Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

РАЗРУШЕНИЕ И СОЗИДАНИЕ

В 60-е годы XVI — 30-е годы XVII вв. хозяйственное освоение огромных колониальных территорий испанцами вступает в новый этап. Рост испанского населения и резкое сокращение индейского привело во многих регионах к отходу колониального общества от использования традиционных индейских экономических систем и созданию новой колониальной экономики, где испанский мир полностью взял па себя организующие функции. Взаимоотношения испанского и индейского мира подверглись структурным изменениям: была введена новая, более интенсивная система эксплуатации — репартимьенто, усилилось давление на индейские общины (в Перу и Мексике была проведена их реорганизация, облегчающая использование общины в интересах испанцев), активно осуществлялся процесс перехода огромных массивов индейской земли в руки испанцев, которые создавали на них частные земельные владения. В этот период идет основание многих испанских поселений и городов, возникавших как клетки пиренейской культуры в патриархальной ткани индейской Америки. Необходимая спутница всякого экономическою развития, торговля постепенно вплетала в единую сеть торговых отношений испанский город и индейскую деревню, север и юг Испанской Америки, колониальные территории и метрополию, вместе со стоящим за ней европейским рынком.

Экономика самообеспечения. Большие географические и культурные различия между отдельными регионами Испанской Америки обусловили существование в них во второй половине XVI – начале XVII в. различных типов земледелия и форм хозяйственной деятельности. Внутри самих регионов экономика также была неоднородной. Характерен пример Новой Испании. Основой хозяйства Южной Мексики было земледелие и богатые трудовые ресурсы. Северная Мексика специализировалась на добыче серебра, скотоводстве и выращивании магуэй. Зонами экспортных культур были Морелос и Карибское побережье, где выращивался сахарный тростник. Табаско и Гватемала в 1576–1620 гг. вначале производили на экспорт какао, но с XVII в. стали все больше ориентироваться на выращивание индиго. В другой экономически развитой по тому времени колонии, в Перу, было не меньшее различие между горными районами (Сьеррой) и тихоокеанским побережьем (Костой). Большое внимание на развитие этого региона оказала добыча серебра. Для Сьерры были характерны экстенсивные формы экономики и особенно скотоводство. Коста была небольшим, но важным районом для испанской империи. Ее отличали умеренный климат, удобный для выращивания традиционных испанских пищевых культур (виноград, оливки), и торговые пути, ведущие к районам рудников внутри страны. Все это давало именно Косте контроль над внутренней экономикой Перу.

Наряду с районами развитых в той или иной степени земледелия и промышленности в Испанской Америке имелись огромные территории, еще не освоенные испанцами, такие, как Парагвай или Чили, где жили воинственные племена индейцев-кочевников, сдерживающих испанское проникновение внутрь этих земель.

Эта неравномерность в развитии колоний создавала благоприятные условия для экстенсивной формы экономики и мешала экономическому прогрессу. Другим тормозящим фактором была эгоистическая политика метрополии, переживавшей с 80-х годов XVI в. кризис, затянувшийся на многие десятилетия. Жесткие торговые ограничения, регламентация производства, уродливое развитие отдельных секторов, как это было с горной добычей в Перу, феодально-рабовладельческие формы эксплуатации индейского населения, узаконенные королевским правительством, налоги на все, что может приносить хоть какой-то доход, и многое, многое другое — все это составляло суть политики короны в отношении ее американских колоний.

Общей чертой экономического развития колоний было повсеместное существование натурального хозяйства. Лучшим примером в этом отношении является землевладение, как общинное, индейское, так и частное, испанское. Однако если человек не был крупным землевладельцем, но имел определенные средства и хотел получать доходы от какого-либо производства, он все равно должен был развивать разнообразную экономическую деятельность, чтобы иметь дополнительные источники капитала. Поэтому многие владельцы обрахе были земельными собственниками или торговцами, и наоборот. Добыча серебра также нередко сочеталась с другими видами деятельности. Неменьшим стимулом для такого предпринимательства были растущие потребности испанского общества. Комплекс причин дополняют узость рынков и нехватка рабочей силы.

В колониальной экономике по-прежнему существовал недостаток денежного обращения. Эта нехватка была к тому же асимметричной. Абсолютно не было монет с малым содержанием серебра и медных. Массы сельского населения были совершенно исключены из денежной экономики. «Обращались» лес, кожа, мед, свинец, мыло и т. д. В Мексике пульке, которое производилось в больших объемах, являлось предметом меновой торговли и не продавалось за деньги.[145]

Основой экономики колоний оставалось сельское хозяйство. В конце XVI – начале XVII в. оно по-прежнему делилось на 2 сектора: индейский и испанский. Большинство индейских общин продолжало выращивать свои собственные культуры (маис, бобы и пр.). Основные изменения в их хозяйстве касались лишь технологии земледелия: вол и плуг заменили мотыгу.[146] Однако судьба индейской экономики к этому времени в целом была предрешена поэтому больший интерес представляет сельское хозяйство испанского сектора.

Динамика его развития в 60-е годы XVI в. — 30-е годы XVII в. хорошо прослеживается на примере Перу. В 50–60-е годы XVI в. на Косте быстро развивалось скотоводство. Именно там в XVI в. выращивался почти весь скот. Скотоводством занимались все: ремесленники, торговцы, индейцы.

Земледелие требовало больших затрат, чем скотоводство. Поэтому испанцы не занимались им всерьез до тех пор, пока его прибыльность не стала очевидной. На развитие земледелия на Косте в 50–60-е годы XVI в. повлияло расширение рынка в Лиме и рост требований на пшеницу, вино и сахар. Для маиса рынка не существовало, он поставлялся как трибуто.

Развитие земледелия в этом районе шло такими быстрыми темпами, что к середине XVII в. скотоводство в основном переместилось в Сьерру. Таким образом, изменение формы ведения хозяйства на побережье Перу заняло примерно 90–100 лет.

Преимущественно натуральный характер экономики Испанской Америки препятствовал развитию внутренней торговли, но не отменял ее вообще. Более того, торговля в последней трети XVI — первой трети XVII в. развивалась достаточно динамично, поскольку ей приходилось преодолевать много естественных и искусственных барьеров: ограничения и запреты короны, дальние расстояния, плохое состояние или отсутствие дорог, нехватку кораблей для морской торговли, слабое развитие денежных отношений и др.

К концу XVI в. примерно 80% населения Новой Испании были крестьянами, не производившими регулярных излишков, не потреблявшими продуктов города, не зависившими от торговли на большие расстояния.[147] Но сельское население вследствие бегства и демографической катастрофы постоянно сокращалось, а городское население росло. Индейское население долины Мехико уменьшилось с 325 тыс. до 70 тыс. с 1570 г. к середине XVII в.[148] Только белое население Мехико за этот же период возросло почти втрое — с 18 тыс. человек до 48 тыс.[149] Эта тенденция наблюдалась во всех колониях. Следовательно, все большее количество людей втягивалось в рыночные отношения, в денежную экономику. О расширении торговли свидетельствуют и данные о росте доходов казны от торговой пошлины — алькабалы до 1638 г. в Новой Испании.[150]

Снабжение городского населения (в частности, в Новой Испании) осуществлялось через систему «поситос» (складов зерна, мяса, других продуктов). Эту «страховую» систему создавало государство. Она помогала горожанам выжить в тяжелые годы. При этом продукция для «поситос» собиралась у селян по твердой цене и под страхом реквизиции.[151]

На уровне местных городских рынков торговля развивалась от системы регулирования цен к постепенному ее ослаблению. Первоначально в Лиме цены на мясо и хлеб кабильдо держало на очень низком уровне, чтобы избежать социального недовольства. Уже в 70-е годы XVI в. эта система стала ослабевать. В 1594 г. скотоводы могли продавать мясо на бойне в течение одной недели каждый месяц по официальной цене. Иногда продавец делал цену ниже для получения торговых привилегий от кабильдо.[152] В XVII в. именно Лима являлась главным потребителем аграрной продукции колонии. Разовую торговлю осуществляли мелкие торговцы. В это время в городе были и постоянные лавки и целые торговые улицы. Регулярно проводились ярмарки.

Восстание 1624 г. в Мехико показывает, что в Новой Испании в это время регулирование цен стало совершенно неэффективным. Причиной выступления горожан послужили вздутые цены на продукты питания. Чиновники позволяли торговцам закупать большое количество продовольствия по низкой официальной цене. Затем часть зерна утаивалась, а остальное продавалось уже по высоким ценам. Вице-короля просили в тот год регулировать цены, но он отказался, ссылаясь на обильность урожая.[153] Так ослабление регулирования цен со стороны колониальных властей привело не к расширению производства, а к монополизации рынков купцами-посредниками.

Внутрирегиональная и межрегиональная торговля развивалась особенно успешно в Новой Испании. Мехико был центром внутренней и внешней торговли колонии. На его рынок приходили шелк из Китая, текстиль, книги, вино, оливковое масло из Европы, какао из Венесуэлы и Гуайякиля, вино и серебро из Перу, зерно и другая продукция Новой Испании. Мехико экспортировал пшеницу, кошениль, сахар, гончарные изделия, текстиль, мебель и другие товары.

В XVII в. население г. Антекера возрастало соответственно объему торговли города.[154] Хотя этот район в основном был экономически самообеспечивающимся, он экспортировал большое количество кошенили. Пуэбла регулярно посылала в Веракрус для снабжения города и флота и в Гавану в пик сафры целый ряд продуктов земледелия. Пшеница вывозилась в Венесуэлу, где всегда был хороший рынок. Шли на экспорт и промышленные товары. В XVII в. ценились гончарные изделия из Пуэблы и Халапы. 30 обрахе региона производили большое количество шерстяных тканей хорошего качества, которые имели спрос даже в Перу.[155] Поставлялись лошади для испанских наездников и мулы в Веракрус для перевозки грузов.

Для отдаленных горнодобывающих центров, таких, как Парраль, в Мехико начали организовываться трансперевозки для доставки горного оборудования, пищи и других товаров.

Несмотря на многочисленные ограничения и запреты короны (1604, 1609, 1631), Мексика вела активную торговлю с Перу. В Перу переправлялся из Мехико через Акапулько, а потом на кораблях до Кальяо европейский импорт. Перу для осуществления торговли с Мексикой и Китаем с 1590 по 1690 г. удвоило свой торговый флот.[156] Ввозились не только европейские, но и мексиканские товары (текстиль, шелк). Мексика получала из Перу какао, вино и много необработанного контрабандного серебра. Лима в это время являлась крупным центром сухопутной торговли Южной Америки. Из нее шли дороги в Тумбес (на севере), Пасто, Попайян, Арику, Буэнос-Айрес.

Крупным портом для перевозки ртути в Потоси и Мексику была Арика. Морская внутренняя торговля Перу велась через Трухильо, Барранку, Чанкай, Писко и др. Из Кито везли в Лиму ткани и обувь, из Саньи — сафьян, из Трухильо — сахар и муку, из Кахамарки — шерстяные ткани для Косты, из Куско — ткани в районы добычи серебра.

После 1620 г. Венесуэла стала плантацией какао для Мексики. В XVII–XVIII вв. какао потреблялось в огромном количестве всеми слоями населения. В 1620–1650-егоды более 99% экспорта Венесуэлы шло в Новую Испанию.[157] Из Гуаякиля в Мехико отправлялось огромное количество дешевого горького какао. Его покупали бедные слои и пили с сахаром.

Активизации межрегиональной и контрабандной торговли способствовал упадок атлантической торговли с Испанией в 20-х годах XVII в.

Внешнюю торговлю колоний, вероятно, можно рассматривать по четырем направлениям: торговля с Испанией, торговля с Дальним Востоком (Филиппины, Китай), торговля с другими странами при помощи немногочисленных иностранных кораблей, имевших разрешение испанского правительства, контрабандная торговля.

Главной статьей экспорта Испании из колоний было серебро. Пик максимального производства и вывоза серебра приходился на 1580–1630-е годы. Вывозились также экзотические товары — индиго, какао, сахар и т. д. В 20-е годы XVII в. из Гватемалы вывозилось ежегодно индиго на 2 млн песо.[158] Однако затяжной кризис в метрополии привел к сокращению торговли Индии с Испанией. С 1600 по 1604 г. из испанских портов в Америку вышло 55 судов и возвратилось 56 судов; в 1640–1650 гг. — соответственно 25 и 29 судов; в 1670–1680 гг. — 17 и 19 судов; в 1700–1710 гг. — 8 и 7 судов. Таким образом, в начале XVII в. в среднем в год торговлю Испании и колоний обслуживали 10 судов, а в конце XVII в. — 1 судно. Конвойные суда при этом не сокращались, так как частые пиратские нападения приносили огромные убытки.[159]

Из Испании в колонии ввозились мануфактурные товары, предметы роскоши, книги, вино и т. д.

Большие доходы приносила торговля с Филиппинами, в которой участвовала в основном Мексика. Мексиканские торговцы вывозили в Манилу серебро, причем очень большое количество его шло контрабандой. Контрабандное серебро могло составлять от 10 до 50% всего груза манильского галиона, отправлявшегося из Веракруса.[160] Купцы, занятые торговлей с Манилой, были достаточно независимы. Они отправляли на Филиппины своих агентов для покупки китайских товаров. Основой импорта с Филиппин были шелк, льняное полотно, сатин, камчатная ткань и хлопок. Для высших слоев привозились предметы роскоши, для низших классов — одежда из хлопка и грубая материя для постельного белья.

Разрешенная торговля с другими странами допускалась, но в очень редких случаях. Необходимость иметь порт в устье Ла-Платы и невозможность снабжения продовольствием и другими необходимыми предметами и товарами его жителей вынудили Испанию на некоторое время сделать Буэнос-Айрес открытым портом. С 1602 по 1618 г. Буэнос-Айрес мог экспортировать ограниченное количество пшеницы, вяленого мяса и сала в Бразилию в обмен на одежду и предметы домашнего обихода.[161] Большинство иностранных кораблей, легально заходивших в порты колоний, доставляли по контрактам африканских рабов, так как Испания не владела в Африке большими территориями. В работорговле доминировали португальцы. Только в Перу между 1600 и 1650 г. ежегодно ввозилось от 1000 до 1500 рабов.[162] В основном же с иностранными государствами велась контрабандная торговля. Она в эту эпоху процветала. Португальцы имели, например, доступ не только к серебру Потоси через Буэнос-Айрес, но они находились в Новой Испании в самих центрах серебра.

Несмотря на определенные успехи в развитии торговли, она не выходила из рамок позднефеодальных отношений. Более того, она лишь дотягивалась до их уровня. Для установления прочных внутренних торговых связей, для образования устойчивого и широкого внутреннего рынка требовался длительный период времени не только для самой организации этих связей, но и для преодоления натурального характера прризводства в Испанской Америке. Этот процесс в истории обычно исчисляется не десятилетиями, а веками.

Особое место в колониальной экономике занимала добыча ценных металлов, приносившая испанской короне огромные доходы. Колониальная добыча серебра с введением в Америке европейской техники производства начала удовлетворять потребность Старого Света в ценных металлах. Вначале в Америке серебра производилось немногим больше того количества, что добывалось на рудниках Центральной Европы в период бума 1451 – 1540 гг. В конце XVI в. в Америке производилось в 3 раза больше серебра, чем в Европе в период пика добычи.

Производство серебра в Америке стимулировало не только трансатлантическую и тихоокеанскую торговлю, но и торговлю на более далекие расстояния внутри континента. Потоси получало ткани из Кито, мулов — из Буэнос-Айреса, сахар и коку — из Куско, бренди — из Арекипы.

Важно отметить, что к XVII в. шахтовладельцы Испанской Америки, благодаря постоянному беспокойству короны о состоянии рудников, были знакомы со всеми новшествами европейской технологии горной добычи. Производительные силы в этом секторе экономики в конце XVI – начале XVII в. развивались наиболее динамично и на уровне мировых достижений. В начале XVII в. большинство американского серебра производилось с помощью амальгамации.

Существовал закон, что естественные залежи ценных металлов принадлежат короне (до 1783 г.). Корона только уступала права колонисту-шахтовладельцу. Неудача в эксплуатации рудника прекращала его право владения на весь участок, отданный под разработку. Ртугные рудники (Альмаден в Испании, Гуанкавелика в Перу) были прямой королевской собственностью. Их сдавали в аренду или отдавали по контракту.

Королевская монополия на серебряные рудники и золотые прииски, производство и распределение ртути, контроль над тремя монетными дворами Америки (Мехико, Лима, Потоси) приносили огромные доходы короне. Все добытое серебро вывозилось в метрополию, однако некоторые средства использовались для развития производства в колониях.

О структуре капитала в районах добычи драгоценных металлов известно очень немного. В Потоси, например, к 1585 г. не менее 612 шахт изрезали жилы вершины cerro rico и было зарегистрировано около 500 шахтовладельцев (mineros).[163] Ни на одного из них не работало более 50 митайо. Система индивидуальных небольших шахт фактически передала горную добычу под контроль azogueros (владельцев очистительных заводов). Всего их насчитывалось к 1585 г. 75 человек.[164] Немногие из них владели шахтами сами, большинство получало руду от mineros (или, как их тогда еще называли, soldados). Именно гильдия azogueros (владельцев очистительных заводов) доминировала в индустрии и вела от своего имени дела с короной. Третью группу (около 12 человек) составляли торговцы серебром, покупавшие слитки и отправлявшие их на монетный двор.[165] Возможно, что они авансировали azogueros.

Уровень вывоза серебра резко возрос во второй половине XVI в. Период максимального производства приходится на 1580–1630 гг., после чего наступила тяжелая депрессия. Первый значительный рывок в производстве серебра был в 50-е годы XVI в. Причинами его были открытия Потоси и Сакатекаса и введение в Мексике амальгамирования. Второй прыжок имел место после 1580 г., когда в Потоси было введено амальгамирование и построены очистительные заводы. В течение этого бума доля Перу в экспорте слитков в Испанию составила 65% от всего количества.[166] В последней четверти XVI в. андская индустрия потребляла около 70% всего производства ртути.[167] Потоси в этот период давало около 70% всего серебра Перу.[168]

Если брать Сакатекас за образец, то в 90-е годы XVI в. производство серебра в Новой Испании не доходило до 4 млн песо в год (в Перу было 10 млн песо, в Потоси — 7 млн).[169] Однако за 3 десятилетия (1605–1635 гг.) производство в Новой Испании значительно расширилось, а в Перу стало падать. Гуанкавелика испытывала технические трудности, ограничивавшие производство, а Альмаден посылал в Новую Испанию все больше ртути. Система репартимьенто (в Перу она называлась митой), по которой производились трудовые наборы среди индейцев для работы на рудниках и в других отраслях хозяйства, в это время уже перестает удовлетворять рудники. В середине XVII в. на миту в Перу шла только половина первоначального количества индейцев.[170] В Новой Испании число наемных рабочих растет быстрее, чем сокращается количество репартимьированных индейцев. Интенсивность, с которой разрабатывались рудники Потоси, быстро привела к истощению богатых руд. В Новой Испании богатые средние зоны жил только начинали разрабатываться.

Не все рудники в Перу и Мексике в начале XVII в. обслуживались принудительным трудом индейцев. На тех рудниках, куда репартимьенто не распространялось, существовал наемный труд. Однако индейцы-рабочие отнюдь не являлись в то время горнопромышленным пролетариатом. Это хорошо видно на примере Оруро, второго по важности центра по добыче серебра в Верхнем Перу. В 1607 г. Оруро имел примерно 18 тыс. индейского населения и 904 мужчин-испанцев, многие из которых имели семьи.[171]

На рудниках в первые годы горных разработок работали рабочие-индейцы из близлежащих деревень. Они получали 1 песо в день, что было в 2 раза больше, чем зарабатывали в день митайо в Потоси.[172] Кроме общинников, в Оруро работали также индейцы-форастеро (общеупотребительное название людей, оставивших родные деревни) и янаконы, которые функционировали здесь совершенно независимо как квалифицированные рабочие в производстве серебра. Примерно 62% расходов у среднего владельца рудника относилось к оплате труда наемных рабочих.[173] Многие из этих людей сохраняли связь с родными общинами и фактически занимали промежуточное положение между обеспечивающим себя крестьянином и наемным рабочим.

Главным стимулом для работы на рудниках Оруро для индейцев была возможность вынести с собой из шахты самородок. Заработная плата, вероятно, была меньше стоимости унесенной из шахты руды.

Как сообщает секретарь аудиенсии аркаса Филипе де Годой, проводивший в 1607 г. официальную инспекцию города, по прибытии туда он обнаружил, что Серро-де-Сан-Кристобаль (один из холмов около города с важными рудниками) полон маленьких палаток, установленных испанцами, где они покупали у индейцев украденную руду.[174]

Отсутствие миты не превращало Оруро, как и мексиканские рудники, в капиталистические предприятия. Индейцы работали здесь из-за своей доли в добыче руды и были, скорее, издольщиками, чем наемными рабочими. Эту практику на рудниках Новой Испании и Перу удалось прекратить только в XVIII в., резко повысив заработную плату рабочего.

Жизненные потребности испанского общества в городах обслуживало ремесло. В конце XVI – начале XVII в. ремесленники все чаще объединялись в цеха, что поощрялось короной. В Новой Испании в них входили только испанцы и креолы. Все регламенты цехов были типично средневековыми. Возглавляли цеха избиравшиеся ежегодно веедоры. Чтобы вступить в цех, надо было сдать экзамен, от которого освобождались лишь те, кто уже имел «диплом», полученный в Испании или в другом районе Индий[175] XVII век был временем расцвета цеховой системы в Новой Испании и Перу. Целые кварталы в городах были заселены членами одного цеха. В Мехико и по сей день сохранились названия таких улиц. В отличие от Европы цеха в Индиях находились под контролем государства. Сам король устанавливал регламенты их деятельности Цеха не являлись ни политической, ни экономической силой. Кроме того, не все ремесла были включены в цеховую систему. Вне цехов, например, находились чеканщики, мастера по холодному оружию, ковровщики и др.[176]

Единственным типом крупного предприятия, производившего предметы первой необходимости, в Индиях были обрахе, где вырабатывались ткани или различные изделия из них. Обрахе были широко распространены во всех колониях, несмотря на то, что корона неоднократно пыталась ограничить или запретить их деятельность.

XVII век был периодом процветания обрахе. Большинство из них производили шерстяные и хлопковые ткани на ножном ткацком станке европейского типа. В Перу обрахе особенно были распространены в Сьерре. Крупнейшими центрами обрахе в Новой Испании были Керетаро, Мехико, Пуэбла, Вальядолид, Тескоко и Тласкала. Весь колониальный период обрахе испытывали давление со стороны испанского правительства, стремившегося улучшить положение индейцев и ликвидировать конкуренцию с промышленностью метрополии. В 1601, 1609, 1618, 1621 гг. выходили указы об отмене обрахе в энкомьендах, о запрещении труда индейцев, о разрушений обрахе, не имевших лицензий.[177] В 1624 г. король приказал вице-королю Новой Испании закрыть все обрахе, чтобы не допускать нарушений вообще.[178] В 1628 г. у вице-королей были отобраны права на лицензии и переданы Советуй по делам Индий, что фактически оградило владельцев обрахе от вмешательства местной администрации.[179] Обрахе владели энкомендеро, асендадо, общины, торговцы, церковь. Злоупотребления в церковных обрахе в королевской седуле 1627 г. были названы «скандальным» и «наихудшим примером».[180]

Индейцев по репартимьенто в них было немного. И в начале XVII в. рабочая сила состояла из долговых пеонов и рабочих по контракту.[181] Нередко «контракт» превращался в кабальный договор.

Нестабильность собственности и разнообразие экономических интересов мешали превращению владельцев обрахе в связанный между собой и устойчивый класс. Капитал для строительства и деятельности обрахе приходил из разных источников, но в основном из торговли.[182]

Многие обрахе Керетаро не продавали свою продукцию на рынке, а осуществляли бартерный обмен (например, с асьендами).[183]

Финансовая сфера экономических отношений в колониях являлась одним из главных рычагов контроля Испании над Индиями. В ней ярко проявился грабительский характер использования короной производительных сил колоний.

Главная задача чиновников в XVII в. состояла в том, чтобы увеличить поступления в королевскую казну. Поэтому введенные во второй половине XVI в. платежи типа алькабалы, королевских монополий и др. были в XVII в. увеличены. В 1642 г. был введен налог на гербовую бумагу. Практиковались чрезвычайные заёмы. С 1606 г. стали продаваться должности в кабильдо и монетных дворах. Энкомендеро должны были отдавать короне одну треть от собранного с индейцев трибуто.[184] Широко практиковались всевозможные пожертвования в пользу короны, например, при восшествии на престол очередного монарха.

Продолжали пополнять королевскую казну и за счет трибуто. Другими постоянными источниками доходов короны были налоги на добычу серебра, торговлю и прочие виды хозяйственной деятельности.

В целом финансовая система в XVII в. оставалась феодальной. Платежи короне продолжали носить характер признания вассальной зависимости. Новая Испания содержала не только себя и короля, но и Антильские острова, Флориду, Филиппины.

Первая аграрная реформа. Во второй половине XVI в. начинается процесс формирования крупной земельной собственности испанцев, который к началу XVII в. приобретает всеобъемлющий характер. Среди причин повышенного интереса испанцев к земле одна из главнейших — резкое сокращение индейского населения. Разрушение индейской экономики, массовая гибель производителей, удовлетворявших потребности колониального общества, вследствие эпидемий и жестокой эксплуатации объективно вели к тому, чтобы испанские колонисты ради своего же выживания брали в свои руки землю и организацию на ней сельскохозяйственного производства. Дополнительным фактором являлось постоянное увеличение иммиграции из Испании и, как следствие, рост потребностей колониального общества. Введенная в середине XVI в. система репартимьенто (централизованное распределение рабочих рук индейцев) гарантировала испанским землевладельцам определенное количество индейской рабочей силы для возделывания земли.

Новая экономическая и демографическая ситуация, усиление централизаторских тенденций в политике короны заставили все стороны по-новому взглянуть на земельную проблему. В 1573 г., провозгласив переход от Конкисты к мирному освоению Америки, Филипп II в своих «Ордонансах» обратил внимание на необходимость упорядочивания пожалований земель испанским колонистам. Он запретил, в частности, принимать участие в колонизационных экспедициях тем, кто уже имел одно земельное пожалование. Кроме того, были более четко определены размеры земельных держаний испанцев. Необходимо заметить, что ко времени выхода «Ордонансов» многие земли находились у испанцев в «незаконном» владении, т. е. не было официальных юридических документов, удостоверяющих права их владельцев на эти территории.

Одновременно в связи с введением в последней трети XVI в. системы редукций упорядочивались и индейские земельные владения. Редукцией называли реформированную по испанскому образцу индейскую общину, передвинутую со своего традиционного места обитания. Целью создания редукций было облегчить управление общинами, и одновременно они должны были сконцентрировать в определенных местах значительно поредевшее к тому времени индейское население.

Индейским общинам в ходе создания редукций жаловались земли для коллективного пользования (ресгуардос). Они должны были обеспечивать индейцев средствами существования и давать возможность выплачивать трибуто. Размеры ресгуардос были невелики — 1 лига вокруг деревни (около 5 с половиной километров). Впрочем, общинам их разрешалось увеличивать за счет близлежащих земель.[185]

Сначала для отчуждения индейцами своих земель имелось мало ограничений. С ростом требований на землю процесс усложнился. К 70-м годам XVI в. вице-королевское правительство Перу решило предотвратить возможность сгона индейцев с земли. Все индейцы, включая курак, выступали перед законом как несовершеннолетние и могли продать земли только с разрешения местных чиновников. Большие участки земли продавались с аукциона, где цены были выше. Индеец, желавший продать землю, должен был, во-первых, представить просьбу, объясняющую причины продажи, и лиц, которые бы это подтвердили. В некоторых случаях местные испанские землевладельцы бывали вынуждены устанавливать хорошую цену на землю или удостоверить, что цена согласована. Но испанцы обычно находили способы обходить требования. Прямая покупка земель у общин особенно частой становится после 1570 г. Она происходит под контролем правительства колоний.

К концу XVI в. имелась довольно значительная часть «пустующих земель». К ним относились все незанятые территории, многие из которых уже были в «незаконном» владении колонистов. Формально они принадлежали короне, которая могла свободно распоряжаться ими.

Процессы, связанные с обострением интереса к земле, нашли отражение в указах 1591–1592 гг., которые многие исследователи называют «первой аграрной реформой в Испанской Америке».[186] Строго говоря, эти указы вводили целый ряд новых «налоговых» обложений на население колоний, так называемых «композиций» (composiciones), чтобы создать новые источники для финансовых поступлений в королевскую казну, истощенную войнами в Европе. Одним из таких «налогов» стал земельный. Введение композиций к тому же должно было покончить с анархией, царившей в земельных вопросах, так как ни индейцы, ни испанцы не имели официальных документов, определявших их права на землю и границы этих земель.

По указу учреждались 3 категории земель: земли ресгуардос; «частные» земли испанских колонистов и государственные земли. Если размеры частного владения превышали нормы, установленные в 1573 г, то за этот излишек испанец должен был платить «налог», устанавливаемый королевскими чиновниками Если у землевладельца вообще не было документа, свидетельствующего о его правах на занимаемую землю, он также должен был его выкупить. Таким образом, испанец получал право (titulo) на землю.

Реформа отвечала интересам испанцев, которые, расставшись с «комплексом конкистадора», превращались теперь в колонистов. «Незаконно» занятая земля превращалась в их фактическую собственность. По существу создавались юридические условия для сгона индейских крестьян с земли, ибо с помощью налога и предоставления документа о владении энкомьендой («titulo de encomienda») энкомендеро мог превратиться в законного владельца земель, принадлежащих его индейцам, после того, как последние «вымрут», или через приобретение «излишних», необрабатываемых земель общины. Земли, лежащие на границе с воинственными племенами, приобретались вообще бесплатно, если претендовавший на них испанец обещал «умиротворить» этих индейцев.[187]

Избыточные общинные земли в указах 1591–1592 гг. рассматриваются уже как свободные (baldías) и переходят к короне. В то же время корона гарантировала каждой общине достаточно земли для ее нужд. Таким образом, земля теперь продавалась в пользу короны, а не общин Продажа baldías выполнялась visitadores de tierras, чиновниками высокого ранга, периодически объезжавшими страну. Они проверяли títulos испанцев, собирали плату (composición), когда она была несоответствующей, и продавали с аукциона земли короны.[188]

Представляется, что композиции выполняли несколько функций в течение колониального периода: 1) установление де-юре прав испанцев на уже захваченные земли; 2) средство для разрешения поземельных споров между испанцами или испанцами и индейскими общинами; 3) попытка поставить под контроль движение земельной собственности в колониях и предотвратить сгон индейцев с земли; 4) разновидность земельного налога в соответствии с размером и ценностью земли Первая функция носила явно постфактумный характер. Вторая выполнялась от случая к случаю, а об успехе выполнения третьей говорить вряд ли приходится. Поэтому основной функцией композиций можно считать четвертую. В XVII в. в ходе поездок виситадоров испанцам было продано огромное количество пустующей общинной земли. В этом смысле композиции внесли немалый вклад в формирование крупного землевладения в колониях.

Законы 1591 – 1592 гг. ускорили процесс перехода земли из рук индейцев в руки испанцев, поставив первых в определенную поземельную зависимость от вторых. Таким образом, феодальные отношения в землевладении получили тенденцию к приобретению более классического характера, чем это было ранее.

Несмотря на то, что колонисты утвердили свои права на землю, превращения земли в «безусловную» (т. е. буржуазную) собственность не произошло. Корона по-прежнему считала себя: верховным собственником земель в Индиях, извлекая из «упорядочивания» земельных держаний финансовые выгоды для себя. Свободного приобретения земель закон 1591 г. не провозглашал. Документы XVII в., касающиеся различных регионов Индий, свидетельствуют о том, что королевские чиновники были призваны строго следить за перемещением земельной собственности (одно пожалование в одни руки) и взыскивать налоги при совершаемых сделках по поводу земли. Для узаконивания владения землей отводился срок в полтора года. Покупка земли требовала королевского подтверждения в течение трех лет.[189]

В 1631 г. Филипп IV приказал провести новую composición de tierras. Она отличалась от первой тем, что по указу короля теперь даже те испанцы, которые незаконно захватили земли, могли сохранить их, уплатив соответствующие взносы. Вице-король Перу Конде де Чинчон послал королю протест, но Филипп IV в 1634 г. (3 года Чинчон задерживал проведение композиции!) подтвердил приказание. В результате в Совет по делам Индий поступило много жалоб от индейцев и столь отчаянного характера, что король в 1648 г. приказал перепроверить все композиции, проходившие после седулы 1631 г. В 1648 г. вышел королевский указ о создании в Лиме специального органа для изучения злоупотреблений. Это приказание подтверждалось в седулах 1651 и 1654 гг. вице-королю конде де Сальватьерра. Он, наконец, организовал «Хунту по земельному удовлетворению индейцев», которая функционировала до 1662 г.[190] Проверку жалоб индейцев проводили виситадоры. Они не вернули общинам всю захваченную у них в ходе композиций землю. Единственной целью инспекций было достижение того, чтобы каждый трибутарий имел минимум положенной ему земли (9 акров или 4 tupu земли для содержания семьи в 5 человек)[191] Это может служить наглядным примером истинных целей короны при проведении композиций (получение максимального дохода) и неповоротливости испанской бюрократической машины.

С 90-х годов XVI в. начался новый этап в развитии сельского хозяйства и землевладения колоний, связанный с формированием крупных частных хозяйств — асьенд. Асьендная система окончательно заняла господствующее положение в землевладении уже во второй половине XVII–XVIII вв.

Репартимьенто как новая форма организации социально-экономической жизни колоний. В середине XVI в. в испанских колониях начинает складываться новая система использования труда индейцев в интересах колониального общества и метрополии, получившая название «репартимьенто» (в пер. с исп. — распределение). Королевская администрация в колониях брала на себя функции централизованного распределения индейскойг рабочей силы по всем отраслям зарождающейся испано-американской экономики.

Репартимьенто в конце XVI – начале XVII в. становится главным средством внеэкономического принуждения индейцев к работе. С 30-х годов XVII в. в связи с распространением пеонажа (порабощения индейцев при помощи ссуд), прикреплением части туземцев к латифундиям, рудникам значение репартимьенто стало снижаться. Во второй половине XVII и в XVIII вв. репартимьенто использовалось преимущественно в горной промышленности.

Репартимьенто было вызвано началом качественно нового этапа испанской колонизации Нового Света. Оно же во многом определило его характер, оказав влияние на все стороны жизни как индейского, так и испанского мира колоний.

Экономическими условиями для введения репартимьенто послужили постепенный упадок энкомендарной системы, рост численности испанского населения, выживание и благополучие которого в соответствии с феодальным характером общества завоевателей могло быть основано только на труде индейцев, и новые перспективы для обогащения, развернувшиеся перед испанцами в связи с открытием богатейших месторождений ценных металлов, выращиванием экспортных культур, обеспечением потребностей испанского общества и пр. Во второй половине XVI в. начал сказываться еще один фактор, ускоривший оформление системы репартимьенто — резкое сокращение численности индейского населения.

Термин «репартимьенто» в Испанской Америке появился одновременно с термином «энкомьенда», и первоначально их значения во многом совпадали. В этом смысле первое «репартимьенто» было произведено Колумбом на Эспаньоле. В таком виде репартимьенто распространилось на другие завоеванные территории на местном уровне. Это был аморфный институт, законодательно не оформленный, в основном касавшийся труда индейцев. В период Конкисты в Мексике и Перу слово «репартимьенто» чаще употреблялось для обозначения географической области пожалования энкомьенд.[192] В королевских указах XVI – начала XVII вв. очень часто слово «репартимьенто» употреблялось еще в значении «энкомьенда», что создало впоследствии определенные трудности для исследователей.

Ключ понимания данной проблемы лежит в значении слова «распределять» (rapartir), которое в испанском языке носило в те времена особый оттенок «дарования милостей». Вероятно, это было вызвано «героическим характером» той эпохи испанской истории (Реконкиста, Конкиста), сопровождавшейся захватом богатой добычи (земля, имущество, рабы, драгоценности), которая распределялась среди победителей властью королей или предводителей. Соответственно все королевские «милости» так или иначе имеют отношение к этому слову.

Фактическим введением репартимьенто как централизованного распределения рабочей силы были Новые законы 1542 г. и указы 1549 г. императора Карла V.[193] С одной стороны, они запретили принудительный труд индейцев в энкомьендах. С другой стороны, указы вводили принудительный «наем» индейцев на работу в хозяйства к испанцам для выполнения фактически тех же личных повинностей. Индейцы распределялись для общественных и строительных работ, обслуживания постоялых дворов, в хозяйства землевладельцев, мастерские, на рудники и тому подобное на срок от трех до четырех месяцев, по истечении которого они должны были возвращаться в родные общины. Примерно в это же время был издан указ об оплате труда индейцев, который в большинстве случаев не выполнялся.[194]

К 60-м годам XVI в. репартимьенто становится ведущей формой эксплуатации индейцев в колониях. Наивысший расцвет его приходится на 80-е – 90-е годы XVI в. К этому времени репартимьенто окончательно оформляется в систему в ходе реформ Мартина Энрикеса, вице-короля Новой Испании (1568–1580), и Франсиско де Толедо, вице-короля Перу (1569–1581).

В 1576–1580 годах Энрикес ввел единую систему распределения рабочей силы для Новой Испании. Репартимьенто теперь осуществлялось не через местные власти, а только через вице-короля.[195] Принуждению к труду подлежали индейцы-мужчины, достигшие 15-летнего возраста и не старше 60 лет. Число лиц, освобожденных от репартимьенто (семьи касиков, общинные ремесленники, нетрудоспособные) должно было составлять не более ⅕ мужского населения общины. Срок работ равнялся трем неделям в году (по неделе через каждые 4 месяца). Дневная оплата, куда включалась и дорога на работу, составляла ½ реала, а с 1591 г. — 1 реал. По прибытии на место индейцев распределяли между испанцами судьи-репартидоры.[196]

В Перу для реорганизации репартимьенто вице-король Толедо предпринял в 1570–1575 гг. генеральную инспекцию (visita general).[197] К богатому серебряному руднику Потоси в 1579 г. было приписано 16 провинций Верхнего Перу, откуда забиралась ⅐ часть мужского населения каждой общины. Срок работ на рудниках составлял 12 месяцев, была определена пятидневная рабочая неделя. Годовая оплата работы должна была равняться 18 песо.[198]

И в Мексике, и в Перу репартимьенто всей своей тяжестью легло на индейские общины как на организационные ячейки индейского общества и способствовало дальнейшему их разрушению.

Вводя репартимьенто, корона преследовала несколько целей. Во-первых, она намеревалась в короткий срок поднять производительные силы колоний, направляя труд индейцев на развитие необходимых отраслей экономики. При этом главное внимание уделялось разработке серебряных рудников. Во-вторых, такое распределение рабочей силы давало контроль над всем экономическим развитием колоний, т. е. возможность прекратить поток трудовых ресурсов в те отрасли, которые могли угрожать торговой монополии метрополии. В-третьих, централизованная система распределения рабочей силы укрепляла зависимость колонистов от испанской короны не только в экономическом, но и в политическом отношении.

Ввод системы репартимьенто в Перу не стоил короне больших усилий, так как в государстве инков Тауантинсуйю уже практиковалась аналогичная система распределения рабочей силы — мита. В астекском государстве подобная система называлась «куатекиль».

Но мита и куатекиль по своим целям и формам резко отличались от испанского репартимьенто. Прежде всего индейцы несли повинности не на частных лиц, а на государство в целом. Мита действительно способствовала благополучию инкского государства, так как труд индейцев на рудниках и полях Сапа Инки (Верховного правителя) был хорошо продуман и не приводил к многочисленным смертям в отличие от репартимьенто. Инкская знать потребляла лишь часть произведенной продукции. Остальное шло на общественные склады, откуда в случае стихийных бедствий или неурожаев общинники получали одежду и продовольствие С этой точки зрения, система миты в Тауантинсуйю имела моральное оправдание, и выполнение ее для индейцев могло иметь значение долга перед обществом.

Куатекиль в Мексике имел схожие черты. Свидетельства хронистов показывают, что отправление и выполнение общественных работ носило у астеков праздничный характер и сопровождалось музыкой и пением.[199]

В колониальном обществе движение благ шло лишь в одном направлении — от индейцев к испанцам. Сопровождаемая вымиранием, унижением и ограблением индейцев, эксплуатация коренного населения через систему репартимьенто не могла иметь морального оправдания в его глазах. Она носила ярко выраженный хищнический характер.

Митайо (так называли распределенного на миту) не был к тому же избавлен от регулярной уплаты трибуто.

В 70-е годы XVI в. вице-король Перу Франсиско де Толедо перевел в разряд миты все личные повинности индейцев (до этого слово «мита» чаще употреблялось в отношении работ на рудниках): обслуживание домашнего хозяйства испанцев, выпас скота, различные сельскохозяйственные работы, обслуживание постоялых дворов (tambos), строительство общественных зданий, дорог и др. Самой тяжелой была мита в ткацких мастерских (обрахе) и на рудниках.

Репартимьенто в Новой Испании и Перу имело некоторые различия по своей направленности. В Перу основной задачей миты было обслуживание серебряных рудников, приносивших в XVI–XVII вв. королевской казне колоссальные доходы. Это обусловило строгий контроль и постоянное внимание королевского правительства к репартимьенто в Перу. Частные хозяйства испанцев испытывали постоянные затруднения в обеспечении рабочий силой.

В Мексике, где доход от рудников в XVI–XVII вв. был значительно ниже, рабочая сила распределялась более равномерно. Там репартимьенто могло использоваться даже как средство материальной помощи больным, престарелым, нуждающимся испанцам, вдовам и сиротам колонистов.[200]

Различия в направленности репартимьенто соответствующим образом сказались на развитии крупного землевладения в Мексике и Перу.

В долине Мехико недостаток рабочей силы не замечался до 20-годов XVII в. В начале XVII в. в период сева и уборки урожая асендадо мог даже получать двойную норму рабочей силы (dobla) по земледельческому репартимьенто.[201] До кризиса сельскохозяйственного производства в Новой Испании (20-е годы XVII в.) обеспечение Мехико продовольствием, фруктами и топливом прямо или косвенно зависело от труда индейцев.[202] Резкая нехватка рабочей силы возникла в 20-е годы, когда многие индейцы были привлечены к дренажным работам.[203] Результатом сельскохозяйственного кризиса был переход землевладения Новой Испании в рамки асьендной системы, с ярко выраженными чертами натуральной экономики В Перу система миты уже к концу XVI в. совершенно не удовлетворяла нужды землевладельцев перуанского побережья Они находили выход в том, что незаконно передавали индейцев друг другу в аренду.[204] Рудники Гуанкавелики и Потоси поглощали основную массу митайо. Это заставило хозяйство Косты еще в конце XVI в. переориентироваться в земледелии на труд черных рабов, на плантационное рабство. Так как реформы 70-х годов сконцентрировали право на репартимьенто в руках вице-короля, то значительное преимущество в получении митийо оказалось у крупных и влиятельных земледельцев, особенно тех, которые жили в Лиме. К середине XVII в. оставшиеся индейцы распределялись в основном по крупным скотоводческим имениям.[205]

Введение репартимьенто первоначально действительно способствовало развитию крупного землевладения. Не случайно в 50-е годы XVI в. резко возросла заинтересованность испанцев в получении земельных пожалований. Однако к началу XVII в. репартимьенто превращается для него в тормоз. Землевладельцы всеми путями стараются удержать митайо в хозяйствах, превращая их в пеонов. Иногда дело доходило до курьезов. В 1622 г., например, при распределении индейцев деревни Марас 2 испанца должны были получить по 1½ индейца. Решили, что один из трех индейцев будет работать у каждого испанца по 6 месяцев.[206]

Очень часто в связи с митой устанавливались интересные взаимоотношения между индейскими общинами и работодателями. Индейцы откупались от миты, посылали помощь испанцу в трудные моменты, дабы не посылать митайо, вместо одного индейца для скорейшего выполнения работы посылали 2–З.[207]

Часто митайо превращали в янаконов, чтобы они не подлежали перераспределению. Так попытались сделать в 1722 г. асендадо Уамачуко и Трухильо.[208] Митайо требовали иногда и индейские общины. Известно, что община Отуско в 1743 г. требовала 8 митайо для присмотра за скотом. Индейцы-кечуа не любили эту работу.[209]

Мита в Перу на протяжении всего колониального периода являлась очень важной формой эксплуатации индейцев. Об этом свидетельствуют документы, связанные с продажей асьенд, передачей их по наследству. О том, что асьенде положено иметь такое-то количество митайо, практически бесплатных работников, упоминается везде. Это значительно увеличивало ценность поместья, хотя и являлось нарушением закона. Например, в 1648 г. при продаже земель в Куско Родриго де Эскивелем падре Хуану де Виториа упоминались 15 митайо, что увеличило стоимость поместья. Касик Себастьян Нина Линган в завещании как свою собственность передает по наследству 34 индейца-митайо, определенных ему вице-королем Веласко (1596–1604).[210] Испанское правительство с этим боролось, но безуспешно. Испанцы и креолы Америки рассматривали индейцев как свою собственность вплоть до войны за независимость.

И в Перу, и в Новой Испании крупное землевладение получает дальнейшее свое развитие только в условиях кризиса системы репартимьенто. Возможность контроля короны над землевладением через репартимьенто сохранялось не более 50 лет. Колебания, которые вырвали рычаги контроля из ее рук, были вызваны собственными корыстными интересами короны (перуанский вариант) и демографической катастрофой.

Централизованное распределение рабочей силы имело место в конце XVI – начале XVII в. и других районах Испанской Америки. Например, в Попайяне (Колумбия) в 1569 г. Педро де Инохосой при таксации трибуто фактически был осуществлен переход к репартимьенто (мите). При нем в этом районе был создан «рынок» индейцев и «рынок» товаров. Он распределил индейцев и определил испанцам, что и в каком количестве выращивать. Раз в неделю в определенное место должны были привозиться производимые продукты и осуществляться обмен ими. Была установлена квота индейцев для общественных работ в Попайяне. Их должны были поставлять энкомендеро (индейцам платили 1 песо в месяц и кормили). Также принудительно поставлялись и индейцы-ремесленники. Таким образом, репартимьенто не только являлось формой эксплуатации индейцев, но и особой формой организации жизни колониального общества в сложный период его перехода к новой экономике.

К мите и куатекилю также относился труд на обрахе или в мастерских, где изготовляли промышленные товары.

Злоупотребления в обращении с индейцами в обрахе были хорошо известны. В Перу каждое обрахе получало от 100 до 400 митайо, многие из которых были мальчиками от 9 до 17 лет.[211] Это давало предпринимателям ряд преимуществ. Мальчики не подходили под другие виды миты, и обрахе не страдали от недостатка рабочей сипы. По закону детям платили намного меньше, чем взрослым.

Обычными злоупотреблениями были чрезмерные дневные нормы выработки и наказания в случае их невыполнения, работа в положенные часы отдыха, пени и штрафы, ткань вместо денег в качестве оплаты труда. После работы людей запирали в зданиях, чтобы они не могли убежать. В обрахе обычно были свои тайные тюрьмы. Владельцы нанимали профессионалов guatacos (по индейски watakoq) — метисов, негров, мулатов, которые выслеживали беглецов или заставляли их вернуться, терроризируя их семьи.[212]

Не все обрахе обслуживались митайо. Однако «свободный» труд, характерный более для Новой Испании, был в некотором отношении даже хуже. Система авансов приводила работника к долговому рабству.

Эксплуатация в обрахе носила феодально-рабовладельческий характер, а труд митайо был тяжелее рабского. Рабы стоили денег, а индейцы по репартимьенто обходились владельцам значительно дешевле. Поскольку индейцы были временными работниками, их заставляли работать на износ.

Классическим образцом труда по репартимьенто на рудниках является горнорудная мита в Перу. В Новой Испании по ряду причин этот вид репартимьенто не имел такого широкого распространения. Ни один рудник Мексики не мог по своим залежам серебряной руды сравниться с Потоси в Перу. В Мексике не было месторождений ртути. Плавить серебро удобнее было в Перу, где действовали ртутные рудники Гуанкавелики. Кроме того, серебряные рудники Северной Мексики были географически изолированы от густонаселенных областей Новой Испании. Поэтому рудники Новой Испании в XVI–XVII вв. не пользовались большим вниманием и покровительством короны и обладали большей самостоятельностью, чем рудники Перу.

Все это привело к тому, что хотя репартимьенто для рудников официально сохранялось и в XVIII в., в Мексике принудительный труд не имел для горного дела большого значения уже в середине XVII в. В 1576–1579 гг. в Пачуке на рудниках еженедельно по репартимьенто работало 1108 индейцев из окрестных деревень, а в 1661 г. — всего 57 человек. То же было и на других рудниках Мексики.

В 1574–1578 гг. вице-король Франсиско де Толедо ввел на рудниках Перу систему миты с привлечением чрезвычайно большого объема рабочей силы.[213]

Самой тяжелой была мита в Потоси (mita de Potosi). В 70-е годы XVI в. в миту было включено около 450 000 человек. Уже в 1578 г. 14 218 человек ушло в Потоси. Рабочая сила для рудников составляла ⅓ часть от всей миты. Индеец в Потоси должен был работать 1 неделю и иметь 2 недели отдыха. Предполагалось, что люди будут работать по 12 часов 5 дней в неделю. Срок mita de Potosi длился год.[214]

Одной из самых тяжелых проблем для митайо в Потоси была финансовая. Его дневной заработок (4 реала) составлял Уз того, что платили свободному. Месячные затраты на пищу составляли 28½ песо (1 песо = 8 реалам), 2 недели положенного отдыха митайо нанимался работать как свободный. Тогда его месячный заработок мог составить 20–25 песо. Одним из источников его дохода также было «право» на долю руды, уносимую тайно из рудника. В выходные дни практиковалась незаконная работа на рудниках в свою пользу.[215]

Митайо приходилось самим оплачивать свою дорогу в Потоси, несмотря на то, что плата им была положена по закону. Шахтовладельцы (azogueros) утверждали, что они забирают эти деньги для компенсации задолженности митайо. Позже, в XVIII в. деньги выдавались только на обратную дорогу. Путь митайо из Чукуито в Потоси занимал 2 месяца, из Тинты — 3 месяца. Семьи работников обычно их сопровождали.[216] По дороге за индейцами шла настоящая охота. Например, перехватывали индейцев по дороге на отработки в другие шахты. Таких индейцев заковывали в цепи и заставляли работать без контроля и режима. Об этом писал в мемориале королю дон Хуан де Падилья в 1657 г.[217]

Митайо должен был еще принести «подарок» (по индейски — ricuchicuy) капитан-майору Миты и судьям — смотрителям Потоси (alcaldes veedores).[218] Более того, они дважды оплачивали трибуто (на руднике и в общине).

В конце XVI в. условия труда митайо начинают быстро ухудшаться. После открытия процесса амальгамации в 1572 г. много серебра извлекалось из отвалов (desmontes), и работа не была чрезмерно тяжелой. В 80-е годы отвалы были полностью перебраны, и тогда свободные работники (mindagos) отказались идти работать в шахты, хотя им платили по 9 песо в неделю. Они ушли на заводы по обработке руды. Митайо оказались единственной рабочей силой, которую можно было заставить идти в рудник, а шахта — единственным местом, откуда можно было получить серебряную руду.[219]

Azogueros ужесточили эксплуатацию. В 90-е годы XVI в. была введена двойная смена: punchaco-runa («дневной человек») сменялся с заходом солнца tuta-runa («ночным человеком»).[220] Около 1600 г. azogueros решили держать рабочих под землей с вечера понедельника до вечера субботы. Их распределяли в команды по 3 человека. Один работал, а другие спали или ели в шахте. Смены отмерялись свечами: когда одна гасла, начиналась новая смена. Митайо отбивали руду железным ломом, весившим 20–25 фунтов (8–10 кг).[221] Несмотря на то, что законы запрещали такую систему труда, она существовала весь XVII в. Теперь уже митайо не имел возможности добыть самородок под покровом темноты или работать на себя в шахте в выходной день. Его финансовое положение еще более осложнилось.

Теперь горная мита стала все больше приобретать черты долгового рабства. Если работник не выполнял дневную норму, то ему записывали недостачу.

Так как давление на митайо росло, а их собственная доля в серебре исчезала, индейцы стали убегать из своих деревень в провинции, не подлежавшие mita de Potosi, и в сам Потоси включительно. Медленно, но неуклонно падение производства серебра в Потоси в XVII в. сопровождалось сокращением населения в районах, к нему приписанных. В докладе президента Совета по делам Индий от 12 февраля 1616 г. сообщается, что для работы на рудниках Гуанкавелики собрано 2 тыс. индейцев. По дороге на миту в течение 2-х месяцев многие умерли. Некоторым удалось бежать в лесистые горы района Лойунги, где они «живут как дикари, скрытые и недоступные для правительства».[222] Мита опустошила их деревни так, что в них «остались только старые индейцы, которые принуждают женщин вступать в связь с проезжими, чтобы продолжить род».[223]

В начале XVII в. все меньше митайо приводилось в Потоси. Провинциальные коррехидоры оставляли курак, сопровождавших своих индейцев, одних «беседовать» с разъяренными azogueros, когда они приводили лишь часть нужного количества митайо. Нередко кураки подвергались мучениям и издевательствам. Шахтовладельцы требовали от них уплатить им по 9 (а позже — по 7½) песо за каждого неприбывшего индейца для найма mindago. Так платежи стали составной частью фактической миты. Деньги, собираемые кураками с индейцев, откупавшихся от миты, называли indios en plata («индейцы в серебре»).[224]

Azogueros сочли весьма удобным этот новый источник доходов. Эти деньги они часто тратили не на производство, а на себя. Общий уровень производства серебра сокращался, а доходы azogueros поступали. Это дало повод вице-королевской администрации Лимы обвинить шахтовладельцев в обмане короля. Появилось выражение «indios de faltriquera» («прикарманенные индейцы»), так как indios en plata оставались в карманах владельцев шахт.[225] К 1660 г. около 587 тыс. песо собиралось от индейцев для azogueros. Корона же от налога на производство серебра получала 300 тыс. песо.[226]

Нарушения закона на месте в Потоси имели в документах того времени общее название — «mal uso» («плохое употребление» — имелось в виду миты). Одной из форм mal uso была аренда митайо. В 1608 г. цена митайо в Потоси на год аренды составляла 150 песо. Один из шахтовладельцев был судим в 1621 г. за то, что сдал своих митайо в аренду по 112 песо за каждого.[227]

В XVIII в. величайшим источником «mal uso» было незаконное увеличение норм выработки до невыполнимого размера. Для митайо, если он не хотел попасть в долговое рабство, оставался только один выход — найти себе помощника (yanapakoq по-индейски) и платить ему из своего кармана. Жене и детям митайо также приходилось работать.[228] Несмотря на истощение руды, нормы выработки уменьшались крайне медленно. Azogueros Потоси безжалостно утверждали, что эти нормы сохранятся, даже если в Потоси останется всего один митайо.[229] В конце XVIII в. за жалованье, которое иногда было на 50% выше, чем у митайо, наемные работники производили продукции на 30–50% меньше.[230]

Настоящим адом для митайо были ртутные рудники Гуанкавелики. Источник XVII в. так описывает их работу: «…индейцы работают вокруг большого болота, возникшего вследствие разрушения шахты, поэтому, чтобы работа не останавливалась, там есть еще особые индейцы, которые его осушают… А испарения и жара в этом центре вызывают такую неизлечимую болезнь, от которой они быстро умирают с сильным помрачением сознания; таким образом, продукт добывается ценой жизни и невинной крови туземцев…».[231]

К началу правления Филиппа III (1598–1621) состояние людских ресурсов колоний причиняло большое беспокойство правительству 16 провинций Перу были опустошены Индейцы бежали в другие районы или шли работать как янаконы в асьенды испанцев, чтобы не быть привлеченными к мите. Репартимьенто не оправдало себя. В конце XVI в. оно стало мешать развитию производительных сил Перу и других колоний. Для короны сокращение индейского населения означало прежде всего снижение производства серебра и поступлений от трибуто. Росла гуманистическая критика системы репартимьенто, в том числе и со стороны церкви. Собор мексиканской церкви в 1585 г. осудил репартимьенто.[232] В 1594 г. орден Святого Франциска (самый влиятельный в Мексике) просил Совет по телам Индий запретить репартимьенто. В результате в 1599–1601 гг. было отменено репартимьенто на сахарные заводы, которые полностью перешли на наемный и рабский труд.[233]

Совет по делам Индий понимал, что личные повинности необходимо отменить. Существовало два способа. В интересах колонистов было оставить уже распределенных индейцев, в своих хозяйствах. Но для короны это означало бы потерю контроля над индейским населением колоний и увеличение экономической и политической независимости колонистов. Поэтому Филипп III предпринял попытку заменить принудительные повинности индейцев наемным трудом.

24 января 1601 г. была издана седула о личных повинностях индейцев и отправлены соответствующие инструкции вице-королям.[234] Главным положением в законе 1601 г. была абсолютная отмена системы репартимьенто и всех его видов, за исключением горной добычи.

Седула предусматривала кары против прикрепления индейцев к земле в хозяйствах испанцев. Задерживаемые дольше срока репартимьенто индейцы могли возвращаться в свои деревни, если они не желали добровольно остаться в асьенде.

Репартимьенто на горные работы ограничивалось. Корона надеялась перевести ртутные рудники Перу на использование труда негров-рабов Позже, в 1606 г, король запретил посылать индейцев на вновь открытые месторождения ценных металлов, где должен был применяться только наемный труд.[235]

Однако требования короны не возымели своего действия. Боясь бурной реакции колонистов, вице-король Луис де Веласко только в 1603 г. решился обнародовать королевский указ.[236] Тогда же он издал серию указов, не отменявших личных повинностей, а лишь регламентировавших их.[237]

Реакция колонистов в Индиях последовала незамедлительно. В Мадрид посылались многочисленные записки и мемориалы, доказывающие, что отмена личных повинностей немедленно повлечет за собой разрушение колоний. Классическая защита принудительного труда представлена в трактате фра Мигеля Ахиа 1603 г.[238] Он критиковал положения седулы о механизме проведения распоряжения короны в жизнь и совершенно исключал возможность как добровольного найма индейцев к испанцам на работу, так и обращение самих испанцев к труду: «Нет ничего более страшного для них (индейцев), чем работать, даже если она (работа) выгодна для них самих… потому что индеец по природе не жаден, тогда как испанец крайне алчен, индеец флегматичен, а испанец раздражителен, индеец покорен, а испанец высокомерен, индеец медлителен во всем, а испанец всегда тороплив во всем, чего он хочет, один является другом дающихся указаний, а другой — врагом службы».[239]

В результате этой кампании администрация Веласко постановила выполнять из этой седулы только то, что приемлемо.[240] В Новой Испании в ноябре 1603 г. вице-король Монтескларос объявил, что «репартимьенто остается в силе».[241] Выполнение седулы 1601 г. потерпело полную неудачу.

Следующая попытка внести изменения в систему личных повинностей была предпринята в седуле 1609 г.[242] Это в сущности была очередная регламентация, запрещавшая превышать установленные нормы репартимьенто и распределение на вновь открытые рудники. Предусматривались строгие наказания за злоупотребления в отношении индейцев. Однако полностью от отмены репартимьенто корона не отказалась. В седуле указывалось на необходимость привлечения ко всем видам труда не только негров-рабов, но и представителей низших слоев метисов, мулатов и белых.

Новая королевская седула вызвала в колониях бурную дискуссию. Записки колонистов для королевской администрации выражали протест против намерения короны отменить репартимьенто. Они убеждали правительство не иметь в колониях «других видов услуг кроме личных повинностей индейцев и не касаться в этом деле всего остального человеческого рода».[243] Администрация колоний была не в состоянии изменить характер репартимьенто. Поэтому она опять ограничилась лишь корректировкой ее старой формы.

В Новой Испании седула 1609 г. усилила тяжесть репартимьенто. Его срок теперь увеличивался до 52 дней работы в году.[244] Вокруг рудников создавались искусственные поселения индейцев (куадрильяс), аналогичные редукциям в Перу, для обеспечения их большим количеством постоянной рабочей силы.[245]

В 1619 г. корона предпринимает новую попытку исправить положение дел в свою пользу. В 1619 г. издается новая седула, приказывающая вернуть индейцев в их родные селения из хозяйств испанцев, даже если они покинули общины 20 лет назад.[246] В Перу предусматривалось создание новых редукций вокруг Потоси и Гуанкавелики. Филипп III мечтал таким образом снабдить раз и навсегда милые королевской казне рудники новыми жертвами. Для создания редукций из асьенд в ходе инспекций должно было изыматься «лишнее» количество работников. Допускались насильственные средства переселения. Никогда еще в королевских указах не проявлялись так ясно истинные цели короны в отношении «защищаемых» ею индейцев.

Однако новый вице-король Перу герцог де Эскилаче очень быстро столкнулся с тем невообразимым беспорядком, который зародился в системе использования индейского труда еще во времена Писарро, а в правление Филиппа III принял угрожающие размеры. В своей переписке с королем 1619 г. Эскилаче объясняет невозможность для колонистов выполнения седулы 1619 г. и добавляет, вероятно, утешая монарха, что не следует «поведением столь свободных по натуре и столь стесненных в средствах людей измерять королевскую власть и повиновение ей».[247]

В 1631 – 1632 гг. вышли указы короны об отмене с 1 января 1633 г. всех видов репартимьенто, за исключением рудников.[248] Фактически это было во многом признание статус-кво. Там, где не начали сказываться тенденции естественного перехода к наемному труду (как на рудниках Северной Мексики), там систему репартимьенто вытесняли новые для Америки формы зависимого труда (пеонаж и др.). Изменения в системе репартимьенто имели важные последствия для жизни колоний. Колонисты-землевладельцы получили возможность полновластно распоряжаться трудом индейцев. Это было одно из благоприятных условий для развития крупного землевладения в Испанской Америке.

Дольше всего просуществовала горная мита в Перу на рудниках Потоси и Гуанкавелики. Официально она была отменена лишь в 1812 г.[249] «Заслуга» в ее столь долгом сохранении принадлежит испанской короне. К XVIII в. все рудники Перу, за исключением Потоси и Гуанкавелики, перешли на наемный труд. Трудовой набор уменьшился до 3280 человек. К XVIII в. большинство серебра в Перу производили свободные работники.[250] Почему корона сохраняла миту? Почему azogueros Потоси шли даже на убийства королевских чиновников, намеревавшихся сократить миту?[251] Кроме объективных экономических причин (нехватка капиталов и рабочих рук), здесь существовали причины и другого порядка. Мита давала не просто рабочую силу. Она давала разом массу дешевой рабочей силы. Мексике потребовалось более двух столетий для разработки богатых жил. В Потоси мита создала бешеный бум вначале, а главное — позволила и после него продолжать производство. Без нее рудник не мог бы действовать. В XVIII в. в центнере руды содержалось не более ¾ унции серебра.[252] Капиталистические формы эксплуатации означали бы смерть для таких экстенсивных и убыточных с точки зрения людских ресурсов и капиталов производств, какими были рудники Потоси и Гуанкавелики.

Репартимьенто в Испанской Америке являлось своеобразной формой феодальной отработочной ренты на втором этапе колониального феодализма. Это барщина с оплатой труда и особой ролью государства. При этом оно базировалось не столько на поземельной зависимости хотя бы и от короны, сколько на теории «естественного рабства» Аристотеля. Документы короны о принудительном труде индейцев оправдывали репартимьенто их природной праздностью, необходимостью заставлять индейцев работать ради их же собственного блага.

Действие капиталистической тенденции (наличие оплаты труда) в репартимьенто ограничивалось фиктивностью этой оплаты, отсутствием свободы выбора хозяина, стремлением испанцев прикрепить индейцев к своему хозяйству путем долговой кабалы или иными средствами. Эти особенности репартимьенто являлись проявлением колониального характера испано-американского общества.

Необходимо отметить, что репартимьенто в конце XVI – начале XVII вв. являлось не только формой эксплуатации индейцев, но и универсальным способом организации социально-экономической жизни колониального общества в условиях нехватки рабочей силы и перехода к производящему хозяйству. Это проявилось в попытках диктовать сверху производство и распределение тех или иных товаров, в аграрной реформе, политике редукций.

Испанский мир: новая элита. Социальная структура колоний в конце XVI – начале XVII в. была более сложной, чем иерархическая структура феодального общества Европы, так как в Испанской Америке на нее сильное влияние оказывал этнический фактор. Народ-завоеватель, испанцы, стояли неизмеримо выше народа побежденного, индейцев. Кроме них был еще и народ рабов — негры-африканцы.

Смешение трех рас в Новом Свете породило так называемую систему каст. В начале XIX в. антропологи насчитали около 16 их разновидностей.[253] Более простая классификация выделяет 6 каст: испанец или белый, метис, мулат, самбо, индеец, негр. Для официальных целей (сбор трибуто, военная служба) выделялось 3 группы: испанцы, «castas» (лица смешанной крови) и индейцы. Категория «испанец» (gente de casta limpia — люди чистой касты) включала также метисов и кастигов, в которых не текла негритянская кровь и которые «жили как испанцы».

Индейская группа в указанный период состояла из индейцев и метисов, живших как индейцы. Представители «castas» в целом пользовались дурной репутацией у испанцев. «Castas» платили налоги и часто были ремесленниками. Вся эта система каст отражалась в социальной структуре общества.

Испанский сектор, различный по социальному и этническому происхождению, имел определенную гомогенность, проистекающую из положения испанцев как господствующей расы и представителей высокой культуры. Это поддерживалось претензией на чистоту крови и врожденное христианство, возможностью получить знатный титул или идальгию. А. Гумбольдт отмечал, что в испанских колониях «каждый белый человек, пусть он и ездит на своей лошади босиком, воображает себя одним из знатных людей страны».[254] Испанское происхождение, белизна кожи, чистота крови, врожденное христианство, идальгия формировали целую систему ценностей и ориентиров, идентифицируемых с господствующим положением в социальной структуре. Они нашли отражение в законах: испанцы были освобождены от уплаты трибуто. В самой Испании «чистота крови» (limpieza de sangre) была условием членства в ремесленных гильдиях, религиозных и военных орденах, в муниципальных советах, в процедурах получения университетской степени. То же наблюдалось в Испанской Америке. Испанец в американском обществе имел те же преимущества, что и знатный человек в Испании.

Таким образом, в колониальном обществе существовала своеобразная иерархия этносов. Но в испанском и индейском мире существовала еще своя собственная иерархическая структура. В испанском секторе общества в 60-е годы XVI — 30-е годы XVII вв. наиболее привилегированными и связанными между собой слоями социальной структуры были крупные землевладельцы, колониальная бюрократия, крупные торговцы и высшее духовенство. Они все составляли феодально-меркантилистскую среду колониального общества. Несколько ниже по своим социальным возможностям стояли шахтовладельцы, владельцы обрахе и другие предприниматели. Это связано с их зависимым экономическим положением, точнее нехваткой капиталов. Еще ниже стояли мелкие и средние торговцы, ремесленники и другие люди, обеспечивающие себя собственным трудом. На дне этого мира находились испанцы сомнительного происхождения и занятий.

Самую верхнюю ступень пирамиды составляла элита испано-американского мира, знать колониального общества. Знатность была целью социальных амбиций любого испанца.

В колониальном Перу было множество путей для утверждения собственного превосходства. Богатые энкомендеро строили крепости в своих владениях, становились патронами монастырей, покупали места в кабильдо. Те, у которых денег не было, пытались доказать, что они совершенно «чистокровные» (чтобы стать членами инквизиции) или совершенно «добродетельные» (чтобы вступить в закрытые религиозные братства, такие, как Encarnacion, в Лиме). Но больше всех этих почестей ценилась энкомьенда. Наличие энкомендеро в какой-либо ветви семейного древа постоянно подчеркивалось. Ф. Писарро в свое время объявил, что Конкиста создала новую знать.[255] Совет по делам Индий поддержал это заявление: испанец в Америке, приобретший определенное богатство и не замеченный в недостойных занятиях, мог считаться знатным человеком.[256]

К началу 30-х годов XVII в. в Перу складывается новая элита путем срастания слоя представителей необедневших фамилий энкомендеро и иммигрантов-фаворитов. Источники их доходов были новые: должность, земля, торговля. Все это концентрировалось в Лиме. Например, племянник вице-короля Энрикеса дон Доминго де Карро был крупным предпринимателем, чиновником лимского казначейства и владельцем энкомьенды.[257] Это была новая, тесно связанная изнутри и пока еще относительно открытая элита.

Однако уже в начале XVII в. в колониях в сельских районах появляется ядро новой элиты — владельцы крупных асьенд. Некоторые из ее членов происходили из старой энкомьендной знати, но остальные получили земельные пожалования позже. С титулами или без них новая знать преимущественно была знатью — de hecho (фактически), чем de derecho (по праву, юридически). Статус обладания латинфундией стоил титула. К тому же в отличие от энкомьенды крупное землевладение поддерживалось короной.

В конце XVI — первой трети XVII в. в связи с ростом торгового капитала в испанском обществе, преимущественно феодальном по своей структуре, усиливается влияние крупных торговцев. Особенно ярко оно проявилось в Мехико.

Рост земельной аристократии шел параллельно с развитием торгового патрициата в городах. Консуладо (торговая гильдия) официально возникла в Мексике в 1592 г., а большинство ремесленных гильдий появилось в XVI – начале XVII вв.[258]

В XVII в. торговцы обладали большим влиянием в Мексике. Они контролировали торговлю, финансировали производство серебра, кредитовали всех королевских чиновников, включая вице-королей. Франсиско Медина Рейносо, богатый торговец серебром, в 20-е годы XVII в. в один год давал заёмы алькальд-майору в Сан-Луис-де-Потоси и королевскому казначею и коррехидору в Сакатекасе.[259] Ссужение деньгами обещало благосклонность официальных властей. Однако статус торговца еще мешал им войти в землевладельческо-бюрократическую элиту. Торговцы не были членами кабильдо (покупая это место, они потеряли бы официальный статус купца). Они предпочитали занимать фискальные посты (королевское казначейство, монетный двор, казна религиозных орденов), дававшие особые преимущества. Как казначей купец мог брать или давать взаймы на короткий срок. Как казначей короны он мог контролировать обеспечение рудников солью и ртутью. Многие торговцы наживались, финансируя покупку должностей. В 1629 г. 7 купцов объединили капиталы для финансирования покупки должности казначея монетного двора в 140 тыс. песо. С его помощью они могли лучше контролировать продажу своего серебра.[260] Влияние торговцев на империю имело корни в самом Мехико.

Благодаря контролю над кредитом и сбором налогов, торговцы Мехико имели доступ к политической власти. Торговцы могли неофициально влиять на издание законов в районах, где они имели должников. Те, кто имел посты в правительстве, были частью формальной политической системы. Фискальные чиновники высокого уровня (члены tribunal de cuentos, tribunal de tributos y azogueros, королевского казначейства в Мехико) собирались в Junta de Hacienda вместе с вице-королем и оидорами. Это был высший финансовый законодательный и исполнительный орган до второй половины XVIII в. Чиновники королевского казначейства могли выступать в кабильдо. Более высокие фискальные бюрократы присутствовали на совете вице-короля.

Благодаря этим связям торговцы вовлекались в местную политическую борьбу, преследуя свои интересы. В восстании 1624 г. Консуладо встал на сторону архиепископа Хуана-Переса-де-Ла-Серна против вице-короля маркиза де Гельвеса.[261] Во-первых, торговцы были кредиторами местных чиновников, озлобленных кампанией Гельвеса против коррупции. Во-вторых, общая коммерческая политика Гельвеса преследовала цель прекратить контрабандную торговлю Мехико с Перу и с Португалией. Консуладо имел своих членов и в церковкой бюрократии (через фискальные и казначейские должности). Богатые торговые дома старались породниться.

Торговцы стремились войти также в землевладельческую элиту через пожалования земли, браки и покупку земельной собственности. В XVII в. они уже вкладывали капитал в землю и горные предприятия. Однако нестабильность собственности не способствовала активным вложениям капитала.

Индейцы в структуре колониального общества. Рядом с испанским миром, или «республикой испанцев», как было принято его называть в то время, существовала «республика индейцев». В 1603 г. декан Лимы Педро Муньис писал вице-королю, что испанцы и индейцы являются членами одного «мистического тела» (имелось в виду Перу). Индейцы имеют того же самого правителя и те же законы, что испанцы, и, следовательно, также «должны приобщаться к общему благу и избегать возможного вреда».[262] Однако реальное положение индейцев было далеко от пожеланий гуманного доктора теологии.

Во второй половине XVI и до 30-х годов XVII в. индейское общество в связи с усилением экономического давления со стороны испанцев вступает в новый период трансформации. Особенно ярко это проявилось в вице-королевстве Перу. Перед вице-королем Франсиско де Толедо (1569–1581) встала проблема усиления испанского контроля над индейским населением. Он действовал в двух направлениях. Во-первых, разгромил последний оплот инков в Вилькабамбе, организовав в 1572 г. военную экспедицию. Во-вторых, с 1570 г. он начал повсеместное переселение индейского населения в редукции в масштабе всего вице-королевства. Целью переселения было передвинуть индейцев с их традиционных мест и собрать их в поселениях, построенных наподобие испанских, где они находились бы под строгим контролем светских и религиозных властей. Индейская знать понимала, что это усложнит ее положение, и пыталась откупиться от вице-короля в начале его генеральной инспекции в 1570–1575 гг., предложив 800 тыс. песо за отмену выдвинутой им программы. Их предложение было отвергнуто.[263] Реформы Толедо явились подлинным концом Конкисты в Перу. Индейские вожди понимали, что активное сопротивление является безнадежным. 90 лет после администрации Толедо не было никакой политической активности индейской знати в Перу.

Формально индейцы законом признавались равными испанцам и даже имели некоторые привилегии. Светские и религиозные чиновники (protectores) должны были следить за их благосостоянием. Они имели доступ к специальным судам, таким, как Juzgado de Indias (Индейский Суд). Они были исключены из ведения Святой Инквизиции и освобождены от некоторых налогов (например, алькабалы). Юридически общинники были отделены от каст (лиц смешанной крови) и составляли особое сословие в американском обществе.[264] Законы, регулировавшие жизнь индейцев, собраны в Recopilación de leyes de los reynos de las Indias (Lib. YI). Неслучайно, несмотря на многочисленные восстания индейцев Чили, стоившие испанцам многих жертв, лишь в мае 1608 г. Филипп III издал седулу об обращении в рабство этих индейцев, захваченных во время военных действий (просьбы колонистов об этом шли с 80-х годов XVI в.).[265] Однако испанцам было необходимо моральное оправдание жестокой эксплуатации индейцев и ее юридическое обоснование. Испанские законы определяли индейца в почти расистских терминах — как индивидуума, рожденного от индейских родителей.[266] По отношению к индейцам в законе применялось определение «miserable» (жалкий, несчастный, презренный). Поэтому они были не только поставлены под опеку короны, но рассматривались как вечно несовершеннолетние (menores). Они не могли вступать в какие-либо сделки без разрешения испанских властей, коррехидоров или протекторов.[267] Их свидетельство на суде во многих случаях стоило меньше свидетельства испанца. Как вассалы короны они платили трибуто. Они несли тяжелые трудовые повинности. К ним относились как к низшим существам, пригодным только к выполнению функций слуг общества.

С этой точки зрения индейцев рассматривали как дно социальной иерархии колониального общества (за исключением тех, кто имел статус индейской знати). Однако была относительно немалая часть индейцев, втянувшихся в отношения испанского мира колоний, например, индейцы-горожане. К 1614 г. индейское население Лимы, большинство которого жило в туземном секторе (el Cercado) вне городских стен, насчитывало 1978 человек. Многие из них занимались ремеслом или были учениками и подмастерьями ремесленников-испанцев.[268] Зарплата, получаемая ими, была в сущности такой же, какую получал испанец равной квалификации. Индейцы-ремесленники образовывали свои собственные товарищества, а позже — свои гильдии.[269]

Особой группой индейского общества были касики (Мексика) или кураки (Перу). До прихода испанцев они различались по рангу, от правителей полугосударственных образований до этнических вождей небольших родственных групп. По испанским законам касики стали чиновниками, имевшими гражданскую и криминальную юрисдикцию над своими подчиненными, и передавали свою должность по наследству. Они были освобождены от трибуто и принудительного труда, имели право во всех своих делах связываться прямо с аудиенсиями, обходя коррехидоров, которые были их непосредственными начальниками. Они могли пользоваться титулом «дон» и почестями, равными почестям идальго Кастилии. После 1619 г. вице-король Перу открыл специальные школы для сыновей курак под руководством иезуитов. Школы давали по тому времени хорошее образование.[270] Источником прирастающего богатства курак при испанцах была общинная земля, пустующую часть которой они могли использовать в своих интересах, привлекая труд индейцев своей общины. Кураки и касики были ассимилированы в испанскую административную систему, но их власть была ограничена по испанским законам. Особенно сильно ограничило их влияние введение в 1565 г. коррехиемьенто в Перу.

Нельзя сказать, что все испанцы в колониальном обществе стояли выше индейцев. Скорее всего, имелись две параллельные социальные иерархии: испанская и индейская. Высший слой последней составляла потомственная индейская знать. Ниже ее были те, которые выдвинулись после Конкисты, активно сотрудничая с испанцами. Поскольку в инкской империи социальная мобильность человека была резко ограничена, то этих индейцев можно рассматривать как своего рода «парвеню». В большинстве случаев это были мелкие деревенские, светские и религиозные чиновники и служители (алькальды, альгвасилы, канторы и пр.). Вначале эта прослойка была очень тонка, но со временем она расширилась. Две иерархии лишь частично прерывали друг друга. На всех социальных уровнях различия между индейцем и испанцем становились все более резкими в течение колониального периода.

Как сами индейцы смотрели на свое положение в колониальном обществе? Безусловно, не глазами испанского общества. Индеец не считал, что он находится на дне социальной иерархии испанского мира, он мыслил и жил по своим стереотипам. Образцы индейской культуры продолжали регулировать поведение большинства индейцев. Конкиста не заменила традиционные образцы социальной структуры испанскими, она модифицировала их и привнесла новые критерии. Индейцы не рассматривали богатство и престиж в феодальном смысле. В их иерархии не было таких групп, как сословие, каста, класс. Место человека в обществе определялось по его положению в системе родственных отношений. Линия их велась от семьи к более широкой группе родственников и дальше ко всем, кто имел общего мифического предка. В Андах родственные связи, реальные или фиктивные, пронизывали все общество, связывая воедино его членов.

Родственная группа определяла доступ индивидуума к земле, воде и другим ресурсам. Родственники помогали друг другу в возделывании земли, строительстве дома, других работах. Производство и обмен были организованы через родственные связи (в отличие от ориентировавшегося на рынок европейского производства). Можно сказать, что широкие и эффективные родственные связи и были богатством в глазах индейца.

Индейское общество не было гомогенным, существовали большие различия в богатстве и положении. Родственные группы различались по степени престижности. Община высокого престижа имела больше земли и скота. Внутри групп также существовали различия. Там были богатые люди, которые могли приготовить подарки и угощение для многих гостей, и бедные, или «поедатели картофеля», которые были одеты в лохмотья, сидели в стороне от общего круга на празднике (их часто просто игнорировали при подаче пищи и питья).[271] Человек с большой родней мог рассчитывать на ее помощь, поэтому у него было больше возможностей достичь лучшего социального положения. Это отразилось в языке: инкское слово «wakhcha», что значит «бедный», в XVI в. переводилось еще как «сирота».[272] Статус группы обязательно учитывался при заключении брака.

Каковы были новые условия для улучшения социального положения, внесенные испанцами? Во-первых, обязанности (трибуто, труд), наложенные испанцами на индейцев, не для всех были одинаковыми. Преимущества имели не только кураки, но и новые должностные лица (алькальды, рехидоры, альгвасилы, учителя-индейцы приходских школ, ремесленники и т. д.). Во-вторых, парвеню часто использовали свое положение для эксплуатации своих же соседей по общине. Человек, который не ходил на миту и не платил трибуто, имел возможность производить излишки и продавать их на рынке. Некоторые индейцы были освобождены от трибуто и миты из-за родственных связей с испанцами. В XVIII в. и чоло (потомок индейца и метиса) был освобожден от миты, но платил трибуто.[273]

Особый статус всех этих лиц, распространенный на форастеро и янакон, стимулировал эмиграцию из деревень. Но одних законов было недостаточно, чтобы человек получил более высокий статус в индейском обществе, они лишь создавали для этого условия.

Итак, несмотря на сохранение традиционной системы отношений и высокого уровня преемственности между старой элитой и новой, в XVI – начале XVII вв. происходила определенная перестройка в социальной иерархии индейского общества.

Индейский мир, о котором шла речь, существовал уже в; начале XVII в. лишь на уровне общины во всех испанских колониях в Америке. В Оахаке, Гватемале, внутренних районах Юкатана две параллельные структуры, индейская и испанская, были более независимы друг от друга, чем в Перу. Крупные индейские рынки района Оахаки действовали, в сущности, вне испанской экономики, которая концентрировалась в г. Антекера. Местные ритуалы продолжали соблюдаться, сочетались с традициями католической церкви. Однако элементы индейских законов, управления, социальной организации продолжали существовать только на общинном уровне.[274] Колониальная система многосторонне воздействовала на индейское общество. Испанская администрация вторгалась в сферу общинных дел, особенно в случае возникновения земельных споров. Трибуто, десятина, репартимьенто, штрафной труд и прочее являлись обязательными. Постепенно росло влияние рынков на индейские общины. Ядро индейской культуры сохранялось внутри физических границ поселений. В регионах развитых индейских цивилизаций (Мексика, Перу) испанское завоевание и колонизация спрессовали сложные структуры индейского общества до уровня общины, где они смогли выжить в трансформированном виде.

Индейская община и политика редукций. Глубокие изменения произошли в общине в период перехода колониального общества от энкомендарной системы к репартимьенто и частному землевладению. Энкомьенда была направлена на включение индейской общины в испанское общество практически без изменений: испанцы, введя энкомьенду, в сущности, законсервировали индейскую общину доколумбовой эпохи, которая в регионе высоких цивилизаций уже имела достаточно сложную структуру, так как находилась на стадии разложения. Эта ситуация была подкреплена короной неодинаковым отношеннием к верхушке индейского общества и рядовым общинникам. Консервации общины на начальном этапе колониального общества способствовала и системы сбора трибуто, которая предполагала коллективную ответственность за уплату подати.

Однако уже в первой половине XVI в. (особенно в р-не Карибского бассейна и на слаборазвитых колониальных окраинах) система рабства и насильственного уничтожения индейцев привела к распаду слабых родовых общин этих регионов. Насилие и внеэкономическое принуждение, эпидемии, засухи, землетрясения, другие неблагоприятные факторы нанесли тяжелый удар и по более крепким общинам региона высоких цивилизаций.

Но, пожалуй, наиболее серьезный удар по индейской общине был нанесен введением сначала на островах Карибского бассейна, а во второй половине XVI в. и в регионе высоких цивилизаций, системы редукций, т. е. поселения индейцев из разных мест в один центр, построенный по испанскому образцу. Необходимость создания редукции объяснялась важностью привития индейцам цивилизованных норм поведения, а также контролем над ними. Об этом было сказано в королевском указе вице-королю Мексики Луису де Веласко от 19 февраля 1560 г.[275] Подобный указ для Перу относится ко времени правления вице-короля Гарсия де Кастро (1564–1569 гг.).[276] Система редукций как нельзя лучше соответствовала осуществлению репартимьенто.

Расцвет системы редукций приходится на 60–80-е годы XVI в. В Перу сселение индейцев в деревни (pueblos congregados), построенные по испанскому образцу, наиболее активно осуществлялось при вице-короле Толедо (1569–1581 гг.). Искусственно созданная община должна была иметь не менее 500 налогоплательщиков. Айлью (индейская община в Перу) с недостаточным населением объединялись в одну редукцию.[277] Некоторые общины, наоборот, расселялись в разные редукции.[278] Виситадоры выбирали место, намечали пахотные земли и пастбища, утверждали планировку деревни. В центре ее находились дома коррехидора, энкомендеро, алькальдов и других чиновников редукции. Затем шли дома рядовых общинников. Земля, принадлежавшая редукции, ограничивалась 1 лигой (около 5½ километров) вокруг деревни. Распределение парцелл между семьями общинников осуществлялось ежегодно. Урожай с них шел каждой семье отдельно, но вся земля обрабатывалась коллективно. Кроме этой обрабатываемой земли, редукции имели еще пастбище, а также землю, урожай с которой шел в общинную кассу (Caja de Comunidad). Средства кассы использовались для уплаты трибуто, недоимок и для других нужд общины. Всем испанцам, за исключением управляющих индейцами администраторов и священников, королевскими указами неоднократно запрещалось жить среди индейцев и вступать с ними в контакты.[279]

Система редукций вместе с репартимьенто, с одной стороны, способствовала разрушению индейских традиций. С другой стороны, индейцы через эти институты приобщались к новым формам хозяйства, знакомились с новыми земледельческими культурами.

Как изменилось внутреннее устройство перуанской общины во второй половине XVI – начале XVII в.?

До прихода испанцев в общинах Тауантинсуйю людей можно было разделить на 3 категории: кураки, общинники и янаконы. Янакон и курак было немного, они отличались от большинства по своим юридическим и религиозным правам, по отношению к благам общества. Испанцы увидели в этих двух группах знать и рабов, хотя кураки существенным образом отличались от европейской знати (у них, например, не было юридических прав на землю), а янаконы не были настолько бесправными, как рабы. Община была статичным институтом. Происхождение определяло дальнейшее положение человека в обществе. Социальная мобильность была резко ограничена, или же ее не существовало вовсе.

Конкиста открыла новые пути для приобретения влияния и материальных благ в общине, существенно изменив ее внутреннюю структуру. Те индейцы, которые связали себя с испанцами, использовали эти связи для улучшения своего социального положения. Право на общинные земли открыло для курак возможность обогащения. Кроме того, не все категории индейцев обязаны были ходить на миту.

Лучшие возможности для выдвижения открылись с установлением в общинах религиозного и гражданского управления по испанскому образцу. Во-первых, индейские жрецы были полностью заменены испанскими священниками, которые набирали себе из индейцев помощников. Во-вторых, было введено кабильдо. Кураки были ассимилированы в испанскую административную систему, но их власть ограничивалась испанским законом и новыми должностями в общине. Например, обязанности и власть индейских алькальдов часто были значительнее.

Алькальд руководил распределением общинных земель и жизнью общины вместе с куракой. Судебная власть была в его руках, он представлял деревню в юридических инстанциях и перед провинциальными властями (особенно перед коррехидором). Алькальд и курака отвечали за сбор трибуто и выполнение приказов коррехидора.

Другие деревенские чиновники в кабильдо в основном являлись помощниками алькальда: 1–2 рехидора для административных дел и альгуасил-майор (деревенский полицейский). Эти должности, включая должность алькальда, занимались путем избрания в кабильдо. Единственной постоянной должностью в нем было место писца.

В 1575 г. Толедо издал указ о введении кабильдо в главном поселении каждой энкомьенды.[280] Старые энкомьенды стали превращаться в административные районы внутри индейских провинций. В 1618 г. Филипп III изменил это положение, указав, что каждая индейская деревня должна иметь алькальда, избранного местными жителями, а деревни из 80 домов и более должны иметь 2 алькальдов и 2 рехидоров.[281] Самые влиятельные индейские чиновники, отвечающие за сбор трибуто и распределение на миту, находились в главной деревне округи.

После Конкисты священники собрали вокруг себя большое число индейцев-помощников. В XVI в. один коррехидор жаловался, что священник его района назначил себе в помощь 63 альгуасила.[282] В начале XVII в. число таких помощников было уже строго лимитировано. В каждой деревне, где была сотня или более прихожан, назначался один ризничий для ухода за церковью, 2 или 3 кантора для руководства хором и фискал (или альгуасил), чтобы следить за порядком во время месс и учитывать их посещаемость.[283] Каждый приход должен был теперь иметь школу, где занятия вел индейский учитель, который бы хорошо читал и писал по-испански.[284] Учителей не включали в список трибутариев.

Индейцы-помощники священников и коррехидоров имели определенные преимущества. Учитель, единственный из них, получал заработную плату. Другие освобождались от миты и уплаты трибуто. Но самое главное — эти должности давали власть, которая была вне традиций общин. Индейцы-чиновники могли получать большую долю из ресурсов общины, чем они имели до этого. В 1565 г. аудиенсия Кито сообщала, что индейские канторы и музыканты во многих деревнях пытаются уклониться от повиновения своим вождям.[285] В начале XVII в. Гуаман Пома де Айяла обвинял религиозных и гражданских чиновников-индейцев в обкрадывании других индейцев. Они посылали своих подчиненных в горы или низины за ламами, маисом, картофелем или для реквизиции одежды. Они брали из общины для себя девушек из тех, что не были уже отобраны священниками, и делали их своими сожительницами.[286]

С точки зрения традиционного общества, это не было совершенно новой незаконной практикой. Традиционные привилегии на чужой труд, материальные блага (особенно одежду), женщин существовали у высшего слоя при инках. Деревенские чиновники-индейцы присваивали себе это согласно своему рангу, вытекавшему из альянса с испанцами, т. е. они вели себя как новая элита.

В Венесуэле создание редукций связано с деятельностью миссионеров, в середине XVII в. устремившихся в Льяносы, населенные племенами индейцев, еще не перешедших к земледелию. Туда были переселены многие племена оседлых индейцев. Миссионеры сначала объединили индейцев в небольшие селения и старались приучить их к оседлому образу жизни. Затем стали создаваться организованные по единому плану большие, насчитывавшие по 500–600 и более обитателей и руководимые монахами поселения с пересекающимися под прямым углом улицами, с одинаковыми домами и строго до мелочей регламентированным образом жизни и распорядком работы.[287]

В Колумбии создание «pueblos congregados» по 300–400 трибутариев с семьями также было провозглашено в 60-е годы XVI в. С 1595 г. и до середины XVII в. в Новой Гранаде развернулась деятельность особых чиновников-виситадоров — по определению мест поселения чибча-муисков, живших до этого в небольших деревнях. Испанцам указом 1614 г. было запрещено селиться в индейских деревнях. Индейцы в пуэбло быстро подвергались «латинизации», так как испанский язык для многих становился единственным средством общения.[288]

На территории Аргентины мита и редукции во второй половине XVI в. и в XVII в. получили распространение в районах Тукумана и Куйо, где было довольно много (около 100 тыс.) индейцев-диагитов. Их труд использовался в земледелии, при уходе за скотом, в строительстве городов, дорог, в текстильной, кожевенной, деревообрабатывающей промышленности, в горнорудном деле (многие испанцы уводили большое количество индейцев в горнорудные р-ны Чили). Разрушение общины в этих районах шло очень быстро. Процесс метисации в XVII в. шел активно. Этому способствовало интенсивное развитие в районе Ла-Платы виноградарства, садоводства, выращивания пшеницы, скотоводства, т. е. типично европейских направлений сельского хозяйства.[289]

В Парагвае создание редукций связано с деятельностью иезуитов. В 1604 г. представители этого ордена приступили к созданию миссий, для чего избрали удаленную от Асунсиона область Гуайру, где имелось сравнительно многочисленное индейское население. Начиная с 1609–1610 гг. иезуиты на протяжении двух десятилетий основали в Гуайре 12 редукций. Вследствие непрерывных нападений бандейрантов миссионеры в начале 1630-х годов переместились на юг, обосновавшись в среднем течении Параны и верховьях Уругвая. Вскоре они подчинили себе значительную часть обитавших там гуарани, согнав их в редукции, число которых к концу 50-х годов XVII в. составило 20. Число их продолжало расти, вплоть до изгнания иезуитов (при этом росла численность населения в них — 100 тыс. в 1706–1707 гг. и 140 тыс. — 30-е годы XVIII в.). Юридически иезуитские миссии не были государственным образованием и не являлись особой административно-политической единицей. Их население номинально подчинялось светским властям. Индейцы редукций считались подданными испанской короны, подвластными вице-королю Перу, аудиенсии Чаркас, губернатору Парагвая и обязаны были платить трибуто (подушную подать). Но на деле иезуиты вели себя весьма независимо. Каждая миссия рассматривалась как церковный приход и подчинялась соответствующим властям Ордена. Иезуитские редукции почти полностью были изолированы от внешнего мира. Индейцам запрещалось покидать миссии и даже переходить из одного селения в другое. Запрещались браки за пределами своего селения. Посторонние лица не могли проживать в деревнях гуарани. Поскольку иезуиты вели успешную борьбу с бандейрантами на границах испанской империи, в 1620 г. им была предоставлена полная свобода действий на территории индейских редукций. Эта свобода способствовала усилению угнетения индейцев, которые «прозябали в равных для всех нищете и невежестве»,[290] по выражению П. Лафарга, принося при этом гигантские прибыли иезуитам беспошлинно торговавшим главным продуктом их труда — йерба-мате и другими сельскохозяйственными продуктами. После изгнания иезуитов в 1767–1768 гг. редукции стали яблоком раздора между Парагваем и Рио-де-ла-Платой. Все попытки королевских властей сохранить миссии как единое целое не увенчались успехом. К началу XVIII в. некогда весьма производительные редукции представляли весьма жалкое зрелище. Индейцы уходили из них, переселялись в города или другие сельские районы. Разрушение индейской общины гуарани, таким образом, достигло своего апогея.[291]

Репартимьенто и создание редукций в конце XVI — первой половине XVII в. затронули практически всю территорию Испанской Америки. Они имели разную степень распространения и некоторую специфику в различных испанских колониях, но в целом соответствовали новому этапу в социально-экономическом развитии американских владений в Испании — этапу перехода к производящей экономике, основанной на испанских и индейских традициях. Однако процессы, происходившие в рамках этого этапа, носили такой же насильственный характер (или характер внеэкономического принуждения) по отношению к индейскому населению, как и в период Конкисты, что не могло не вызвать сопротивления с их стороны. Это предвидели испанские власти на местах. Поэтому, например, в указах вице-короля Перу Толедо предусматривалась система наказаний за сопротивление переселению, за самовольный уход из деревни.[292] Дабы отрезать у индейцев пути к отступлению, им предписывалось полностью разрушить старое поселение. А когда индейцы отказывались это делать, испанцы сами стали сжигать их дома.[293] Широко практиковали индейцы невозвращение в пуэбло после выполнения миты. Впрочем, испанцы часто сами это провоцировали, захватывая участки земли, принадлежавшие митайо. Очень часто они превращались в бродяг, которых старались заставить работать целой серией законодательных актов.[294]

Репартимьенто и мита стимулировали продолжавшийся процесс сокращения индейского населения. В Новой Испании в 1646 г. осталось только 1 млн 269 тыс. 607 индейцев.[295] В Перу в 1581 г. насчитывалось 325 тыс. индейцев-трибутариев, а в 1628 г. — уже только 231 тыс.[296] В Венесуэле, в некоторых районах (например, в Коро), индейское население только с 1571 по 1578 г. сократилось с 6–7 до 4 тыс. человек. Одновременно с этим белое население увеличилось здесь с 2 до 9 тыс. человек.[297] По данным виситадоров провинции Тунха, имевшей самое плотное индейское население на территории современной Колумбии, число трибутариев с 1617 по 1670 г. сократилось в 10 раз, зато увеличилось число беглых индейцев.[298]

В Чили в 1570 г. было около 450 тыс. «мирных» индейцев. В 1620 г. их осталось всего 230 тыс.[299] В Аргентине к 1570 г. было около 300 тыс. индейцев, из них в районе Тукумана и Куйо — 215 тыс. В 1673–1674 гг. в этом районе проживало лишь 13 тыс. индейцев-трибутариев.[300]

В это же время активно шел процесс метисации индейского населения, особенно в районах пограничных, с относительно низким уровнем культуры индейцев, что существенно, отражалось на статистике. Этот процесс свидетельствовал о начавшемся формировании новых наций в Испанской Америке.

В этих условиях сопротивление индейцев не могло носить активного и организованного характера. (Речь здесь идет об уже «умиротворенных» испанцами индейцах.) Однако они не были пассивными жертвами колониального режима. Довольно распространенной формой сопротивления было использование испанских юридических институтов, что говорит о высоком уровне культуры индейских народов. В Гуаманге (Перу) в первой трети XVII в. индейцы могли смягчить тяжесть миты, используя испанские юридические нормы. Они также задерживали поставку необходимой продукции или портили ее, оттягивали выплату трибуто.[301] В Новой Испании индейцы рассматривали Индейский Генеральный Суд как средство защиты, возмещения ущерба и даже наказания за обиду.[302] Индейцы южной части Новой Испании в качестве средства для защиты своих земель использовали композиции. Вероятно, к началу XVII в. говорить о повсеместном эффективном контроле испанцев над индейцами еще не приходится. В случае выступлений испанская администрация предпочитала демонстрацию силы открытой конфронтации, наказание отдельных виновников (а ими могли быть и испанцы) репрессиям против всего населения деревни, общины или группы общин. В связи с усилением эксплуатации в 60-е годы XVI — первой трети XVII вв. едва ли не самой распространенной формой сопротивления в регионах, где широко использовалось репартимьенто, было бегство из общин. В регионе высоких цивилизаций весьма распространенной формой сопротивления индейцев являлось сохранение языческих обрядов (идолопоклонство), о чем свидетельствуют многочисленные источники.

Неудачи в христианизации индейцев были вызваны целым комплексом причин. Во-первых, церковь в Америке с 1508 г. была полностью подчинена испанскому правительству. Индейцы, вероятно, сознавали, что она служила больше не богу, а испанской короне, колонизаторскому режиму. Церковь была таким же орудием короля, как армия или налоговая администрация. Священники нередко нарушали тайну исповеди и доносили на своих подопечных. Во-вторых, отношение к индейцам как к людям низшего сорта отразилось и на деятельности церкви. Имела место религиозная дискриминация индейского населения. В 1567 г. в Перу было запрещено посвящение в сан индейцев и метисов Они не могли занимать церковной должности выше пономаря.[303] Индейцы рассматривались как второсортные христиане. В Америке было разделение между испанскими церковными приходами (curatos) и индейскими (doctrinas).

Не менее важной причиной было повсеместное злоупотребление властью со стороны священников индейских приходов (curas doctrineros): вымогание подарков (натурой), принудительный труд.

Еще одной из причин была относительная независимость индейского мира от испанского. В начале XVII в. испанцы открыли для себя двойную роль, которую играли чиновники-индейцы в деревне. В дополнение к своей роли представителя испанских властей они были активными участниками и лидерами в местных религиозных культах. Алькальды, фискалы церкви, ризничие и канторы нередко бывали жрецами в языческих обрядах.[304] Испанцам тяжело было понять такое поведение, так как за это индейцы не только лишались своих состояний и постов, но тяжко наказывались и высылались из деревни. Роль жреца была одной из самых престижных и влиятельных в традиционном индейском обществе. Доступ к ней носил наследственный характер. Позиция парвеню, искавших более высокого положения, становится теперь вполне понятной. Они желали, таким образом, получить признание общиной их власти и богатства. Даже те индейцы, которые сотрудничали с испанскими властями, ориентировались прежде всего на традиционную систему ценностей. Еще в большей степени это относится ко всем остальным.

Во второй половине XVI – начале XVII вв. сохранение индейского мира (общества) обусловливалось не только недостаточной развитостью колонизационных процессов и политикой короны, направленной на сохранение общины (хотя она была очень противоречивой), но и физической и социальной дистанцией между индейцами и испанцами. Их взаимное неприятие находило отражение в испанских сегрегативных законах и в сохранении традиционной системы ценностей в индейском обществе.

Особенности второго этапа колониального феодализма. Главной чертой второго этапа испано-американского колониального феодализма являлась глубокая трансформация всего колониального общества в силу сложившихся объективных и субъективных причин.

В наиболее развитых регионах Испанской Америки к этому времени складываются объективные условия для перехода экономики от использования традиционной индейской системы производства к новой системе, где роль организатора производства взял на себя испанский сектор колониального общества. Эта реорганизация осуществлялась прежде всего через формирование частного испанского землевладения, а также через естественный процесс складывания новых торговых связей, развития сельского хозяйства, ремесла, горнодобывающей промышленности.

Определяющим фактором перехода послужила демографическая катастрофа, приведшая к резкому сокращению индейского населения.

Эти изменения нашли свое отражение в социальной структуре колоний. Феодальная элита времен Конкисты постепенно уступала свое господствующее положение новому слою людей, связанному с крупным землевладением и торговым капиталом. Одновременно шел процесс разрушения индейской общины, хотя деформация индейского мира в целом еще не была завершена.

Субъективным фактором, оказавшим глубокое влияние на трансформацию колониального общества, было усиление роли государства во всех областях жизни колоний. Оно осуществлялось через введение института репартимьенто, через вмешательство в развитие сельского хозяйства, торговли, ремесла, обрахе, через усиление поборов в пользу короны. Регламентации подверглись также все ступени административного управления — от индейской деревни до столиц вице-королевств. Таким образом, шел процесс полного подчинения колоний кастильской короне, направленный на перераспределение доходов от развития экономики и ограбления туземного населения в пользу королевской казны. В этот период колонии также начинают испытывать определенное влияние требований складывавшегося мирового капиталистического рынка.

Колониальное общество Испанской Америки середины XVII в. уже во многом отличалось от того, что существовало в XVI в. Однако анализ важнейших сфер его жизни не позволяет говорить о преобладании в этот период капиталистических тенденций в его развитии. По-прежнему его главными, определяющими чертами были сельское хозяйство как основа экономики, натуральное хозяйство как основная форма организации производства и внеэкономическое принуждение как важнейшая черта производственных отношений. В то же время XVII в., переняв основные институты, созданные колониальным обществом в XVI в, придал им совершенно новое значение. Естественноисторический процесс развития колоний вел к формированию все более единого общества, вбиравшего в себя как испанские, так и индейские традиции. Этот сплав далеко не всегда означал прогресс, но жизнь колоний все более выходила из-под контроля метрополии. Новые тенденции, проявившиеся на втором этапе колониального феодализма, получили свое полное развитие уже во второй половине XVII–XVIII вв.