креолы, т. е. потомки испанцев, уже не допускали метисов в свою аристократическую верхушку. Система «каст» не только сохранялась, но и дополнялась новыми элементами, причем в названии «касты» отражались как внешние признаки ее представителя (альбарасадо — букв, «пораженный белой проказой», камбухо — букв, «конь вороной масти»), так и презрительное отношение креолов к кастисам. Например, потомка мулатки и испанца называли мориск, потомка мориска и испанки — чино, потомка чино и индеанки — сальта атрас, что буквально означало «скачет назад», так как ребенку один из родителей имел несчастье понизить долю «чистой», испанской крови.[406] Сословно-расовая спесь содействовала сохранению феодальной психологии. Особенно характерны стереотипы «колониально-имперских традиций» для сознания креолов.[407] Однако определенные сдвиги в осознании общности интересов и судеб креолов и представителей других каст все же происходили. В XVII в. понятие «креол» постепенно теряет расовобиологический смысл и наполняется другим содержанием: креольское население все больше начинает определять себя не пси расовому признаку, а по этнокультурному облику. Креолами могут называть себя люди, имеющие долю неиспанской крови, и даже образованные индейцы, полностью воспринявшие испанский быт и традиции.

И все же на вершине этносоциальной пирамиды стояли не креолы, а представители испанской аристократии, назначавшиеся на высшие светские и церковные посты в колониях. Креолы формально были равны испанцам, однако то отношение пренебрежения к индейцам, которое укоренилось у испанцев со времен Конкисты, позже было перенесено на всех уроженцев Нового Света, в том числе и на креолов. Креол ощущал себя законным сыном иберийского колонизатора, родившимся на американской земле. Но последнее обстоятельство делало его как бы неполноценным и отодвигало на второй план перед уроженцем метрополии. Второсортность всего американского «научно» обосновали известные европейские философы — Ф. Вольтер, Г.-Т.-Ф. Рейналь, У. Робертсон и другие, смотревшие на природу и обитателей Нового Света с европоцентристских позиций. В работах страстного поборника независимости испано-американских колоний X. С. Т. де Мьера Нориега-и-Герра перечисляются все пороки, приписываемые в Испании жителям заморских территорий: «Индейцы столь же дики, как и раньше, пьяницы от рождения, они похотливы до крайности, они ленивы, вороваты и не знают ни грамоты, ни Евангелия. Метисы же и того хуже: их развращают деньги, но они слабы и ленивы, их нагота не вызывает в них стыда, и потому они не достойны никакого сострадания. Креолы — все безбожники, лицемеры, расточители отцовского наследия и вообще народ вялый и бездеятельный».[408] Для испанцев Америка осталась Америкой Конкисты, а американцы — слугами, обязанными трудиться на благо метрополии.

Таким образом, рост экономического благосостояния высших слоев креольского населения никак не соответствовал той социальной роли, которую им отводила корона. Испанские монархи не доверяли креолам, как не доверяет господин слуге, которого он обижает. За колониальный период из более чем 700 вице-королей, генерал-губернаторов и других высших светских и церковных колониальных чиновников только 18 креолов были на светских постах и 105 — на церковных.[409]

Положение метисов было еще более сложным. Юридически они не были равны испанцам и креолам, они испытывали на себе пренебрежительное отношение высших слоев, их социальная мобильность была значительно ограничена. В то же время по образовательному уровню они были намного выше индейцев. Экономическая активность метисной группы давала ей определенный капитал, образование — способность действовать для достижения цели. Все это в сочетании с ее неполноправностью делало метисную группу мятежным зарядом общества, особенно в тех регионах, где был значительным процент негритянского и индейского населения (Бразилия, Мексика и некоторые другие районы). Там, где индейское население было ограниченным, а метисация незначительной, например, на равнинных землях Южной Америки, наиболее активной и недовольной социальной группой были креолы.

В конце XVIII в. жители Испанской Америки все еще назывались испанцами, но Александр Гумбольдт писал, что здешние жители предпочитают зваться американцами, а не креолами. После завоевания независимости США (1783 г.) и особенно после 1789 г. здесь все чаще с гордостью произносили: «Я не испанец, я американец!»[410] Если столь необходимое для нации осознание единства всех групп, в нее входящих, еще не пришло, то обособленность от метрополии сознавалась прекрасно. В 1794 г. перуанец X. П. Вискардо-и-Гусман, член изгнанного с территории Америки Ордена иезуитов, писал: «С нашей стороны, мы заявляем, что мы иные, нежели испанцы, что мы представляем собой другой народ. Откажемся же от нелепой системы, якобы связывающей и уравнивающей нас с угнетателями…».[411]

Под влиянием экономических процессов в XVII–XVIII вв. постепенно менялась социальная структура общества. Рост крупного землевладения привел к появлению новой группы населения, сосредоточенной в асьендах. Развитие добычи серебра было связано с активным формированием горнопромышленного пролетариата, особенно в конце XVIII в. С ростом экономической власти креольского населения увеличивалась степень его участия в управлении колониями. В Мексике уже в XVII в. креолы преобладали среди церковной бюрократии. К середине XVIII в. они занимали большинство высших судебных должностей.[412] Новая элита, начавшая оформляться еще в конце XVI в., сохраняла структурную стабильность до конца XVIII в. По-прежнему высшая светская и церковная бюрократия, крупные землевладельцы, богатейшие финансовые и торговые дома и в меньшей степени шахтовладельцы были частями этой элиты. Однако состав данных групп в XVII–XVIII вв. претерпел определенные изменения.

В землевладении нестабильность земельных держаний делала слой владельцев асьенд довольно текучим. Частые банкротства в добыче серебра приводили к постоянному обновлению горнопромышленников. Роль этих предпринимателей в обществе в Мексике и Перу была различной. Гильдия шахтовладельцев Потоси держала под контролем королевскую администрацию в самом горнорудном центре и успешно противостояла реформам вице-королей в отношении миты. Все вице-королевское влияние в Потоси было сведено до подрыва усилий гильдии получить новые концессии и до оттягивания проведения нового расширенного репартимьенто, учрежденного Советом по делам Индий в 50-е годы XVII в.[413] Шахтовладельцы Потоси не только не способствовали прогрессу в горнорудной промышленности, их желание во что бы то ни стало сохранить миту сыграло немалую роль в упадке рудника.

Иного типа был шахтовладелец Северной Мексики. Блестящим примером капиталистического предпринимательства является деятельность Хосе де ла Борды, который, по признанию современников, был лучшим знатоком горного дела во второй половине XVIII в.[414] Находясь на грани банкротства в 1767 г., Борда, получив привилегии от короны и некоторые суммы от друзей, построил огромный очистительный завод в Сакатекас, купил асьенду в Мальпасо за 102 тыс. песо для снабжения завода и рудника, резко снизил затраты на оплату труда. В 1775 г. он берется за реконструкцию шахт, на чем незадолго до него компания торговцев потеряла около 300 тыс. песо. Блестяще применив свои технические навыки, Борда смог провести дренаж, и шахта стала приносить большую прибыль. Борду теперь полностью освободили от налогов. Он построил еще один огромный очистительный завод. Ко времени своей смерти (1779 г.) Борда выплатил все долги и оставил своему единственному наследнику состояние в 1 млн песо.[415]

Роль торговцев в экономике и социальной жизни общества на протяжении XVII–XVIII вв. неуклонно росла. В 1689 г. 628 человек в Мехико были классифицированы как торговцы, причем в эту группу входили только испанцы. Из них только 177 торговцев вели оптовую торговлю, занимались крупными операциями. Из 177 человек лишь 30 могли быть выбраны в качестве чиновников в консуладо, юридически представлявшем торговую общину Мехико. Эти 30 человек являлись выборщиками, из среды которых выдвигалось 5 депутатов, 2 консула и приор. Выборщики были официальными лидерами гильдии, но не включали всех богатых торговцев.[416]

Торговцы Мехико через свою клиентуру усиливали влияние на вице-королевскую политику. В 1642 г. во время бескровного переворота виситадор и епископ Пуэблы Палафокс сместил вице-короля Эскалону, обвинив его в присвоении налогов, плохом управлении торговыми монополиями и недостаточном внимании к снаряжению армады Барловенто, продаже судебных должностей. Эскалона имел тесные связи с торговцами, среди которых были его кредиторы. Администрация Палафокса продержалась только 5 месяцев. Торговцы выступили против него, так как епископ ратовал за строгое регулирование их деятельности.[417] Но общее направление королевской политики в отношении торговли они изменить не могли.

В XVIII в. торговый капитал постепенно устанавливает контроль над всеми важнейшими отраслями экономики колоний. В первую очередь это касается Новой Испании. Торговцы влияли на производство кошенили и другой экспортной продукции через насильственную продажу индейцам потребительских товаров. В долине Мехико и горных центрах они держали в своих руках все торговые сделки крупных и мелких производителей сельскохозяйственной продукции через предоставление ссуд.

Существовали и другие связи между торговцами и землевладельцами. Земля являлась хорошим страхованием кредита в условиях отсутствия свободного земельного рынка и недостаточного развития банковской системы.[418] К концу XVIII в. степень проникновения торгового капитала в экономику была различной в разных отраслях. В Керетаро, например, капитал для строительства и деятельности обрахе приходил не только из торговли, хотя основные вложения делали именно торговцы.[419] Но ведущая роль торгового капитала в экономике Новой Испании не подлежит сомнению. Коммерсанты находились в привилегированном положении по отношению к асендадо и горнопромышленникам. Они могли манипулировать ценами, снимая пенки с доходов предпринимателей. Экономическое господство торгового капитала над землевладельческим и промышленным в XVIII в. свидетельствует о том, что феодальные основы хозяйства колоний в это время не были сильно поколеблены развитием в этих отраслях отношений капиталистического типа. Однако торговый слой колониальной элиты не мог избежать деформации в ходе реформ второй половины XVIII в.

Таким образом, преобладающий образец социальной стратификации в Испанской Америке в XVII–XVIII вв. характеризуется влиянием коммерческого капитала и наличием своеобразной иерархической системы, подчиненной колониальному порядку власти. Продолжительное влияние торгового капитала привело к эрозии социальных структур уже в течение XIX в.

Если испанский мир в колониях все более приобретал черты зрелого общества с соответствующей его возможностям экономической базой и довольно устойчивой внутренней социальной структурой, то в «республике индейцев» шли прямо противоположные процессы. Кажется, последняя точка в колонизации Нового Света европейцами была близка, ибо давление на уже покоренные индейские народы усиливалось. Креолы-асендадо, шахтовладельцы, торговцы и прочие не хотели сохранения какой бы то ни было самостоятельности индейцев. Им нужны были их земли и их рабочие руки. Параллельному сосуществованию двух «республик» приходил конец. Экономическое давление ломало внутренние организационные структуры индейского мира или окончательно приспосабливало их к своим потребностям. Королевская защита от всевластных хозяев-креолов становилась эфемерной. «Индейская республика» разрушалась, и это разрушение находило многостороннее социальное отражение.

Одно из его проявлений — продолжавшийся процесс ассимиляции индейского населения. Ассимилировалась, вероятно, наиболее предприимчивая часть индейцев, какими были, например, городские янаконы в Перу. Весь жизненный уклад городских индейцев был таким же, как у их испанских современников соответствующего благосостояния и профессии. К концу колониального периода многие из этих индейцев были неотличимы от испанцев и метисов. Цвет кожи, черты лица в то время уже были очень неопределенными показателями расы с точки зрения закона из-за продолжающегося смешения каст. Испанские чиновники в XVIII в. жаловались, что если индеец обрезает волосы, говорит по-испански и надевает испанскую одежду, в нем невозможно различить индейца.[420]

В течение XVII–XVIII вв. отношение испанского общества к индейцам изменилось в худшую сторону. Это отразилось даже на представителях индейской знати, имевших титулы и права испанских идальго. Причиной для этого была не только расовая спесь креолов. Ослабление королевского контроля вело на местах к тому, что королевская администрация все меньше апеллировала к касикам и куракам. Влияние администрации заменяется постепенно влиянием асендадо, имевшего иные цели в отношении индейцев, нежели корона, и меньше считавшегося с индейскими чиновниками.

Положение индейской знати было двойственным. Многие из нее, владея значительным количеством земли и другими богатствами, имели большие экономические возможности, чем у многих испанцев соответствующего положения. Одновременно росла и дискриминация. В XVIII в. Хорхе Хуан-и-Антонио де Ульоа жаловался, что сыновья индейской знати испытывают пренебрежение не только со стороны детей испанцев, но и метисов, и что испанская аристократия отказывается принимать представителей индейской знати на определенные должности.[421] Число браков между индейцами и испанцами уменьшалось в течение колониального периода. К середине XVII в., по словам современника, уже «немногие благородные испанцы женились на индеанках или негритянках».[422]

Многие из касиков не могли равнодушно относиться к ухудшению положения своего народа, к его страданиям под тяжестью непосильного бремени, тем более, что дискриминация задевала их самих. Не столько нетерпимы были королевские налоги и репартимьенто, сколько злоупотребления властью чиновников, землевладельцев, предпринимателей ради собственной наживы. В Перу коррехидоры приказывали собирать больший трибуто, чем было положено. Они смещали касиков, старавшихся защищать своих подчиненных, и заменяли их другими, более послушными людьми, часто метисами и испанцами. Таким образом, престиж индейской знати довольно быстро падал.

Необратимый процесс разрушения в этот период проходит в общинах многих регионов. На территории современной Колумбии в редукциях в XVIII в. растет численность белого и метисного населения. Традиционная община к этому времени оказалась практически разрушена. Для наиболее развитых регионов более характерно было не разрушение индейской общины, а окончательное приспособление ее для нужд испанских землевладельцев.

В индейской общине проходила жизнь большинства населения Мексики в XVIII в. На территории общин проживала ½ населения колоний. Несмотря на все перетрубации, хозяйственная и социальная организация общин мало чем изменилась за годы испанского господства (хотя зачастую индейцы бывшего — доколумбова — племени уже не жили на прежнем месте. Произошло также смешение индейских племен. Но устные воспоминания о доиспанских временах сохранились и роднили разноплеменников). Экономической основой общины продолжало оставаться совместное владение землей. Часть ее находилась в пользовании отдельных семей, другая — в распоряжении общины в целом. В основном в общине индейцы едва могли удовлетворить свои потребности в питании и одежде. На рынок (для уплаты трибуто) вывозили мало. Сдача земель в аренду также давала кое-какие доходы. Трибуто в Новой Испании в конце XVIII в. с одного трибутария колебалось от 2 песо до 1 реала. Потеря урожая часто приводила к голоду. Например, в 1786 г. был страшный голод, который через займы позволил асендадо увеличить число пеонов на своих асьендах.[423] Несмотря на проведение «композиции» (с 1598 г.), границы земельных владений общин по-прежнему не были четко определены. Точного размера владений индейцы часто не знали. Правда, так было не везде. Например, в Мецтитлане индейские общины лучше контролировали ситуацию, борясь за свои владения, и часто споры выигрывали.[424] Однако в любом случае испанцы в XVIII в. значительно более активно наступали на индейские земли.

В середине 80-х годов XVIII в. правительство метрополии вступило на путь конфискаций средств, накопленных индейцами в течение многих десятилетий (1785 г. — приобретение акций Филиппинской компании). В результате к концу колониального периода общинные кассы почти повсеместно прекратили свое существование.[425]

Самоуправление общины было подчинено испанским властям. Активным и пассивным избирательным правом в муниципальные органы пользовались лишь касики и «принсипалес» (знатные, зажиточные члены общины). Против этого неравенства выступали рядовые общинники («масегуаль»). В 1773 г. вице-король Букарелли издал распоряжение о включении рядовых общинников и их семей в списки избирателей. Но это распоряжение осталось лишь на бумаге. Расслоение общины продолжалось.

Реформы Карла III коснулись и взаимоотношений между общинами и испанскими колониальными властями. Главой над индейцами стал теперь субделегат — представитель интенданта, который управлял хозяйственной жизнью на вверенной ему территории. Колониальные власти продолжали поддерживать процесс расслоения индейской общины. Касики и в конце XVIII в. занимали особое положение. Они владели полями на тех же правах, что испанцы. Рядовые общинники не имели права на индивидуальную земельную собственность, только на общинную. Касики владели пастбищами, плантациями, обрахе и т. д. Время от времени колониальные власти жаловали им дворянские титулы, новые земли, рудники и т. д. Правда, введение интендантств и через них прямой выход на рядовых индейцев несколько ослабил влияние касиков на индейское общество и способствовал объединению многих из них на почве борьбы за восстановление доиспанских порядков («индехинизм»).[426] Росту антииспанских настроений в достаточно разнородной индейской среде способствовали настойчивые попытки испанского просвещенного абсолютизма ликвидировать все индейские языки и насильно навязать всем индейцам испанский язык. Об этом говорилось в декрете от 10 мая 1770 г.: «Испанский язык единый и универсальный на всей территории Испанской Америки».[427]

Причиной активизации выступлений индейского населения в XVIII в. все чаще становились голод, вызванный ростом населения при нехватке земли и слабой ее производительности, эпидемии, часто вспыхивавшие из-за большой плотности населения (1737, 1763, 1779 гг.), нищета и бесправие большинства индейцев. Доход многих из них составлял лишь 5 песо на семью в 5 человек.[428] Положение индейского населения Новой Испании вызывало беспокойство известного мексиканского просветителя М. Абада-и-Кейпо. В своих произведениях он подчеркивал зависимость индейцев от испанцев, их постоянное униженное положение. «Индейцы создают все богатства королевства, — писал он, — а пользуются ими другие. Они не умеют наниматься на работу, везде их обманывают и грабят».[429]

Усиление гнета вызывало многочисленные восстания индейцев на третьем этапе колониального феодализма на всей территории колониальной Испанской империи. Во второй половине XVII в. неоднократно восставали индейцы Мексики. В конце 60-х годов XVIII в. в Новой Испании произошло восстание тарасков, а в Гватемале — племени киче. В 1761 г. на Юкатане восстание майя возглавил касик Хасинто. Ожесточенные войны с племенами Южного Чили заставили в 1774 г. испанские власти официально признать независимость Араукании. В 1790 г. королевская администрация признала суверенитет непокорного племени куна в Панаме. Однако эти восстания индейцев носили в основном локальный характер. Только индейцы Перу в XVIII в. смогли организовать настоящую войну в масштабе всего вице-королевства с целью организации собственного, индейского государства через восстановление инкского правления. Большая роль в этом принадлежала просвещенной части индейского населения, потомкам бывшей инкской знати.

Наиболее сильное восстание вспыхнуло в 1780 г. под руководством Томаса Катари и X. Г.Тупак Амару. Восстание смогло охватить всю страну, от Куско до Тарихи, за исключением городов, где находились испанские гарнизоны. Окончательно его подавили в 1782 г., но оно имело краткое продолжение в Гуарочири в 1783 г.[430]

Широкий диапазон требований восставших индейцев Испанской Америки XVII–XVIII вв. — от борьбы против местного угнетателя до требования государственной независимости — показывает не только различный уровень развития индейских народов, но и то, что весь индейский мир находился в той предельной степени напряжения, после которой следует крушение его внутренней структуры. Попытка индейской реконкисты явилась своеобразным аналогом крестьянских войн феодальной Европы и не только по методам борьбы и причинам поражения. Цель инкских вождей — возвращение назад, восстановление древней империи — была сродни утопическим мечтам средневековых крестьян о царстве справедливости и равенства, которое они стремились создать, уничтожив угнетателей.

Эксплуатация индейцев в XVII–XVIII вв. носила колониально-феодальный характер, сочетая в себе платежи или отработки в пользу короны, церкви, местного землевладельца, королевской администрации, касика и других индейских чиновников. Это многократно умноженное давление разорило индейские общины. В Новой Испании в конце колониального периода одним из самых острых вопросов для индейцев был вопрос питания. Состояние производителей, доведенных эксплуатацией до грани, за которой невозможно само существование, — яркий показатель того, что индейское общество лишапалось внутренних ресурсов, экономической основы. Господство испанцев из опосредованного (через государство) становилось прямым.

О характере испано-американского общества в конце колониальной эпохи. Третий период колониального феодализма значительно отличается от предыдущего. Основным его достижением стало создание самообеспечивающегося общества. Проведенный выше анализ показывает, что в социально-экономическом плане это общество находилось на этапе позднего феодализма, когда активно идет процесс накопления капитала, но капитала торгового, когда растет число людей, вовлекающихся в предпринимательскую деятельность, но структурный состав элиты не меняется, когда производитель постепенно лишается средств производства, но это ведет его не к наемному труду, а к долговому рабству. В экономике этого общества правили бал две силы — крупное землевладение и торговый капитал. Они являлись логическим следствием предыдущего развития. Они же являлись существенным тормозом на пути развития капиталистических отношений. Экономическим условием победы колоний в войне за независимость был не столько рост отечественного капитализма, сколько ослабление самой метрополии, место которой спешили занять теперь другие державы. Они перехватили знамя свободы из рук Латинской Америки. Внутренняя экономическая слабость привела к возникновению новой колониальной зависимости рыночного типа. Бывшим испанским колониям была уготована судьба источников сырья и рынков сбыта. Под влиянием стран с высоким уровнем развития капитализма в Испанской Америке усилилась тенденция к вторичной консервации феодальных отношений.

Испано-американский колониальный феодализм, его сущность и особенности. В результате взаимодействия индейских и испанских традиций под воздействием требований мирового рынка в регионе высоких цивилизаций в XVI–XVIII вв. сложился своеобразный способ производства — колониальный феодализм. Его роднило с европейским феодализмом наличие вассальной зависимости, феодальной ренты, отсутствие безусловной собственности на землю, господство натурального хозяйства, отсутствие рынков товаров и труда, хаотичная система мер и весов, примитивная структура внутренней и внешней торговли, финансов, т. е. он сходен с европейским, но не идентичен. Необходимо учитывать разницу в пространстве и во времени. Колониальный феодализм прошел несколько этапов в своем развитии, каждый из которых отличался своеобразием. Стержнем эпохи Конкисты была энкомьенда, а в 70–80-е годы XVI в. и до 30-х годов XVII в. преобладало репартимьенто как универсальная форма организации испано-американского общества.

Вторая половина XVII в. и весь XVIII в. — время господства асьенды, вокруг которой сложилось новое общество колониального образца — особый вариант докапиталистических отношений, предопределивший специфику перехода Испанской Америки к капитализму.

Отличительной чертой колониального феодализма являлось отсутствие поземельной зависимости индейских крестьян от испанцев и неприменимость правила «вассал моего вассала — не мой вассал». Испанцы являлись незаконными пришельцами в американский мир, поэтому внеэкономическое принуждение здесь приняло весьма тяжелые и замаскированные (под опеку, труд за плату, за долги) формы. Фактическое положение индейцев и юридические нормы зачастую не совпадали, что запутывало ситуацию, но и усиливало эксплуатацию аборигенов.

Элементы рабства и капиталистической эксплуатации еще более осложняли ее. Однако они вытекали, скорее, из стремления сохранить прямую вассальную зависимость индейцев от короны, чем из потребностей развития самого испано-американского общества.

Формирование земельной собственности осуществлялось в основном путем прямого захвата. Лишь в конце XVI в. была осуществлена попытка упорядочения земельных владений. Однако и тогда, и в последующее время земля не рассматривалась юридически (да и фактически) как безусловная собственность испанцев и индейцев. И те и другие являлись ее владельцами по воле короля, за что первые делились с королем частью феодальной ренты, а вторые платили трибуто.

Своеобразной являлась и социальная структура колониального общества Испанской Америки, его в целом феодальная стратификация переплеталась с расовой. Понимание аристократизма в Испанской Америке также отличалось от европейского. Большинство испано-американских аристократов формально (юридически) таковыми не являлось.

Феодальная по структуре организация экономической жизни (преобладание натурального хозяйства и аграрного сектора) тем не менее довольно рано ощутила на себе влияние мирового рынка. Поэтому уже со второй половины XVI в., наряду с экспортом золота и серебра, осуществлялся по большей части нелегальный экспорт аграрной продукции, в основном экзотической. Однако это не свидетельствовало о переходе к капитализму, ибо непроизводительное потребление, необходимость делиться львиной долей прибылей с короной не создавали благоприятных условий для осуществления процессов первоначального накопления. Скорее наоборот, они консервировали феодальные отношения и примитивную структуру экономики.