Три века колониальной Америки: О типологии феодализма в Западном полушарии

ГОСПОДСКИЙ ДОМ И ЖИЛИЩЕ РАБОВ

Ареал рабства. Ареал плантационного рабства в отличие от ареала колониального феодализма складывался в Америке постепенно, в течение примерно полутора веков. Если возникновение социально-экономических отношений, свойственных колониальному феодализму, было в известной мере подготовлено предшествующим развитием региона высоких цивилизаций, то плантационное рабство явилось подлинным детищем колонизации и мирового капиталистического рынка. Для его утверждения в масштабах континента необходимо было захватить огромные пространства индейских земель, доставить в Америку сотни тысяч и миллионы рабов, наконец, установить тесные торговые контакты со Старым Светом, от потребностей которого зависело функционирование американской плантационной системы. Естественно, это не могло произойти единовременно во всех весьма отличавшихся друг от друга и колонизовавшихся разными странами регионах, которые составили ареал плантационного рабства: в Бразилии, Гвиане, Вест-Индии, на карибском побережье Южной Америки, на юге современных США. Причем история интересующего нас ареала выходит далеко за пределы трех веков колониальной Америки. Например, на юге США плантационное хозяйство развивалось наиболее интенсивно в первой половине XIX в., когда оно снабжало хлопком английскую текстильную промышленность. Это же можно сказать и о Кубе, в течение всего прошлого века политически зависимой от Испании, а экономически связанной с североамериканским сахарным рынком. В некоторых регионах рассматриваемого ареала рабовладельческая плантация так и не стала ведущей экономической системой. Например, она не получила значительного распространения на карибском побережье Новой Гранады, где невольники производили в основном продовольствие для пеонов, занятых на горных разработках. Численность рабов в конце XVIII в., когда их завозилось значительно больше, чем раньше, составляла лишь около 7% населения этого вице-королевства.[431] Наиболее же характерной для исследуемого ареала в колониальную эпоху была бразильская фазенда. Однако при всем различии условий, в которых складывалась американская рабовладельческая плантация, везде, кроме, пожалуй, Гвианы, завоевание которой начали голландцы, колонизаторы насаждали феодальные производственные отношения, везде возникала крупная феодальная земельная собственность.

У истоков бразильских латифундий. Полнее всего черты феодализма были представлены в Бразилии. И это объяснимо: главным объектом колониальной экспансии феодальной Испании стал регион высоких цивилизаций, а английская колонизация началась только в XVII в., осуществлялась страной — родиной капитализма, и плантация на американском Юге пережила период расцвета лишь в эпоху машинного производства. Бразильские донатарии, являвшиеся с середины 30-х годов XVI в. наследственными феодальными владельцами капитаний, получили очень широкие права. Они могли использовать в своих личных интересах пятую часть площади капитаний, учреждать суды и назначать собственную администрацию, основывать города и определять их правовой статус, контролировать предпринимательскую деятельность и торговлю с аборигенами, взимать налоги и пошлины, обращать в рабство непокорных индейцев, наконец, казнить и миловать жителей, населявших подвластные им территории. Обязанности донатариев включали выплату церковной десятины, отдачу короне двадцатой части продуктов охоты и рыболовства, защиту королевской монополии на добычу коры дерева пау-бразил, использовавшейся в качестве красителя, а также несение расходов в связи с колонизацией и обороной капитании. Некоторые свои обязанности, оговоренные при получении капитаний, донатарии могли не выполнять по объективным причинам. Например, они имели возможность не стеснять себя признанием королевской монополии на вывоз пряностей, поскольку Бразилия их не поставляла, или не отправлять в Лиссабон пятую часть (кинто) добытых драгоценных металлов и камней, так как их месторождения были еще не открыты.

Четыре пятых территории каждой капитании отдавалось португальским колонистам, как правило, дворянского происхождения, в виде условного пожалования — сесмарий. В Португалии сесмарии, являвшиеся крупными арендными держаниями определенной площади, начали раздаваться с 1375 г. на условиях внесения в казну платы, равной стоимости шестой части урожая, и обязательной обработки надела. В Бразилии законодательство о сесмариях претерпело изменения. Площадъ представляемой сесмарии определялась знатностью и богатством колониста. С 50–60-х годов сесмария начала утрачивать характер аренды и превращаться сначале в пожизненную, а с 70-х годов и наследственную феодальную земельную собственность. Раздача сесмарий стала компенсацией за службу, участие в военных действиях и т. д. Сначала владельцы сесмарий платили королевскую и церковную десятины, затем их фискальные обязательства ограничились только последней. Требование обработки получаемого надела в определенный срок тоже постепенно утратило свою обязательность. Оно оставалось в силе до 60-х годов XVI в. Вассальная зависимость владельцев сесмарий от донатариев проявлялась в основном во время войн, когда они должны были становиться под знамена сюзеренов вместе со своими родственниками мужского пола и рабами. В мирное же время это были практически непосредственные подданные короны.

Донатарная система себя не оправдала. Она не смогла обеспечить ни успешной колонизации территории Бразилии, ни ее надежной защиты от посягательств иностранцев. Ликвидация всевластия донатариев началась с 1548 г., когда был назначен первый генерал-губернатор Бразилии. Кдпитании постепенно выкупались или конфисковывались короной, переходили к ней из-за отсутствия у донатариев наследников. В XVII в. права донатариев ограничивались только финансовой областью, а к середине следующего века исчезли последние остатки этой системы.

Между тем зародившаяся в эпоху господства донатариев практика предоставления сесмарий укоренилась в Бразилии и стала одним из важнейших путей формирования там крупной земельной собственности. Площади сесмарий колебались от 20–25 до 180 тыс га.[432] Постепенно раздвигая границы своих владений, колонисты становились хозяевами огромных латифундий.

Обширные земельные владения возникали и другим путем., В XVI–XVII вв. в центральные районы Бразилии одна за другой отправлялись многолюдные экспедиции охотников за индейцами — бандейры (от бандейра — знамя). Они преследовали две цели: поставку на плантации атлантического побережья индейских рабов и захват земель аборигенов. О масштабах этих экспедиций говорит уже то, что их участники пленили и большей частью превратили в рабов около 350 тыс. индейцев.[433] Аборигены отвечали на это восстаниями. В 1658–1677 гг. почти непрерывно сопротивлялись колонизаторам индейцы в Байе, с 1671 по 1687 г. продолжались выступления в Пиауи, слившиеся со всеобщим восстанием индейцев северо-востока, которое удалось подавить лишь в 1710–1713 гг. «Освободившиеся» таким образом земли захватывались бандейрантами. Затем, получив соответствующие королевские грамоты, они становились пожизненными, а их потомки — наследственными собственниками этих земель.

По мере развития работорговли индейская политика колониальных властей и отношение к аборигенам местных землевладельцев, а также тех, кто хотел бы ими стать, все более ужесточались. «После ввоза более работоспособных негров индейцы были почти совсем обесценены, и во время экспедиций речь шла не столько о поимке, сколько об истреблении возможно большего числа людей. Чтобы достичь этой цели, португальцы использовали самые подлые способы. Одежду умерших от оспы и скарлатины они клали в лесу с таким расчетом, чтобы индейцы взяли ее и из-за этого среди них вспыхнули бы эпидемии, производящие ужасающие опустошения. Этот дьявольский опыт часто удавался», — писал немецкий путешественник И. Чуди.[434] «Постоянная война против ботокудов санкционировалась законодательством. Их преследовали с нескрываемой враждой и даже травили с помощью коварного распространения оспенного яда», — писал другой исследователь — К. Мартиус.[435]

В капитаниях Баия, Пернамбуку, Сеара, Пиауи, Мараньян, Гояс, где в XVII в. увеличивалась численность населения, предъявлявшего спрос на мясо, начали возникать крупные скотоводческие хозяйства — курраиш. В этом случае землю в засушливой зоне — сертане и полосе, расположенной между сертаном и прибрежными районами, для помещика-скотовладельца как бы «захватывали» его постоянно мигрировавшие огромные стада. Владельческие права на новые пастбища хозяева курраиш, как и бандейранты, получали позднее. Во второй половине XVII – начале XVIII в. размеры пожалований колебались там от 12–15 до 40 тыс. га.[436]

Фазенда и ее окружение. В течение колониальной эпохи, да и позднее, основой экономики Бразилии была рабовладельческая плантация — фазенда. Плантатор-фазендейру являлся прямым и наследственным собственником земли и рабов. Основное население фазенды составляли невольники. Свободными были лишь хозяин с семьей, управляющий, надсмотрщики, а также механики, обслуживавшие эженьо — предприятие по переработке сахарного тростника.

Господский дом — каза гранди, строившийся обычно на холме и украшенный скульптурным изображением семейного святого, покровителя, господствовал над территорией фазенды. Неподалеку от него находилась церковь. Ниже располагались обширные, выстроенные в виде прямоугольника и окаймлявшие населенную часть фазенды жилища рабов — сензала. К этим постройкам с внутренней стороны примыкали эженьо, склады, мастерские, а за стенами сензалы простирались казавшиеся бесконечными плантации.

Фазенда являлась весьма противоречивой экономической системой. С одной стороны, она была тесно связана с мировым рынком. Производившиеся рабами сахар, хлопок, табак шли на экспорт. В то же время фазенда была почти отрезана от окружающего бразильского мира, слабо участвовала во внутренней торговле. Для собственного потребления в ней выращивали маниок, маис, рис, фасоль, овощи, фрукты; ее потребности удовлетворяли свои столярные, гончарные, ткацкие, портняжные и другие мастерские, где трудились рабы. Это были элементы натурального хозяйства в экономике фазенды.

Отношения между фазендейру и рабами основывались на безусловном праве рабовладельца эксплуатировать невольников и распоряжаться их жизнью. Однако связи между хозяином каза гранди и обитателями сензалы не оставались неизменными в разные периоды колониальной эпохи, они были не столь просты, однолинейны и выражались не только в прямом насилии. Составляя единую социально-экономическую ячейку, фазендейру со своей семьей, его многочисленные дети от чернокожих наложниц, взятые в господский дом,[437] им негры-рабы были объединены в одной религиозной общине. Распространение среди невольников христианства, культивирование среди них португальских обычаев, обучение их португальскому языку было важной задачей плантатора и, несомненно, укрепляло его власть над населением фазенды.

Экономическое могущество фазендейру нашло отражение и в политической области. До начала 60-х годов XVII в., когда Португалия после длительных периодов испанского господства и голландской интервенции в Бразилии вновь утвердила свой суверенитет мировой колониальной державы, функции местной законодательной и исполнительной власти в бразильских капитаниях осуществляли палаты (камарас), почти полностью состоявшие из крупных землевладельцев. Фазендейрру возглавляли и отряды колониальной милиции, а также оказывали значительное влияние на духовенство, с представителями которого нередко состояли в родстве. Во второй половине XVII и в XVIII вв. королевская администрация свела значение камарас к минимуму, преградила плантаторам, как правило, креолам по происхождению, доступ к политической власти, а также все более сурово и настойчиво регламентировала их торгово-экономические связи с мировым рынком. Эта политика Лиссабона неизбежно толкала фазендейру на путь освободительной борьбы. Однако ущемленный в сферах политической и внешнеторговой бразильский плантатор-рабовладелец до поры до времени компенсировал это всевластием в местности, где находилась его фазенда. Там он являлся своеобразным феодальным князем, располагавшим вооруженным отрядом из рабов и наемников (капангой или жангусу). С помощью грубой силы и богатства такой фазендейру подчинял себе менее состоятельных и влиятельных соседей, становившихся как бы его вассалами.

При всей своей экономической значимости фазенда являлась далеко не единственным типом землевладения в Бразилии. Но хотя за ее пределами отношения свободного населения регулировались нормами феодального права, элементы рабства неизбежно оказывали влияние на всю хозяйственную жизнь колонии и складывавшиеся в ней общественные отношения. На участках, принадлежавших мелким и средним землевладельцам, кроме хозяина (как правило, метиса) и его семьи, трудилось обычно несколько рабов. Но сам бразильский фермер-росейру (роса — участок земли, расчищенный под пашню) часто попадал под власть фазендейру, который с помощью прямого насилия или долговой кабалы низводил его до положения едва ли не крепостного. Положение росейру было отнюдь не одинаковым в разных частях Бразилии. Например, на северо-востоке колонии в середине XVII–XVIII вв. они не только не имели рабов, но влачили буквально нищенское существование, становясь в итоге или батраками или безработными бродягами — вадиу, иногда промышлявшими грабежом, иногда нанимавшимися в капанги.

Существовал и институт аренды. Крестьяне индейского, метисного или мулатского происхождения, так называемые лаврадореш (земледельцы), арендовали у фазендейру участки земли и отдавали за пользование ими в среднем 12–16% урожая. Кроме того, они были обязаны обрабатывать свой сахарный тростник на эженьо сеньора, оставляя ему примерно половину (не больше 50%) получаемого сахара и рома. Лаврадореш, как и росейру, стремились приобрести несколько рабов.

Мелкие и средние крестьянские хозяйства, а также хозяйства арендаторов, составляя феодальный пояс, окружавший фазенды, имели немаловажное значение для их развития: крупные рабовладельческие плантации были ориентированы на внешний рынок, а росейру и лаврадореш производили значительное количество продуктов питания для внутреннего потребления, в том числе для обитателей фазенд.

Следует отметить и еще один слой сельского населения — агрегадуш (присоединенные), морадореш (поселенцы), форейруш (от форо — арендная плата в виде продуктов). Если первые и вторые были метисами и мулатами, то последние являлись неимущими португальцами. Всем им разрешалось построить на земле фазендейру хижины и обрабатывать небольшие участки. Урожай частью шел на пропитание батраков, частью поступал в распоряжение сеньора. Кроме того, агрегадуш, морадореш, форейруш, находившиеся в полукрепостнической, а подчас и в полурабской (цветные батраки нередко были потомками рабов!) зависимости от фазендейру, безвозмездно работали в его хозяйстве. Платой за участок земли и патронат сеньора становилась личная свобода.

Так же как и в скотоводческих хозяйствах Испанской Америки, черты колониального феодализма мы находим в фазендах-курраиш. Они делились на несколько фазенд-загонов площадью до 12 тыс. га. Стадо такой фазенды поручалось вакейру (скотнику) и нескольким подсобным работникам — фабрикат. В более крупные фазенды-загоны скотовладелец назначал нескольких вакейру и до 10–И фабрикат. Это были индейцы, метисы, мулаты Фабрикат полагалось денежное вознаграждение, выплачивавшееся ежемесячно или раз в год. Нередко вместо денег они получали одежду, спиртные напитки, орудия охоты и т. п. Пастухи-фабрикаш имели право возделывать небольшой участок земли, обычно отводившийся под огород. Разбогатевший вакейру иногда сам становился хозяином скотоводческой фазенды, где трудился со своей семьей.

Аренда в районах скотоводства нашла выражение в появлении так называемых ситиуш площадью в 4 тыс. га. В таком хозяйстве арендатор и его семья содержали стадо, полностью обеспечивали себя продуктами питания и, продавая скот, вносили арендную плату деньгами.

Во второй половине XVII и в XVIII в. на землях, расположенных между сертаном и прибрежной полосой, стали возникать хлопководческие фазенды. В них наряду с эксплуатацией рабов широко (особенно в период уборки) использовался труд морадореш, агрегадуш, фабрикат, являвшийся одной из разновидностей барщины.

В 1611 г., в период испанского владычества, в Бразилии была введена энкомендарная система, не получившая, однако, в связи с быстрым вымиранием аборигенов широкого распространения. Труд индейцев эксплуатировался и в редукциях, принадлежавших монашеским орденам, главным образом ордену иезуитов. Крупные иезуитские редукции были расположены близ парагвайской границы, а также в низовьях Амазонки.

Феномен американской плантации. Плантационное рабство в Новом Свете, рабство эпохи развивавшегося капитализма, сопоставимое с античным рабством с точки зрения некоторых аспектов правового положения невольников, в то же время, действительно, существенно отличалось от него. Оно обеспечивало высокотоварное производство, тесно связанное с мировым рынком, и, являясь «формально» подчиненным капиталу, создавало для него прибавочную стоимость. Причем из ареала плантационного рабства рабовладельцы и западноевропейские капиталисты получали далеко не только прибавочный, но и большую часть необходимого продукта. Труд плантационных рабов (так же как, впрочем, и труд энкомендированных индейцев, митайо, пеонов) в огромной степени содействовал первоначальному накоплению капитала в Западной Европе, грядущей победе там буржуазных революций и капиталистического способа производства. «Вообще для скрытого рабства наемных рабочих в Европе, — писал в „Капитале“ К. Маркс, — нужно было в качестве фундамента рабство sans phrase (без оговорок) в Новом Свете».[438]

С XV в. до 1807 г. из Африки в основном в Новый Свет было вывезено, по приблизительным подсчетам, около 12 млн рабов. Общие потери черного континента от работорговли, учитывая гибель негров при поимке и доставке на невольничьи суда, а также чудовищно высокую смертность во время плаваний через Атлантику, составили 50–55 млн человек.[439] Эти цифры вполне правдоподобны. «Известно, например, что во время перевозки негров из Мозамбика в Бразилию на одном из кораблей из 807 находившихся на борту негров в пути умерло 339, а на другом 238 из 465, что составляет соответственно 42 и 51%, — писал Г. Бутце. — Следует отметить и еще один потрясающий факт: на каждого пойманного и проданного невольника приходится от двух до четырех негров, убитых во время „охоты“; другие эксперты определяют эту цифру потерь от 1 до 10 человек».[440]

Условия транспортировки рабов были ужасны. «Хотя уже до меня много было говорено о сей позорной торговле, но я не посчитаю лишним рассказать здесь о ней то, чему был очевидным свидетелем, — читаем мы в книге командира военного шлюпа «Благонамеренный» А. П. Лазарева, побывавшего в Бразилии в ноябре 1819 г. — На судах, приходивших в Рио-Жанейро с невольниками, сделаны были в трюме, к борту клетками нары, из которых в каждую влезал негр через узкое четырехугольное отверстие, и там лежал, запертый вьюшкой с запором. В сем тесном положении страдальцы сии не только не имели возможности быть между собой в сообщении, ибо отделялись один от другого досчатыми стенками, но едва могли поворачиваться. Таким образом нагружали их вместе до 900 человек. На одном судне я видел их 747, на другом 850 и еще на малом бриге 450. Воздух у них был до такой степени сперт, что, посетив однажды одно из таковых судов, при всей моей крепости, я не мог сойти в трюм. По неимению у шхиперов большой команды, негров из трюма во время плавания не выпускают ни для каких нужд и надобностей. Случается иногда и даже нередко, что умершие лежат в своей норе по два и по три дня сряду, ибо когда им раздают пищу, то матрос, которому сие поручается, отпирая пробку каждой клети, бросает заключенному одну кукурузную шишку на целые сутки и запирает его опять железным засовом, не окликая каждого. Таким образом, умерший лежит несколько суток в числе живых и наравне с ними получает жалкую порцию. Пить им дают весьма редко и то в самом малом количестве… Упоминаемые мной суда употребляют на свое плавание от Африки до Рио-Жанейро от 35 до 40 дней… На том из судов, бывших при нас у Рио-Жанейро, где находилось 747 негров, умерло их 150; на другом из 850 – 217, а на третьем из 450 – 45».[441] Другими словами, умирал каждый пятый невольник. По данным английской прессы, приводимым российским посланником при португальском дворе в Рио-де-Жанейро Ф. В. Тейлем, с сентября 1817 г. по сентябрь 1818 г. только в этот порт прибыло 60 невольничьих судов, на которых из 26 808 рабов в пути умерло 3475, т. е. 13%.[442]

Высокая товарность и связь с мировым рынком, обусловливавшие в известной мере капиталистическую природу рабовладельческой плантации, придавали ей ряд специфических черт. Труд одного раба был настолько малопроизводительным, что доходность плантации могла обеспечить лишь эксплуатация больших масс рабов. Чтобы труд невольников давал максимальные результаты в минимальный срок (а именно это было главной целью рабовладельца, стремившегося скорее окупить средства, истраченные на покупку рабов), их эксплуатация должна была быть предельно интенсивной. Дополнительный доход хозяева плантаций получали и благодаря скрупулезной экономии при всех затратах на содержание невольников.

Страшный удел ждал африканцев, пригнанных с невольничьих рынков на плантации. Рабы спали не более 3–4 часов в сутки. В период уборки и переработки сахарного тростника, продолжавшейся 4–5 месяцев, они работали в неделю шесть дней и три ночи. Нередко ночная работа велась круглый год. Питание рабов было совершенно недостаточным. На о-ве Барбадос в начале XVIII в. невольнику выдавали в неделю менее 2,5 кг кукурузной муки и фунт соленой, как правило, недоброкачественной, рыбы. В Бразилии затраты на содержание раба были в 3–4 раза ниже необходимого предела и составляли 4 ф ст. в год. Смертность невольников превосходила там рождаемость в 3 раза, а на о-ве Барбадос в 5–6 раз.[443]

Негры-рабы работали группами по 20–30 человек под надзором вооруженных надсмотрщиков. Темп работы (а он всегда был предельно высоким) задавался надсмотрщиком, который ориентировался на самого сильного невольника. Тех, кто не выдерживал общий темп, пороли. Молодые и средних лет невольники и невольницы были заняты на самых тяжелых плантационных работах, причем женщин заставляли трудиться наравне с мужчинами. Подростки вязали сахарный тростник, сеяли маис, занимались прополкой и т. д. Детей (с шестилетнего возраста) тоже посылали на прополку. Кроме того, они заготовляли корма для скота и чистили хлева. Это был, по выражению К. Маркса, «цивилизованный ужас чрезмерного труда», «чрезмерный труд негра, доходящий в отдельных случаях до потребления его жизни в течение семи лет труда».[444]

Убийство раба не считалось уголовным преступлением. Наказания невольников отличались варварской жестокостью. Их, например, связывали цепями, клали на живот и поджигали ступни ног или ломали им пальцы рук и ног с помощью двух вращающихся цилиндров. Широко практиковалось клеймление рабов, не исключая детей.

Попытка раба покуситься на частную собственность чаще всего каралась смертью. На о-ве Монтсеррат смертная казнь ждала невольника за кражу имущества, стоимость которого превышала 12 пенсов, на Ямайке казнили за воровство скота. В Южной Каролине в случае первой кражи секли, второй — клеймили, третьей — отрезали нос и четвертой — казнили. Такое «долготерпение» объяснялось высокой стоимостью рабов, но когда дело касалось безопасности рабовладельцев и вообще белых, соображения финансового порядка отступали на второй план. В Британской Вест-Индии негр-раб, ударивший белого, подвергался жестокой порке, а ударивший вторично сжигался на костре.

Рабы сопротивлялись разными способами. Иногда борьба принимала скрытые формы: саботаж, симуляция, умышленное расточительство, небрежное отношение к труду, членовредительство, попытки скрыть свои реальные силы и способности, порча орудий труда, истребление рабочего скота, воровство, поджог. Нередко сопротивление становилось открытым, приобретая как пассивный, так и активный характер. Источники сообщают об индивидуальных и массовых самоубийствах. Не имея оружия, рабы кончали с собой, поедая землю, или удушали себя, прижимая язык к гортани с такой силой, что прекращался доступ воздуха. Практиковались детоубийства. Доведенные до отчаяния, невольники убивали надсмотрщиков и своих хозяев.

Очень распространенным способом сопротивления было бегство с плантаций в отдаленные, малодоступные районы и создание там селений, жители которых иногда годами и даже десятилетиями с оружием в руках отстаивали свою жизнь и свободу. Так боролись бразильские киломболы, создавшие знаменитую Республику Палмарис (возникнув в 1630 г., она была уничтожена только в 1697 г.), маруны Ямайки, обитатели свободных негритянских общин в Южной и Северной Каролине, Виргинии, Джорджии и многие другие бывшие рабы. Стремление рабовладельцев покончить с побегами привело, например, в Бразилии к появлению с 1699 г. зловещей фигуры лесного капитана — беспощадного преследователя и палача беглых невольников.

Наконец, обычным явлением были заговоры и восстания рабов. Наиболее значительные из них имели место в Бразилии в 1607, 1692, 1713, 1719, 1756, 1772 гг. и в другие годы. До 250 восстаний (с участием не менее десяти рабов) произошло с середины XVII в. до начала гражданской войны на Американском Юге.[445]

Условием доходности плантаций было не только использование больших масс рабов, но и то, чтобы они трудились на крупных площадях изначально плодородных, т. е. не требовавших значительных усилий по обработке (ирригации, осушению, внесению значительного количества удобрений и т. д.) земель, дающих хорошие урожаи при самой примитивной агротехнике.

Плантационное хозяйство велось экстенсивным методом, и отношение плантаторов к земле было, несомненно, еще более хищническим, носило еще более потребительский характер, чем в условиях господства колониального феодализма. «Какое было дело испанским плантаторам на Кубе, выжигавшим леса на склонах гор и получавшим в золе от пожара удобрение, которого хватало на одно поколение очень доходных кофейных деревьев, — какое им было дело до того, что тропические ливни потом смывали беззащитный отныне верхний слой почвы, оставляя после себя лишь обнаженные скалы!» — писал Ф. Энгельс в «Диалектике природы».[446] И так было везде, Ф. Энгельс отмечал, что «помещики (Американского. — Авт.) Юга со своими рабами и своей хищнической системой хозяйства истощили землю до того, что на ней стали расти только ели, а культура хлопка вынуждена была передвигаться все дальше на запад».[447]

Плантационный раб был абсолютно не заинтересован в повышении производительности труда, лишен какой-либо квалификации. От неодушевленного орудия труда или животного в сознании рабовладельца он отличался всего лишь тем, что обладал речью. «Но сам-то рабочий, — читаем мы в „Капитале“, — дает почувствовать животному и орудию труда, что юн не подобен им, что он человек. Дурно обращаясь с ними и con amore (со сладострастием) подвергая их порче, он достигает сознания своего отличия от них. Поэтому экономический принцип такого (основанного на рабстве. — Авт.) способа производства — применять только наиболее грубые, наиболее неуклюжие орудия труда, которые как раз вследствие своей грубости и неуклюжести труднее подвергаются порче».[448]

В Британской Вест-Индии в конце XVIII в. плантации продолжали обрабатываться мотыгой, хотя плуг был в 3–4 раза производительнее. А если на Американском Юге и применялись плуги, то, как отмечал К. Маркс, это были «плуги старокитайской конструкции, которые рыли землю, как свиньи или крот, но не делали борозды и не переворачивали пласта».[449] Та же рутина царила и на предприятиях по производству сахара. Хотя в Англии в конце XVIII в. уже применялись паровые двигатели в 10 л. с., конденсаторы и испарители, на Ямайке и Барбадосе, как и раньше, главным источником энергии был рабочий скот, который вращал валы, перемалывавшие тростник. При этом пропадало две трети сахарного сока. Плантационное производство развивалось лишь за счет усиления эксплуатации рабов и в результате простого увеличения их численности. Например, в Бразилии в 1798 г. было 1582 тыс. невольников, в 1817–1818 гг. — 1930 тыс., в 1850 г. — 2500 тыс.; в США в 1790 г. — 697 тыс., а в 1860 г. — 3953 тыс.[450]

Между тем классики марксизма не обратили внимание на феодальные элементы в экономике плантации. Б. И. Коваль справедливо писал, что ни К. Маркс, ни Ф. Энгельс «нигде не упоминают Бразилию в связи с феодализмом, но всегда лишь с рабством, плантацией, капитализмом, мировым рынком». «И это не случайно, — прибавлял он, — ибо в Бразилии, по мнению Маркса, владение землей не оказывало никакого сопротивления вложению капиталов, ибо „капиталист и земельный собственник — одно лицо“ (т. 26, ч. II, с. 329), плантатор-коммерсант».[451] На деле феодальные реалии плантации были привнесены в нее на генетическом уровне, являлись интегральной частью ее природы. К ним можно отнести крупную неотчуждаемую и неделимую земельную собственность, охраняемую правом майората, черты натурального хозяйства в потребительском секторе экономики плантации, ее слабые связи с внутренним рынком, наличие довольно многочисленного, связанного с плантационным хозяйством, но жившего по законам феодального права сельского населения — мелких и средних землевладельцев, арендаторов, батраков.

Соблюдение права майората приводило, например, к тому, что большие площади плодородных земель не использовались и этим сильно тормозилось развитие производства. Так, в Венесуэле в 1745 г. у трех крупнейших производителей какао Понте, Торо и Товара соотношение площади всей земли и площади обрабатывавшихся участков (в га) выражалось в следующих цифрах: 4256 и 212, 3185 и 159, 3115 и 125.[452]

Объективная феодализация плантации. Черты капиталистические и феодальные постоянно соперничали в экономике рабовладельческой плантации. Использование рабского труда возрастало в периоды расширения связей с мировым рынком и увеличения товарности производства. В периоды же свертывания этих связей в хозяйстве плантации отчасти усиливались тенденции к натурализации, отчасти наблюдалась переориентация на внутренний рынок, и производственные отношения феодального типа начинали вытеснять рабовладельческие. Ярким примером такой, можно сказать, объективной феодализации могут служить экономические процессы, протекавшие на северо-востоке Бразилии. В XVI – середине XVII вв. там доминировали крупные фазенды, производство которых носило отчетливо выраженный товарный характер. Однако со второй половины XVII в. ситуация начала меняться. Сахаропроизводящие фазенды переживали кризис, их товарность заметно снижалась. Это объяснялось падением мировых цен на сахар и возраставшей конкуренцией сахарных плантаций на Антиллах, прогрессом английской текстильной промышленности и ее потребностью в бразильском хлопке, который начали культивировать более активно, ущербом, нанесенным португало-бразильско-голландскими войнами, естественным ростом населения, повлекшим за собой, в обход действовавших законов, дробление крупных владений, наконец, территориальной экспансией в глубь Бразилии и включением обширных и малопродуктивных районов в сферу экономической жизни колонии, что требовало снабжения осевшего там населения значительными количествами продовольствия.[453]

В таких условиях начинало развиваться мелкотоварное производство, рассчитанное на местный рынок и представленное растущим числом средних и мелких фазендейру, росейру, лаврадореш, разных категорий батраков. Менялось и положение плантационных рабов. Невольникам (но не тем, которые были недавно доставлены из Африки, «купленным» рабам, называвшимся «черными», а рабам «наследственным», креолам, бразильским уроженцам) разрешалось обзаводиться семьями, строить отдельные хижины, обрабатывать огороды, держать скот и домашнюю птицу для обеспечения себя продуктами, отмечать свои праздники.[454] Иногда такие рабы получали какую-либо техническую квалификацию и обслуживали эженьо и другие предприятия, иногда они становились мелкими торговцами, кустарями, старателями, с разрешения хозяев занимались разными промыслами. Конечно, рабовладелец мог в любой момент запретить своим невольникам все эти занятия, отбирал большую часть получаемых ими доходов, но все же в исключительных случаях какие-то деньги рабам удавалось накопить в надежде получить за выкуп свободу. Иными словами, шел процесс окрестьянивания рабов. Рабский труд из коммерчески-плантационного превращался в феодально-крепостнический. Росейру и лаврадореш все реже эксплуатировали труд окрестьянивавшихся невольников, а возделывали свои участки сами. Все сельское население продолжало зависеть от крупных землевладельцев-фазендейру, но уже не только и не столько, как от «организаторов производства» для мирового рынка, сколько как от феодальных сеньоров.

Две фазенды минейра. Явление объективной феодализации было характерно не только для крупных монокультурных фазенд, ориентированных на условия мировой торговли, но и для относительно небольших поликультурных, многоотраслевых, работавших на внутренний рынок хозяйств, скажем, так называемых фазенд минейра в Бразилии. Среди обширных материалов о почти двухстах бразильских фазендах, собранных участниками русской экспедиции академика Г. И. Лангсдорфа в Бразилию (1822–1829 гг.),[455] есть немало сведений и о поместьях Минас-Жерайса. Вот, к примеру, некоторые заметки Лангсдорфа, относящиеся к октябрю 1824 г., из его немецкоязычных неопубликованных дневников. Они посвящены фазендам Каса Бранка и Жекитиба, которые были расположены между г. Сабара и Алмазным округом с центром в Тежуку. «Каса Бранка — большое прекрасное предприятие с приблизительно двумя сотнями рабов… Дома, фабрики, земледелие — все в хорошем состоянии.

Несмотря на то, что здесь около 200 рабов, в большинстве креолов, владельцы (хозяевами фазенды были три брата. — Авт.) время от времени покупают все же новых негров, справедливо утверждая, что скрещивания идут на пользу расе. Мы нашли большое число детей всех возрастов. Владельцы проявляют замечательную заботу о физическом состоянии негров (чистоте тела, хорошем питании, одежде, сухом жилье), наряду с большой свободой и малым принуждением к работе до 12–14 лет. Девочек используют для прядения, женщин на ткацких и других женских работах. Только мужчины работают в поле, на сахарном заводе, в лесу и т. п. Незамужние девушки по ночам содержатся в особом помещении под надзором.

Это единственное место в Минас (–Жерайсе), где в свое время, не так давно, существовала механическая хлопкопрядильня с водяным приводом. Она была основана одним англичанином и находилась в хорошем состоянии… Однако прядильня была слишком хороша, нить слишком тонка и поэтому не имела сбыта. Правда, искусный ткач ткал материю, но эта тонкая белая хлопчатобумажная ткань точно так же не находила любителя. Отсутствовали красильни со стойкими красками, и владельцы в конце концов были вынуждены отказаться от этой прядильни. Я нашел лишь ее развалины.

Около 15–20 девушек и женщин прядут на прялке грубую нить. Три-четыре ткацких станка обслуживают женщины, а три других — мужчины. Изготавливают лишь простую грубую материю для одежды рабов, а излишки доставляют в Сабару, где хозяева фазенды имеют свой торговый дом, в котором продают всю свою продукцию: ром, хлопок, ткани, сахар и т. п.

Основную продукцию фазенды получают на сахарном заводе, в винокурне (там два перегонных куба), на хлопковой плантации, а также с помощью чесальной машины, приводимой в движение водой, на предприятии, где прядут и ткут. Есть разного рода ремесла (даже бондарь), кузнецы и слесаря, столяры и плотники, мукомольня, правда, лесопилка очень плохая: тележка приводится в движение вручную, пилы толщиной в палец. Есть кирпичный завод, обжиг извести, золотодобыча. Все виды скотоводства — овцеводство, коневодство, крупный рогатый скот, свиноводство. Все виды полеводства, выращивают даже рожь и производят ржаной хлеб собственного приготовления.

Достоин внимания, пожалуй, сахарный завод, на котором действуют не три одинаковых, расположенных в ряд цилиндра, как я часто видел, а пять, из которых в центре самый мощный. Это устройство имеет то преимущество, что сахарный тростник сам проходит через все цилиндры, а следовательно, сберегается работа нескольких человек, и весь процесс протекает гораздо быстрее. Так что сахарный тростник, который рубят много рабов, успевают выжать с раннего утра до вечера. Работают здесь только днем, ночью не работают. Каждый вечер машину моют и чистят. Сахар лучший из всех, что доводилось видеть: весьма белый с крепкими кристаллами. Здесь негров собирают вместе рано утром, после четырех часов, барабанным (подчеркнуто Лангсдорфом. — Авт.) боем».[456]

Спустя несколько дней, находясь в Жекитибе, Лангсдорф писал: «Мы заметили здесь большее число маленьких негритят, чем в других местах. При ближайшем ознакомлении я узнал от домашнего священника падре Мигуэла, что здесь, как и в Каса Бранка, уделяют много внимания воспитанию детей (рабов. — Авт.). Только мужчины работают в поле, а женщины и девочки содержатся отдельно и заняты главным образом прядением, ткачеством, делами по дому. Священник уверял меня, что при таком обращении они значительно более плодовиты, чем при использовании на трудных полевых работах. Днем множество детей находится в главном жилом доме и вокруг него. Дом по этой причине не может содержаться в большой чистоте. Я видел веранду, которую чистили каждый час, но она сейчас же выглядела так, как будто ее не убирали неделю.

Все рабы, большей частью креолы, рано-рано (в 4 часа утра) сами идут на работу, их не собирают барабанным боем или звоном. Эженьо начинает работать сразу же после 3 часов, а вечером, когда выжат весь сахарный тростник и последний противень выварен, мельница, резервуары, словом, все чисто моется, чтобы избежать брожения и к утру все было бы чисто. Вечером вновь подвозят шесть возов (каждый запряжен 8 волами) полных сахарного тростника, который с утра начнут выжимать… Получаемый здесь ром лучший из тех, что я пил в Бразилии. Сахарный завод также весьма хорош, и сахар высшего качества… Здесь обычно ежегодно изготавливается около 3000 арроб (бразильская арроба равнялась 15 кг. — Авт.) сахара (для сравнения: в Бразилии уже в конце XVII в. производилось ежегодно 1700 тыс. арроб. — Авт.).

Основным продуктом торговли и богатством этой фазенды является возделывание хлопка, который здесь исключительно хорошо растет… Полученный хлопок пакуют вместе с семенами и продают арробами, что, как говорят, наиболее выгодна для плантатора. Кроме того, есть деревянные машины для отделения семян, некоторые из которых могут обслуживать дети, или небольшие железные вальцы, которые приводятся в движение водой. Если очищенный хлопок предназначен для вывоза как товар, то для этого существует пресс, которым он прессуется по 3–4 арробы и перевозится на мулах.

Железные вальцы или цилиндры имеют, как говорят, тот недостаток, что при больших оборотах (с помощью мельничного колеса) они нагреваются, рвут и подпаливают хлопок. Деревянные (машины) требуют больше времени и ручного труда.

У кого много рабов, особенно женщин и детей, используют хлопок на все лады, главным образом для одежды этих многочисленных рабов и для продажи хлопчатобумажной материи. Все женщины и девушки весь день заняты прядением, тканьем, очисткой, вычесыванием и расчесыванием хлопка. Каждая негритянка должна за день изготовить полфунта хлопчатобумажной нити, некоторые прядут фунт. Нить большей частью грубая, для обычной грубой мешковины и одежды негров.

Падре Жуан Маркес (Гимараэнс) (хозяин фазенды — Авт.) заверял меня, что выращивание хлопка приносит ему больший доход, чем хорошие золотые прииски на Риу-дас-Вельяс, и что хлопководство имеет еще большое преимущество потому, что это занятие значительно полезнее для рабов. Золотодобыча же вредна для здоровья и убыточна. Этому обстоятельству (т. е. развитию хлопководства. — Авт.) он особо приписывает ускоренное размножение рабов. Их разведение прогрессирует у него из года в год. Женщины ведут спокойный, сидячий образ жизни, без особого принуждения. Большая часть рабов креолы. Только девушки дурного поведения на ночь запираются отдельно. Другие же — у своих родителей. Негров, креолов, вообще рабов всех оттенков (мулатов, кабра[457] и др.) очень дурного поведения продают, так что на этой фазенде, в общем, вполне спокойно.

Все негры имеют свою росу, на которой они по воскресеньям и по праздникам могут работать для себя. Всем также разрешается держать кур и свиней. Кто платит управляющему свой дневной заработок в полпатако (около 2 коп. — Авт.), может работать на своей росе или где желает. Большинство имеют свое сало, яйца, бобы, кукурузу и т. п.».[458]

Как видим, обе фазенды были значительно феодализированы и ориентированы на внутренний рынок. Причем Каса Бранка имела с ним более прочные и регулярные связи (торговый дом в г. Сабара), специализировалась в основном на выращивании и обработке сахарного тростника, а отсюда и более жесткая регламентация труда рабов, созывавшихся на работы по сигналу (а это значит, что они, очевидно, жили не в своих хижинах, как в Жекитибе, а все вместе, в сензале). Примечательны сведения и еще об одном «производстве» в феодальных фазендах — разведении рабов.

Сбыт невольников «очень дурного поведения» был в тех условиях делом весьма выгодным. Наблюдения Лангсдорфа, сделанные на своеобразной «ферме» в Жекитибе (впоследствии он сталкивался с этим явлением не раз), подтверждаются статистическими материалами. Так, в округах Оуру Прету, Сабара и Сан-Карлус-де-Жакуи провинции Минас-Жерайс в 10–20-х годах XIX в. большинство чернокожих рабов рождалось вне брака. Замужем в них были лишь 18% негритянских невольниц в возрасте от 15 до 50 лет, тогда как процент белых замужних женщин тех же возрастов равнялся 55.[459]

Основание и упадок Камапуана. Перспектива феодализации многократно возрастала, если рабовладельческое поместье находилось в глубинном районе Бразилии. Характерна в этом отношении история фазенды Камапуан (ныне одноименного населенного пункта в штате Мату-Гросу-ду Сул), которая была основана в конце 10-х годов XVIII в. примерно посреди речного пути из Порту-Фелис (провинция Сан-Паулу) в будущую Куябу и отстояла от этих центров на 1500–1700 км. Упоминания о Камапуане встречаются в трудах некоторых современных Г. И. Лангсдорфу исследователей (например, Д. Мейва и О. де Сент-Илера), но сами они там не бывали, а приводимые отрывочные сведения черпали из разных рукописных источников или рассказов знакомых бразильцев.[460] Лангсдорф же пробыл в Камапуане почти полтора месяца (с 9 октября по 22 ноября 1826 г.), причем, как видно из его дневников, не упускал случая расширить свое представление об этом поместье, посвятив ему около 60 исписанных убористым почерком страниц.

Перелистаем некоторые из них, простив автору повторы, как это часто бывает в дневниках. Зато, отказавшись от какой-либо обработки записей путешественника и, таким образом, от предвзятых оценок, мы сможем полнее представить то, что он наблюдал, сможем восстановить характерный для путешественника процесс познания действительности, его непосредственные оценки.

«Рассказывают, что Камапуан на 8–10 лет старше Куябы (этот город был основан в 1727 г. — Авт.) и существует больше 100 лет. Первые паулисты пришли, чтобы вступить в мирные отношения с индейцами или начать с ними войну. Походы предпринимались с целью золотоискательства. При недостатке продовольствия, который нашли здесь пришельцы, они были вынуждены то в одном, то в другом месте разбивать плантации и останавливаться на два года и больше, чтобы собрать урожай, а затем продолжить поход. Трудности, судоходства… заставили первопроходцев основать здесь поселение, привезти рабов и заставить многих индейцев, охотившихся в окрестностях, заниматься земледелием и снабжать продуктами не только ежегодно прибывающих любителей приключений, но и жителей Куябы (причем последних, как заметил Лангсдорф в другом месте, «по очень высоким ценам». — Авт.). Компания из 3–4 человек положила начало этому смелому предприятию, потребовавшему много тысяч крузаду. Вначале они сами управляли поселением, но это потребовало столько трудов, и частью из-за рабов, частью из-за индейцев или онс (южноамериканских ягуаров. — Авт.) основатели понесли такие убытки, что через несколько лет ушли и передали управление другим людям. Поэтому поселение приходило во все больший упадок. Нынешние владельцы, вероятно, являются внуками учредителей, но ни разу здесь не были.

Один из управляющих… священник очень жестоко обращался со своими рабами. Рабы, возмущенные этим, сговорились и в одно из воскресений у выхода из церкви убили его. То ли поэтому, то ли благодаря другому обстоятельству, или вследствие многих беспорядков и споров, связанных с индейцами, словом, правительство, по своей ли инициативе, то ли по предложению собственников, расквартировало здесь коменданта с маленьким отрядом из 6–8 солдат (ниже Лангсдорф отмечал, что это было сделано в первые годы XIX в. по распоряжению губернатора капитаний Сан-Паулу и Мату-Гросу Жуана Карлоса Аугусту д’Оиэнхаузена, так как Камапуав избрали местом своего пристанища преступники, беглые рабы и солдаты. — Авт.). Комендант является одновременно администратором фазенды. Обычно это был унтер-офицер, а в настоящее время сержант, который находится здесь уже в течение десяти лет. Он числится в милиции, но не получает правительственного жалования, и под его командой состоят два солдата.

Правительство и комендант имеют своих быков, коров, плантации, но не имеют рабов. Население состоит из рабов и свободных. Все работают для казны. Собственники едва ли извлекают прибыль из этого заведения, численность обитателей которого все увеличивается. Я не знаю, сколько было рабов раньше. Теперь же мы были удивлены, когда узнали от коменданта, что рабов здесь 60–70 (позднее Лангсдорф составил статистическую таблицу населения Камапуана, из которой видно, что в 1826 г. в ней проживало 60 негритянских рабов и 60 свободных негров, кабурэ,[461] мулатов. — Авт.).[462] Необычно также было услышать, что владельцы фазенды, живущие в Сан-Паулу и не получающие от нее прибыли, ежегодно или каждые два года требуют присылки 6–8 молодых сильных, рожденных здесь рабов и, таким образом, рассматривают это владение как фабрику рабов».[463]

Внешний вид Камапуана, судя по дневнику Лангсдорфа, был достаточно типичен. «Настоящая фазенда, — писал ученый, — закрывается на ночь, т. е. она представляет собой закрытый, огражденный постройками двор, в котором расположены дом коменданта, часовня, сахарная мельница и жилища рабов. Двор имеет два входа, причем почти из каждого дома можно выйти наружу».[464]

Управление поместьем, затерянным в глубине Бразилии, Лангсдорфа очень заинтересовало. «Правительство имеет здесь своих быков, а фазенда своих, — отмечал он. — Правительственные экспедиторы получают здесь бесплатный транспорт… купцы же получают быков из фазенды и должны оплачивать транспорт по определенным высоким ценам. Комендант приказывает и свободным людям делать то или иное для казны, доставлять продукты, но ни за них, ни за работу им никогда ничего не платят. Что-то купить можно только с ведома коменданта, и лишь он может превратить продукты фазенды в деньги. Комендант старается все скупить у свободных поселенцев… Он обладает монополией на продажу бобов, рома и сахара».[465] Эти строки писались 14 октября, а 19 ноября ученый снова вернулся к вопросу об организации управления Камапуана, причем несколько углубился в историю: «Я должен отметить, что двойная администрация — военный комендант и администратор фазенды — была невозможна. Между ними возникали ежедневные конфликты… Администратор командовал рабами, а комендант — свободными обитателями фазенды — агрегадуш. Правительство, не имевшее сельскохозяйственных орудий и нуждавшееся в пильщиках, пилах, досках, просило все это у администратора, который или давал или отказывал. Сахарная мельница принадлежала фазенде. Если подчиненный коменданта хотел изготовить сахар или ром, то ему это разрешалось или нет по той или иной причине. Таким образом, неувязки и разногласия возникали благодаря подчиненным, которые благоговели, кто перед комендантом, кто перед администратором… В высшие инстанции сыпались представления, прошения, жалобы. Для того, чтобы положить этому конец… Жуан Карлос (д’Оиэнхаузен. — Авт.) назначил сюда одно лицо с полномочиями коменданта и администратора. После этого правительство обрело покой, а фазенда и ведомство коменданта стали, с виду, управляться более стабильно. Если бы упомянутое лицо было выбрано удачно, то и правительство и фазендейру получили бы от этого преимущества. Нынешний же администратор и комендант весьма жалок. Большую часть своей зрелой жизни он провел здесь, ничего не видел, не имел возможности ничему научиться и набраться каких-либо идей. Книги ему чужды. Значение науки для него непостижимо. Рассказы о том, что на того или другого свободного или раба, в этом или в прошлом году, при тех или иных обстоятельствах напали индейцы или онса, и они были ранены или убиты, сведения о быках, коровах или лошадях, задранных онсами — все, что можно от него услышать и чему поучиться».[466] «Люди живут плохо, мало едят, но и работают очень мало. В них нет жизни и деятельности… — замечал Лангсдорф, описывая этот застойный феодальный мирок. — В день мы двигаемся столько же, сколько комендант в месяц».[467]

В Камапуане осуществлялся в основном прямой товарообмен. «Наличных денег мне было пока не нужно, — читаем мы в дневнике ученого. — Все продукты, услуги, поденная работа… оплачиваются товарами. Я щедро платил ситцами, белой хлопчатобумажной тканью, платками (лишь бы избавиться от них). В особой цене соль, грубое и обработанное железо, а именно топоры, ножи, гвозди, ножницы… но прежде всего порох и дробь (особенно крупная). Нужны и лекарства».[468]

Невольники Камапуана значительно окрестьянились. «Рабы одеваются и питаются на свои средства и за это получают разрешение по субботам и воскресениям работать на себя, держать свиней и кур», — писал Лангсдорф.[469] Один раб принес ученому черепаху, необходимую для коллекции. «Он является охотником фазенды, который снабжает коменданта дичью и постоянно живет в лесу», — читаем мы о жизни этого невольника.[470]

Впрочем, судьба рабов Камапуана была далеко не идиллической. Вот любопытный отрывок, иллюстрирующий их положение: «Особый интерес вызвала плантация, расположенная у реки Камапуан, в одном легуа (5 км. — Авт.) от селения. Мы были очень удивлены, увидев столь отдаленную плантацию. И в каком состоянии! С прошлого года кукуруза лежала там в болоте в больших кучах, нижние слои сгнили от сырости почвы, а верхние от уже наступивших ливней. Какое обилие при той нищете, которая царит в селении, где люди и животные едва сыты, куры и свиньи бегают словно живые скелеты, поселенцам нечем прикрыть тело и они жалуются на свою судьбу. Я должен признаться, что едва дождался возвращения к нашему жилищу, чтобы узнать, кому принадлежит эта плантация. Мне было вдвойне больно услышать, что хозяева ее рабы. Кто может понять администрацию такого поместья?! Рабы здесь имеют собственность. Они должны себя кормить и одевать, работая по субботам и воскресеньям. По праздникам они должны славить Бога и тоже работать!!! И после того, как благословение божье принесло их труду успех и выпал хороший урожай, они не получают никакой поддержки, чтобы извлечь из этого пользу. В эти дни я имел также случай узнать, что некоторые рабы имеют своих коров и быков. Случай поистине необыкновенный. Во дворе были привязаны к столбу несколько прекрасных сильных быков, которые непрерывно мычали, поскольку уже три дня оставались без пищи и питья. Оказалось, что эти принадлежащие рабам быки от недостатка пищи и присмотра проникли на плантации, причинили им ущерб и привязаны здесь в виде наказания».[471] В то же время здесь, как, скажем, и в Жекитибе, процветало разведение рабов.[472] «Выше я говорил о плодовитости и быстром росте населения этого места, но забыл тогда заметить, что женщины здесь, как и в Минас (= Жерайсе), не работают в поле, — писал путешественник. — Они занимаются в какой-то мере домашними делами, но главным образом хлопкопрядением. В Минас (= Жерайсе) и Сан-Паулу ткут только женщины, а здесь — только мужчины (это замечание не всегда подтверждается другими дневниковыми записями. — Авт.). Кроме того, женщины заняты приготовлением муки и толчением, за неимением толчейной мельницы. При работах в домашних условиях женщины несомненно более плодовиты, чем при использовании их в поле».[473]

Жакобина: нереализованные возможности. Не избежала феодализации и фазенда, находившаяся в 170 км от Куябы и в 20 км от берега р. Парагвай (ее строения сохранились до наших дней). Это потенциально богатейшее хозяйство, принадлежавшее подполковнику милиции коменданту округа Вала-Мария Жуану Перейра Лейти и описанное в 1827 г. спутником Г. И. Лангсдорфа, художником и географом русской экспедиции Э. Флорансом, было почти лишено рынка. Везти продукцию по бездорожью в Куябу было невыгодно, торговать с Парагваем, используя речные пути, невозможно из-за изоляционистской политики его правителя X. Г. Франсии.

Но обратимся к французским запискам Флоранса. «Взобравшись на вершину Криминозы, мы спустились по очень крутому склону горы и прибыли в Жакобину, которая находится на расстоянии полутора лье.

Это самая богатая фазенда во всей провинции (Мату-Гросу. — Авт.). В большом двухэтажном доме живет подполковник и его семья. В фазенде имеются большая мастерская, где работает больше 50 человек, четыре сахарные мельницы (две из них водяные, а две действуют силой быков), водяная машина для толчения кукурузы и риса, керамическая фабрика, изготовляющая черепицу и глиняную посуду, склады и жилые дома. Два длинных ряда низких домов образуют большой двор, вернее площадь. В этих домах живут рабы, индейцы, несколько белых и цветных, но свободных людей. Посредине площади стоит маленькая церковь с колокольней.

Через Жакобину протекает небольшая речка, в которой водится рыба. Фазенда окружена садами и плантациями, прекрасными лесами и ручьями с солоноватой водой, вблизи — маленькое озеро. Расположена фазенда в небольшой долине, окаймленной, с одной стороны, горами, а с другой — холмами.

Фазенда располагает двумястами взрослых рабов и шестьюдесятью детьми. Почти столько же имеется свободных людей — агрегадуш. Часть из них составляют пришедшие из леса индейцы. Их крестили и заставили работать, давая им питание, одежду и место, где жить. Что касается денежного вознаграждения, то оно ничтожно. Некоторые из индейцев возвращаются в леса, а затем снова появляются. Многие из мужчин стали хорошими пастухами. Женщины также усердно работают.

На много лье вокруг, на 18 земельных участках, площадью от 3 до 5 кв. лье каждый, имеется от 50 до 60 тыс. голов крупного рогатого скота. Скот большей частью почти дикий из-за недостатка пастухов, но это никого не смущает. Для перевозок в фазенде есть 50–60 мулов и много лошадей. Разводят большое количество свиней, а также немного коз и овец.

Это богатое поместье могло бы приносить его владельцу громадный доход, если бы находилось в приморской провинции. Однако окруженное со всех сторон пустынными местностями, оно обладает весьма ограниченными возможностями, сбыта, за исключением нескольких транспортов в Вила де Диаментину и Куябу. Кроме того, из сахарного тростника изготовляется ром для немногих бедняков — окрестных жителей. Куяба потребляет некоторую часть производимых продуктов, однако прибыль очень невелика, так как она находится на расстоянии 40 лье от фазенды и перевозка обходится дорого. По этим причинам в Жакобине получают лишь очень, незначительную часть того, что могли бы давать ее огромные владения. Несмотря на это, бывает, что склады заполнены урожаем за несколько лет. Недавно теща подполковника послала в Нова Коимбру в дар правительству несколько лодок: кукурузы и фасоли для содержания гарнизона.

Ежедневно закалывают двух-трех быков и столько же свиней. Подполковник говорил мне, что он хочет, чтобы установились торговые отношения с Парагвайской республикой. Его имение, таким образом, получило бы значительные возможности сбыта. Пристань в Вила Марии на р. Парагвай находится всего в 6 лье. Река эта протекает в 4 лье к западу от фазенды и является чрезвычайно удобным путем сообщения. Между тем суровый режим диктатора Франсии препятствует процветанию не только Жакобины, но и всей провинции.

Подполковник говорил мне, что у него столько же земли, сколько у короля Португалии. Совершенно очевидно, что он не знал ни своей страны, ни своих 18 участков.

Шесть других фазенд Жуана Перейра Лейти ничтожны по сравнению с Жакобиной. Подполковник почти не вмешивается в управление своими имениями. Всем ведает его теща, простая женщина с большими организаторскими способностями».[474]

Субъективная феодализация плантации. Рабовладельческая плантация подвергалась воздействию не только спонтанных процессов объективной феодализации. Как уже упоминалось выше, ее связи с мировым рынком постоянно встречали противодействие со стороны правительств метрополий, насильственно насаждавших в плантационном производстве привычные и естественные для них феодальные методы хозяйствования.[475] В Бразилии это выражалось в непомерном налогообложении, которое начало расти с конца 50 — начала 60-х годов XVII в., королевских монополиях на производство разных видов товаров, в запрете или строжайшей регламентации предпринимательской деятельности, создании привилегированных торговых компаний и т. д. Плантаторы Американского Юга постоянно тяготились зависимостью от королевской администрации и лордов-собственников, означавшей для них, например, уплату квит-ренты и разных штрафов, необходимость считаться с законами о неотчуждаемости и неделимости феодальных маноров, запрет захватывать земли на Западе.

Такая навязываемая сверху, субъективная феодализация плантационной системы вступала в противоречия с развитием производительных сил колоний, с капиталистическими тенденциями, заложенными в природе высокотоварной рабовладельческой плантации. Субъективная феодализация революционизировала сознание рабовладельцев. Без учета этого явления, как нам представляется, невозможно научно трактовать историю освободительного движения в ареале плантационного рабства. В Бразилии упомянутые противоречия нашли отражение в заговорах и восстаниях креолов-фазендейру в Мараньяне в 1684–1685 (мятеж Бекмана) и 1759 г., в Байе в 1691 и 1712 гг., в Пернамбуку в 1710–1711 гг., в Минас-Жерайсе в 1710–1713 гг. и 1720 г. (восстание дус Сантуса), в Сан-Паулу в 1718 г., в Гояс в 1733 г., в Пара в 1755 г. Не случайно американские плантаторы-южане, решительно боровшиеся с диктатом метрополии на протяжении колониального периода, принимали деятельное участие в войне за независимость английских колоний (1775–1783 гг.), бразильские фазендейру — в заговоре Инконфиденсия минейра (1789 г.), в восстании в Пернамбуку (1817 г.) и в борьбе за независимость Бразилии (1820–1822 гг.), а венесуэльские рабовладельцы — в войне за независимость Испанской Америки (1810–1826 гг.).