Трогать запрещено

Глава 27

В салоне тепло и тихо играет музыка. Это что-то джазовое. Неудивительно, у Титова отменный вкус.

Мы едем уже примерно двадцать минут и молчим. Я немного волнуюсь. Да чего там немного? Очень волнуюсь! Нет, мне не страшно оказаться с Богданом наедине, просто опасаюсь сказать или сделать что-то не то или не так. Поэтому перебираю пальцами край расстегнутой куртки и смотрю в окно на проплывающие мимо зимние пейзажи.

— Все хорошо? — в мои мысли врывается голос Дана.

Оборачиваюсь на него и тону в лучащемся тепле карих глаз. Смотрит внимательно, словно считывая малейшее изменение эмоций на моем лице.

— Даже очень, — улыбаюсь, — хорошо.

Мужчина перехватывает мою ладонь. Целует в запястье, запуская под кожу миллионы иголочек, которые теперь разносятся по всему телу, будоража каждую клеточку. Переплетает наши пальцы и кладет себе на бедро.

— Юль, тебе не надо меня бояться.

— Да я не… — начинаю, но тут же осекаюсь. Глупо играть в смелую, когда на лице все написано. Глушу тяжелый вздох.

— Я все тот же Богдан, котенок. Не трясись.

— Не принимай на свой счет, я просто волнуюсь, — признаюсь честно. — Для меня это все: мы, поездка вдвоём, наедине… ну… — густо краснею, — в новинку. Боюсь сделать что-то не так. Отсюда и напряжение.

Титов какое-то время молчит, внимательно следя за дорогой. Машинально поглаживает подушечкой большого пальца мои костяшки. Наконец-то, откашлявшись, спрашивает:

— Так у тебя еще не было серьезных отношений?

Оглядывается.

Я хмурюсь.

— Прости, если лезу не в свое дело, — сильнее стискивает в своих пальцах, мою ладонь. — Можешь не отвечать, если не хочешь. Забудь.

— Да нет, это не то чтобы секрет. Не было. Балет занимает очень много времени, и чтобы бегать по свиданиям, его попросту не остается. Да и… не хотелось. До встречи с тобой меня все устраивало в жизни.

Богдан кивает. Немного напряженно. Кажется, мое признание в том, что я «невинна по всем фронтам», его взволновало. Вдруг я зря ему призналась? Вдруг решит, что со мной будет тяжело и проблематично? Ох, дура, Данилова! Надо было об этом с Никой поговорить. Уж она точно нашла бы пару-тройку мудрых советов.

Но Титов развеивает все мои сомнения, заявляя:

— Значит, будем учиться вместе, — улыбается. — Я вечность не был на настоящем свидании и не ездил на романтические уикенды. Главное — желание, а с остальным по ходу разберемся, идет?

Я улыбаюсь. Перетягиваю наши ладони к себе на коленку, накрывая второй рукой его широкую и горячую ладонь, сжимая:

— Идет.

— Только не закрывайся от меня, Юль, — звучит искреннее. — Выдохни, расслабься и перестань думать о том, как надо и как правильно себя вести. Будь собой. Тут только мы, к черту всю правильность.

— Я буду стараться. Просто мне нужно немножко времени.

— И еще, — звучит сталь в тоне Титова, — чтобы ты знала, Юль. Одно слово — и я верну тебя домой. Хочу, чтобы ты чувствовала себя спокойно и знала, что полностью контролируешь ситуацию. Если ты не захочешь — ничего не будет, котенок. И это касается не только меня, ясно? Какой бы мужчина рядом не был — ты всегда должна чувствовать себя в безопасности.

— Я в безопасности, — говорю без тени улыбки. — Я тебя не боюсь, — говорю, ни на грамм не покривив душой.

— Это хорошо. Но если тебе будет некомфортно, неудобно или неловко рядом со мной — просто скажи мне об этом. Я все пойму.

— Вся некомфортность рядом с тобой сейчас заключается только в одном. Похоже, я тактильный наркоман, чего раньше за собой не замечала, — смущенно посмеиваюсь я, — мне постоянно хочется тебя касаться, обнимать и целовать. А, полагаю, это не самая лучшая идея, когда ты за рулем. Это вообще нормально? Постоянно хотеть кого-то тискать? Или это какая-то болезнь, как думаешь?

— Не знаю. Но даже если болезнь, то диагнозы у нас с тобой совпадают, — наконец-то я слышу тихих, приятный смех Богдана. Он прокатывается у меня по телу, как раскаты грома в майском небе, задевая каждое нервное окончание.

— Но я тебя поняла. Не бояться и говорить. Принято!

— Ну, — качает головой Дан, — говорить — вообще во многом очень важно. О своих чувствах, желаниях, сомнениях и переживаниях. Как я тебе и говорил, мысли я, увы, читать не умею. И бываю очень замороченным сухарем.

— Но мое волнение на раз-два считал.

— Ты так трясешься, что аж машину шатает. Я ее все двадцать минут ловлю по трассе.

— Неправда! — охаю я.

Водитель улыбается.

— Боже, делай так почаще, пожалуйста!

— Как?

— Улыбайся. Мне нравится, когда ты улыбаешься, — устраиваюсь на сиденье удобней, вполоборота к водителю, наконец-то немного сбрасывая оковы волнения. — А вот твоя огромная борода мне не нравится.

— Что это так? — взлетают брови мужчины. — Она идеальна.

— Не-а. Она ужасно большая.

— Юля, — укоризненно закатывает глаза Титов.

— Что? — пожимаю плечами, включая дурочку. — Ты сам сказал, что о своих чувствах и переживаниях нужно говорить прямо в лоб. Я сказала.

— Не думал я, что мои слова так быстро против меня же и обернутся. Хватаешь на лету, котенок.

— Я способная ученица.

Мы с Богданом переглядываемся, посмеиваясь. Обстановка в машине становится на тысячи градусов теплее. Мне так хорошо от происходящего. Что даже представить не могу, когда и как будет еще лучше. А в том, что будет, я уверена!

Непроизвольно между нами завязывается увлеченный разговор. В основном болтаю я, а Дан расспрашивает об учебе в академии. Погружаясь в эту тему с головой, чистейшее создание, я выдаю ему все-все, проболтавшись даже о самых нелепых ситуациях, о которых не знает и Ника.

— Я горжусь тобой, твоим выбором любимого дела. Ты очень сильная, Юль, — отрывает на миг взгляд от дороги, посмотрев на меня. — В этой профессии остаются сильнейшие.

— Да и в любой другой, — отвечаю, пожав плечами. — Везде хватает своих трудностей и нюансов.

— Согласен, — уголок его губ чуть приподнимается. — И все равно, не умаляй своих заслуг.

Через почти три часа, проведенных в пути, мы съезжаем с основной трассы, попадая в лес. Вокруг все в снегу. В городе же его почти нет, да и те сугробы, что остались, грязные. А тут…

Я уставилась в окно, с восхищением разглядывая заснеженный лес. Очень красиво. Пышные ветки сосен гнутся под толстым слоем снега. Подхваченные ветром снежинки, слетая, красиво «вальсируют». Кружась на фоне заходящего солнышка, медленно опадают на землю. Лес утопает в огромных сугробах. Мне по пояс. Не меньше. Дух захватывает!

Дорога тянется недолго и упирается в огромную парковку. Дан ставит машину и глушит двигатель. Поворачивается ко мне вполоборота и, улыбнувшись, говорит:

— Вот и приехали.

— Тогда пойдем уже быстрее!

— Застегивай куртку, — командует Титов и дергает за ручку свою дверь.

Пока он обходит автомобиль, я застегиваю пуховик и натягиваю шапку. Варежки убираю в карманы. Богдан открывает мне дверь и подает руку. Я выхожу, крепко вцепившись в его теплую ладонь. Вдыхаю полной грудью воздух, пропитанный хвойным запахом. Здесь даже дышится легче, честное слово!

Пока я любуюсь пейзажем, Дан достает наши сумки, и мы вместе идем к виднеющемуся неподалеку зданию. Как потом выяснилось, это административный корпус, где нас встречает молодой парнишка, перехватывая у Богдана наши вещи, пообещав, что их быстро доставят в номер.

Девушка-администратор Ольга, зарегистрировав нас, одевается, и мы втроем выходим на улицу. Дан не выпускает моей руки из своей. До дома с номерами идем минут десять, исходя из чего я делаю вывод, что территория этой базы поистине огромна! За это время Ольга устраивает нам небольшую экскурсию, рассказывая, что и где находится. И чем дальше, тем больше от удивления расширяются мои глаза.

База отдыха — это большой комплекс с таунхаусами, апартаментами и обычными номерами в гостиничном блоке. Здесь есть свои рестораны, СПА, бассейны, ледовая арена, трассы для горных лыж и сноубордов… и это только то, что я запомнила! Такое обилие мест даже за неделю не обойти. Не то, что за три дня. Богдан, как VIP-клиент, имеет доступ ко всем развлечениям в любое время дня и ночи. По его разговору с любопытным администратором Ольгой я сделала вывод, что базой владеет какой-то друг Титова и его тут ждали.

А неплохо иметь таких друзей…

Наш номер находился в красивом доме, построенном из дерева в современном стиле. Около домика есть пара лавочек, миленькие фонарики и два забавных снеговика.

— Гости с детьми останавливались, — перехватив мой взгляд, пояснила Ольга. — Ваш номер на втором этаже. Ключ-карты у вас. Если будут вопросы, можете связаться с нами по телефону из номера. Приятного отдыха! — улыбнулась и, развернувшись, зашагала в обратном направлении, оставляя нас наедине.

Мы не торопимся заходить в дом. Уже начинает темнеть, и зажигается уличное освещение. На доме тоже загораются фонари по фасаду, красиво его подсвечивая. Снег крупными хлопьями, не торопясь, кружит. Я задираю голову к небу и улыбаюсь, закрыв глаза, ощущая, как снежинки попадают на лицо и превращаются в капельки воды.

Дан берет меня за руки и притягивает к себе. Впивается в меня темным взглядом. В его глаза такое безграничное тепло, что хочется утонуть.

— Не замерзла?

Я качаю головой, потому что в горле пересохло. Зависаю на его губах, машинально облизнув свои. Я все еще помню наш первый, настоящий поцелуй. И мне все еще не верится, что мы здесь, вдвоем, в статусе пары. Это первое января я запомню на всю жизнь. Независимо от того, как все сложится между нами.

На его губах появляется улыбка. Он безумно красивый, когда вот так улыбается. Легко и беззаботно. Словно превращается в мальчишку.

— Иди сюда, — притягивает еще сильнее и, чуть склонившись надо мной, обхватывает щеки, касается моих губ. Нежно, почти невесомо.

Я поднимаюсь на носочках, и сама тянусь к нему. Его язык пробегает по моим губам, а я раскрываю их, впуская его. Хватаюсь крепче за воротник его куртки, чтобы не упасть. Наши языки встречаются, и это снова превращается в какое-то безумие.

Мурашки волнами атакуют мое тело. Стон срывается с моих губ. А руки мужчины лишь крепче сжимаются на моей талии. Внутри начинает все полыхать. Не хочется останавливаться. Но воздуха не хватает так, что легкие начинают гореть. Разрываем поцелуй, упираясь лбами, тяжело дыша. Глаза открыть страшно, голова кругом.

— Не хочу торопиться, — слышу шепот Богдана.

Распахиваю глаза, встречаясь с его.

— Хочу наслаждаться каждым мгновением с тобой, — выдает он, заставляя полыхать мои щеки еще сильнее. — Пойдем, посмотрим, что нам там приготовили? — чуть отстраняется, поцеловав меня в висок.

— Пойдем.

Титов снова берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Кажется, он не шутил. Диагноз схож. Не только мне безумно нужен тактильный контакт.

Мы попадаем в номер, и у меня окончательно пропадает дар речи. Я снимаю ботинки и скидываю пуховик, как зачарованная, прохожусь по номеру. Стягиваю с макушки шапку, глазея по сторонам: все новое, современное, идеальное! Гостиная с небольшой кухонной зоной, «г»-образным диваном и плазмой во всю стену. В углу небольшая елочка, с бантиками и шишечками. Миленько разбавляющая интерьер. За первой дверью виднеется роскошная ванная комната с душевой кабиной. А за самой дальней спряталась спальня в светло-бежевых тонах с огромной кроватью, заваленной мягкими подушками. Завершает все это великолепие просторный уютный балкон, панорамные окна которого прямо напротив кровати. Окна, за которыми… густой зимний лес.

— Вау… Летом здесь, наверное, просто изумительно! Когда вот так нежишься утром в солнечных лучах, с улицы ветерок разносит запах елей и сосен, — мечтательно произношу, зависнув взглядом на заснеженных деревьях, которые видны в свете малинового заката. Завтра день обещает быть теплым.

— Мы и летом сюда сможем приехать, — обнимает меня со спины Дан, уткнувшись носом в мои волосы. — Если тебе здесь так нравится. Хоть каждые выходные будем ездить, Юль.

— Мне нравится, — оборачиваюсь в его руках, обвиваю своими его мощную шею, поигрывая пальчиками, скользнув к затылку. — Мне нравится везде, где есть ты.

Улыбается.

— Есть не хочешь?

— Хочу. Кажется, от волнения я и забыла, что за весь день только позавтракала.

— Тогда пойдем в кафешку, перекусим чего-нибудь, — тянет за собой Богдан.

— А потом? Есть план действий?

— План? М-м, будем импровизировать?

— Ну, а что? — смеюсь я, пожимая плечами. — Отсутствие плана — тоже план.

Глава 28

— Ты видишь здесь кого-нибудь, Дан?

Оглядываюсь вокруг. Тишь да гладь.

— Нет.

— Во-о-от! Мы одни такие сумасшедшие на всю базу отдыха! — бубнит Юлька, шаркая за мной следом своими тапками. — Мы замерзнем, окоченеем, и завтра поутру на дне найдут наши хладные трупы.

— Звучит не очень оптимистично, — смеюсь я. — Не переживай, наши трупы хладными никак не будут. Скорее варёные. Это бассейн с подогревом, котенок.

— И все равно, там должно быть зверски холодно!

— И по поводу этого тоже не переживай, — оборачиваюсь, — я не дам тебе замерзнуть. Обещаю! — в таком-то купальнике, в котором хочется ее без остановки лапать, переживать стоить за то, что ей будет чересчур жарко. Но никак не наоборот.

Юлька, присмирев, улыбается смущенно. Обнимает мою руку, крепче цепляясь пальчиками за мою ладонь. Доверчиво и послушно идет следом. На ней огромный для ее хрупкой фигурки отельный белый халат, и смотрится это чертовски сексуально. Будем честны, на ней сексуально смотрится все! Даже мешок.

Эти выходные будут хорошей проверкой моей выдержки. Давно я не отказывал себе в желании прикоснуться к женщине, боясь ее спугнуть. Юльку боюсь. С ней любое движение, как по минному полю. Ее признание в машине в том, что у нее еще и отношений-то не было, на краткий миг выбило из колеи. Пошатнуло. На мгновение стало страшно. Реально. Все с нуля. Все с чистого листа. Первый. И в отношениях, и, вероятней всего, в близости. Это охренеть, какая большая ответственность. Я страшно боюсь налажать. Поэтому лишний раз держу свои порывы при себе. Хотя в теле гуляет зверский голод.

Все должно случиться постепенно и последовательно. Никакого давления. Никакого напора. Никаких ожиданий. Я просто кайфую уже от одной мысли, что мы здесь, вдвоем. Что эта девчонка моя. А с остальным мы обязательно разберемся.

— Полотенца и халаты мы оставим тут, — командует котенок, скидывая на пустой шезлонг полотенце. Хотя они тут все пустые. Сегодня в СПА мы и правда одни. По крайне мере, на первом этаже.

— Как скажешь, — скидываю халат, хватаясь за ручку двери. За ней просторная терраса и бассейн. Над водой клубится пар. Над бассейном переливаются желтые огни гирлянд. Вокруг ни души. Романтика.

Оборачиваюсь, протянув Юльке руку:

— Готова?

Она все еще в халате, скептически поглядывает мне за спину. Ее красивая бровка не менее красиво взлетает, а губы поджимаются. Хитрая Данилова щурится:

— Не-а, пожалуй, ты первый.

— То есть меня не жалко?

— Ты большой и сильный.

— Трусиха, — посмеиваюсь. — Догоняй, — выхожу.

Два шага, и с разбегу заныриваю в воду. Уходя с головой, поднимаю фонтан брызг. Контраст, конечно, бешеный! Между морозным январским воздухом и горячей водой в бассейне. Первое мгновение тело обжигает тысячи иголок, потом расплывается приятная нега. Мышцы расслабляются. Делаю пару гребков и выныриваю на поверхность. Смахиваю воду с волос и оглядываюсь.

Юлька решилась. С визгом от того, что холодно, и хохотом, дурея от собственной смелости, подбегает к лестнице. Забавно окуная сначала пальчики на ноге, пробует температуру воды. Ее кожа от пронизывающего январского ветра уже сплошь покрылась крупными мурашками. Волоски дыбом.

Затем разворачивается ко мне своей шикарной попкой и быстро перебирая по ступенькам стройными ножками, ныряет. С губ девчонки срывается то ли визг, то ли стон, когда вода накрывает по самую шею. Юлька, крутанувшись, улыбается во все свои белоснежные тридцать два и активно гребет руками в мою сторону. Довольный маленький котенок.

Выдыхая облачко пара, смеется:

— Как тепло-о-о! Обалдеть!

— Ну вот, а ты мне не верила.

Делаю шаг и ловлю девчонку за талию. Глубина тут приличная. Юле до дна не достать, поэтому ее ножки обвивают меня за бедра. Скрещивая лодыжки, упирается пятками мне в спину, а руками обнимает за шею. Легкая, как пушинка. На воде так и подавно веса ее не ощущаю. Они там балерины вообще едят? Или на святом духе живут?

Юля прижимается, упираясь своей грудью в мою грудь. От соприкосновения тел хочется в голос застонать. Кожа к коже — охрененно приятное ощущение! И охрененно приятно она ощущается в моих руках. Правильно как-то. Естественно. Как будто всю жизнь к этому моменту и шел. Будем честны, с Илоной я давно не испытывал такого. Если вообще когда-то испытывал. Кажется, до появления Юли, как минимум, половина моих рецепторов спала беспробудным сном. С ней же…

— Ладно, беру свои слова обратно, ты был прав.

— И в чем на этот раз?

— Здесь тепло.

— Очень?

— Если поцелуешь, будет еще теплее… — облизывает свои пухлые губки так горячо и соблазнительно, что мой член нервно дергается в боксерах. Он помнит, зараза, как и где эти губы были однажды. И нам с ним, определено, хочется повторения. Вокруг нас клубится пар, шумит вода и трещит воздух. В груди давит. Желание слишком быстро разливается по венам. Есть вероятность взорваться к чертям!

— С огнем играешь, котенок.

— Почему это?

— Потому что мое терпение совсем не железное.

— М-м, правда?

Не знаю, кто в итоге тянется из нас первый, сокращая расстояние. Но это не так уж и важно. Важно то, что ее невероятно вкусные, мягкие губы оказываются во власти моих, требовательных и напористых. Языки сплетаются. Дыхание сбивается. Разгоряченные тела жмутся ближе в попытке не терять то невероятное тепло, которое они с лихвой получают друг от друга. Башню рвет капитально!

Я, одной рукой поддерживая девчонку за талию, вторую перемещаю ей на ягодицу. Кладу ладонь, пробираясь пальцами под ткань купальных трусов. Сжимаю осторожно. Юлька стонет тихонько мне в губы. Боги, какая отзывчивая девочка…

Мне этого мало. Делаю шаг к бортику, упирая Юльку спиной в стенку бассейна. Продолжая напирать, углубляю поцелуй. Поднимая ладонь выше, очерчиваю ее идеальную талию. Пробегаю костяшками по ребрам вверх. Добираюсь до аккуратной небольшой груди, кощунственно спрятанной от меня в белый лиф купальника. Чувствуя, как Юля льнет ближе, воспринимаю это как призыв к действию. Нас могут увидеть? До по хрен!

Пробираюсь под чашку ее бюстгальтера, касаясь пальцами возбужденного соска. Прихватываю, зажимая между средним и указательным. С моих губ срывается стон. Накрываю ладонью полушарие. Охеренно! Меня заводит, но Юлька вздрагивает и резко разрывает поцелуй. Ее ноготки впиваются в мою шею, а сердечко начинает жутко частить. Долбит так, что даже я чувствую.

— Юль, все хорошо? — мой голос просел до хрипа, хотя оно и неудивительно.

— Да… то есть нет… не совсем… — суетится и бегает глазами испуганно.

Я давлю вздох и вытаскиваю руку из-под ее бюстгальтера, поправляя, насколько это возможно.

— Понял, не дурак, — трусь носом о ее нос, успокаивая. — Выдыхай.

Юля жмурится, обнимая крепче.

— Я сделал что-то не так? Тебе было неприятно?

— Приятно! Очень! Я просто… понимаешь… — поджимает губы, будто боится, что они вот-вот пропустят какое-то постыдное признание.

— Ты просто…?

— Здесь, наверное, не место и не время для такого. Я немного стесняюсь. А вдруг кто-то придет и увидит нас? — заговорщицки шепчет. — Как мы тут… безобразничаем.

У меня никак не получается сдержать улыбку. Она непроизвольно расплывается по губам, бесстыжая. А за ней с губ слетает хриплый смешок. Только эта девчонка могла «прелюдию» назвать «безобразием». Да еще так мило округлив при этом свои изумрудные глаза. Господи, какой же она еще ребенок!

— Прости, — смущенно улыбается котенок. — Это, наверное, очень глупо.

— Все хорошо. В конце концов, бассейны точно не для этого созданы. Поплаваем?

— Да, давай, — спрыгивает с моих рук Юлька, — догоняй! — брызгается, улепетывая от меня что есть силы. Я смеюсь и бросаюсь за ней вдогонку. Что ж, пока хватит и этого. Маленькими шажками, Титов. Терпение города берет…

Набесившись в бассейне до хрипоты, мы с Даном выскакивает из воды и топаем греться. Одна из главных фишек местного СПА-комплекса — русская банька на дровах, которую мы заприметили еще по пути к бассейнам.

Пока я дохожу до парилки, у меня сводит от холода все и даже зубы! Не спасают и два халата. Один из них Богдана. В который он меня укутал до самой макушки.

Сам же, бесстрашный морж Титов, как ни в чем не бывало топает в одних боксерах, светя своим потрясным торсом на все два этажа. От мысли, что не так давно эти кубики прижимались ко мне, бросает в жар. Интересно, как далеко мы бы зашли, если бы во мне не завопила «паникерша Юля»? Грудь до сих пор слегка покалывает от эфемерного ощущения его пальцев, сдавливающих сосок. А тело до сих пор помнит прикосновения его ладоней. Это было так… м-м, приятно…

Задумавшись, запнувшись о ступеньку, едва не падаю. Богдан ловит.

— Где витаешь, котенок?

— Да так… — отмахиваюсь. Скидываю тряпки на вешалку у парилки и заныриваю в приоткрытую Богданом дверь. Падаю на дальнюю деревянную скамейку, растирая ладонями покрытые огромными мурашами ноги. Б-р-р! Зубы отплясывают чечетку.

Оглядываюсь. Вокруг легкий полумрак и шикарно пахнет пихтой. Видимо, кто-то подлил эфирного масла. И да, тут мы тоже вдвоем. Время половина десятого, больше таких отчаянных на этой базе нет. Ну, или нам сегодня фантастически везет на уединение.

Вдыхаю носом горячий воздух — пробирает до самых косточек! Растираю плечи, по губам расплывается улыбка. Мне хочется смеяться. Сумасшедшие! Никто в здравом уме не лезет в открытый бассейн в минус тридцать! Но там было та-а-ак классно!

— Замерзла, Юль? — обеспокоенно спрашивает Богдан, заходя следом и присаживаясь у моих ног. Теперь я смотрю на него сверху вниз, и от чего-то это кажется так волнительно и интимно, что внизу живота скручивается тугой узелок.

— Н-немножко совсем. Все нор-рмально, сейчас отогреюсь. Пр-равда.

— Вр-рруша, котенок, — передразнивает Дан, обхватывая ладонями мои икры.

Я вздрагиваю. Щекотно. Внутри все переворачивается, когда ладони Титова начинают медленно растирать мне ноги. Поднимаясь, массируя круговыми движениями от щиколоток, его ловкие пальцы добираются до моих коленей. Я не выдерживаю, проталкиваю сквозь горло хриплое:

— Что ты делаешь?

— Согреваю, — сообщает мне спокойно Титов. У меня дыхание перехватывает. Умопомрачительно нежно поглаживая, широкие ладони мужчины поднимаются выше и замирают у меня на бедрах. Его пальцы в считанных сантиметрах от моих купальных трусиков. Богдан поднимает взгляд. Меня обдает дикой волной желания.

Титов смотрит на меня снизу вверх вопросительно. Я замираю, боясь даже вздохнуть. Мне уже не холодно. Я уже горю. Но заслуга это далеко не парилки…

— Юль, — его голос тоже сел и хрипит, — все хорошо, котенок?

Больше, чем просто хорошо. Его руки такой приятной тяжестью ощущаются на моей коже. Его губы так близко. А глаза такие темные от накатившего мужского вожделения…

Я пропадаю. Быстро и стремительно. С трудом сглотнув, укладываю руки на плечи Богдана и тяну его на себя, заставляя подняться. Набравшись смелости, подталкиваю его, упрашивая сесть на скамейку, а сама забираюсь на него верхом.

Целую. Обхватываю его за плечи, царапая ноготками шею и затылок, перемещаю одну ладонь на его грудь, поглаживая каждую впадинку. Пробираюсь ниже, к косым мышцам живота и полоске волос, уходящей под резинку боксеров. Я чувствую, как он возбужден. Как его член упирается мне в ладонь, и это ужасно будоражит! Сжимаю пальчиками, Дан стонет мне в губы:

— Котенок… тормози…

И не подумаю! Я улыбаюсь, упиваясь своей властью над этим взрослым и суровым мужчиной. Поражаясь собственной смелости и тому, какой безрассудной я рядом с ним становлюсь.

Тяну за резинку трусов Дана, приспуская их. Обхватываю ладонью член, проводя вверх-вниз до самого основания, сжимая. Горячая плоть дергается, мышцы пресса мужчины сокращаются.

— Что сюда кто-то войдет, ты не боишься? — сжимает ладонями мои ягодицы Богдан, ближе двигая к себе. Одной обхватывает за затылок, заставляя поднять взгляд глаза в глаза. В его взгляде можно утонуть. Глубокий, полупьяный от желания, в черных зрачках пляшут восхищенные искорки. Ему нравится. А когда я говорю прямо:

— Хочу сделать тебе приятно, — Титов давит тяжелый вздох. Я повторяю свои манипуляции, на этот раз сжимая пальцы чуть сильнее. Облизывая губы, когда на головке выступает капля. Титов смеется сквозь зубы:

— Я уже и так тебе сильно задолжал, Юль… не надо.

— Тебе неприятно?

— Смеешься? — мученически стонет Титов. — Я сейчас готов взорваться. Это настолько приятно, что даже больно.

— Тогда я буду надеяться, что ты не любишь долго ходить в должниках, — улыбаюсь и тянусь к его губам с поцелуем. Быстро чмокнув, сползаю с коленей Титова, вставая на колени между его ног.

— Направишь меня? — спрашиваю тихо. — Покажешь, как тебе нравится?

Дан кивает. Я ловлю дикий возбужденный взгляд мужчины и слизываю язычком каплю. Зажмуриваюсь и обхватываю губами головку, чуть глубже проталкивая горячую плоть. Действую на чистых инстинктах. Так, как действовала уже однажды.

Богдан запускает ладонь мне в волосы и направляет. Осторожно подается бедрами вперед, стараясь не напирать и не сделать больно. И в этот раз слаженная работа выходит в тысячи раз приятней не только мне, но и Богдану. Это как с нашим «ненастоящим поцелуем». Минеты оказывается тоже бывают «ненастоящими»…

Я не представляю, как в этой девчонке уживается горячая соблазнительница и невинный ребенок. Смотрю на Юльку, которая в своем светло-розовом спортивном костюме, сидя напротив, с наслаждением уминает панкейки с Нутеллой, а вижу другую Юлю, что час назад в парилке бесстрашно опустилась передо мной на колени. Снова.

Да, два-ноль, Титов…

Отрабатывать и отрабатывать…

Но самое крутое, что я тащусь от обоих Юль. Да, давайте честно? Эта девчонка вообще самое потрясное, что случалось со мной за все мои сорок лет. Ее хочется не просто любить, ей хочется жить и дышать. А это, мать твою, уже капец как серьезно.

Откладываю вилку и откидываюсь спиной на спинку стула. Улыбаюсь. Юлька испачкала кончик носа в шоколаде. Сейчас пытается его оттереть. Такая сосредоточенно милая. «Тискать» она мне сказала в машине? Вот ее точно хочется именно «тискать».

Мне нравится в ней все. От жаркой инициативности до милого смущения. Я хочу ее рядом двадцать четыре на семь. И я, пздц, как боюсь, что Юля не захочет того же. Разочаровать ее боюсь. Даже в сексе пока я выгляжу охренеть, каким эгоистом!

— Что такое? — вскидывает взгляд котенок, заметив, что я таращусь на нее во все глаза. — Почему ты так на меня смотришь? — щурится. — Я уляпалась где-то еще? Щеки?

— Нет, — посмеиваюсь. — Все нормально.

Мы сидим в той же кафешке, где обедали по приезде. Единогласно решив, что для похода в ресторан одеты, мягко говоря, неподобающе. Да и сил нет куда-то тащиться далеко. День получился насыщенный, а после бани есть всего два пункта, о которых у меня получается думать не с ненавистью — кровать и Юля. Обнять и уснуть. Ну, или не уснуть… как пойдет. За мной конкретный должок, аж в двойном размере.

— Вкусно? — киваю на ее тарелку. Моя рыба с овощами выглядит крайне уныло. Да она и в глотку не лезет.

— Мхм. Хочешь попробовать? — накалывает кусочек панкейка с шоколадной пастой, протягивая мне. Я стягиваю с ее вилки блин, прожевывая и кивая:

— Шикарный ужин у балерин.

Юлька смущается.

— За выходные я скину все эти калории. Так что, — пожимает плечами, — мне можно. А ты чего не ешь? Не проголодался?

— Кусок в горло не лезет.

— Все хорошо? — тут же меняется в лице девчонка.

— Даже лучше, чем хорошо, Юль. Я не особо искусный оратор, но я безумно рад, что ты здесь, со мной.

— И я, — улыбается девчонка. — Это был крутой день.

— О да. Ну что, доедаем и в номер? Отдыхать. Завтра день будет еще насыщенней. Кстати, ты отцу звонила? Данилов, наверное, беспокоится.

— Сообщение кидала, когда мы доехали. Наберу из номера ему и Нике. Если ты не против, конечно?

— Конечно, нет. Не будем заранее портить отношения с бывшим другом и будущим тестем.

— Почему ты говоришь «бывшим другом»? — смурнеет Юлька, дожевывая остатки своего «ужина».

— Ему наш союз не понравится.

— Сначала да, но потом он поймет. Я уверена.

— Хорошо если так, но это в любом случае будет мощная проверка нашей дружбы со Степаном. Он желает тебе счастья, но в том, что таким «счастьем» для тебя могу стать я, Данилова будет сложно убедить. Я и себя-то в этом убедил не сразу…

Юля ничего на это не отвечает.

В номер мы возвращаемся уже в одиннадцатом часу вечера. Пока котенок разговаривает по телефону, я меняю спортивный костюм на домашние легкие штаны и падаю на огромную кровать. Она кажется вопиюще пустой, когда лежишь на ней один.

Телек не включаю, я вообще терпеть не могу сторонний шум. Света мне достаточно от ночника, что стоит на прикроватной тумбе. Тупо лежу и разглядываю потолок. Тело максимально расслаблено после водных процедур и Юлькиной «инициативности», так что даже мизинцем шевелить лениво.

Прислушиваюсь к Юлькиному голосу, доносящемуся из-за двери. Он у нее такой приятный. Обволакивающий своим спокойствием. Интонации мягкие, смех волнующий. На душе отчего-то сразу такое умиротворение. От понимания, что она тут, рядом со мной, только руку протяни. Моя. Кто бы еще две недели назад сказал, что меня так повернет на девятнадцатилетней девчонке — хохотал бы в голос. Но факт остаётся фактом. Повернуло так, что забил на все, и не жалею…

Заслушавшись, я, похоже, проваливаюсь в сон. Просыпаюсь только когда над правым ухом слышу щелчок и свет в спальне тухнет. Приоткрыв один глаз, вижу изящный девичий силуэт. Юля забирается на другую половину кровати, ныряя под одеяло. Укладывается на самом ее краю, накрываясь до подбородка и замирает. Как будто боится. Чего? Или кого? Меня?

Нет уж, малыш мой, я же знаю, что ты не из пугливых.

Отгибаю свой край одеяла, накрываясь и двигаюсь на середину кровати. Матрас подо мной прогибается и пружинит. Юля лежит и даже не дышит. Я тяну к ней свои руки и без вопросов, молча, двигаю, прижимая спиной к своей груди. Обнимаю, опутывая руками и ногами, целуя в шею.

Котенок вздыхает, расслабляясь. Поерзав, устраивается удобней. Вот теперь идеально.

Глава 29

Я просыпаюсь среди ночи с гулко бьющимся сердцем в груди. Щеки полыхают, тело бросает в жар. Распахиваю глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Чуть привыкнув к темноте, узнаю номер. Слышу ровное дыхание Богдана у меня за спиной.

Это был всего лишь сон…

Стараюсь успокоить и выровнять дыхание. Это дается с трудом. Надо же было такому присниться?! Будто то, что было в бассейне, не ограничилось простыми обнимашками. Мы пошли дальше. Гораздо дальше!

Закусываю щеку изнутри, стараясь отогнать видения из сна. Это было слишком порочно, слишком горячо и волнительно. У меня до сих пор сводит ноющей болью низ живота. Возбуждение накатывает волнами снова и снова. И как теперь уснуть?

Переворачиваюсь осторожно на другой бок и замираю, разглядывая спящего Титова. Могла ли я подумать, что моя мечта станет явью? Мой взгляд скользит по его лицу. На лбу разгладились продольные морщинки. Хочется коснуться пальчиками его бороды, но я сдерживаю порыв. Если не спится самой, так пусть хоть он поспит.

Скольжу взглядом вниз по шее. Плечам. Мощной грудной клетке, мерно вздымающейся. Не выдерживаю и все же касаюсь подушечками пальцев его груди. Чувствую, как бьется его сердце. Вдыхаю его запах. Но если я хотела успокоиться, то то, что я делаю, лишь усугубляет мое состояние. Инстинктивно сильнее свожу бедра. Сглатываю, делаю глубокий вдох. А подняв взгляд, натыкаюсь на темный, почти черный. Дан смотрит на меня. Воздух застревает где-то в легких.

Дышать. Нужно не забывать дышать, Юля!

Богдан обнимает меня, притянув к себе вплотную. Одной ладонью проводит по спине вниз поверх моей футболки. Затем перемещается на бедро, закидывает мою ногу на себя. Я замираю, но взгляд отвести не могу. Когда его ладонь попадает под ткань футболки, коснувшись разгоряченной кожи, мурашки волной прокатываются до макушки.

Губы пересыхают в один миг. Облизываю их, закусываю нижнюю. И, черт возьми, что я делаю? Сама тянусь к губам Титова. Касаюсь пальцами его заросших щек, и наши губы встречаются.

Поцелуй получается легким, нежным, трепетным. Наши языки будто танцуют, будоража все внутри, заставляя меня трепетать в мужских руках. Обвиваю его за шею и прижимаюсь всем телом к мужскому горячему. Его эрекция упирается мне между ног. Почувствовав это, охаю, распахнув глаза. Дан за мной наблюдает, продолжая ласкать кожу руками. Теперь его ладонь перемещается под мои шортики, сжимая ягодицу. У меня все внутри горит, но я в растерянности не знаю, что делать. И хочется, и…

— Если не хочешь, — говорит тихо Дан охрипшим голосом, от которого у меня перехватывает дыхание, — всего слово, котенок…

Молчу, не в силах издать ни звука.

Рука Богдана продолжает свое путешествие и теперь оказывается у меня между ног. Пальцы ловко ныряют под ткань шорт. А затем скользят между моих влажных складочек. Я чувствую, какая там мокрая. От стыда зажмуриваюсь. Но волна желания прокатывается по телу, когда пальцы Дана касаются самого чувствительного местечка. Стон срывается с моих губ, а тело выгибается, подставляясь под умелые пальцы мужчины. Сумасшествие, как приятно!

— Если ты не хочешь, — повторяет Титов, — останови меня сейчас, Юль.

Мотаю головой.

— Юля, посмотри на меня, девочка, — просит Дан, прекратив своими пальцами сводить меня с ума.

Распахиваю глаза, уставившись на него.

— Скажи.

А мне хочется плакать от того, что он перестал меня трогать там.

— Хочу, — произношу охрипшим голосом. — Хочу, — повторяю.

Он на мгновение замирает. Мой мозг уже пытается понять, что я не так сказала. Почему Титов медлит. Но уже через секунду я оказываюсь под ним. Крепко прижатой к матрасу сильным телом.

Богдан удерживает свой вес на локтях, устроившись между моих ног. Обхватываю ногами его за бедра. Нависает надо мной. Склоняется к моим губам и целует. Боже, как он целует! Закрываю глаза, отдаваясь ощущениям. Новым, ярким, безумным!

Когда губы мужчины перемещаются на шею, откидываю голову назад, предоставляя ему больше места для поцелуев. Дан ведет кончиком языка вниз, к ямочке между ключиц. А затем помогает снять верх моей пижамы, оставляя одни шортики.

От одной только мысли, что он увидит мою грудь, смущение жаром отражается на моих щеках. Но когда его губы накрывают сосок, все мысли улетучиваются. Как он сказал мне в парилке? Это настолько приятно, что аж больно! Непередаваемые ощущения, когда он целует, кусает, посасывает соски, сжимая пальцами полушария. Я будто теряюсь. Никогда и никогда не трогал меня так. Губы и язык Богдана, кажется, везде! Не пропускают ни миллиметра кожи. Внимательные и горячие.

Его пальцы снова оказываются между моих ног. Ласкают, мучают и терзают, заставляя кусать губы и тихо стонать, распадаясь на атомы. Богдан стягивает с меня шорты, и я теперь под ним полностью обнажена…

Юля смущается. Боже, разве такое в наше время вообще возможно? Пытается прикрыть свою наготу, но я не даю. Отодвигаю ее руки аккуратно, но настойчиво, не позволяя от меня спрятаться. Целую в плоский животик. Юля хохочет:

— Щекотно!

— Знаю, — поднимаюсь с поцелуями выше, Юля вздрагивает от каждого прикосновения бороды к своей нежной коже. Внутри кипит дикий голод. И не факт, далеко не факт, что его можно будет когда-нибудь утолить.

Темные волосы разметались по подушке, глаза ее блестят, а щеки пылают румянцем. Хочу ее всю. Себе. Но сейчас главное — не напугать своим напором и заставить расслабиться. Поэтому склоняюсь над Юлей и целую сладкие губы. Девчонка меня обнимает, отвечая на поцелуй.

Одной рукой касаюсь ее между ног. Мокрая. От понимания, что Юлька так бурно отзывается на мои ласки, в штаны кончить можно! Кружу пальцем вокруг горошины и чувствую, как у нее сбивается дыхание. Котенок стонет мне в губы нетерпеливо:

— Дан!

— Сейчас, маленькая, — разрываю поцелуй и оказываюсь между ее длинных ножек.

Целую ее влажные складочки, дурея от ее вкуса. Целую, посасываю, кружа языком, задевая чувствительные точки. Юля срывается на стоны, от которых меня торкает не по-детски. Отзывчивая, чувствительная, нежная. Поддается на каждое движение. Откликается всем телом до последнего вздоха. Хочется дарить ей все свое тепло. От одной только мысли, что у нее это впервые, пульс зашкаливает. Котенок еще даже близко не представляет, сколько прекрасного ее ждет впереди.

Снова и снова возвращаюсь к клитору. Чувствую, что девчонка на грани. Замирает на доли секунд. Прихватываю клитор губами и замираю, желая чуть-чуть оттянуть мгновение, чтобы оргазм ударил сумасшедшей волной. И стоит только пару раз ударить языком по горошине, девчонка срывается на крик. Извивается подо мной, достигая пика, всхлипывает, ярко кончая. Блть, идеальная моя девочка!

Еще пара мягких движений, чтобы продлить ее удовольствие по максимуму. И я возвращаюсь, нависая сверху. Ее щеки горят еще больше. Юля тяжело дышит, глаза закрыты, ресницы подрагивают. Целую в губы, осторожно. На них расцветает улыбка.

— Ты как? Все хорошо? — интересуюсь, целуя ее щеки, носик, глаза.

— Мхм, — наконец слышу что-то не совсем внятное в ответ.

— Приму это за «да», — смеюсь, Юлька улыбается, запуская пальчики мне в волосы. — Почему не спалось? — спрашиваю, перемещая свой вес на один локоть. Второй рукой перебираю ее волосы. Разомлевшая, удовлетворенная, шикарная — глаз не отвести.

— Мне приснился сон, — чуть охрипшим голосом говорит котенок.

— Страшный? — пытаюсь понять, что ее тревожит, но она нежно улыбается, впиваясь в меня взглядом зеленых глаз. Облизывает губы.

— Нет. Наоборот. Мне снилось, что мы занимались любовью в том бассейне. Проснулась от того, что внутри все горит…

Мне безумно нравится, что она делится со мной своими ощущениями. Не врет, не юлит, не пытается играть.

— А сейчас? Погасили?

— Нет, — сглатывает и перестает улыбаться.

Напрягаюсь.

— Я… хочу большего, — признается и не отводит своего взгляда.

Все, Титов, доигрался.

— Юль, нам некуда торопиться…

— А мы и не торопимся. Я просто говорю, как есть… я хочу.

— Ты хорошо подумай, котенок, — говорю как можно спокойнее, потому что у самого сердце бухает о ребра так, будто готовлюсь прыгнуть вниз с сумасшедшей высоты и без страховки. — Потому что после этого я тебя никуда не отпущу.

— А меня не надо отпускать, — ее голос срывается на шепот. — Я хочу, чтобы ты был моим первым и единственным мужчиной, Дан…

Ее слова выбивают весь воздух из легких. Мне таких слов, сказанных абсолютно бескорыстно, никогда в жизни не говорили. Да я готов поспорить, вообще мало кто за всю свою жизнь слышит подобное.

— Юлька, — срываю поцелуй с ее губ, — что же ты со мной делаешь, девочка?

— Сделай меня своей…

Хочу до боли в паху. Хочу так, как никого никогда не хотел! Эта девчонка заставляет меня чувствовать все так остро, ярко! Я не жил до нее. Не жил, мать его!

Тянусь к тумбе прикроватной, достаю презерватив. Встаю на колени между ее ног, стягиваю с себя домашние брюки и, разорвав фольгу, натягиваю защиту. За всеми моими действиями Юля внимательно наблюдает.

Накрываю ее своим телом. Облизываю ее губы, прихватив нижнюю. Отвлекаю от мыслей, чтобы не думала, что и как сейчас будет. Это ее первый раз и вся ответственность на мне. Моя девочка и только моя.

Снова и снова целую, второй рукой снова касаюсь ее промежности. Направляю член ко входу. Кто бы знал, как я хочу избежать этой боли! Вхожу, медленно растягивая ее. Узкая, что из глаз искры! Как бы не кончить раньше времени, опозорюсь же…

Юля крепче сжимает ноги вокруг моей талии. Играю пальцами с клитором, отвлекая от неприятных ощущений. Вижу, как ей нравится. Выбираю момент, целуя глубже, вхожу до упора одним толчком. Замираю, забирая в себя ее всхлип. Чувствую как застыла, как ее мышцы сковала боль.

— Т-ш-ш… Прости меня, — слизываю одинокую слезинку скатывающуюся по щеке. — Моя девочка, красавица моя, — нашептываю слова между поцелуями, пока не чувствую, как ее тело медленно расслабляется. — Больно?

Качает головой.

— Нет… уже нет…

Выхожу из нее и снова делаю мягкий толчок, наблюдая за ней. Еще и еще, стараясь держаться. У самого же звезды перед глазами, узко, мокро. Ловлю ее темп, она меня сжимает внутренними мышцами. Двигается в такт.

— Да, девочка, — хриплю от возбуждения. — Любимая моя девочка, — чуть наращиваю темп и амплитуду. Дыхание становится поверхностным. Юля стонет, извивается, впиваясь ноготками в мои плечи, пятками в поясницу, притягивает меня все больше, ближе и сильнее.

Котенок всхлипывает. Я помогаю ей пальцем, протиснувшись между нашими телами, касаюсь горошины, чуть надавив, Юлька выгибается дугой, запрокинув голову назад. Сжимает меня внутри так, что еще пара движений, и она кончает, пульсируя внутри. Стонет протяжно.

Через пару движений накрывает и меня. Оргазм захлестывает с головой, перед глазами звезды, в ушах барабаны. Охренеть! Со стоном догоняю ее удовольствие. Уносит конкретно!

Затихаем. Все еще оставаясь в ней, утыкаюсь лбом в ее. Поглаживаю взмокшие волосы.

— Моя, — шепчу и целую в кончик носа. Она все еще крепко меня обнимает, цепляясь руками и ногами. Ее пальчики подбираются к моему затылку, ерошат волосы, поглаживают.

Сколько нежности в ее движениях. Невероятно.

— Я люблю тебя, Дан.

— И я тебя, маленькая моя.

Утро для меня наступает с первыми лучами зимнего солнца. Открываю глаза и долго лежу без движения, сонно улыбаясь новому дню. Разглядываю краешек заснеженного леса за окном. Там снова идет пушистый снег, а восходящее солнце окрасило небо в яркие цвета от желтого до оранжевого. Второй самый замечательный день в этом году!

На талии приятной тяжестью ощущается рука Дана. Он даже во сне крепко меня обнимает, прижимая к себе. Шею щекочет его ровное горячее дыхание. Уютно до дрожи!

Оказывается, это так классно — спать с кем-то в обнимку. Доверчиво прижиматься к кому-то. Ощущать рядом каждой клеточкой и вздохом. Трогать и касаться даже во сне. Интересно, с Илоной он тоже так всегда спал? Крепко обнимая? Она тоже наслаждалась каждое утро рядом с ним?

Тело обжигают отголоски ревности. Злого и неприятного чувства, которое отравляет. Я себя одергиваю. Неважно, что и как у него было с Илоной! Глушу любые поползновения ядовитой ревности. Богдан — взрослый мужчина, и, естественно, у него была жизнь до меня. Но самое-то главное заключается в этом «до»! Сейчас он здесь, со мной. И вообще… он мой. Мой мужчина!

Осторожно заворочавшись в руках Титова, поворачиваюсь к нему лицом. Полное умиротворение и покой. Разглядываю с наслаждением. Вожу пальчиками в воздухе, почти не касаясь, очерчивая каждую морщинку, каждый изгиб бровей, губ, касаюсь кончика носа. Ох уж эта борода! Она чертовски щекотила и возбуждала, когда он… ну… кхм… в общем, не хочу, чтобы Богдан ее сбривал. Мне понравилось!

Прислушиваюсь к ощущениям в собственном теле — между ног до сих пор ощущается легкий дискомфорт. Непривычное чувство. Не боль, просто будто тело напоминает, что случилось сегодня ночью.

Я никогда и не думала носиться со своей девственностью, как с чем-то особенным, но рада, что в моей жизни все вышло именно так. Первый и единственный мужчин, а в которого я влюбилась, оказался моим первым и, надеюсь, единственным в близости. И, да, Ника была права: секс — это классно. С одной только оговорочкой: что он должен быть с любимым мужчиной. Так, чтобы не страшно, не стеснительно и волнующе. Чтобы не просто телам было приятно, чтобы до души пробрало. По-другому я не хочу.

Осторожно выползая из объятий Дана, поднимаюсь с постели и мышкой, на цыпочках крадусь в ванную комнату. Прикрываю за собой дверь и ныряю в душ, под теплые струи.

Погревшись, заматываюсь в полотенце. Босыми мокрыми ногами топаю к раковине, оставляя на кафеле следы. Тут есть одноразовые зубные щетки и паста.

Умываюсь, поглядывая на свое отражение в зеркале хитрыми глазами. Задумавшись, не сразу замечаю, что в ванной комнате я уже не одна.

— Доброе утро, — обнимают меня сильные руки. — Ты рано подскочила. Что так? Выспалась?

— Доброе, — улыбаюсь, встречаясь в зеркале с осоловелыми со сна глазами Титова. — Выспалась, — приземляю щетку в специальный стаканчик. — А ты? Я тебя разбудила?

— Ты ушла. Думаю, да, можно это назвать — разбудила.

— Оу, ну, что ж, мне очень…

— Надеюсь, жаль?

— Не-а, мне очень НЕ жаль, — улыбаюсь. — Иначе мы так проспим весь отпуск. А здесь еще слишком много неизведанных нами мест. Лыжи, коньки и плюшки сами себя не покатают.

— Я был бы не против провести его в кровати. Отпуск.

— Я не умею столько спать!

— Открою секрет, — ползут ладони мужчины по моим бедрам, задирая полотенце, — нам не обязательно постоянно спать, Юль, — поглаживая внутреннюю сторону бедра, шепчет Титов. — У нас с тобой еще столько всего неизведанного в пределах спальни. Этот «мир» тоже весьма… м-м, — звучит мне на ушко соблазнительно хрипло, — разнообразен…

— Э, нет, — смеюсь, а у самой уже мурашки по рукам поскакали в радостную припрыжку. — Этот «мир» оставим на вечер. Будем изучать его «разнообразие» постепенно. А днем я хочу активностей за пределами кровати. Много активностей!

— Жестокая ты, котенок. Боюсь, до ночных я тогда не доживу, — вздыхает Титов, возвращая руки на мою талию. — Не забывай, что мне не двадцать.

— Не прибедняйся.

— Ты как себя чувствуешь? — тут же меняется его тон с игривого на предельно серьезный.

— Прекрасно я себя чувствую! Буквально новым человеком. Мне… — тушуюсь, — мне правда понравилось…

Богдан улыбается:

— Так понравилось, что повторять мы не хотим. По-о-онял…

— Хотим! — хмурюсь. — Но нельзя, иначе нас и правда засосет в постель, как в черную дыру на все три дня. Лучше скажи, есть мысли, куда сегодня пойдем?

— Для начала в душ и на завтрак, — заявляет Дан, чмокнув меня в плечо. — А уже потом, куда поведешь, туда и пойдем. У тебя полная свобода выбора и совершенно безвольный мужик-каблук, Юль, — подмигивает и разжимает свои объятия, топая в сторону душевой. Голый. То есть совершенно! Титов определенно смущением не страдает.

Я залипаю взглядом на мужских ягодицах. Блин! Эта задница так же крута, как и его торс. Интересно, как мой «безвольный каблук» отнесется к тому, если я подбегу и пощупаю?

— Дан.

— Да, котенок?

— Просто для информации. М, ты ходишь в тренажерку, да?

Титов оборачивается, перехватывая мой взгляд. Издевательски громко смеется, от чего у меня по щекам разливается румянец. Мужчина, продолжая тихо хохотать, заходит в душ и включает воду, так ничего мне и не ответив.

Нет, ну определенно: подписывая целыми днями за рабочим столом документы, ни пресс, ни задницу так не накачаешь…

Юля — это нескончаемый поток чистой энергии! Понимаю я это уже в первый же день нашего отпуска. Тогда, когда я предпочел бы размеренное утро с ней в постели, Юля потащила меня на завтрак. А уже оттуда, в полной экипировке с досками наперевес, на одну из заснеженных горнолыжных трасс, где мы появились в числе первых.

Даже самые заядлые сноубордисты еще едва тащили сюда свои задницы, когда Юля, подбоченившись, заявила:

— Я хочу научиться кататься на борде! Лыжи мне надоели. Ты умеешь?

— Умею, но учитель из меня дерьмовый, Юль. Может, я лучше найму тебе инструктора? Не хочется, чтобы ты в первый же наш совместный отпуск свернула себе шею.

— Тогда постарайся, чтобы этого не произошло, — улыбнулась моя маленькая заноза. — Я готова, — натянула очки на глаза, — показывай!

— Предупреждаю, к концу занятий твоя симпатичная попка рискует быть синей от синяков.

— Я верю в целебную силу твоих поцелуев, Дан.

Проходящая мимо нас молодая парочка захихикала, невольно подслушав наш разговор.

— Что ж, ты сама напросилась, котенок.

Жизнь из этой девчонки так и прет во все стороны! Эмоциональная, веселая, энергичная и безудержная. Пока она увлеченно отбивает себя пятую точку, осваивая борд, я впитываю каждую ее улыбку, каждое ее движение и каждый ее вздох. Изучаю и запоминаю. В таких простых моментах увлеченные делом люди зачастую перестают себя контролировать, и о них можно многое узнать.

Юля далеко не Илона, которая была готова плыть за мужиком по течению. У Даниловой стальной стержень и не менее твердый характер. Она не отступает. Она не пасует перед трудностями. С ней только на первый взгляд просто. Но за образом хрупкой и утонченной девочки прячется Юля, которая знает, чего хочет от жизни. Знает и берет. Добывается с изящностью, присущей любой балерине. Без истерик и скандалов.

Даниловы прекрасно воспитали свою дочь. Эта девчонка может подняться очень и очень высоко во всех смыслах. И я безумно горжусь, что стал тем человеком, которого эта яркая малышка полюбила.

Но самое забавное, что, сама того не понимая, Юля уже овладела женским коварством и искусством крутить мужиками, как ей того захочется. Улыбка, взгляд и взмах ресниц — парни готовы укладываться штабелями у ее ног. Все поголовно: от восемнадцати до ста. Котенок же этого искренне не замечает. Это не фальшь и не притворство, ей просто по боку. Она смотрит на меня такими глазами, что пусть к чертям сгорит весь мир. Только на меня. Половина на этой базе уже шеи посворачивала, глядя ей вслед, Юля и бровью не повела. У нее бешеный женский магнетизм, и когда она это осознает…

Улыбаюсь.

Вляпался я, короче. По щелчку пальцев эта девочка уже может начать вить из меня веревки. У нее получится. Рядом с ней я настоящий пластилин: лепи, сколько угодно. Я ни капли не соврал, с ней не просто хочется, а можется быть «каблуком», который готов потакать всем ее прихотям и желаниям. Только бы она вот так улыбалась мне всегда. Больше мне ни черта и не надо.

Вру. Надо. Семью хочу с ней: крепкую и большую. Дочку хочу с ее улыбкой и сына зеленоглазого. Полный дом хочу. Так, чтобы там всегда пахло уютом, женщиной и жизнью, которую только эта женщина и сможет привнести.

Именно в этот отпуск понимаю, что теперь в лепешку расшибусь, но сделаю ее самой счастливой во всем мире. Даже если мне для этого придется целый день убиваться на горнолыжке, потом на своих негнущихся ногах торчать на катке и полночи доказывать в постели, как сильно я ее люблю. Всю. От хитрых зеленых глаз, до последнего мизинца. Она — моя, а я — ее.

Я не имею права облажаться. Юля и так сделала слишком много шагов по направлению к «нам». Оставшиеся за мной. И у меня есть всего три дня до отъезда, чтобы убедить Юлю в серьезности собственных намерений. Потому что вполне очевидно, что, вернувшись из отпуска, я уже не найду в себе сил отпустить ее обратно к отцу.

Глава 30

Два дня на базе пролетели, как один. Стремительные и яркие. Абсолютно каждое мгновение этих сорока восьми часов мы провели вместе. Рядом. Это ли не кайф? Днем на горнолыжке, вечером в СПА, ночью преимущественно в спальне. Только мы вдвоем и никого больше. Безумные дни, безграничного счастья!

С горем пополам, к концу второго дня я научилась держаться на борде. Признаю — это оказалось сложнее, чем я предполагала. А из Титова получился инструктор терпеливей, чем он думает. Падение за падением, пыхтение за пыхтением — мой мужчина меня успокаивал и приободрял. Это было мило и забавно.

Пошагово и постепенно, но Дан таки научил меня держаться на доске и не вилять корпусом из стороны в сторону. Сегодня я даже съехала с «синей трассы». Да, низкой степени сложности. Да, там катаются в основном дети. Ну и что с того? Главное — я смогла! А гордость в глазах Богдана стала моей личной наградой, когда он ловил меня внизу, широко раскинув руки.

Вечерами в СПА мы, кажется, обошли все виды саун, бань и хаммамов. Повалялись пару раз на массаже, разомлев до невозможности, и посетили соляные комнаты. Поплавали во всех возможных бассейнах, и еще пару раз занырнули в открытый. Ну, тот что на улице. Увы, в этот раз мы были не одни. Но мне все равно до чертиков понравилось. Да, признаться честно, мне понравилось бы даже навоз в огороде раскидывать! Главное, чтобы при этом Титов был рядом.

За день, набесившись, насмеяшись и наболтавшись до полного изнеможения, уже после ужина мы возвращались домой и практически моментально отключались в объятиях друг друга. Только голова касалась подушки — оба проваливались в крепкий здоровый сон. Пока среди ночи традиционно кто-то один не просыпался и не будил второго.

Признаю, по большей части этим «кто-то один» была я. Виновата, да! Способы для «побудки» были разнообразные. Фантазия моя оказалась той еще пошлячкой! Но каждый раз все заканчивалось жаркими сексом. Невинная возня на постели плавно перетекала в смелые ласки, завершаясь самым фантастическим и восхитительным единением тел…

Дан не врал, говоря, что «этот «мир» тоже весьма разнообразен». У невинного-цветочка меня даже фантазии не хватало представить, как приятно и хорошо двум людям может быть в одной кровати. И не только кровати… Сколько существует способов доставить партнеру удовольствие и как это чертовски приятно — сгорать в объятиях любимого человека. Чуткого, внимательного и умелого. Как это классно, когда ты можешь без смущения сказать, чего ты хочешь, зная, что тебя поймут. Наверное, научившись доверять друг другу в таких интимных вещах, постепенно час за часом и день за днем, я научилась доверять Богдану и во всем остальном. Зная, что в любой момент, в любом случае, при любом раскладе, он поймает, поддержит и поможет. Это дорогого стоит.

Удручало только две вещи.

Первая: Титов не врал, когда говорил, что строить наши отношения будет непросто из-за людей, любящих совать свой нос в чужие трусы. Если молодая девушка идет в обнимку со взрослым мужчиной, моментально в мозгу людей срабатывает стереотип. Она либо продажная, либо эскортница, либо любовница. Какая любовь, правда? Ей двадцать, а ему сорок — сто процентов она с ним из-за бабок! Тьфу! И таким людям невдомек, что в этом мире существует что-то важнее, чем размер банковского счета.

По большей части, такие взгляды скорее сочились ядовитой завистью, нежели осуждением. И шли поголовно от женщин. На Титова вообще часто засматривались женщины. Самые смелые даже строили глазки. К его чести — ему на них было абсолютно фиолетово. Так же, как и мне на кривые и косые взгляды посторонних. Мы счастливы в своем мире на двоих, а что подумают другие — это целиком и полностью проблема их положения и воспитания. О чем я однажды так Дану и сказала, когда в очередной раз меня просканировала взглядом-рентгеном одна из посетительниц СПА. Титов тогда улыбнулся и сказал просто:

— Именно за это я и люблю тебя, Котенок.

В этом мире есть всего один человек, мнение которого для меня важно. Папа. И я знаю, уверена, что он меня поддержит! Пусть не сразу, но человек, который любил, обязан меня понять. Мы не выбираем, в кого влюбляться. Это не происходит по щелчку пальцев. И даже если наши с Богданом отношения — это не навсегда, я имею право быть счастливой здесь и сейчас!

Вторая вещь, которая вгоняла в тоску: время неумолимо убегало. Отпуск приближался к концу. Завтра нам нужно уезжать домой, а мы до сих пор не поднимали разговор о нашем будущем. Не хочется превращаться в докучливую бабу и наседать на Дана с вопросами: «а что» и «а как», но мысль, что скоро мне придется вернуться в Питер, а ему в Германию, каждый день меня все больше тихо убивала.

— Добрый вечер, вы бронировали столик? — встречает нас девушка-хостес на входе в ресторан. За нашими спинами со звоном колокольчика закрывается дверь, отрезая от морозного вечернего воздуха улицы.

— Здравствуйте, — кошу взгляд на бейджик, — Наталья. Бронировали на фамилию Титов.

Юлька крепче сжимает мою ладонь. За руку обнимает. Ее пальчики холодные. Замерзла совсем в своем шелковом платье и без шапки, пока шли от номера до ресторана. Говорил же, чтобы не выдумывала и не наряжалась. Но это же Данилова! Упрямство у нее в крови.

Пока хостес пробегает взглядом по планшету, выискивая нашу «бронь», я обнимаю свою упрямую девчонку за плечи, растирая ладонью. Краснощекая и до умопомрачения соблазнительная, Юля смущенно улыбается мне. Не привыкла она демонстрировать свои чувства на публике. Я, признаться, тоже не любитель обжиматься на людях, но с ней это выходит зачастую неосознанно. Будто тело инстинктивно требует везде и всегда быть диким пещерным человеком, обозначая невинными, но однозначными жестами «свою территорию».

— Да, нашла, — поднимает взгляд Наталья, кивая парнишке-официанту. — Столик номер пять. Приятного вечера!

— Меня зовут Анатолий, — подскакивает парнишка в черном фартуке. — Сегодня я буду вас обслуживать. Пройдемте за мной, — жестом приглашает в сторону гардеробных.

Я осторожно подталкиваю Юля за талию, пристраиваясь за ней следом.

Оставили пальто и шубку Юли в гардеробной, и Анатолий провожает нас к столику у панорамного окна. Все, как я заказывал. Потрясный вид на вечерний зимний лес и огни горнолыжной трассы. Небо в малиновых сполохах заката. В ресторане интимный полумрак и играет ненавязчивая музыка. Столики расположены на приличном расстоянии друг от друга, так, чтобы посетители, которых здесь сегодня битком, не мешали отдыху друг друга. Идеальное место, чтобы завести серьезный разговор о будущем…

Юлька восхищенно охает. Ей эти столики еще вчера вечером приглянулись, когда мы шли с горнолыжки. Присаживается, прошептав:

— Ты заметил, как я на них смотрела, да?

— Разумеется, — улыбаюсь, занимая место напротив.

Мы делаем заказ, официант приносит бутылку красного вина. Разливает по бокалам, тут же ретируясь. Юля подхватывает свой и тянется ко мне:

— Здесь так красиво! Спасибо, Дан! — расплывается в улыбке Котенок.

— Все для тебя, Юль, — стукаю своим бокалом о ее. — Всегда, — пригубив вина, пока Юля разглядывает пейзажи за окном, я беззастенчиво разглядываю ее.

Чем я заслужил такое счастье? Она шикарна. Всегда и везде. Покачивает за ножку бокал и мечтательно улыбается, устремив взгляд на горизонт. Ей даже не надо было наряжаться, чтобы мои глаза в этом ресторане видели ее и только. И тем не менее, сегодня она в легком шелковом изумрудном платье. Коротком и потрясающе облегающем ее фигурку. По плечам волнами ниспадают темно-русые локоны, а в глубоком вырезе декольте поблескивает на цепочке мой подарок. Юлька вообще его не снимает. Кулон этот. Эта мысль приятно отдается в душе, в разы повышая мою значимость в ее жизни.

Можно ли так сильно любить? И можно ли так быстро так сильно влюбиться?

— Смотри, как быстро он летит с горы на борде! И это черная трасса, — охает Юля. — Я тоже так хочу!

— Чаще практикуйся, и все будет, — говорю, проследив за ее взглядом.

— Шутишь?

— Отчего же. У тебя прекрасный баланс и контроль тела. Что неудивительно с твоей профессией. Если ты захочешь, еще всем им нос утрешь, Котенок.

— Ты меня переоцениваешь. Да и где мне практиковаться в Питере? — вздыхает Юля. — Скоро домой…

— Я уверен, если поискать, то вполне можно найти базы недалеко от города. А на каникулах или длинных выходных мы можем сгонять в Сочи? Красная поляна, Швейцарский Церматт, Французский Куршевель. Мир огромный, только пожелай. Любой курорт, любая страна, Юль.

— Ты так говоришь, как будто у нас столько времени…

— А разве нет?

— Каникулы подходят к концу. Мне скоро нужно будет возвращаться в академию, а тебе в Берлин. Как мы будем дальше… ну, встречаться? Прости, Дан, я не хочу давить, правда. Просто и отпускать тебя не хочу!

Юля отводит взгляд. По лицу пробегает тень. Впервые за прошедшие здесь дни девчонка, повесив нос, едва не плачет. Смотреть на меня избегает.

Подавшись вперед, подцепив пальцами за подбородок, заставляю ее повернуться:

— Юль, посмотри на меня. Кто сказал, что я вернусь в Берлин?

— Папа говорил, что там у тебя головной офис фирмы. Разве нет?

— Этот вопрос решаем. Я уже над ним работаю. Что ты себе надумала, котенок? Выкладывай давай. Хватит варить в своей очаровательной головке.

— Мы это не обсуждали, и я подумала…

— Плохо подумала. Никуда я тебя не отпущу, слышишь? Не теперь. Как раз об этом я сегодня и хотел с тобой поговорить. По-моему, пришло время обсудить наше будущее. Как думаешь?

— Правда?

Откашлявшись, делаю глоток вина. За простыми и немного резкими движениями прячу проснувшееся волнение. Оно стискивает горло. Странное новое ощущение, которое до появления Юли в моей жизни меня одолевало не просто редко, а никогда. Я понимаю, что смотрю на нее и медлю потому, что боюсь получить отказ.

— Юль, где ты живешь в Питере? Отец снимает квартиру?

— Нет, в общежитии. Оно у нас квартирного типа, необходимости в тратах на съем не было. А что? — загораются румянцем щеки Юли. — Я живу одна…

— Одна, — киваю, — это прекрасно, — нервно почесываю бороду.

— Мхм.

— А со мной? Со мной жить будешь?

Котенок складывает пухлые губки в букву «о», удивленно замирая напротив. Сидит и не дышит, вытаращив на меня свои чудные глаза. В движении только ее пальчики, которыми она комкает белую салфетку на столе.

— Юль? — накрываю ладонью ее ладонь, сжимая.

— Я просто… да! Да, конечно буду! — смеется. — Ты переедешь ко мне в общежитие? Оно у нас правда отличное, новое и нешумное. Я думаю, мы могли бы договориться с комендантом и…

Теперь приходит моя очередь посмеиваться. Генеральный директор многомиллиардного холдинга, живущий в общежитии балетной академии. Это даже звучит абсурдно.

Юля хмурится.

— Нет, — объясняю ей свой приступ веселья. — Боюсь, я вырос из того возраста, когда живут в общежитии. Ты переедешь ко мне.

— Оу…

— Что такое? Это проблема?

— Нет, просто все так быстро и неожиданно и… — хватается за щеки.

— Если ты не готова или не хочешь, я пойму. Но все равно от тебя не отстану. Найду квартиру рядом с твоей академией, узнаю расписание занятий и буду сталкером таскаться по следам, наводя жути на твоих одногруппников.

— Это угроза? — хохочет котенок.

— Скажем, предупреждение. Слышала, что мы в ответе за тех, кого приручили? Все, Юль, ты попала. Нет, поверить не могу, вероломно похитила мое сердце и отказываешься со мной жить, — качаю головой. — Жестокий котенок…

— Я нет! — охает Юля. — Я не отказываюсь. Я хочу. Я согласна. И вообще, — подскакивает с места, двигая свой стул ко мне, усаживается, обнимая за талию, прижимаясь, — с тобой я на все согласна. Честно-честно.

Стискиваю рукой ее плечи, упираясь подбородком в темноволосую макушку. Только сейчас понимаю, что впервые за последние полчаса выдохнул. Сердце же до сих пор частит нездорово.

— Завтра, по возвращении в город, сразу поедем к твоему отцу.

— Ох…

— Вот тебе и «ох». Нужно все рассказать Степану. Тем более, я планирую и в столице тебя у него украсть. У меня, конечно, будет много работы, но я хотел бы, чтобы ты была со мной, Юль. Если это возможно?

— У меня утрами тренировки. А дома у папы оборудован зал…

— Мы что-нибудь придумаем.

— Идет, — вздыхает Юля. — Поверить не могу, — смеется, — что мы всерьез обсуждаем будущее. Еще перед Новым годом я даже мечтать о таком боялась, а теперь…

— А я до сих пор не могу поверить, что ты набралась смелости и пришла ко мне на работу, признаваться в любви, — вспоминаю ее тогдашний растерянный взгляд, и в груди щемит до боли. Она ведь ни каплю не юлила. Не играла. Искренне призналась в чувствах ко взрослому мужику, не побоявшись быть отвергнутой.

— Мне было страшно и стыдно…

— Чего-чего, а стыдиться тебе точно нечего. Ты у меня очень смелая девочка. Это я — баран — чуть все не испортил. Если бы не тот твой первый решительный шаг, мы бы здесь точно сейчас не сидели.

— Не-а, — улыбается, вскидывая взгляд. — Первый решительный шаг случился гораздо раньше. Юла, помнишь?

— Точно, — смеюсь, чмокая ее в нос.

— Первое сообщение «любить или быть любимым». Ты так мне и не ответил. Что бы ты выбрал?

— Мне нужно было время, чтобы дать тебе на этот вопрос честный ответ. Любить. Однозначно любить, Юль. Но, в тысячи раз приятней, когда тот человек, которого любишь ты, любит тебя в ответ. Представляешь, до сорока лет жил, совершенно этого не понимая.

— Лучше поздно, чем никогда.

Юля подхватывает свой бокал. Мы чокаемся. Пока официант Анатолий расставляет перед нами горячее и закуски, сидя в обнимку, витаем каждый в своих мыслях, пока мне на ум не приходит еще одна мысль, и я спрашиваю:

— Кстати, откуда ты взяла мой номер?

— В тот вечер, после встречи в СПА, стащила у папы.

— Но, насколько я помню, сообщение прилетело позже. Через день, если не через два?

— Я трусила. Не знала, с чего начать разговор. Знал бы ты, сколько раз набирала сообщение и тут же его стирала! Все казалось таким глупым и наивным. А мне, жуть, как нужно было тебя заинтересовать.

— Расчетливо, — подмигиваю.

— Еще бы! — смеется Юля. — Я рада, что в тебе не ошиблась.

— М-м, и не разочаровалась еще?

— Никогда!

Улыбаюсь. Официант оставляет нас наедине. Я, подавшись вперед, целую Юльку в губы. Чмокаю разок. Другой. Срываю поцелуй за поцелуем. Совершенно забывая о том, что мы в ресторане и вокруг десятки любопытных глаз. С ней исчезает все моментально. Шум, мир, другие люди.

Наверное, я так и не смог бы оторваться от Даниловой, если бы не тактичное покашливание за спиной и знакомый голос:

— Титов? Вот так встреча!

Юлька испуганно отстраняется, оглядываясь.

Я оборачиваюсь, мысленно проклиная всех и вся.

— Костя, — киваю. — Нюта. Действительно, неожиданно…

Напряжение повисает в воздухе. Оно осязаемо. В нашу уютную Вселенную на двоих пытаются вероломно проникнуть — мне это не нравится. Так же, как и эта пара, которая каждой клеточкой вызывает неприязнь, хоть мужчина и кажется отдаленно знакомым. По-моему, этот Костя был на мальчишнике Титова. Его друг?

Взгляд девушки цепко скользит по мне. Презрительно и оценивающе.

— К вам можно подсесть? — спрашивает мужчина. Вроде вежливо, но что-то в его интонациях отчаянно пугает. Я напрягаюсь. Потому что мне не хочется, чтобы наше уединение даже здесь, в ресторане, нарушали чужие люди. А они чужие для меня, в этом нет сомнения.

— Ребят, извините, но тут полно свободных мест, — даже бровью не ведет Дан.

— Оу, — вздыхает девушка, явно не ожидавшая услышать такой ответ. — Не слишком-то вежливо, Богдан.

— В вежливости мы с тобой, Нюта, попрактикуемся в следующий раз, — звучит зловеще. — Вам пора, ребят. Хорошего вечера.

— Титов, — хмурится мужчина, — у тебя свадьба на днях, разве нет?

— Ага. Сегодня, — отвечает спокойно Дан, — Костя, моя личная жизнь тебя не касается. Ни тебя, ни твою жену. Вы прекрасно знаете, что мы с Илоной разошлись. Точка. Большего вам знать не нужно. И распускать слухи тоже не стоит, — смотрит на девушку, она обиженно поджимает губы.

— Но она вправе знать, на кого ты ее променял, Титов!

— По-моему, это не ваше дело, — сдержанно и холодно чеканит Богдан.

— Пойдем, — обращается мужчина к своей спутнице. — Хорошо провести вечер, — совсем не радушно улыбается он. — Прости, если что не так, дружище.

Титов на это ничего не отвечает. Парочка удаляется, мы молча провожаем их взглядом до самого столика. Благо, официант усаживает их в противоположном конце ресторана.

Я понимаю, что только сейчас немного расслабляюсь, спрашивая:

— Кто это?

— Это наши общие друзья с Илоной, — отвечает Дан и смотрит на меня. — Нюта — лучшая подруга Ил. Она нас с ней и познакомила в свое время. Костяна я знал задолго «до». Мужик он неплохой, но слабохарактерный.

— Это плохо.

— Я представляю, как ей сейчас не терпится оповестить свою подругу о том, кого и с кем она увидела, — Дан подхватывает бокал и делает глоток вина, — змеи.

— Мне стоит переживать? — спрашиваю осторожно.

— По поводу? — хмурится мужчина, крепче обнимая меня за плечи.

— Ты не говорил Илоне, почему вы расходитесь? Она может закатить тебе скандал?

— Скандал? Может, но тогда пропадет для меня окончательно. Думаю, Ила не дура, чтобы так рисковать, пока сильно зависит от моей благосклонности и денег. К тебе она не полезет. Не переживай.

— Что это значит? — приходит моя очередь хмуриться. — Зависит от твоих денег?

— Эти отношения в прошлом. Я сам с ними разберусь, тебя они никоим образом не должны касаться, — размыто съезжает с темы Титов. — И да, я не хочу, чтобы кто-то совал свой нос в наши с тобой дела. Ни друзья, ни враги. Не волнуйся, Котенок.

— Я не волнуюсь, — отвечаю, натянув улыбку. — Мне просто не понравилось, как она на меня презрительно смотрела.

— Юль, — Дан чуть склоняется ко мне, — это и есть борьба. Понимаешь? За нас. И это не единственная пара, которая осудит наш союз. Да, они предвзяты, потому что знают мою бывшую. И таких будет немало. Поэтому, — целует меня в висок, — я сделаю все возможное и невозможное, чтобы наш мир был только нашим.

— Спасибо.,

— А теперь улыбнись, — просит он, смотря на меня с нежностью. — Все хорошо.

Киваю и выполняю просьбу Титова. Улыбаюсь так ярко и с такой нежностью, насколько вообще возможно.

Мы позволяем себе расслабиться и принимаемся за принесенную официантом еду. Все очень вкусно. Не хочется никуда торопиться. Поэтому болтаем ни о чем и смеемся. Много и громко. Наслаждаемся последним вечером на базе и обществом друг друга.

Дан ведет себя так, будто напрочь забыл про встречу с другом. Я же все не могу выкинуть ее из головы. Встречу и слова Богдана про «борьбу». Мне нужно быть готовой и научиться защищать себя. Нас. Потому что «мы» — это главное для меня. Все остальное второстепенно…

После ужина мы возвращаемся в свой номер. Вваливаемся в открытую дверь, хохоча и много, очень много целуясь! Снова не можем отлипнуть друг от друга. Хочется нежиться в любимых нежных руках, подставляться под его горячие и требовательные губы.

Что там Ника говорила про возраст? Все это чушь и выдумки! Некоторые с годами становятся только лучше. Как благородный напиток.

— Юлька, — шепчет мне на ушко Дан, обнимая все крепче.

Мы скидываем ботинки, и моя шубка тут же летит в сторону. Пальто Дана тоже. Его ловкие пальцы добираются до молнии на моем платье, расстегивая. Ткань мягко сползает с плеч, упав к ногам. Горящий взгляд Богдана будоражит и возбуждает. Лаская, проходится по моей фигуре.

Хочется отдаться ему. Хочется любить его. Но я стою и стараюсь отогнать от себя чувство неловкости. Мне все еще непривычно стоять перед кем-то вот так, почти полностью обнаженной. Кожу слегка покалывает, словно взгляд Титова осязаем и щупает каждый плавный изгиб.

Я кокетливо прикусываю губу. Мне все еще не верится, что мы вместе! Что можно вот так смотреть на мужчину своей мечты, беззастенчиво разглядывая, видеть его желание, видеть вожделение и жажду в его глазах. Это потрясающе!

— Красавица, — говорит охрипшим от желания голосом Титов.

Тянется к пуговицам на рубашке, расстегивает их одну за другой. Медленно и соблазнительно. Надвигается на меня. Я же перешагиваю через платье и отступаю, улыбаясь. Пульс начинает частить, разгоняясь до сверхскоростей. Желание прокатывается жарким огоньком вдоль позвоночника, взрываясь где-то в низу живота. В полумраке номера так волнующе и интимно слышно только наше дыхание.

Я отступаю, Дан наступает. Это похоже на охоту. Я знаю, что мой охотник обязательно получит свое. Только вот я не зверек. Но это будет в другой раз. Сегодня играем по его правилам. Я лишь подыграю.

Рубашка Титова летит на пол. Я залипаю взглядом крепкой и мощной грудной клетке, на кубиках и косых мышцах живота, что соблазнительно сужаются, прячась под брюками. Нельзя быть равнодушной к такому телу! К такому мужчине. Который смотрит так, будто готов тобой пировать целую вечность напролет.

Дан расстегивает ремень на брюках. Следом пуговица, молния. И уже спустя пару секунд остается в одних боксерах. Еще пара шагов, и он на меня накинется. Этот сумасшедший огонь в его глазах заразителен! Я взвизгиваю, когда понимаю, что Дан сейчас сорвется и, крутанувшись, улепетываю что есть сил. Дан за мной с возгласом «куда?».

Хохоча во весь голос, я врываюсь в ванную. Забираюсь в душевую. Дан, улыбаясь, настигает меня. Прижимаюсь спиной к прохладной стене, мурашки атакуют мое тело.

— Попалась? — улыбается Титов и заходит в душевую следом.

— Угу, — киваю, закусывая нижнюю губу. — Кажется, попалась…

— Иди сюда, — тянется ко мне.

Я послушно падаю в его руки. Запрокидываю голову, заглядывая в его глаза. Наши губы сливаются в поцелуе. Его язык у меня во рту, а руки Дана везде! Щупают нетерпеливо, гладят, ласкают, сжимают. Мое дыхание тут же срывается. Он подхватывает меня на руки, усаживая себе на бедра. Я ногой цепляю кран, открыв воду. Холодную!

Взвизгиваю от неожиданности.

Закатываемся в смехе, переглядываясь.

— Бодряще, — улыбаясь, говорит Дан.

— Еще как! — щелкаю обратно, закрывая ледяной поток, и сама тянусь к его губам. — Продолжим?

Титов хрипло смеется мне в губы, но и не думает протестовать.

Из ванной мы выходим нескоро. Я потерялась во времени. И Дан, кажется, тоже. Подхватывает меня на руки и несет на кровать, осторожно укладывая. Рядом устраивается.

Я тут же обвиваю руками любимого громадного мужчину и закидываю ножку. Утыкаюсь носом в грудь. И так хорошо, так спокойно, что не замечаю, как засыпаю, слушая, как ровно и сильно бьется его сердце.

А вот утро начинается со звона будильника.

— Не хочу, — сонно хнычу в подушку. — Не хочу, чтобы эти дни заканчивались…

— Да брось, будет еще лучше! — тихо хрипло посмеивается надо мной Дан. — Давай, Котенок, — тяжело вздыхает, — поднимаемся.

— Поцелуйчик, — прошу, чтобы хоть немного отсрочить выезд.

Минут через тридцать мы все же поднимаемся. Успеваем сбегать в кафешку позавтракать и, вернувшись, начинаем собирать сумки.

Через час мы покидаем номер.

— Надеюсь, ничего не забыли, — не знаю, в какой раз обвожу взглядом комнату.

— Забыли, значит, вернемся, — подбадривает меня Титов.

— Летом здесь, наверное, рай, — улыбаюсь и целую Дана в губы. — Спасибо за такой классный отдых, Дан.

— Тебе спасибо, Юль.

— За что?

— За все.

Внедорожник Богдана прилично завалило снегом. Мой мужчина закидывает наши сумки в багажник, заводит машину, прогревая ее и берется за щетку, чтобы почистить. На улице сегодня комфортные минус десять и легкий снег.

Я кручусь рядом с Титовым. То снежок слеплю и кину в Богдана, то обниматься и целоваться лезу. Он не отстает и отвечает тем же. Максимально увлекшись друг другом, я только краем уха слышу, как с рычанием мотора на парковку заезжает машина. Наверное, кто-то из посетителей так торопится заселиться.

На тот момент даже мысли не мелькает обернуться и посмотреть, кто со скрипом шипов по снегу притормозил около нас. А зря. Потому что когда за спиной звучит знакомый голос, звенящий от ярости:

— Надеюсь, у вас двоих есть для меня логичное объяснение происходящего! — сердце подпрыгивает до самого горла.

Богдан оборачивается, его рука на моей талии сжимается сильнее. Я же не нахожу в себе сил даже сделать вдох. Зажмуриваюсь. Реальность слишком быстро догнала нас.

Глава 31

Твою мать.

Костя — сука!

Встречаюсь взглядом с тем, кого никак здесь быть не должно. Доложили доброжелатели херовы. Понимаю, что внутри поднимается раздражение. Ворочается и шипит, как потревоженная змея. Я потом обязательно Костяну этот «финт ушами» припомню. Ему и его Нюте. Кроме них, «донести» было больше некому.

Машинально отодвигаю Юлю себе за спину, что, должно быть, выглядит глупо, потому что передо мной стоит ее отец. И тем не менее, инстинкты с ней работают исправно: мое — значит надо защищать.

— Степ, — выходит натужно. — Давай без резких телодвижений.

— Пап, — пищит девчонка, выступая вперед. — Пап, я все объясню…

Смелый мой котенок.

Однако Данилов на дочь даже не смотрит. Взгляд в упор на меня. В расстегнутом пальто, взбешенный и взъерошенный. Видок такой, будто мчал сюда на всех порах, подскочив прямо с кровати. Не удивлюсь, если оно так и было — время едва перевалило за одиннадцать.

— А разве тебе объяснять что-то надо? — рычит Данилов отвечая дочери, но расстреливая взглядом меня. — С яйцами у вас в паре кто? Ты или твой, — небрежный кивок, — Титов?

Котенок охает.

Я рычу:

— Не выражайся и не пугай девочку. Давай поговорим спокойно, — предлагаю, примирительно поднимая руки. — Херово вышло, согласен. Мой косяк. Но не пори горячку. Не при Юле.

— Юля, в машину! — скомандовал Данилов.

— Я тебе не собака! Не пойду!

— Я сказал: марш в машину, — наконец-то перевел взгляд на дочь Степан. Такой, с которым не шутят. Даже мне на мгновение показалось, что еще секунда промедления, и Данилов ее, как котенка за шкирку, сам в тачку затолкает, особо не церемонясь.

Юля, видимо, тоже это поняла. Замежевалась и растерялась, не зная, как поступить правильно в этой ситуации. Стоит, бегает взглядом с меня на отца, решая, закатить скандал или изобразить покорность. Отвратительный перед ней выбор, надо сказать: любимый человек и отец. Оба сраные эгоисты, потому что ситуацию совсем не желают облегчить.

— Пап, послушай, мы хотели…

— Тебя я послушаю потом, — отрезал Степан.

— Я поеду с Богданом, — в тон ему заявила дочь.

— Ты немедленно сядешь в мою машину и заткнешь уши, ты меня поняла?

— Мне не пять лет!

— Но и не двадцать пять! — взревел Степан. — Марш, я сказал!

Щеки Юльки заалели от смущения. Цирк на выезде, блть, Степа!

— Юля, — говорю спокойно, а перехватив ее настороженный взгляд, киваю, осторожно подталкивая в спину. Показывая, что все хорошо и я ни в коем случае не в обиде. Степан на грани. Вот-вот рванет. Ему сейчас, ой, как нужно выпустить пар. Будь тут Юлька — она сделает только хуже.

Благо, она это понимает без слов. Постоянно оглядываясь, покорно отходит к «молотящему» Мэрсу отца и, немного помедлив, забирается в салон. Когда дверь за девчонкой закрывается, я оборачиваюсь, и Степан делает то, что я примерно от него и ожидал. Бывший друг с размаху припечатывает мне кулаком в челюсть так, что меня пошатнуло.

Мать твою! М-м. Чудо, что вообще на ногах устоял! Удар у Данилова, как в бурной молодости, железный. В глазах на мгновение заплясали разноцветные мушки. Двигаю челюстью и выругиваюсь заковыристо, ощутив во рту металлический привкус.

— Это тебе за дочь!

Мне понадобилась добрых пару секунд, чтобы прийти в себя. Выпрямляюсь и краем уха слышу, как за спиной открылась дверь машины Данилова. Юлька с оханьем:

— Богдан! Папа, ты что творишь?! — попыталась выскочить, но я предостерегающе рыкнул, останавливая ее:

— Сиди там, Юля!

И уже Данилову.

— Полегчало, надеюсь? Потому что второго раза не будет. Я тебе не мальчик для битья, могу и ответить, — прощупав пальцем рассеченную губу, сплевываю кровь.

Вторая пощечина за неделю — иду на рекорд.

Данилов делает ко мне шаг. Сокращая между нами расстояние до вытянутой руки и понижая голос до шипящего рыка, выдает разочарованно:

— Скотина ты, Титов! — тыча пальцем мне в грудь. — Не ожидал от тебя такого. Друг называется!

— Прежде чем кидаться громкими словами, может, выслушаешь? — тоже перехожу на шипение, чтобы Юля, которая так и не села обратно в тачку, не слышала. Упорно игнорирую тот факт, что рассеченная губа кровит, а в ушах легкий гул. Краем глаза замечаю, что на нас оглядываются немногочисленные зеваки с парковки. Дерьмовое место для объяснений. Дерьмовый момент для признаний. Но что уж теперь?

— А тебе реально есть что сказать в свое оправдание? Удиви меня.

— Ну, во-первых, я не собираюсь перед тобой оправдываться. Заруби это себе на носу. Мы не сделали ничего такого, за что должны перед тобой падать в ноги. Ясно? Во-вторых, не будь бараном, Данилов! Я люблю твою дочь. Мне тоже не нравится такой расклад, но я ни черта не могу с этим сделать! Так бывает, Степ. И ты это знаешь. Видит Бог, я этого не хотел!

— Ты просто двуличная, лицемерная тварь!

Данилов стискивает кулаки и резко отшатывается, будто в последний момент удерживая себя от нового удара. Вспомнил, что в этот раз я отвечу? Нам уже далеко не двадцать, чтобы решать вопросы потасовкой, но если до того дойдет… Прекрасная первая встреча с будущим тестем! Запомним на всю жизнь. Детям и внукам рассказывать будем. Если не попереубиваем друг друга.

— Я не самый плохой вариант в мужья. Твои же слова, — напоминаю «другу» сказанное мне в отеле. — Я пытался. Честно пытался. Не могу!

— Ты и моя дочь — это отдельная тема. Я в бешенстве! Но это я как-нибудь бы пережил! — пригвождает к месту взглядом Данилов. — Но то, что ты повел себя как последний трус и мудак, молча увезя мою дочь, — убить тебя за это мало!

— Я был неправ.

— Вы оба наврали мне с три короба с этой гребаной базой отдыха. Ладно ты, но и дочь мою втянуть в это, серьезно? Взрослый мужик заставил врать молодую и глупую девчонку. Ей двадцать, мать его, лет, Титов!

Виновен по всем статьям. Даже сказать на это нечего. Еще с новогодней ночи меня поедом жрала совесть. Но при всем своем желании я физически не могу доказать это Степану. Любые слова будут пустым сотрясанием воздуха, тем более, пока он в таком состоянии на грани истерики. Без толку. Это как лупить мячом о стену — один хрен рикошетить будет в мою сторону. Поэтому развожу руками, выдыхая облако пара:

— Мне нечего на это ответить.

— Еще бы.

Понижаю градус накала, спокойно говоря очевидное:

— Ты мне не поверишь, но я не хотел, чтобы этот разговор случился здесь и вот так.

Данилов морщится и фыркает. Я продолжаю:

— Что бы я тебе сейчас не сказал, ты все равно воспримешь в штыки, потому что зол и взбешен. Любая попытка с моей стороны рассказать, как все было, будет сейчас звучать как оправдание, а я оправдываться за свои чувства не собираюсь.

— Гордость не позволяет?

— Так случилось, — игнорирую язвительный выпад друга. — Смысл махать кулаками после драки, Данилов? Ты злишься, я тебя понимаю. Я не прошу у тебя прощения или благословения — мне они на хер не нужны, потому что я от Юли не отступлю в любом случае. Только на нее злость срывать не вздумай, понял? Степ, она тут не при чем. Я накосячил. Я промолчал. Я в нашей паре «с яйцами», если тебе угодно, — возвращаю ему его же фразу, — мне и отвечать.

— Разумеется, тебе, Титов, — бросает Данилов. — Сумка Юлина где?

— Дай нам с Юлей вернуться в город. Я привезу тебе ее домой. Клянусь. Там и поговорим.

— Хера-с два, она поедет с тобой! Открывай багажник, блть!

Не слышит. Не хочет слышать. Для него я сейчас, как красная тряпка для быка.

Огибаю тачку и достаю из машины сумку. Данилов молча забирает ее у меня, закидывая в свой багажник, от души долбанув дверцей. Юля нервно топчется у двери, не решаясь подойти ко мне и опротестовать решение отца, когда тот бросает раздраженно:

— Сядь в машину, мы уезжаем.

— Пап, пожалуйста!

— Юлия Степановна, задницу свою посадила в тачку немедленно, иначе эта ваша встреча последняя в этой жизни, ты меня поняла?

Что мне остается в этой ситуации? Чтобы не усугублять ситуацию, только снова кивнуть в ответ на вопросительный и полный мольбы взгляд Юльки. Надеюсь, за эти дни она поняла, что при любом раскладе я ее не отпущу и буду биться до победного. И очень хочется верить, что, когда мой котенок едва не плача садится в машину отца, она не нафантазировала в своей голове ужасов моего предательства.

Я отхожу к машине, когда темный Мерс Данилова срывается с места. Поднимая столбы снега из-под колес, с ревом вылетает с парковки. Провожаю взглядом, снова оттирая пальцем каплю на рассеченной губе. Сука, в том же самом месте, куда пришелся удар Илоны! Сколько еще таких «пощечин» приготовила мне жизнь за мой выбор?

А, впрочем, плевать. Ради Юли готов принять все до одной. Последовательно отбиваясь от каждой.

Разворачиваюсь, огибаю тачку, ныряя в салон. Давлю по газам, срываясь следом за семейством Даниловых. Одной рукой вытаскивая телефон, набиваю Юльке сообщение:

Богдан: «Еду за вами. Люблю».

Перечитываю сообщение от Дана. Он едет за нами. Блокирую экран и, заерзав на сидении, оттягиваю ремень безопасности, оборачиваясь. Выглядываю в окно, позади нас по трассе и правда мчится знакомая Audi, сверкая фарами.

Богдан.

— Едет он, никуда не денется, — раздраженно бросает папа. — Упертый баран.

— Разве это плохо? — шепчу, папа ничего на это не отвечает.

Сердце кровью обливается. Я снова и снова прокручиваю в голове произошедшее на парковке. За что он так? Зачем ударил Титова? Я ведь видела и слышала, что Богдан ему ни слова грубого не сказал! Держался, хоть это тоже далось ему нелегко. А еще знаю, что Титов легко мог бы увернуться от папиного удара, но не сделал этого. Специально. То ли себя таким образом наказал, то ли папе дал возможность выпустить пар. Дурак! Теперь губа будет болеть…

Сжимаю в руках телефон, хочется вжаться в сиденье, слиться с обивкой и тихонько заплакать от безысходности. Смотрю на папу, он сосредоточен на дороге. Выглядит сегодня будто старше своих лет. Лоб избороздили хмурые морщинки. Небритый, волосы на голове в полном беспорядке. Ничего нет от вечно спокойного, улыбчивого и миролюбивого Степана Данилова, который встречает Новый год в пижаме с оленями. Который печет имбирные печеньки и громко смеется над моими шутками. Дан был прав — поставить в известность отца оказалось сложнее, чем я, наивная фантазерка, надеялась. Титов вообще во многом был прав.

— Ты злишься? — спрашиваю, когда уже становится невозможно молчать.

Даже радио и то в машине не играет. Тишина давит на барабанные перепонки.

— А ты как думаешь? — быстрый взгляд в мою сторону.

— Почему? Мы ведь не сделали ничего плохого…

— Такой у тебя идеал мужчины, Юль?! — взрывается па. — Трус и лжец? Я думал, мы с матерью воспитали тебя лучше!

— Что? О чем ты? Дан не такой! — вспыхиваю я. — Почему ты называешь его трусом?!

— Потому что, будь он мужиком, он бы честно пришел и все мне рассказал. О тебе, о себе и о вашем гребаном романе. Так поступают взрослые мужики, Юля. А не шкерятся по базам, заставляя наивных маленьких дурочек лгать своим родителям!

— Я не маленькая дурочка, папа! И он хотел! Богдан хотел все тебе рассказать сразу!

— И что же такого случилось, что запал пропал?

— Я случилась! Это я попросила Титова молчать. Он приехал ко мне тридцать первого декабря, чтобы признаться в чувствах. Он собирался уехать, чтобы не портить нам праздник. Я не дала, понимаешь?! — выпаливаю на духу. — И молчать до этой поездки на базу тоже попросила я. Это я виновата, Богдан тут совершенно не при чем!

— Не надо его выгораживать, — морщится па. — Он мужик, Юля. И он должен нести ответственность за свои поступки. Тем более в вашем случае, когда тебе, прости господи, двадцать, а ему сорокет.

Я упрямо сжимаю кулаки и не думая отступать:

— Я никого не выгораживаю. Подумай сам, сколько лет ты знаешь Богдана? Разве это в его характере — прятаться? Нет!

— Это, кстати, отдельная тема, — ухмыляется. — Юля, серьезно? Чем ты думала? Ты себе хоть отдаленно представляешь, что из этих отношений станет через десять-двадцать лет? Мы не молодеем.

— Думала. Не надо разговаривать со мной как с ребенком, — дую губы. — Я все понимаю, и то, что будет через десять лет, меня мало интересует. Я хочу жить и любить здесь и сейчас, ясно?

— Ясно, — кивает па. — Характером вся в мать. Взбалмошная фантазерка в розовых очках, — прозвучало на выдохе с небывалой нежностью. — Все-то у нее существовало по закону чувств. Законы логики отметались сразу.

— Раньше тебе это нравилось,

— А кто сказал, что сейчас мне это не нравится? — еще один короткий взгляд в мою сторону. — Но одним сердцем жить нельзя. Иногда надо включать мозги, — неодобрительно качает головой па. — Твоей матери я тоже это говорил.

— И что это значит? — ощерившись, как ежик, сажусь в пол-оборота к родителю в ожидании развернуто-нравоучительного ответа.

В такие моменты умудренные опытом взрослые любят выдавать нудные лекции, подстраивая собственных детей под вбитые их консерваторами родителями стандарты. Секс — это стыдно, дети — это цель существования женщины, жить вне брака — позорно и прочее бла-бла.

Я уже морально готовлюсь отбиваться, выгрызая собственную правду зубами. Но папа молчит. Задумчиво поглядывает в зеркало заднего вида. Богдан все еще едет за нами. Я не вижу это, но знаю. И только долгие пару километров спустя, нервно тарабаня пальцами по рулю, Степан Аркадьевич говорит:

— Юля, я не вечен, и всегда рядом с тобой быть не смогу, чтобы опекать и защищать.

— Что это за резкая смена темы? — хмурюсь я, стягивая с шеи шарф. В салоне неожиданно становится душно. По спине пробегает нервный холодок. Атмосфера в машине уже не такая напряженная, какой была по началу, но все равно неуютно. Так, наверное, и должно быть, когда вы с родителями говорите по душам. Тем более, если этот родитель — папа.

— Это не смена темы, а развернутый ответ, почему иногда надо думать головой, а не только сердцем.

— Не вижу связи.

— Жизнь не стоит на месте, и в наше время опираться только на чувства, как минимум, глупо. С каждым годом они все больше обесцениваются, и в игру вступает расчет, Юль. Везде. Не только в отношениях, но и в бизнесе, в работе, на сцене, если тебе угодно. Ты нужен, пока выгоден.

— К чему ты клонишь? Выдашь меня замуж по расчету? Сбегу!

— Я похож на отца-тирана? — наконец-то вздергивает уголок губ в легкой улыбке па.

— Нет…

— Ты влюбилась, понимаю. Пойти против тебя я не могу, так же, как и запретить тебе любить Титова, даже несмотря на то, что у вас разница в двадцать лет.

— Если любишь, это и не разница вовсе! — вставляю свои пять копеек, машинально теребя кулон балерины, подаренный мне Богданом.

— Ты моя единственная дочь и единственный родной человек. Я тебя люблю и боюсь потерять. Но я должен быть уверен, что человек, который рядом с тобой, надежен и верен.

— Богдан надежен. Ты же знаешь его, пап!

— Я знаю Титова как друга и бизнесмена. А Титов как мужчина — это немного другое.

— И? За ним водятся какие-то грешки? Ну, так это в прошлом!

— Мне бы твою слепую веру в людей.

— Я, может быть, и не знаю Богдана столько лет, сколько вы дружите, но точно знаю, что он человек чести и слова. Это я первая пришла к нему, в чувствах распинаясь. Я провоцировала и не отпускала, даже когда Богдан, как заведенный, повторял, что не подходит мне и что тебе это не понравится. Я тут злой гений, па, — посмеиваюсь, — Титов до последнего отталкивал меня.

— Идиот, что еще могу сказать? Такое золото и оттолкнуть.

— Это одобрение? — расплываюсь я в улыбке.

— Лирическое отступление, — бурчит папа. — Не так быстро, юная леди.

— Он из-за меня бросил свою Илону. Переедет в Питер. Уже решает этот вопрос.

— Надо же, и тут уже все распланировали? Охренеть! А на свадьбу вы меня вообще приглашать планировали? Или поставили бы перед фактом?

— Мы хотели сегодня, по возвращении в город, сразу во всем тебе признаться. Честно! Дай нам шанс! — как в детстве, складываю ладошки у груди, умоляя. — Пожалуйста, пап! Дай Богдану возможность все тебе объяснить. Прошу! Я очень, очень сильно тебя люблю! И его… его тоже люблю, понимаешь? Я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались.

Папа вздыхает. Какое-то время мы едем молча. У меня все еще гулко колотится сердце в ожидании его вердикта, но мы уже не рычим друг на друга и воздух не искрит от напряжения — это плюс. Степан Аркадьевич «переварил» ситуацию и перебесился — это тоже плюс. Но Богдан все равно успел получить по лицу — это минус. Как он там? Злится? Расстроен?

Снегопад на улице усиливается, заметая лобовое. Щетки с жужжанием работают без остановки. За окнами сплошной непроглядный лес. Я только немного расслабляюсь и тут слышу:

— Врунье-подруге своей звони.

Сердце ухает в пятки.

— З-зачем? И ее будешь ругать? Ника тут с…

— Ее за пособничество выпороть мало! Но нет, устройте себе девичник.

— Зачем… — осторожно интересуюсь.

— Затем, что нам с твоим «суженым» нужно очень серьезно побеседовать. Возможно, на повышенных тонах и не смущаясь в выражениях.

— А…

— Без тебя, принцесса.

— Эм, — достаю дрожащими пальцами телефон из кармана, — только не вздумайте больше драться, ладно?

— Может быть, я и вспылил, но Титов заслужил удар в челюсть. В следующий раз хорошо подумает, прежде чем мне врать, тем более, когда дело касается моей дочери.

— Он не врал, я же говорю! Это я…

— Что ты, Юля?! Дуло к виску приставила и заставила молчать? Титов не каблук, он мог поступить в этой ситуации правильно, сразу мне все рассказав, вопреки твоим уговорам, если ты так хочешь. Это был его выбор заткнуться и соврать. Как бы тебе не хотелось верить в обратное.

Я поджимаю губы, замолкая. Чувствую, если продолжу упорствовать — злость папы зайдет на новый виток. А мы только-только достигли шаткого, но равновесия. Не будем снова будить в родители зверя.

— Хорошо. Я напишу Нике.

— «Привет» ей от меня пламенный передай, — зловеще зыркнул на мой телефон родитель.

Ох, чувствую Веронике ему под руку сегодня тоже лучше не попадаться. Ни сегодня, ни завтра, ни ближайшие пару-тройку недель…

Созвонившись с Никой, я «туманно» обрисовала ситуацию, и мы договориваемся встретиться у знакомого СПА-комплекса. Благо, подруга понимает меня с полуслова и даже не думает отнекиваться. Потом быстро набираю Дану смс:

Юля: «Папа выпроваживает меня из дома. Ждет тебя на тет-а-тет. Берегись! Он уже немного успокоился. Пожалуйста, постарайтесь без членовредительства! Люблю».

В ответ прилетает лаконичное «принято», а ровно через два часа, как только мы въезжаем в город, машина Богдана, всю дорогу плетущаяся за нами следом, исчезает с горизонта. Куда, интересно, он рванул?

Папа хмыкает, тоже замечая, что Титова нет, спрашивая:

— Струсил твой благоверный?

— Ты же знаешь: трусость — это не про него.

Но написать или позвонить Дану не успеваю. Мы подъезжаем к комплексу. Я сгребаю в пакет купальник и полотенце с тапками и, примирительно чмокнув родителя в щечку, выскакиваю из машины. Коленки, оказывается, дрожат. Боже! Я очень надеюсь, что в сорок лет мужчины не решают свои вопросы мордобоями!

Глава 32

Касаюсь саднящей губы пальцами. Это надо было так попасть! Чувства Степана я, конечно, понимаю. И это вполне нормальная реакция. Да и к мордобою внутренне был готов, поэтому и не ушел от удара — Степычу нужно было выплеснуть свою злость, но мать твою!

Вдавливаю педаль газа в пол, следую за тачкой Даниловых. Чувствую себя пацаном, который накосячил, и теперь нужно как-то исправлять ситуацию перед родителями любимой девушки. Вот тебе Титов, седина в бороду, и бес куда положено.

От злости сжимаю баранку так, что костяшки белеют. В голове прокручиваю варианты событий. Степан сейчас с горячки и Юльку может дома закрыть. Баран. Слова не дал сказать. Знаю, что повелся на уговоры девчонки, а сам должен был все сказать другу сразу. Но Юля просила… Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Одна главная на данный момент — Данилов. Юля, когда села в его машину, так посмотрела на меня своими зелеными глазами, что сердце сжалось в грудине.

Ничего, все наладится. По-другому и быть не может.

В кармане телефон издает звук. Достаю его и читаю сообщение от моей девочки. Хмыкаю. Данилов сплавляет дочь к подруге. Молодец, все просчитал. И я обязательно воспользуюсь этим моментом. Нечего тянуть. Как говорится, куй, пока горячо.

Отписываюсь Юле и, как только мы въезжаем в город, увожу свою тачку в другую сторону. Раз Данилов меня ждет и нам предстоит непростой разговор, нужно топливо. Поэтому мажу взглядом по еще виднеющейся машине Степана и тороплюсь в сторону известного мне алкомаркета.

Минут через тридцать, а может, и чуть больше, подъезжаю к дому Даниловых. На выпавшем свежем снегу следов от тачки нет. Значит, еще не подъехал. Откидываюсь на спинку сиденья, заглушив двигатель. Прокручиваю в голове разговор. Но потом бросаю это дело. Один хрен, все пойдет не по плану.

Как только из-за поворота появляется знакомый «Мерс», выхожу из машины. Облокачиваюсь о капот. Открываются ворота, и Данилов заезжает на территорию. Глушит двигатель и выходит. Прячет руки в карманах, наши взгляды встречаются. По его лицу ни черта не понять, поэтому первый шаг делаю я, спрашивая:

— Поговорим?

Захожу на территорию их с Юлькой дома и останавливаюсь в паре шагов от хозяина. Упрямо бодаемся взглядами.

— Поговорим, а как же, — выдает Степан. — Еще как поговорим.

Меня пронзает бешеный взгляд. За считанные мгновения «до» я успеваю просчитать следующий ход Данилова и понять, что он собирается делать. Отступаю ровно в тот момент, когда кулак друга пролетает в миллиметрах от моего лица, разрезая воздух.

— Степа, блть! — рычу я. — Не намахался еще?

— Она моя дочь, Титов! — поймав равновесие, отвечает Данилов. — А ты — скотина! — снова налетает на меня. Я снова уворчиваюсь, попятившись. Сука, да что ж ты делаешь?!

Из Степыча так и херачит кипящая энергия, завязанная на злости, поэтому приходится ответить. Видит бог, я не хотел его бить! Но по другому его не остановить. И мой кулак, припечатав в челюсть Данилову, сшибает его с ног.

— С*ка!

— Ты сам напросился. Степа, мать твою…

Пока этот крендель заваливается, хватает меня за куртку и утягивает за собой. В итоге падаем оба, по уши утонув в свежевыпавшем сугробе. Копошась, пару раз заезжаем друг другу по лицу. Все мокрые и в снегу, вываливаемся на подъездную дорожку. Держим друг друга за грудки. Данилов нависает сверху, намереваясь начистить мне морду. Когда его тормозит визг:

— Ой-ой! — кудахчет женский голос. — Степан, у вас все хорошо?! Полицию вызвать?!

Мы одновременно поворачиваемся на голос. У открытых ворот стоит женщина лет пятидесяти. Видать, бдительная соседка вышла на сопение и пыхтение двух сорокалетних идиотов, решивших, что кулаки — лучшее решение проблемы.

— Кхм, — откашливается Данилов, но меня не отпускает. Лежим, блядь, как два пацана, в снегу. — Не надо полицию, Тамара Петровна. Все хорошо. Друг приехал, вот… здороваемся.

А у самого ссадина на скуле и губа кровит.

— Как дети малые, — качает головой женщина и исчезает из виду.

Данилов первым поднимается на ноги. Подает мне руку. Я смотрю на него, шмыгнув носом. Разбил, что ли? Тиранул тыльной стороной ладони. Кровь. Снова смотрю на Данилова и, ухватившись за его руку, поднимаюсь на ноги.

— Сноровки не теряешь, — говорит Степа. — Удар у тебя не изменился.

— У тебя тоже..

— Тачку загоняй. Быстро тебе свалить не получится.

Киваю.

Уже через пару минут вхожу в дом с пакетом, издающем характерные стеклянные звуки.

— Подготовился, смотрю, — Данилов уже скинул куртку.

— Как видишь, — раздеваюсь, бросая пальто на вешалку в прихожей.

Следую за ним в кухню. Ставлю бутылки с вискарем на стол. Данилов достает бокалы и оборачивается, заявляет:

— Знал бы ты, как хочется съездить по твоей роже, Титов!

— Уже съездил и не раз, — отвечаю тем же тоном. — Учти, теперь будешь получать в ответ.

Степан садится за стол, поставив два бокала и тарелку с сырной нарезкой. Я вскрываю одну бутылку, тут же плеская в роксы. Данилов недолго думая быстро опрокидывает в себя янтарную жидкость. Залпом. Стягивает ломтик сыра и бычится, переведя на меня взгляд из-под бровей.

— Прекрасное начало, — хмыкаю, повторяя маневр Степана. Алкоголь приятно обжигает горло, прокатываясь до самого нутра. Сажусь напротив него, тоже закусывая.

— Вот скажи мне, Титов, с какого хера тебе не живется легко? — потирает переносицу. — Почему ты не сказал мне сразу? Я этого понять не могу.

— Виноват, — отвечаю. И это действительно так. Повелся на поводу у Юльки. А у самого голова на плечах имеется. Нужно было делать по-своему. Тысячи раз уже пожалел, но уже «не отмотать».

— Виноват он, — усмехается. — Она моя дочь. Моя. Дочь. Титов! Виноват он. Как давно?

Плескаю еще вискаря по фужерам. И не дожидаясь Степана, выпиваю.

— Сдался я под Новый год, — признаюсь, поморщившись от горечи. — Да, Степа, я должен был сказать. Но не сказал. В этом моя вина. Однако я не собираюсь отступать. Я люблю Юлю, Данилов. Что хочешь мне говори, я приму к сведению. Но не более того.

— Твою мать, — роняет лицо в ладони, яростно трет кожу. — С ума сойти! — вздыхает. — Так та попойка на твой мальчишник… — осеняет его. — Наш разговор? Ты мою дочь имел ввиду?!

— Да, и именно тогда я должен был тебе признаться, Степ. Но тогда я еще пытался себя убедить, что я ей не пара. Я сопротивлялся, понимаешь? Не смог. Как не влюбиться в Юльку? — смотрю на него, ловя мысленно ломающий мне шею взгляд. Да, Данилов пытается взять себя в руки. Но все еще кипит. Это видно и по позе, и по выражению его лица, где желваки ходуном ходят.

— Да что ж ты все «должен был» да «должен был», а ни хрена и слова не сказал? — рявкает.

— А ты представь свою реакцию! — отвечаю в тон. — Думаешь, она была бы мягче, чем сейчас? Да хрена-с два!

— Да срать, какая была бы реакция! — сжимает кулаки. — Ты тр…

— Заткнись. Эту деталь своей жизни и жизни Юли я с тобой обсуждать не собираюсь, — предостерегаю. — Да, она твоя дочь. Но так сложилось. Она девочка уже большая, все обоюдно и по любви. Моя постель — это моя постель, ясно? Ты сам знаешь, каково это — любить. Знаешь ведь! Так вот пойми меня, Степ: не могу я без Юли. Но и такого, как ты друга, терять я тоже не хочу.

Теперь Данилов хватается за бутылку, разливая по стаканам. Снова выпивает залпом. Молчит, а я и не лезу. Пусть переварит. Тоже выпиваю, откидываясь на спинку барного стула. Алкоголь наконец дает о себе знать. Пить с дороги, на нервах да на голодный желудок — во все времена хреновая затея, что в двадцать, что в сорок. Голова тяжелеет, мысли начинают путаться уже после третьего бокала.

— Ну, — потирает ладони, немного погодя Степан, — что планируешь дальше? В Питер будешь перебираться?

— Да. Разбираюсь сейчас с этим вопросом.

— Ее будущее, ее профессия…

— Я буду ее поддерживать во всем, Степ. Я не собираюсь посадить Юлю дома под замок, заставив мне рожать детей и кашеварить. Это не про нее, и мы оба это знаем. Я так же, как и ты, хочу, чтобы она доучилась и нашла свой путь.

— Рехнуться можно! — вздыхает Данилов, зеркаля мою позу. — Даже в страшном сне не мог предположить, что однажды между мной и тобой, — машет рукой Степан, — будет происходить подобный разговор.

— Девочка выросла, — улыбаюсь.

— Жениться собираешься? Учти, я жду твой положительный ответ. Это моя дочь, и поиграть я тебе с ней не дам, Титов. Отстрелю все «игрушки» к чертям!

— Женюсь. Обязательно. Если она захочет, разумеется. В этом вопросе на Юлю давить я тоже не собираюсь. У нее полная свобода выбора в наших отношениях. Я буду рядом, пока я ей нужен. По-другому я просто не смогу.

Степан поднимается на ноги проходит к холодильнику. Начинает доставать тарелки: мясная и овощная нарезка, рыба, салаты. Ставит на стол, возвращаясь на свое место. Снова разливает виски:

— Из-за моей Юльки, значит, Илонку бросил, теперь понятно, чего она бесилась, — тянет свой рокс, чтобы чокнуться. — Не знаю, что она хотела получить в итоге, когда заявилась ко мне утром, — ошарашивает меня. — Может, чтобы я убил тебя? Или за шкирку вернул ей в койку?

— Илона? — бью своим бокалом по бокалу Данилова. — Она была у тебя?

— А как я, по-твоему, мог узнать? Заявилась и как начала нести херню! Про то, как ты совращаешь и пользуешь мою дочь. Я думал, убью тебя прямо там. Не знаю, как доехал, честно. Руки до сих пор от злости трясутся.

— Я думал, Костя тебе настучал. Видел нас накануне вечером в ресторане. Но, видимо, Нюта его, змея, доложила подруге быстрее, чем Костян решился набрать тебе.

— Вот что бывает, когда врешь напропалую, Богданыч.

— Мне действительно жаль, что об этом услышал ты не от меня, Степ. Рядом с Юлькой я каблук, — усмехаюсь. — Полный.

— Да иди ты. Титов — и каблук! Я видел тебя с Илоной. Не вешай мне лапшу, — отмахивается.

— С Юлей все по-другому. Я ожил.

— Мхм, — кивает друг. — Живи. Обидишь мою дочь — закопаю. Территория у меня за домом большая.

Слово за слово — отношения медленно начали оттаивать. В один момент я так и не понял, как мы перебрались из кухни в кабинет Данилова. Пошла уже, кажется, третья бутылка. Закуска уже заканчивалась. Тарелки пустели. За окнами смеркалось. А мы копались в документах Степыча в попытках найти крючок, за который можно было бы потянуть и вытащить фирму друга из глубокой задницы.

Как мы к этому пришли? А хрен его знает! Я лишь помню, как заявил:

— Не будь бараном! Ради Юльки, прими мою помощь. Я не могу смотреть, как тонет твой бизнес. Представь, как она расстроится, если узнает?

— Подкупить меня пытаешься, Титов? — хмыкает Степан. — Моя дочь не продается. Ни один бизнес не стоит ее.

— Придурок, — бросаю, посмеиваясь, хлопая Данилова по плечу. — Если помнишь, я тебе предлагал помощь еще за долго «до». Так что харе выкобениваться, показывай, что у тебя там…

Не знаю, насколько я владею красноречием в таком «нестабильном» состоянии, но понимаю по глазам Данилова, что лед тронулся. Возможно, я своими притязаниями на его дочь дал другу самое важно — смысл жить. Ну, а кто, если не он, будет бдить, чтобы такой, как я, мудак не обидел его кровиночку? Да я даже дробовик ему самолично презентовать готов, чтобы всегда был на стреме, главное — пусть из своей ямы выкарабкивается.

— Я не могу до них дозвониться!

Нервно меряя шагами номер, пялюсь на экран телефона. Он, гадина, молчит. Весь долгий последний час! Ни Богдан, ни папа не отвечают. Ни на звонки, ни на сообщения. Господи, а если они там друг друга попереубивали?! В СПА мы с Никой торчим уже почти пять часов, и этого вполне достаточно, чтобы случилось что-то ужасное, страшное и непоправимое.

В глазах темнеет. Меня слегка качнув, ведет. Ника подскакивает, рявкнув:

— Э-э-э, сядь! — дергая меня за руку, усаживает на диванчик. — Еще не хватало, чтобы ты у меня тут в обморок шмякнулась, подруга. Ау, — машет ладонью перед моими глазами, — Данилова, это Земля, прием! — щелчок пальцами.

— Я не собиралась, — лопочу, снова набирая номер папы. — В обморок не собиралась, — в телефоне снова виснут гудки.

Блин!

— Ага, отражению своему это скажи. Ты резко позеленела и чуть не стекла по стенке. Просто, если вдруг ты забыла, у меня по ОБЖ в школе была слабая тройка. Откачивать и оказывать первую помощь я не умею от слова «совсем».

— Очень смешно! — бурчу. — Дура я. Я такая дура, Ник! — сбрасываю папу и набираю Титова. — Нельзя было их оставлять наедине. А что если… А вдруг…

— Ты чокнулась, что ли? Двадцать первый век на дворе. Нет, конечно, вполне возможно, что они слегка помяли друг другу физиономии, но не более того. Уйми свою бурную фантазию. Прошло время дуэлей и битв насмерть. Я больше чем уверена, что ты преувеличиваешь масштабы трагедии.

— Легко тебе говорить.

— Так, ладно, давай, поднимай свою задницу, поехали, — скидывает халат и летит за нашими сумками в ванную комнату Вероника.

— Куда?

— Домой к вам, куда же еще?

— Зачем?

— Данилова, не тупи! — рычит Ника, кидая в меня мои джинсы со свитером. — Спасать твоего благоверного от гнева папеньки. Или наоборот, спасать папеньку. Там как пойдет, в общем.

— Правда? — охаю. — Ты со мной поедешь? — подскакиваю, резво начиная переодеваться.

Хватит с меня СПА-процедур и бассейнов. На нервах сегодня наплавалась так, что аж тошно. Мышцы ноют, а сердце мечется в грудной клетке в припадке беспокойства за мужчин. Хуже маленьких детей, честное слово! Неужели им жалко для меня одного короткого СМС?!

— Конечно, поеду. А как иначе?

— Слушай, только я не уверена, что они у нас дома. А вдруг папа поехал к Титову?

— Начнем с вашего. А дальше будет видно. Где кантуется твой Дан ты, естественно, понятия не имеешь?

— Не-а, — морщусь, — мы об этом не разговаривали.

— Ла-а-адно, мы что-нибудь придумаем. Разгребаем проблемы по мере их поступления.

— Спасибо, Ник! — порывисто скачу в одной штанине к подруге, чмокнув ее в щеку. — Но ты же помнишь, что я сказала? Папа и на тебя тоже сильно злится.

— Мне повезло.

— В чем?

— Я женщина. Твой отец вряд ли поднимает руку на женщину, — улыбнулась Вероника, уже натягивая футболку и куртку. — Побубнит, поворчит и успокоится. Насколько я знаю Степана… э-э-э… опять забыла отчество.

— Аркадьевича, Ник.

— Дядю Степу, короче. Насколько я его знаю — он у тебя милый плюшевый мишка.

— Мхм, когда дело не касается его семьи, — натягиваю свитер, собирая волосы в высокий небрежный пучок. Не до красоты уж. Тут бы с дрожью в конечностях совладать и не пересчитать носом ступеньки с третьего на первый этаж.

— Не пессимизди, Данилова!

В вечер выходного дня на дорогах полно заторов. Однако либо Ника так умело объезжает все пробки дворами, либо я настолько утонула в своих переживаниях, что до дома, кажется, мы долетаем в считанные минуты. Хотя часы говорят, что в пути прошел еще один час. Уже шесть часов с момента нашей с папой последний встречи. За это время можно уже не просто убить, а даже избавиться от трупа! Трындец!

Ника бросает своего «Жука» у ворот и выскакивает из машины, торопясь за мной следом. Отворив калитку, в первое мгновение я с облегчением выдыхаю, когда вижу на подъездной дорожке машину Титова рядом с папиной. А во второе до меня доходит, что это ровным счетом ни-че-го не значит!

Ускоряю шаг, переходя на бег. Залетаю на крыльцо, пару раз поскользнувшись на ступеньках, едва не упав. Влетаю в дом с громким:

— Пап?! Богдан?!

Ответа нет. Следом за мной вбегает Вероника, чуть не сбивая меня с ног. Благо, я успеваю вовремя отскочить от двери.

Прислушиваюсь. Тишина. Не разуваясь, прохожу в гостиную. Тут работает телевизор и горит елка, но мужчин нет. Мы с Никой переглядываемся, и тут до наших ушей долетает раскатистый мужской хохот.

— Кабинет! — бросаюсь я в нужном направлении. Подруга за мной. Ни одна из нас даже близко не подумала, что будем делать в случае драки двух здоровых мужиков. Каким образом две хрупкие девушки вообще способны остановить высоких и рослых мужчин в порыве мордобоя?

Благо, придумывать и не приходится. Ныряю в открытую дверь папиного кабинета, зависая на пороге, вытаращив глаза. Слова пропадают. Совсем. Нет, они не дерутся. Я ошиблась и даже не знаю: хорошо это или плохо.

Папа с Богданом пьют. Да судя по осоловелым взглядам, встретившим меня, «приговоривают» уже не первую и даже не вторую бутылку виски, стоящего в компании двух бокалов на столе, заваленном бумагами. То есть в сорок лет вот так мужчины решают серьезные вопросы? Интере-е-есно…

Подоспевшая за мной Ника звонко хмыкает.

— Ю-ю-юля, — расплывается в улыбке Дан, распевая мое имя. — Юлька моя пришла-а-а! — поднимается с кресла, нетвердым шагом добредая до меня, притянув к себе за плечи. Сжимает так, что кости затрещали!

— Ох, — срывается с губы сдавленный писк, поднимаю взгляд снизу вверх — Титов, оказывается, умеет напиваться? Забавно. Особенно смотреть, как он довольно улыбается, глядя на меня. Как кот, стащивший с хозяйского стола самую жирную сосиску! Еле на ногах стоит, переложив весь вес своего тела на мои плечи и лыбится. Зараза! Я думала, что его тут убивают, а он? Налакался до поросячьего визга! Вот же ж!

— Юлька? — чуть трезвее звучит голос папы. — О-о, и сообщница тут! Вероника, вечер добрый. Милости просим в переговорную.

— Здрасте, дядь Степа. Вы, я смотрю, сегодня напереговаривались уже так, что язык заплетается, — хохочет Ника.

Хозяин кабинета встает из-за стола, неловко взмахнув рукой. Стопка папок с глухим стуком валится на пол. Папа беспечным пьяным взглядом провожает документы и неуверенным движением ерошит светлую шевелюру.

— Че-е-ерт. Юль, я, кажется, напился…

Папа прячет руки в карманы брюк и смотрит на нас с Титовым, стоящих бок о бок. Нет, беру свои слова обратно. Он не трезвее Богдана. «Хорошенький» настолько, что едва держится на ногах. Хотя, отойди я от Титова, не уверена, что тот не клюнет носом в пол.

— Вы почему не берете трубки? — спрашиваю я, гуляя взглядом с одного «экземпляра» на второй. — Я уже с сотню раз звонила каждому из вас! До смерти перепугалась!

— Какие трубки? — морщится папа, поглядывая на Титова. — Ты понимаешь, о каких она… трубках?

Дан шарит рукой по карманам:

— Трубки нет, — выдает ни капли не смутившись.

Я глухо рычу, стиснув зубы:

— Телефоны ваши где?!

— А-а-а… кто?

— О-о-о… где?

Выдают мужчины синхронно.

— Ясно. Понятно, — закатываю я глаза, крепче перехватывая сто килограмм Титова за талию.

— Дело труба, — ржет во весь голос Вероника. — Юля, их надо укладывать спать. Срочно! Они еле «тикают».

— Мы сами! — протестует папа, огибая стол, повалив следом за документами ноутбук и пустые бокалы. — Блть! Какой узкий кабинет. Юля. Ремонт. Делать будем.

— Стены расширять? — откровенно угорает Вероника.

— Сносить! — решительно машет рукой па. Уже и я тихонько посмеиваюсь. За все свои двадцать лет первый раз я вижу отца в подобном состоянии. Образец самоконтроля, Степан Данилов никогда не позволял себе напиваться до такой степени. Это ж какая «душевная» у них сегодня вышла с Даном беседа.

— Снесем, папуль. Сейчас проспитесь и снесем. И стены, и окна. Все снесем.

— Зачем все? Все не надо. Все будете вон, — кивок, — в Германии сносить.

— Давайте, дядь Степ, — подскакивает Ника, подхватывая отца под руку, — позвольте, я вам помогу. Плюсик себе в карму заработаю.

Папа бурчит недовольно. Но подруга непрошибаема. Ее не переспорить, проще сдаться. Ника командует, требуя показать дорогу до спальни. Упрямство Степана Аркадьевича под таким напором капитулирует, папа кивает головой в сторону лестницы. Ладно, одного почти пристроили. Поднимаю взгляд на Титова:

— Ты как? Стоять на ногах способен?

— Все за-ши-бись, котенок! — тянется за поцелуем Дан. Я хмурю брови, закрывая его рот ладошкой. Обойдется! От него так виски фонит, что кажется, я с одного его вздоха в мою сторону уже захмелела.

— Да я уж вижу, — тяну за собой, — что у тебя все зашибись. Идем. Уложу тебя в гостиной.

— Не, не надо в гостиную. Степыч будет злится.

— Папе бы до спальни дойти, какая тут злость? Вы сегодня оба оторвались как надо. Или дорвались.

— Злая Юля. Млять! — выругивается, покачнувшись, вовремя схватившись за косяк. — Юль, домой надо, — едва ворочает языком Титов. — Поеду. Такси. Вызови…

— Какое тебе такси?

Титов вздыхает и сдается. Падает на диван, к которому я его подвела, выдавая сокрушенно:

— Пздц, я нажрался… как свинья. Юля… мне стыдно! Клянусь, это был исключительный случай. Веришь?

— Верю.

— Люблю тебя. Сильно! — руки тянет, пытаясь сгрести в охапку. Я улыбаюсь и уворачиваюсь.

— Ложись, давай, — надавливаю на плечи. — Я тебя тоже люблю. Даже в таком состоянии.

— Правда?

— Правда.

— Я пять минут полежу, а то комната кружится, — закрывает глаза, закидывая руку за голову и растягиваясь во весь рост, благо, габариты мебели позволяют. — Всего пять… Юль. Минут… и потом… — и что будет «потом» Титов не договаривает. Вырубается моментально.

Стягиваю пуховик, падая на кресло. Уф!

— Вот это денек, — выдыхаю, когда со второго этажа спускается Ника.

— Степу уложила. Он у тебя паинька, — улыбается подруга. — Теперь предлагаю продолжить начатое мужчинами, — подмигивает.

— В смысле?

— В смысле я заприметила недопитую бутылку дорогого виски. Жахнем? Исключительно для успокоения нервов.

Смотрю на огромное идеально тело Титова в полной отключке, с помятым свитером, рассеченной губой и взъерошенной шевелюрой и, уже не смущаясь, в голос посмеиваюсь. Это, наверное, истеричное.

— Кажется, это хорошая мысль, Ник. Выпьем.

Глава 33

Мать твою, какой жуткий стоит гул! В доме или в башке — не пойму. Обхватываю голову руками и морщусь, перекатываясь на спину. Кости ломит, кровь грохочет в висках. Ощущение в теле такие, как будто пинали семеро. Староват ты, Титов, для таких попоек. Организм уже не вывозит. Чай, не двадцать.

Открываю глаза, в гостиной Даниловых полумрак. Юлька, видать, постаралась, задернув с вечера шторы. Юля…

М-м!

Растираю лицо ладонями, воспоминания о вчерашнем волнами накатывают, вгоняя в жуткий стыд. Во всей красе перед девчонкой предстал. Нажрался так, что не помню, как отключился. Еще чего доброго, решит, что я регулярно так «стресс» снимаю. Позорище. Не жених, а мечта. Я даже с Илоной себе подобной херни не позволял. Впервые за последние лет десять расслабился, и меня унесло. До момента появления Юльки с подругой все помню, а после — мрак.

Сажусь на диване, бросаю взгляд на наручные часы. Восемь часов утра. В доме тишина, Даниловы, походу, еще спят. Сгребаю свое разваливающееся на части тело и несу на кухню. Засуха во рту жуткая. Щедро плещу себе в стакан воды из графина, залпом опустошая. Умываюсь тут же из-под крана холодной водой, самую малость очухавшись после вчерашней попойки.

По уму, надо бы свалить, пока Степыч не проснулся. Сдается мне, после вчерашнего мы хоть и разобрались, но на трезвую голову Данилов вряд ли сильно обрадуется, меня увидев в собственном доме. Так что домой пора. Да вот только виски напрочь убили во мне чувство самосохранения. Не уеду домой, пока не увижу Юльку.

Прикинув, где, судя по расположению окон, ее спальня, поднимаюсь на второй этаж. Сую нос в первую попавшуюся дверь — мимо. Кладовая. На кой хрен она тут нужна? Зато со следующей мне везет больше.

Захожу в спальню Юльки, Котенок сладко спит, обняв подушку. Волосы в беспорядке разметались, на лице выражение полной безмятежности. Оглядываюсь, по губам улыбка расплывается: уютная, светлая, девчачья комната. Ничего лишнего: большая кровать, стол с ноутбуком и полка, уставленная грамотами и наградами. На стене развешаны фотографии. Никакого тебе бунтарского духа и плакатов с поп-звездами. Уютно и изысканно. Вполне в стиле Даниловой.

Прохожу к кровати, усаживаясь на край с той стороны, где Юля спит. Заправляю темную прядь ей за ушко, едва касаясь щеки. Котенок завозилась на постели. Ресницы затрепетали, Юлька потянулась сладко и открыла глаза, сонно улыбаясь:

— Доброе утро…

— Доброе утро, котенок.

У меня аж от сердца отлегло. На мгновение я придумал и поверил в то, что после вчерашнего «спектакля» девчонка отвернется. Но нет. Двигается на кровати и тянет руки, приглашая в постель.

Недолго думая, забираюсь поверх одеяла, притягивая Юлю к себе. Целую в лоб, прижимаясь губами, крепче обнимая руками. Обещаю себе, что полежу десять минут и уйду. Дольше опасно. Я попросту могу не найти в себе сил свалить до пробуждения Данилова. А ему, в свою очередь, может не хватить мудрости и благородства смотреть, как я в его доме лапаю его дочь. Единственную и до одури любимую.

— Не хотел тебя будить.

— Вре-е-ешь.

— Вру. Собирался уехать, но не мог, пока не увижу тебя и не пойму, что у нас все хорошо. У нас же все хорошо, Юль?

— Конечно, — хмурится, вскидывая на меня взгляд. — Почему ты спрашиваешь?

— Я вчера был не в самом лучшем своем виде. Никогда не думал, что в сорокет может быть за что-то стыдно. Прости.

— Глупости, — сонно лопочет Юля, укладывая голову мне на грудь. — Разговор требовал радикальных мер. Просто это было… неожиданно. Не думала, что ты так умеешь, — посмеивается.

— Как так?

— Отпускать ситуацию из-под контроля.

— Обижаешь, — хмыкаю, — вчера я полностью все контролировал.

— Ага-ага. Ты говорил, что собирался уехать. Пока все спят? Планировал сбежать, не попрощавшись?

— Не стоит лишний раз будить в Степе зверя. Мы вчера, конечно, обстоятельно поговорили, но первое время, думаю, лучше не отсвечивать перед ним в качестве твоего жениха.

— Терпеть не могу, когда ты прав, — бурчит мой котенок.

Я посмеиваюсь, заявляя:

— Так что я на пять минут. Потискать тебя и сбежать.

— Мхм, — хохочет Юлька, а у меня ее смех легкими вибрациями в каждой клетке отдается. — Вчера ты тоже прилег на пять минут на диван в гостиной и моментально отключился на всю ночь.

— Правда?

— Ты еще и целоваться лез.

Я издаю протяжный стон. Стыдобище, Титов!

— Прости еще раз, Юль. Больше такого не повторится.

— Все нормально. Это было забавно.

— Даже так? Ну, рад, что повеселил.

Улыбаюсь, Юля хохочет.

Мы замолкаем. Мир вокруг погружается в уютный вакуум. За окнами слышится утренняя возня соседей. В комнате размеренно тикают часы. Котенок выползает из-под одеяла и закидывает на меня ножку, устраиваясь удобней. Через считанные минуты я понимаю, что девчонка уснула. По ее ровному дыханию и сладкому сопению у меня в районе шеи.

Встать надо бы и уйти, но тело отчаянно отказывается двигаться. Тяжелеет с каждой секундой, становясь просто неподъемным. Я закидываю руку под голову и прикрываю глаза. В итоге не замечаю, как следом за своим котенком ныряю в сладкую утреннюю дрему.

Позднее утро начинает неожиданно и с визга. Громкого, звонкого… Никиного!

Я подскакиваю на кровати, выпутываясь из рук Богдана, но тут же запутавшись ногами в одеяле, чуть кубарем не лечу на пол. Титов ловит в последний момент, в растерянности озираясь по сторонам:

— Что за черт?

Из коридора долетает новый визг и поток женских и мужских нецензурных оборотов.

— Вероника! — вскрикиваю я и сползаю с кровати. Хватая со спинки стула халат, выбегаю в коридор, на лету одеваясь. Торможу, не сделав и пары шагов, наблюдая презабавную картину.

Из ванной комнаты бледный, как мел, вылетает Степан Аркадьевич. Или, если быть точнее, его оттуда выталкивают хрупкие женские руки, тут же с грохотом и матами прямо перед его носом захлопывая дверь в уборную. Кажется, напоследок Ника выдает что-то типа:

— Дядя Степа, вас стучать не учили?!

Упс…

Я поджимаю губы, сдерживая смешок. Ошарашенный произошедшим, папа, разводит руками, оборачиваясь. В одних домашних пижамных штанах и с максимально помятой после вчерашнего физиономией, смотрит на дверь и на меня, на меня и на дверь. Взмахнув рукой, спрашивает:

— Юля…?

— Папуль?

Включаю дурочку. И пока я силюсь не захохотать в голос, Богдан выруливает из моей спальни. Не рассчитав шаг, врезается мне в спину, сшибая, хватая покачнувшуюся меня за талию, удерживая от падения. Получая в свой адрес грозный рык:

— Титов, ты какого хрена в спальне моей дочери делал?!

— Библиотеку искал. Дверью ошибся. Давай не будем начинать по новой, — парирует Дан.

— Что у вас тут происходит? — опомнившись, интересуюсь я. — Ты зачем пугаешь Нику?

— Это я у тебя хотел спросить. Что твоя подруга делает в моей ванной комнате, Юлия Степановна?

— Ну, технически, она не твоя, а общая, — растягиваю губы в улыбке. — Единственная свободная на весь дом.

— Технически, — передразнивает па, — у тебя в спальне своя, а эта, — кивок на наглухо закрытую дверь, — значит, моя. Твои гости на твоей территории, мои гости — на моей. Точка. Титов, мать твою, не наглей! Убери свои лапы от моей дочери, если не хочешь, чтобы я тебе их сломал. Имейте совесть, я, конечно, идеальный родитель, но не святой!

Рука Дана послушно исчезает с моей талии, ныряя в карман брюк. Какое счастье, что он уснул со мной одетый. А то, боюсь, выскочи Титов в одних трусах — хозяина дома точно бы тяпнул инфаркт.

Дверь в ванную открывается, и оттуда, плотно закутавшись в огромный папин темно-синий халат, гордо задрав нос, выходит Вероника. Я говорила, что у этой девочки фантастическая самоуверенность и ни капли стеснения в крови? Обожаю ее!

Смерив нас с Богданом безынтересным взглядом, Ника поворачивается к папе. Тычет оранжевым ноготком в его голую грудь, выдавая:

— Крайне неприлично врываться к девушке в уборную без стука, Степан…

— Аркадьевич, — кусая губы, сдерживая смех, напоминаю я.

— Знаете, что, Вероника… — упирает руки в бока па, возвышаясь над миниатюрной Никой величественной скалой.

— Егоровна, — снова открываю я рот.

— Егоровна, — повторяет, — для таких случаев на дверях существую замки.

— О, как интересно! Тогда почему на этой двери его… нет? — заламывает бровь Ника.

— Наверное, потому, что это, черт его подери, моя ванная комната! — рычит папа. — И девушки там если и бывают, то только с моего позволения и по моему приглашению, Вероника!

Я, уже в открытую сгибаюсь пополам от смеха, похрюкивая в ладошку, которой зажимаю рот. Богдан с улыбкой наблюдает за развивающейся сценой, задумчиво почесывая бороду.

Пока папа и Ника увлеченно доказывают друг другу свою правоту, Титов шепчет мне на ухо:

— По-моему, эти двое неплохо смотрятся вместе. Не находишь? Если что, я без претензий. Это просто шутка. Знаю, как Степыч безумно любил твою мать, Юль.

Я перестаю хохотать, поглядывая на отца и подругу с интересом. Оценивая сказанное Даном.

Да, пожалуй, папе нужна такая, как Вероника: горячая, темпераментная, эмоциональная и шустрая. Мама была такой — ураган и стихийное бедствие в одном флаконе. Ему нужна женщина, которая сможет зажечь в его сердце тот самый «огонек». И я даже, скорее всего, была бы не против их с Никой тандема. Но есть два «но». Степан Аркадьевич Данилов поставил крест на личной жизни, его любовь к маме была слишком безусловной и крепкой, что кому-то завоевать его сердце будет сложно — это раз. Ника сильно младше его — это два. Особенно со вторым пунктом, зная характер папы, думаю, будут проблемы. Да и Ника, вряд ли она когда-то, даже в кошмарных снах видела себя в паре с мужчиной вдвое ее старше. Даже несмотря на то, что этот «мужчина» чертовски привлекателен и держит себя в потрясающий форме. К слову, кубики у папы на прессе не хуже, чем у Титова…

— Интересная мысль, — наконец-то нахожусь с ответом Богдану. — Но из разряда фантастики. Увы…

Глава 34

За завтраком Юля нам со Степаном заботливо подсунула таблетки от похмелья.

— На вас смотреть даже больно, — усмехнулась, приземляя на стол два стакана с водой.

Надо сказать, завтрак у нас проходит почти в тишине. Ну как… мы с Даниловым попиваем шипучку, а девушки о чем-то щебечут. Я лишь замечаю, какие хмурые взгляды бросает мой друг в сторону «покусавшей» его блондинки. Да и Вероника не промах. Отвечает тем же, с еще большей дерзостью. Надо быть слепым, чтобы не заметить разрядов тока между этими двумя.

Усмехаюсь своим мыслям. Время все расставит по своим местам.

Через час уютного общества, следом за Вероникой, я расстаюсь с семейством Даниловых, пообещав вечером заехать. Юля меня провожает до самой машины. Кутается в свой пуховик, ежась. Мороз сегодня кусается, снег под ботинками трещит.

— Опять без шапки, — ругаю.

— У меня капюшон, — улыбается.

Тяну ее на себя. Сейчас мне немного по фиг. что там думает Степан. Не могу сдержать порыв и касаюсь лбом ее лба. Вдыхаю любимый запах. Мне совсем не хочется уезжать. Хочется забрать ее к себе в квартиру. Пока сам работаю, пусть занимается чем угодно, но только рядом. Двадцать четыре на семь, а иначе больно и невыносимо.

— Мне пора, Юль.

— Знаю…

Машина уже прогрелась. Срываю с любимых губ легкий поцелуй и ныряю в салон авто.

— Я на связи, Котенок. Пиши-звони. По возможности буду отвечать.

— Хорошо, — посылает воздушный поцелуй. — Буду скучать.

Стоит закрыть дверь и покинуть территорию дома Даниловых, как даю волю мыслям, не дающим мне покоя всю вчерашнюю дорогу сюда. Да и утром проснулся не только от головной боли… Кое-кто мне сильно задолжал.

Праздники у народа продолжаются. Дороги практически свободны. Поэтому я достаточно быстро доезжаю до нужного мне адреса. Въезжаю во двор новенькой многоэтажки, паркую машину на стоянке и, поставив тачку на сигналку, торопливым шагом направляюсь к подъезду.

Вхожу в лифт, нажимаю нужную кнопку этажа и уже через минуту выхожу на площадку. У двери нажимаю на звонок. Прислоняюсь плечом к стене. Жду. Разговор предстоит не из приятных, но чаша моего терпения не просто полна. Она взорвалась к чертям. Я давал этому человеку слишком много свободы, что финансовой, что физической. Допрыгалась.

За дверью послышались шаги. Щелчок замка, и на пороге появляется Илона. Бывшая торопливо запахивает халат, но увидев, кто ее «гость», расплывается в улыбке. Полы халата разъезжаются, демонстрируя сорочку из полупрозрачной ткани. Я подчеркнуто не смотрю ниже ее подбородка, ибо все ее ранние отвлекающие маневры нынче на меня не действуют.

— Какие люди, — усмехается Ила, отступая вглубь квартиры. — Утро доброе, пройдешь? — кивает, пропуская меня.

Я отталкиваюсь от стены и захожу, закрывая за собой дверь. Молча. Илона проходит в кухню, я следом за ней, не раздеваясь. Оглядываю двухкомнатные апартаменты, которые по доброте душевной снял для нее, и внутри все закипает. Рядом с Юлей мог себя еще держать, но сейчас меня корежит и выворачивает наизнанку от злости, неприятия и непонимания. Как, мать его, низко может пасть человек в твоих глазах. Человек, с которым ты пять лет делил одну крышу и постель.

— Кофе? — оборачивается и пробегается взглядом по мне.

Я же, не церемонясь, сдвигаю с края стола сахарницу и опираюсь задницей о столешницу. Даю возможность Илоне первой начать разговор и покаяться, спрашивая:

— Ничего мне сказать не хочешь?

— Кроме того, что я по тебе соскучилась? — тянет ко мне свои руки, сделав шаг. — Ты ко мне насовсем? Или на часик? Предпочтительнее первое, Богдаш…

Я ее останавливаю, перехватывая запястья у воротника куртки.

— Илона, я пришел не на чашку кофе и быстрый перепих, на который ты рассчитываешь. Я хочу знать, что тобой движет, когда ты суешь свой нос в мою личную жизнь?

— Что ты имеешь в виду?

— Не прикидывайся дурой, тебе не идет.

Ила усмехается, сверкнув глазами. Ее не смущает положение дел. Это более чем очевидно.

— Я всего лишь влюбленная женщина, — пожимает плечами, натянув невинную улыбку. — Я борюсь за свое. Разве это плохо?

— Я не твое.

— Я так не считаю.

— Ты не хочешь понимать по-хорошему, — это не вопрос, это констатация факта.

Отталкиваюсь от стола и делаю единственный шаг, что позволяет эта маленькая кухня. Бывшая подруга, была бы поумнее, опасливо бы отступила. Но Илона даже бровью не ведет, когда я говорю:

— Я дал тебе возможность жить в свое удовольствие. Дал тебе время встать на ноги. Деньги, жилье, предлагал помощь с работой. Я дал тебе гребаные «отступные»! — сам не замечаю, как голос начинает рычать. — Но ты не хочешь меня понимать. И принять наше расставание тоже не хочешь, — вглядываюсь в холодные голубые глаза. В них нет ничего: ни тепла, ни заботы, ни ласки. Пустота.

Нет, Илона не изменилась, просто меня раньше это устраивало. Такая жизнь, такие отношения, такой формат. Сейчас же меня это раздражает. Правильно говорят: все познается в сравнении. Юлька на меня своими огромными изумрудами с самого первого дня смотрела, как на божество. Будто я — весь ее мир. Ила же…

— А мне этого мало, — чуть подается ко мне и говорит тихо, но упрямо. — Понимаешь, Титов? Я отдала тебе не один год своей жизни! Пять. Пять своих лет я полностью посвятила тебе…

— Ты посвятила их тратам моих денег. Все это гребаное время жила, не зная проблем: наряды, моря, украшения, машины. Не меня ты терять не хочешь, Ил, а мешок с деньгами под твоей задницей, на котором ты эти пять лет сидела. Так что не надо мне говорить о чувствах, мне не двадцать лет, чтобы вестись на всю эту бескорыстную херню. Мы оба попользовали друг друга. Все. Точка.

— Но с ней-то ты повелся, — фыркает, сморщив нос. — Малолетняя профурсетка…

— Закрой рот.

— Чем она тебя подкупила? Молодое и гибкое тело балерины, Титов? Так это не вечно! Непорочный ангел — да за нос она тебя водит, вот и все! Поиграет с тобой пару лет, денег поимеет, а потом ты и на фиг ей не нужен будешь — старый и немощный!

— Юлю даже приплетать сюда не смей, поняла?! — сжимаю кулак, в последний момент удерживая себя от опрометчивого поступка, припечатываю им по столу. Пустые чашки подпрыгнув, грохочут. Я стискиваю челюсти и наступаю на Ил. Я женщин не бью. Никогда даже в мыслях не было. Но Илона будто специально провоцирует и выводит.

— Зачем ты пришел, Богдан?

— Между нами все кончено. Раз ты этого понимать не хочешь, то, как только я отсюда выйду, твои карты будут заблокированы. И больше от меня помощи ты не дождешься. Как ты будешь дальше расплачиваться за съем жилья, меня не интересует. Попробуй натурой, вдруг прокатит, у тебя только к этому и имеется «талант».

— Ты не посмеешь!

— На что ты будешь жрать и оплачивать свои еженедельные СПА и салоны — тоже отныне не моя головная боль. Забудь меня и дорогу к Даниловым, — сгребаю в кулак ткань ее халата. — Я хотел решить все мирно, но ты и здесь умудрилась все испоганить! — слегка встряхиваю побагровевшую бывшую.

— А Данилов ничего, не находишь? — смотрит мне в глаза, улыбаясь, нашла куда бить, стерва. — Хорошенький. Правда, не так богат, как ты, но все же, — вздергивает одну бровь вверх, бросая вызов. — Сойдет на голодный год.

— Будь уверена, на такую, как ты, Данилов и не посмотрит. У него стандарты в разы выше моих, как оказалось. Так что не порть себе жизнь. Ты и так себе на данный момент ее шикарно подгадила. И заметь, себе, а не мне.

— О-о, — губы Ил растягиваются в довольной усмешке.

Она хочет коснуться меня, но я уворачиваюсь.

— Все-таки Степан съездил по твоей физиономии. Губу рассек, синяк на скуле. Неужто еще и простил? М-м? Мужик в возрасте пользует его…

— Лучше не провоцируй меня, — голос мой гремит, как раскат грома, готов вцепиться в ее шею моментально и без предупреждения. — Еще хоть одно слово! — сжимаю челюсть, обхватывая и стискивая пальцами острый подбородок Ил. По венам кипящая лава. Не прибить бы эту тварь. Загреметь за решетку совсем не входит в мои планы в ближайшие лет сорок.

— А то что? Что ты мне сделаешь? Ударишь? Бей.

— Вылетишь отсюда, как пробка! И пикнуть не успеешь, как вернешься в то состояние, откуда я тебя пять лет назад подобрал: в однушку к матери, улыбаться в дупель обкуренным мажорам в ночном клубе!

Отшатнувшись, разворачиваюсь, направляясь к выходу. Широким шагом пролетаю коридор, долбанув дверью. Но та открывается, и Илона вылетает следом. Как была в распахнутом халате и в домашних тапках, так и шуршит за мной по пятам, приговаривая жалкое и унизительное:

— Богдан. Богдан, постой!

Шагаю к лифту, даже не оглядываясь.

— Останься, прошу тебя. Я погорячилась! Я просто люблю тебя, понимаешь?! Мне тяжело смириться с тем, что ты променял меня на молодую девку. Это женская ревность, это… Богдан!

Делаю шаг в открывшуюся кабину лифта. Оборачиваюсь, чтобы нажать на кнопку первого этажа. Но Ил держит двери, чтобы те не закрылись.

— Ты не сможешь без меня. Поиграешься с ней и остынешь. Глупенькая, маленькая, неопытная — да она тебе надоест! А я всегда для тебя, всегда. Богдаш!

— Не унижайся, — отцепляю ее ладонь от двери, — попытайся не упасть в моих глазах еще ниже, чем ты уже рухнула, Илона.

— Титов!

Металлические створки съезжаются с легким хлопком, закрываясь. Лифт начинает движение. Я приваливаюсь к стене кабины и закрываю глаза. Мне бы очень хотелось верить, что это последняя встреча с «прошлым». Но что-то внутри скребет, не давая покоя.

Снимаю тачку с сигналки, сажусь за руль и тут же достаю телефон. Одним касанием пальца блокирую карты Илоны. Все, поигрались и хватит. Если она думает, что я пошутил, то она полная и непроходимая идиотка. Аренда за квартиру оплачена на два месяца вперед, а уж чтобы не помереть с голоду, этой стерве придется пошевелить мозгами и задницей. Ничего, когда ей выгодно, у нее это получается прекрасно!

Выезжаю с парковки, нужно наведаться в офис. Подъезжая к офисному центру, слышу, как трезвонит мой телефон. На экране появляется фотка Юли. Сам ее фотографировал. Не мог сдержаться. Для этого кадра Котенок мне попозировала.

— Да, Юль, — отвечаю сразу.

— У тебя все хорошо? — мягко звучит ее голос в трубке.

— Да, почему спрашиваешь? — настораживаюсь.

— Просто ужасно скучаю, — от этих слов таю, моментально скидывая напряжение от разговора с Илоной. Это «скучаю», как бальзам на душу.

— И я, скучаю, Юль. После работы обязательно приеду. Может, поедем ко мне вечером? Ты как?

— Я с радостью, — слышу по голосу, как улыбается.

— Тогда до встречи. Люблю тебя.

— И я тебя. Пока-пока.

Отбиваю звонок.

Глава 35

— Я уже в Питере. Да, мы приземлились, все хорошо. Погода? Скользко и холодно. Конечно, я буду осторожна. Знаю-знаю. До общежития поеду на такси, ага. Уже вызвала. Я тоже скучаю! Люблю тебя!

Разными словами, но с одинаковым смыслом пришлось повторить дважды. Как только шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы, в первую очередь я набрала папе Степе, отчитавшись, как примерная дочь. И только потом позвонила Богдану, который ответил на вызов после первого же гудка. Ощущение, что Титов, словно наседка, сидел и сжимал телефон в руке в ожидании моего звонка. Приятно!

Что примечательно, вопросы у обоих мужчин были почти одинаковые. Как долетела, какая погода и напутственное: никуда не ходи, сразу в общагу, завтра начинаются занятия, не до развлечений, Юля! Эх, раньше у меня был один мнительный и до чертиков внимательный мужчина, теперь их двое. Чтобы не дублировать одинаковые ответы, может пора завести общий чат на троих? Было бы забавно.

Занятия…

Последняя неделя каникул пролетела, как одно мгновение. Дни я проводила в обществе папы, а вечерами Степан Аркадьевич милостиво отпускал меня к Богдану, который заезжал за мной после работы. Будучи загруженным по самое не хочу, Титов уставал настолько, что большинство вечеров мы проводили у него дома. Уютно развалившись в кровати, пересматривали старые фильмы, как однажды он мне и обещал. Между друзьями все еще имело место легкое напряжение, но по крайней мере они не стали заклятыми врагами — уже плюс. Сдается мне, горячительное в тот памятный день помогло сгладить острые углы.

Прошагав по зданию аэропорта, я накинула на голову капюшон и выскочила на улицу. С неба мокрый снег — класс! Под ногами катушка и ветер завывает — жуткая погода.

Ну, здравствуй Санкт-Петербург! Я скучала.

Мелкими перебежками доскакав до своего такси, я плюхнулась на заднее сиденье белой иномарки. Как только водитель пристроился в поток выбирающихся с парковки машин, я вставила в уши наушники и выпала из жизни на ближайший час. Строчила смс-ки Титову под динамичную игру любимой скрипачки.

В общежитии не обошлось без посиделок с одногруппниками, крепких приветственных объятий и общего возбуждения, витающего в длинных коридорах, переполненных студентами. Половина ребят, как и я, на зимних каникулах разъезжалась по домам, а другая предпочитала не выбиваться из учебного ритма. Читай — не отходили от станка. На фоне таких особо ретивых я чувствовала себя неповоротливым лентяем, хоть и пропустила за все плюс-минус две недели всего пару-тройку тренировок.

Куча новостей и впечатлений — студенческая жизнь закрутила в водоворот до позднего вечера. В итоге, до своей комнаты я добралась уже в половине двенадцатого. Наскоро приняла душ, раскидала те немногочисленные вещи, что прилетели со мной из Москвы, и завалилась на мягкую широкую кровать. Совершенно пустую без Богдана. Довольствуясь сегодня лишь коротким разговором с ним по телефону. В первом часу ночи я благополучно отключилась, провалившись в сладкий, крепкий сон.

Мое первое учебное утро второго семестра началось со звонка будильника. Открыв один глаз, я в полумраке комнаты нащупала на кровати телефон. По губам расплылась улыбка, когда взгляд уловил среди уведомлений одно непрочитанное сообщение от Дана.

Богдан: «Утро доброе, котенок! Не проспи на занятия».

Я знаю, что на работу он встает на час позже. В семь тридцать. А значит, проснулся сегодня так рано только чтобы написать мне пожелание «доброго утра». Что это, если не любовь?

Скосив взгляд на время, прикинув, что у меня есть свободные полчаса, набираю в ответ:

Юля: «Не спишь? Позвоню?».

На что в ответ прилетает не сообщение, а звонок. Богдан набрал сам. Я, не медля ни секунды, ответила на вызов, с придыханием выдавая в трубку свое сонное:

— Доброе утро.

— Уже проснулась, Юль? — прокатился волной мурашек любимый хриплый со сна голос Титова, заставляя организм моментально проснуться и пожалеть, что он шепчет мне это соблазнительно через динамик телефона, а не лично на ухо, крепко обнимая.

— Мхм, — слетел с моих губ вздох. — Одновременно с твоим сообщением заиграл будильник. А ты чего не спишь в такую рань?

— Хотел быть первым, кого ты услышишь сегодня. Удалось?

— Разумеется, — смеюсь. — Я соскучилась. Хочу тебя обнять.

— Ох, ты даже не представляешь, как мне без тебя тут… грустно, — смеется Богдан. — Всю ночь проворочался, уснул под утро. В шесть будильник разбудил.

— На работу поедешь?

— Ненадолго заскочу в офис. В десять у меня самолет, в половине двенадцатого я уже буду в Питере. Помнишь, что мы сегодня едем смотреть квартиры?

— М-м, а может, все-таки большого начальника устроит и моя скромная комната в студенческом общежитии?

— Ю-ю-юля, — тянет страдальчески Титов.

Я закатываюсь смехом. Честно говоря, даже я не представляю, как странно выглядел бы сорокалетний солидный мужчина-бизнесмен среди двадцатилетних, жаждущих разгула разгильдяев-студентов. И как бы сильно я не любила эту общагу и соседство со своими одногруппницами, но Титова я люблю значительно сильнее. Общения с парнями и девчонками мне с лихвой хватит в академии.

— Поняла-поняла, — сдаюсь. — Смотрим квартиры, — усаживаюсь на постели, бросая взгляд в окно. Темень непроглядная. И, кажется, снова идет мокрый снег.

— То-то же, — слышу по голосу, что Богдан улыбается. — Риэлтор подобрала три варианта совсем близко к твоей академии и две квартиры в пяти-десяти минутах ходьбы. Первыми посмотрим те, что рядом. Во сколько у тебя закончатся занятия?

— В четыре я уже буду свободна.

— Отлично. Я заеду за тобой, котенок.

— Буду ждать с нетерпением.

Перекинулись еще парой-тройкой фраз в духе «люблю» и «скучаю», и Богдан первый кладет трубку, обещая написать, как только его самолет приземлится в Пулково. Я, сладко потянувшись, топаю в душ. День обещает быть насыщенным. Но самое главное, что уже сегодня я буду засыпать не одна, а устроившись под боком любимого мужчины. Могла ли я себе представить подобный исход событий еще в конце декабря? Совершенно точно нет. Кайфую ли я от происходящего? Абсолютно точно да!

— Юль, привет!

— Данилова, хорошо выглядишь.

— Юлёк, как дела?

Летит со всех сторон, пока я перебираю ногами по коридору. Киваю и улыбаюсь, здороваясь со знакомыми ребятами с моего потока и параллельных. С кем-то мы тусуемся в одной компании, с кем-то знакомы едва-едва. Отбиваюсь стандартным:

— Все отлично. Привет-привет!

— Смотрю, каникулы тебе пошли на пользу, Юлёк! — смеется одногруппница Ленка, встречая и стискивая меня в своих объятиях на входе в аудиторию семьсот семь. — Я соскучила-а-ась, привет! — верещит радостно, подпрыгивая.

— И тебе привет, подруга! — смеюсь. — Ты тоже похорошела.

— У меня столько новостей, закачаешься!

— Все ваши «новости», студентка Гордеева, придется попридержать до следующего перерыва, — осаждает радость Ленки Ирина Викторовна Штерн, наш преподаватель по «Истории драматического театра». — Лента уже началась, — чеканит суровая женщина с недобрым взглядом.

Штерн вообще одна из самых строгих и принципиальных преподавателей у нашей группы. Иной раз мимо ее кабинета даже на цыпочках пройти страшно. Если ты, не дай боже, учишься хуже, чем «хорошо», шансов на благосклонность Ирины Викторовны у тебя, считай, и нет. Настоящая фанатка своего дела.

— Поняли, приняли, Ирина Викторовна, — улыбается Ленка. — Уже бежим занимать свои мес…

— Вы можете садиться, студентка Гордеева, — перебивает ее Штерн. — Данилова, — переводит свой острый карий взгляд на меня, — Юля, тебя попросили зайти в кабинет ректора. Прямо сейчас.

— Ого… — выдыхает подруга, кося в мою сторону сочувственный взгляд.

Да я и сама моментально внутренне сжимаюсь в тугой комок нервов. По спине прокатывается неприятный холодок. Меня вызывает к себе ректор? Я не ослышалась? Алла Демьяновна? Но зачем? Лично она никогда не связывается и не встречается со студентами. Обычно это работа деканов, зав. кафедрой, ну, на худой конец, проректора! Но никак не главы института. Исключения — вопиющие случаи непослушания и страшные косяки. Помнится, у меня нет ни первого, ни второго. Кажется…

Да нет! Точно нет!

Я нервно стряхиваю капли талого снега с кожаного рюкзака, протянув его Ленке, но Штерн меня останавливает своим сухим:

— Боюсь, вещи тебе могут понадобиться, — и смотрит на меня так… земля моментально уходит из-под ног. Чтобы Штерн кому-то сочувствовала? Нонсенс! Но именно это я сейчас явственно читаю в ее взгляде. И что вообще это значит: тебе могут понадобиться вещи? Для чего? Не отчислять же меня будут, в самом деле! За что?!

Но время допытываться ответов на свои вопросы нет. Да и вряд ли кто-то, кроме Аллы Демьяновны, сможет дать мне внятный ответ. Приходится подчиниться.

Переглянувшись с Ленкой, я накидываю на плечо лямку рюкзака и на ватных ногах поднимаюсь на третий этаж академии. Чем ближе к кабинету ректора, тем быстрее «выписывает па» на ребрах мое сердце. Пульс зашкаливает.

Мне страшно. Нет, не так, мне очень страшно! Хоть я и знаю, что ничего плохого не сделала. Учусь на «отлично», занятия не пропускаю, все экзамены сдала, зачеты получила, объективных причин бояться у меня нет, и тем не менее, ноги дрожат.

Как часто это бывает у мнительных людей, к тому моменту, когда я оказалась в приемной Аллы Демьяновны, я накрутила себя до того, что вошла к ее секретарю бледная, как полотно. Миловидная и добродушная Галина даже предложила мне стакан воды и «присесть», вдруг вот-вот грохнусь в обморок.

Я любезно воспользовалась предоставленной мне короткой передышкой и только потом постучала в дверь с суровой табличкой бордового цвета «Ректор Рамченко А.Д». Услышав с той стороны:

— Входи.

Переступаю порог, натягивая на губы улыбку.

— Доброе утро, Алла Демьяновна. Ирина Викторовна сказала, что вы меня вызывали?

— Не знаю, насколько оно будет доброе после моих новостей, Юля. Проходи, — бросив на меня взгляд из-под бровей, откладывает ручку ректор Рамченко, — садись, — приказывает, стягивая с переносицы круглые очки в черной оправе.

Прохожу. Ноги не гнутся.

Сажусь. А сердце «бум-бум», да «бум-бум» — грохочет.

— Что-то случилось, Алла Демьяновна?

— Случилось. Юля, я не буду ходить вокруг да около и скажу прямо.

— Да…

— Мне очень жаль, что ситуация складывается подобным образом. Ты одна из наших лучших учениц второго курса. У тебя хорошие физические данные, ты стройна, гибка и умна. У тебя большое будущее в балете.

— Спасибо, я…

— Могло бы быть, — взглядом тормозит меня ректоресса. — Если бы вся эта ситуация могла принять иной оборот событий, то я ограничилась бы строгим выговором и наказанием. Но, увы…

Губы начинают дрожать. Приходиться стиснуть ладони, впиваясь ногтями в кожу до боли, чтобы удержаться от поспешных выводов и крокодильих слез. Сумбур. В голове один сумбур! Слова, слова, слова — все сказанное Аллой Демьяновной крутится, как на бешеной карусели, я выдыхаю:

— Не понимаю… — подавшись вперед. — О какой ситуации вы говорите?

Алла Демьяновна вздыхает, как мне кажется, тоже сочувственно. Да что они все сегодня меня жалеют-то, а?!

Ректоресса тянется и открывает верхний ящик стола, достав оттуда черную папку. Недолго думая, протягивает ее мне.

— Наша академия печется не только о хороших отметках и идеальной выучке будущих артистов балета, но также для нас важна моральная сторона и облик академии. А такое, увы, нашу репутацию и репутацию наших балерин порочит…

Что там говорит Алла Демьяновна дальше я не слышу. Меня словно с головой под воду окунули: слова долетают, как тихое эхо, откуда-то издалека. Я открываю папку и перестаю дышать от накатившей паники. Она топит и сжимает. У меня в руках, перед моими глазами фото. Мои фото. В том самом развратном боди на сцене ночного клуба, где я по дурости своей согласилась выступить в вечер мальчишника Титова…

— Это… как… — сиплю.

Это всего пара кадров. Снимки из зала. Я ведь сделала всего пару движений, прежде чем Богдан утащил меня со сцены, но кому-то было их достаточно, чтобы успеть прихватить меня в кадр, в общий план с остальными девочками. А мое лицо, стоящее в первой линии, как назло, видно слишком отчетливо и ясно, даже несмотря на полумрак.

На глаза наворачиваются слезы. Я боюсь их даже поднять на Аллу Демьяновну. Прежде, чем ректоресса говорит следующие слова, я уже и так понимаю, каков будет итог этого разговора:

— Мы подготовили документы на твое отчисление из Академии, Юля. Мне очень жаль.

Глава 36

— Алла Демьяновна, это была ошибка! — сжимаю снимки, вскидывая полный мольбы взгляд. — Я сглупила, я не подумала о последствиях, я вообще не думала, что это может быть проблемой! Я ведь ничего плохого не сделала, — срывается мой голос, губы дрожат.

Я проталкиваю ком, застрявший в горле, понимая, что я не могу так просто и быстро сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда решается моя судьба, мое будущее, моя жизнь.

— Юля, послушай…

— Клянусь, больше такого не повторится! Накажите меня, сделайте выговор, штраф, но только не отчисляйте. Умоляю! Я…

Ректоресса поднимает ладонь, жестом останавливая меня. Потирает переносицу и поднимается из-за массивного рабочего стола, прохаживаясь вдоль кабинета. Ее каблуки звонко цокают в ритм с тикающими настенными часами.

Я, вцепившись в снимки, как в спасательный круг, все больше тону в болоте отчаяния. Секунды молчания Рамченко тянутся, как вязкая вечность. Снова открываю рот, чтобы сделать еще одну унизительную попытку оправдаться, когда Алла Демьяновна говорит:

— Как я уже сказала, если бы эта информация осталась между мной и тобой, то я ограничилась бы предупредительными мерами, Юля, — замирает напротив меня, теребя в руках дужку стильных очков. — Но, увы. Есть третье лицо, которое по каким-то непонятным мне причинам заинтересовано в твоем отчислении.

— Но…

— Не перебивай, — сурово одергивает меня ректоресса.

Я втягиваю голову в плечи и вспыхиваю, напрочь пропуская мимо ушей слова Аллы Демьяновны про «третье лицо».

— Третье лицо заинтересовано в твоем отчислении, а я, в свою очередь, не заинтересована в том, чтобы подобное поведение, недостойное профессии балетного артиста, порочило мою Академию. Мы уже много лет строго следим за чистотой нашей репутации и репутации наших студентов. Полуголые танцы в стриптиз клубах…

— Это не стриптиз!

— Это нюансы. Ты должна быть образцом чистоты и невинности, а не таскаться по клубам, выставляя все свои прелести напоказ.

— Вы не можете! — подскакиваю на ноги, все еще сжимая в руках злосчастную папку. — Вы сами сказали, что я подаю большие надежды! Учусь на отлично, посещаю все занятия и тренировки, спросите у любого преподавателя — ни единого пропуска или хвоста. Дайте мне шанс, прошу!

— У тебя и правда талант, скрывать не буду, — кивает Алла Демьяновна и всего на миг мне кажется, будто все не так безнадежно. Но этот «миг» разбивается, как хрустальный шарик, брошенный с неимоверной высоты, о следующие слова ректорессы:

— Но таких как ты — талантливых — наша Академия выпускает каждый год, да не по одной. Ты просто одна из многих, девочка. Исключений быть не может.

Падает все. Надежды бьются, планы рушатся, сердце рвется от скрутившей его невыносимой боли. Вот так вот, Юля. Ты не особенная. Ты не стоишь борьбы за тебя. Ты вообще ничто. Пусто место.

С моих губ срывается до ужаса жалкое и очевидное:

— Я не смогу без балета.

— Ты можешь попробовать восстановиться или перевестись в другое учебное заведение. Это все, что я могу тебе предложить.

— И все же, может, есть возможность…

— Увы. Мне предельно ясно дали понять, что «ославят» нашу академию на всю страну этими снимками и тем, чем занимаются наши будущие потенциальные примы в свободное от учебы время. Это будет скандал. Шила в мешке не утаишь.

— Кто? — наконец-то доходит до меня понимаете того, что круг лиц, посмевших «сдать меня», весьма ограничен. Вечеринка Титова была закрытой.

— Что «кто»?

— Кто вам принес эти фото? Кто пригрозил вам публичным позором?

— Об этом я распространяться не буду, — резко отрезает Рамченко. — Прости, Юля, но ты должна меня понять.

— Это женщина? — и не подумала отступить я. — Блондинка? Она принесла эти снимки? — стискиваю зубы от злости, чувствуя, как стремительно на щеки набегает краска. — Что еще она вам сказал?

— Вы забываетесь, студентка Данилова. Отчитываться перед вами я не намерена. А по поводу этой ситуации, — кивает на зажатую у меня в руках папку Алла Демьяновна, — как я уже сказала, моральная сторона не менее важна в нашем деле, чем хорошие физические данные. Все наши балерины должны быть истинными леди. Все скелеты в их шкафах должны там и оставаться. Точка.

— Это несправедливо — отчислять меня за единственный промах! — сжимаю кулаки, топнув ногой. Как маленький капризный ребенок? Ну и пусть! Это нечестно! Неправильно! Низко и подло!

Рамченко этот мой жест ни капли не трогает. Ректоресса огибает стол, садится и отстраненным спокойным тоном сообщает:

— Документы заберешь у секретаря. Подпишешь обходной лист. Комнату в общежитии освободишь к завтрашнему утру. Разговор окончен. Мне жаль, — берется за ручку Алла Демьяновна, всем видом ставя точку в нашем разговоре. Жирную, несправедливую точку.

Я подхватываю рюкзак, и разворачиваюсь, чтобы покинуть кабинет, ибо выбора у меня нет. Глаза режет от подступивших слез, готовых в любой момент пролиться. Мне плохо. Так плохо, что в глазах темнеет. Но, словно добивая, мне в спину летит нравоучительное:

— Все, что происходит с нами «сейчас», всегда результат наших решений «тогда, Юля. Подумай, может быть, однажды ты сделала неверное решение?

Захотелось от злости громко хлопнуть на прощание дверью. Я сдержалась. Единственное неверно принятое мною «решение» за всю мою жизнь — это наивно и по-детски верить, что в этом мире еще осталось что-то большее, чем выгода! Честность, справедливость, достоинство! Прав был папа — ты нужен, пока от тебя нет проблем. Каждый печется только о своей заднице!

Осознание этого накатило волной, гулом отдалось в ушах. Упало на плечи, придавив мои «крылья» к земле. Я стиснула зубы, а переступив порог, зарыдала. С остервенением стирая мокрые дорожки со щек, хороня все свои мечты под единственным, перечеркнувшем все мое будущее, решением Аллы Демьяновны. Зарыдала, жалея себя. Выпуская вместе со слезами ярость и гнев на ту, что, не имея гордости отступиться от бросившего ее мужика, угробила мою жизнь!

Это Илона. Я ни капли не сомневаюсь в том, что это подлая выходка Илоны! Это в ее стиле: мерзко, низко, по больному! Но откуда она взяла снимки из клуба? Я не понимаю! Ее там не было. Точно не было! Зачем она так?!

Я не умею играть в эти долбаные «игры»! Мой мозг не заточен на подлости! Я ненавижу делать людям больно! Я не так воспитана, и я не понимаю, что я ей сделала! Бросить ее было решением Титова — я здесь не пр… Да кому я вру. Причем. Он бросил ее из-за меня. Я сама виновата. А это жестокая месть, потому что взрослый мир не прощает таких вещей.

Губы начинают дрожать сильнее, с них срывается всхлип. Один, второй. Не глядя в сочувствующие глаза секретаря Галины, я хватаю свои документы. На ходу натягиваю пуховик, схваченный в гардеробе, и выбегаю из универа, ни с кем не прощаясь. Зачем? Уже завтра меня тут не будет. Уже через месяц, а может и раньше, одногруппники забудут, кто такая Юля Данилова и что в будущем она могла бы греметь на весь мир.

Я ничто. Я пустое место. Всего лишь одна из многих…

Прижимая к груди документы и ненавистную мне папку со снимками из клуба, проношусь по крыльцу. Поскользнувшись на ступеньке, в последний момент вцепившись в перила, удерживаю себя на ногах. Документы вываливаются из рук, листы разлетаются. С губ срывается вой безнадежности!

Я сдаюсь.

Я разбита.

Я подставляю лицо под холодный порыв ветра и стекаю, как желе, по перилам. Падаю задницей на грязную мокрую ступеньку, пачкая джинсы. Подтягиваю к груди колени, обнимая их руками и молча продолжаю плакать. В душе дыра. Оттуда только что вырвали с корнем мои мечты. Мне с собой не совладать. В одно мгновение второй раз за два года моя жизнь рухнула. На самое, самое дно!

Меня бьет крупная дрожь. Сейчас я, как ежик в тумане: никакой связи с реальностью, никакой ориентации в пространстве. Полная потеря. Куда идти? В какой стороне общежитие? Что делать дальше? С чего начинать новую жизнь? Кому звонить? Что говорить? Ничего не понимаю! Сижу, словно сиротка у этих перил. Жалко и унизительно! Перед глазами размытая картинка серого Петербурга. Слякоть, сырость и снежные тучи.

Шмыгнув носом, вытираю рукавом глаза. В конце концов достаю телефон из кармана. Я должна позвонить и рассказать о случившемся Титову. Делаю вдох-выдох, успокаиваясь. Еще не хватало позорно заикаться ему в трубку. Не сразу, но нахожу номер Дана в последних входящих. Заношу палец, нажимаю на вызов. В телефоне виснут гудки. Мысленно молю его ответить на звонок, чем быстрее, тем лучше. Мне плохо. Мне отчаянно требуется услышать его твердое и уверенное «Котенок». Господи, знал бы он только, как мне плохо!

Нет. Глухо. Выждав еще пару минут, сбрасываю и набираю снова. И опять та же история. Богдан не отвечает и даже не пишет смс, что занят, как он делает это обычно. К истерике примешивается скверное предчувствие, но набрать ему сообщение я не успеваю. Слышу за спиной резкое и неприятное:

— Я бы повременила с этим звонком, малышка. Титов не любит несамостоятельных женщин. Или ты полагаешь, что он всю жизнь будет решать твои проблемы?

Подскочив от неожиданности, оборачиваюсь. От ее наглости мои глаза лезут на лоб.

— Ты!

— Поговорим? — прошивает насквозь ядовитый взгляд бывшей Титова. — Кажется, принцесса, мне есть, что тебе предложить… — кусает мою гордость победная улыбка блондинки.

Глава 37

Спокойно, Юля.

Выдыхай, Юля.

Я смотрю на себя в широкое зеркало, растянувшееся во всю стену женского туалета. Уже от одного собственного вида хочется снова выть белугой. Глаза и нос красные, волосы растрепаны от ветра, а на заднице на светло-синих джинсах красуется прилично-неприличное грязное пятно. Последнее никак не желает высыхать.

Бросаю тщетные попытки оттереть штаны и снова подставляю руки под теплую воду, согревая озябшие пальчики. Снова провожу мокрыми ладонями по лбу и щекам. Умываюсь и слегка приглаживаю разметавшиеся в беспорядке волосы, заплетая на скорую руку косу.

И снова проверяю телефон. Пусто. Богдан так и не перезвонил. Даже не кинул смс. Еще слишком рано, чтобы он был в самолёте без связи. Значит, либо он забыл телефон, либо что-то случилось. В противном случае, даже если бы Титов был сильно занят, он бы мне написал об этом. Обязательно!

Слегка успокоившись, накидываю на плечи куртку, подхватываю брошенный здесь же, на полу, рюкзак и выхожу в зал. Лавирую между столиков в сторону отвратительно элегантной блондинки, мило воркующей с симпатичным официантом. Она сидит и улыбается, растянув свои накачанные ботоксом губы, обильно накрашенные розовой помадой. Как бы не треснули. Так сильно она изображает дружелюбие перед парнем.

И, да, я пошла с ней. Я пошла с Илоной в это пресловутый дорогущий ресторан на Невском проспекте, как минимум, для того, чтобы услышать, что ей от меня нужно. И что она сможет и пожелает сказать мне в свое оправдание.

— Юля, ты предпочитаешь чай или кофе? — стреляет в меня взглядом бывшая Титова, когда я подхожу. — Здесь потрясающе готовят десерты. Или ты на диете? — спрашивает таким тоном, будто мы две закадычные подружки, заскочившие на ланч. Сейчас будем хихикать, обниматься и улыбаться, обсуждая парней и нудные пары. Бесит!

— Спасибо, обойдусь и без кофе, и без десертов, — усаживаюсь напротив Илоны.

Официант кивает и уносится готовить заказ Её-Величества-Стервы. Я же оглядываю просторное помещение с панорамными окнами и слышу миленькое:

— Уютное место, правда? Мы с Богданом частенько здесь ужинали, когда прилетали. А еще у них классная, просторная уборная, — подмигивает. — Если ты понимаешь, о чем я.

Я морщусь. Даже думать не хочу, «о чем». Я вполне осознаю, что до меня Титов монахом не жил. Тем более с такой, как Илона. Поэтому на ее нынешний выпад и бровью не веду, прекрасно понимая, чего она добивается. Бросаю только:

— Ресторан как ресторан. Ничего необычного.

Пестрое, яркое и до тошноты жизнерадостное. С абстрактными картинами, разноцветными гирляндами и искусственными цветами в горшках на столах. Что-то ляписное и совсем не сочетающееся с моим нынешним состоянием.

— Как по мне, — перевожу взгляд на Ил, — местечко, в котором мы ужинали с Богданом во время нашего зимнего уикенда, было гораздо изысканней и роскошней, — давлю из себя улыбку. — Вот где было по-настоящему уютно.

Илону аж передернуло.

Один-один, стерва.

— А ты, смотрю, быстро учишься, принцесса, — слетает все дружелюбие с лица собеседницы. — Наконец-то показала зубки, а то все строила из себя невинную овцу.

— Я вообще ученица способная. Так зачем ты меня сюда притащила? Покаяться в своих грехах?

— А разве они у меня есть?

— Неужели тебе самой от себя не противно? Серьезно? Ты играешь подло!

— Догадалась, значит? — фыркает Ил.

— Я не просто способная, но еще и умная. Сюрприз. Это ты рассказала моему отцу о нас с Богданом. И фотографии Рамченко тоже принесла ты. Откуда взяла?

— У меня хорошие друзья.

— Друзья твои такие же беспринципные нелюди, как и ты.

У столика появляется все тот же официант. Ставит перед Ил чашку с кофе и ретируется, бросив на эту змею плотоядный взгляд. Что примечательно, на пенке ее капучино красуется сердечко из корицы.

Я машу головой от досады. Не по зубам тебе эта кукла, парень. Пережует и выплюнет с твоей-то зарплатой официанта. У нее один чек за поход в салон выходит больше, чем твой годовой оклад.

— Будешь в моем возрасте, поймешь меня, — продолжает Илона, когда мы снова остаемся наедине. — Это в двадцать все кажется либо черным, либо белым. С возрастом цвета размываются.

— Не пойму, — подаюсь вперед. — Я не такая, как ты. И никогда такой не буду! У меня есть гордость, чтобы отступить, когда мне дают понять, что я не нужна. У тебя нет ни гордости, ни самоуважения.

— От Титова ты, однако, не отступила.

— Откуда тебе знать?

— Малышка, мне не двадцать лет. Я сильно старше тебя и гораздо больше вижу, знаю и понимаю. Ты ведь с самого начала была влюблена в него, как дурочка. Я права? Глазками хлопала, краснела, смущалась. Ох, а эти твои улыбочки, полные надежды, когда он тебя хвалил в ресторане, м-м, — закатывает глаза бывшая Дана. — Боже, это было так очаровательно по-детски, — улыбается и делает глоток кофе. — Зная Титова и его предпочтения, я удивлена, что он вообще на тебя клюнул. Ему нравятся женщины более раскрепощенные и опытные.

— Если ты думаешь, что это единственное, что привлекает Богдана в женщинах, значит, ты совсем его не знаешь, — стискиваю я зубы, сжимая кулаки под столом.

— Ты, небось, и девственность с ним потеряла? Маленькая доверчивая Юля.

— Не твоего ума дело!

Не краснеть, Юля! Не вздумай ей уступать! Как только дашь слабину, эта змея тут же затянет удавку на твоей шее. Это все тонкие умелые провокации. Острые, как бритва, попытки вывести меня из себя. Я сильней этого. Выше этого. Я не поддамся.

Спрашиваю, хватаясь за лямку рюкзака:

— Ты привела меня сюда, чтобы обсудить Богдана и его предпочтения? Если да, то лучше позвони своей подруге. Как ее зовут? Нюта? Уверена, в ее лице ты найдешь более сочувствующего твоему горю собеседника, — подскакиваю с диванчика.

— Сядь на место, взбалмошная девчонка.

— Я тебе не собака и не ребенок. Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Илона.

— Я могу поспособствовать тому, чтобы тебя вернули в Академию. Так лучше? — салютует мне чашкой с кофе, делая очередной глоток, со звоном приземляя посудину на блюдце.

— Что ты хочешь?

— Совсем немного.

— Денег? У меня их нет.

— Твой папочка не бедствует, — передергивает плечами блондинка. — Но деньги мне не нужны.

— Тогда что?

— Кто. Титов.

— Прости, что?

— Ты меня прекрасно поняла. Любимый балет в обмен на Богдана. Тебе карьера, мне мой мужчина. По-моему, честная сделка. Разве нет?

— Честная сделка?! — охаю я, делая шаг к Илоне. — Ты уничтожила мою жизнь своей выходкой! Нет, это не честная сделка, черт возьми! И Богдан не разменная монета, чтобы менять его на что-то. Боже, ты просто ужасна!

— Я предпочитаю слово — амбициозна.

— Это не амбиции, Илона, — рычу, — это эгоизм! Не я тебя бросила. Он тебя бросил. Неужели ты правда веришь, что после всего случившегося Богдан к тебе вернется? Да брось, не настолько же ты глупа!

— Вернется или нет, это уже мои проблемы. Я девушка изобретательная, а ты плохо знаешь мужчин с разбитым сердцем. Они готовы броситься к первой же, готовой приласкать и утешить. А уж это я делать умею очень и очень хорошо.

— Отвратительно, — морщусь я, машинально отшатываясь. — Это просто отвратительно!

— В твоей оценке не нуждаюсь, малышка. Сейчас мне нужно лишь одно, чтобы ты убрала свою вертлявую задницу с моего пути. Исчезни из нашей с Титовым жизни, и я поговорю с вашей ректорессой о твоем отчислении.

— Нет никакой «вашей» жизни, если ты все еще это не поняла!

— Богдан мой! — подскакивая с места, нависает надо мной стерва, тыча пальцем в мою грудь. — Он был и будет моим. Ты для него просто красивая кукла на «поиграться». Поняла, прима?! Хотя, — трогает губы Илоны мерзкая ухмылка, — какая же ты теперь «прима»? Балета и Академии тебе не видать, принцесса. Ты ни-кто!

Перед глазами кровавая пелена. В ушах шум. Меня накрывает. Я хватаю со столика чашку Илоны с недопитым кофе и, совершенно не беспокоясь о том, что напиток может обжечь, выплескиваю содержимое на ее кремовое платье.

Илона ахает, отскакивая. Коричневое мокрое пятно расплывается по ее груди. Блондинка хватается за салфетки, взвизгивая на ультразвуке:

— Ах ты ж… пигалица тупая!

Я со звоном грохаю чашку обратно на блюдце, бросая сквозь зубы зло:

— Да пошла ты, Илона! И ты, и ректоресса, и твои сволочные друзья! Богдан мой, а ты просчиталась, стерва! — разворачиваюсь, гордо выпрямив спину, чеканю шаг в сторону двери, пропуская мимо ушей брошенное мне вслед:

— Да на хрен ты ему будешь не нужна! Без твоего балета ты ничего из себя не представляешь! Ты ничем не лучше меня! Приживалка малолетняя! Данилова! Данилова, стой… — следующие ее слова я уже не слышу. Дверь в кафе закрывается, и оскорбления бывшей Титова тонет в гуле машин, несущихся по широким улицам Невского.

Я вдыхаю полной грудью морозный загазованный воздух. Сворачиваю в соседний переулок и, натянув шапку, топаю в сторону общежития. Слез больше нет. Я по-прежнему не знаю, что буду делать дальше, но я не «приживалка»! Я не пусто место! Илона ошиблась. Я никогда не буду такой, как она: алчной и озлобленной сукой, у которой вся жизнь — это сходить в салон и ублажить мужика. Никогда не буду сидеть ни у кого на шее. И Титов меня любит. Я знаю это. А Илона может захлебнуться собственным ядоом.

Достаю телефон, снова набирая номер Богдана. Еще и еще раз — ответа нет.

В общежитии тихо. Студенты на занятиях, в коридорах гнетущая пустота. Комендантша удивленно косится в мою сторону, когда я прохожу к лифтам. Кажется, даже спрашивает:

— Прогуливаешь, Данилова?

Я не отвечаю. Набираю уже десятое сообщение Богдану с вопросом «все ли у него хорошо» и просьбой «позвонить». Но наступает полдень, он до сих пор молчит.

В первом часу, когда самолет Дана должен был уже приземлиться в Пулково — от него по-прежнему ни слова. Так же, как и весь день, который я пытаюсь занять упаковыванием вещей. Их не так много, но одной мне не справиться с неожиданным «переселением» даже в гостиницу. На фоне того, что Богдан пропал, это удручает все сильнее и сильнее.

Вечером становится уже не просто тревожно. Страшно. За целый день его молчания могло произойти что угодно. А время, которое мне отвела Алла Демьяновна на «переезд», подходит к концу. Мне ничего не остается, кроме как позвонить единственному родному человеку.

Сажусь на кровать, мысленно считая гудки в трубке. Наконец-то слышу:

— Принцесса?

— Привет, папуль…

— Привет, малыш. Юля, что с голосом? Ты простыла?

— Нет, я… — поджимаю губы, они дрожат. Опять, блин, дрожат! Молчу, не зная, как правильно начать свой рассказ.

— Юля, не пугай меня!

Я делаю вдох и не нахожу ничего лучше, чем сказать честно и прямо:

— Меня отчислили, пап. Мне нужно куда-то съехать из общежития, а я не знаю, куда. И… Богдан… он весь день не берет трубку. Я… — всхлипываю, снова начиная плакать, — я правда не знаю, что делать, пап…

Между моим звонком и прилетом Степана Аркадьевича прошло ровно три часа. Какое счастье, что авиарейсы между Питером и Москвой довольно частое явление и совершаются регулярно. Пережить еще час в одиночестве я бы не смогла. Моя паника уже разрослась до масштабов Вселенной. Богдан до сих пор не вышел на связь. Я вздрагивала от каждого шороха и пиликанья мобильника, в надежде, что это Титов. Но, увы…

Ровно в восемь часов вечера в дверь моей комнаты в общежитии раздался стук. Я открыла и тут же с порога бросилась на шею любимому отцу. Господи, спасибо, что он есть у меня такой! Спокойный, уравновешенный, сдержанный и непрошибаемый в девяноста девяти процентов случаев из ста.

Однако, как позже оказалось, мое отчисление и молчание Титова попали под тот «исключительный» один процент. И несмотря на видимое спокойствие, папа Степа был на взводе. Это проявлялось в его взглядах, походке и сгорбленных плечах, на которые его бестолковая, не способная выживать в этом мире самостоятельно дочь взвалила свои проблемы.

Па, как и я, постоянно поглядывал в телефон и все время с кем-то созванивался. Вышагивал по комнате с предельно серьезным видом, ничего толком мне не объясняя. Надо ли говорить, что на меня это только еще больше нагоняло жути?

На мой вопрос, не пробовал ли он связаться с Богданом, ответил только, что занимается этим вопросом. Все, дальше думай сама, Юля. Лезть с расспросами я не решалась. Родитель и без моей дотошности изрядно нервничал.

В начале десятого, когда все сумки были собраны, папа присел рядом со мной на краешек кровати и оглядел полупустую комнату. Без моих вещей спальня в светло-кремовых тонах выглядела скучно и блекло. Картинка откровенно больно била в сердце. Полтора счастливых года пролетели, как один день. Не думала я, что так быстро расстанусь с этим местом.

— Я буду скучать по этому общежитию, — призналась я.

— Человек любопытное существо, — улыбнулся папа, — быстро ко всему привыкает.

— Спасибо, па. Я бы без тебя сломалась совсем…

— Глупости. Ты у меня сильная, принцесса.

Упирая локти в колени, родитель потирая ладонями лицо, говоря тихо:

— Билеты на самолет я купил, рейс через полтора часа. Вещи доставят транспортной компанией, я обо всем договорился.

— Хорошо. А…

— От Богдана пока никаких новостей. Я делаю все, что в моих силах, Юль.

— Он не мог меня бросить вот так… — шепчу одними губами.

— Не мог, — соглашается па, кивая.

Я подползаю ближе к родителю, обнимая за талию. Прижимаюсь, укладывая голову на плечо. Рядом с папой так спокойно. С ним, как за каменной стеной. Даже дышится по-другому. Я знаю, что мама тоже всегда чувствовала себя так же. А еще знаю, что ей бы не понравилось то, что меня выкинули из балета. Пятнадцать лет стремлений и надежд, разбившихся о пару фотографий. Ужасно.

— Юля, ты точно не хочешь побороться за это место в Академии? — словно прочитав мои мысли, спрашивает па. — Я подключу свои связи, лично поговорю с этой вашей ректорессой. Да и Титов, когда объявится, вряд ли останется в стороне. Этот клуб, эти танцы… — замолкает, — хреново, но не смертельно, — я уже сбилась со счета, в который раз он у меня это спрашивает.

Так же, как и не помню, в который раз, отвечаю:

— Я не хочу туда возвращаться. Она унизила меня. Я для нее просто «одна из многих». Я-то знаю, что это не так! Это больно, па.

— Юлька, — вздыхает, притягивает к себе за плечи, — маленький мой цыпленок, — чмокает в макушку. — Мы справимся. И с этим справимся.

— Ты не злишься?

— За что?

— За клуб. Мы с Богданом не рассказали, потому что не хотели тебя беспокоить. Я тогда очень сильно сглупила и понимаю, что нынешнее состояние — это отчасти моя вина. Нельзя было соглашаться на ту авантюру. Но я правда не знала…

— Сейчас я сильно злюсь только на одного человека. На ту, которая посмела втянуть тебя в свои разборки с Титовым. На него, кстати говоря, я тоже злюсь. Ах, да, еще и твоей подружке влетит, при встрече. Но об этом мы поговорим потом.

— Ника не хотела ничего плохого, па! Да и Богдан, он здесь совершенно не при чем!

— Еще как при чем! Мало того, что он не смог как следует заткнуть свою бывшую бабу, Юля, так он еще и тебя защитить не смог от ее нападок. Его нос заслужил еще одну встречу с моим кулаком.

— Не вздумай…

— Так, давай, — перебивает, поднимаясь с кровати, — встаем, одеваемся, пора выдвигаться в аэропорт. Такси будет через пять минут.

— Обещай, что не будешь бить Титова! — подскакиваю я следом, хватаясь за куртку.

Телефон в папиной руке начинает дребезжать.

Степан Аркадьевич Данилов мажет взглядом по экрану, я вижу, что номер незнакомый. Кивает мне, говоря:

— Собирайся, — и отвечает на вызов. — Слушаю?

Пока я застегиваю пуховик и разбираюсь с ботинками, папа внимательно слушает собеседника. Громкость динамиков на минимуме, поэтому все, что мне удается понять, это то, что звонит ему мужчина. Когда я уже готова и накидываю на плечо рюкзак, вставая в пороге, па кидает в трубку:

— Понял. Держи меня в курсе, — и появляется в небольшом коридорчике.

Выражение его лица сложно описать словами. Растерянность, непонимание и… это что, страх? Тревога? Неуверенность?

— Что случилось? Кто звонил? С Богданом что-то?!

— Юлька, ты только сразу не накручивай себя и не паникуй…

— Па!

— Его машину нашли в трехстах километрах от города. В противоположном направлении от аэропорта. Титова там нет, а его Ауди полностью сгорела…

Глава 38

В Москву мы прилетаем в двенадцатом часу ночи. Только шасси касаются взлетно-посадочной полосы, я снимаю с телефона режим «в полете» и делаю сотый за эти часы дозвон Титову. Ответа нет.

Сжимаю ладони в кулаки, сдерживая крик бессилия. Папа накрывает своей рукой мою в молчаливой поддержке. Ему тоже непросто. Он тоже переживает. Я знаю. Мы справимся…

Голова тяжелая от мыслей, но сна ни в одном глазу. Даже при всем моем желании в подобном состоянии я не смогла бы уснуть. Я честно верила, что отчисление — самое страшное, что могло со мной приключиться. Я ошиблась.

Бесследное исчезновение Дана — вот от чего сердце не на месте. Свет клином на Питерской Академии не сошелся. А вот неизвестность пугает. Где он, что с ним, жив ли он? Рой вопросов, и ни на один у меня нет внятного ответа ни от папы, ни от его знакомого следователя, ребята которого и обнаружили машину Титова на загородной трассе. Рабочая версия — угон. Только почему хозяин авто не заявил об этом? Навевает самые безумные и отчаянные версии, не предвещающие ничего хорошего.

Из аэропорта мы сразу же мчим в сторону дома. Папа высаживает меня, задвинув напутственную речь о еде и сне. Просит не делать глупостей и не высовывать нос из дома, после чего уезжает, обещая держать меня в курсе.

Пока я наскоро принимаю душ, до меня успевает доехать Вероника. Подругу я позвала в качестве моральной поддержки еще по дороге домой. Одной мне сегодня оставаться катастрофически противопоказано. Мои нервы сдают.

В первом часу ночи мы с Никой садимся в гостиной. Тема моего отчисления незаметно отходит на задний план. Все мысли крутятся только вокруг Титова. Я бросаю взгляд на настенные часы — почти девятнадцать часов прошло с момента нашего последнего разговора с ним. Пропасть времени. Скоро будут сутки, как он не выходил на связь…

— Слушай, Юль, он мог умчаться по работе? Срочная командировка, собрание, совещание. ЧП на объекте, в конце концов.

— Он бы позвонил.

— Забыл телефон?

— Богдан? — заломила я бровь. — По работе он должен быть на связи двадцать четыре на семь. Исключено. Он никогда его не забывает. Он с ним спит, ест и ходит в душ.

— А уехать к матери? — предполагает Ника. — Ты говорила, что его мать живет в Краснодарском крае. Кто-нибудь ей звонил? Может, она что-то знает?

— Теоретически мог, — сиплю я, — на деле же…

— Да, глупость. И в этом случае он бы тебя предупредил, даже если бы случилось что-то срочное и непредвиденное.

— Мхм. Он ведь знал, что я жду его в Питере…

— И все-таки ей нужно позвонить.

— Я не знаю ее номера. Богдан не знакомил нас. Не успел.

— Дядя Степа? Они столько лет с Титовым дружат, наверняка он знает и его мать.

— Да. Ты права, — берусь я за телефон. — Сейчас я ему напишу…

— Давай, а я заварю нам крепкого кофе. Хочешь чего-нибудь перекусить?

— Нет, спасибо. Я не голодна. Но ты если хочешь, холодильник в твоем распоряжении, Ник.

— Окей.

Пока Ника суетится на кухне, я кидаю па сообщение с вопросом: звонил ли он маме Богдана и нет ли у него каких новостей? На первый вопрос папа ответил: звонил, она не в курсе и теперь тоже на панике. Ждет звонка. На второй: нет, новостей по-прежнему нет. Никаких. Совсем. Даже если очень хочется, Юля, новостей нет!

Ну, не может же человек бесследно исчезнуть?! В наше-то время камер, натыканных на каждом углу!

— Звонил, — говорю я, когда Ника возвращается в гостиную с двумя чашками кофе, — она не в курсе. Новостей нет, — забираю я одну посудину, цепляясь за керамическую ручку кружки. Одинокая слезинка, скатившаяся по моей щеке, булькнув, падает в напиток. За ней бежит вторая, догоняя. А я-то, наивная, думала, что уже все выплакала…

— Не отчаивайся, Юль! Я уверена, исчезновению Титова есть какое-то логическое объяснение.

— Главное, чтобы с ним все было в порядке. Остальное неважно.

Это была ужасная ночь. Длинная настолько, что тиканье часов в тишине дома начало раздражать. Каждая секунда тянулась: ни начала, ни конца. А еще выматывающая и почти бессонная.

Устроившись с телефоном в обнимку на диване в гостиной мы с Никой по очереди время от времени проваливались в тревожную дрему. Перед глазами стояли жуткие картинки. Воображение работало на полную мощь, рисуя разнообразные хоррор-вариации произошедшего с Титовым. От ограбления до убийства. Абсолютной каждое такое забытье заканчивалось моим резким пробуждением и дрожью от любого малейшего шороха за окнами. Будь то завывание ветра или лай соседской собаки.

Я сбилась со счету, сколько раз набирала номер Богдана и сколько раз проверяла телефон в надежде увидеть или услышать новости от папы. Ничего. И снова, и снова, и снова ни-че-го! Жизнь зациклилась, а я превратилось в одно большое «жду». Вот только чего?

Уже под утро лежать и бездействовать стало невыносимо. Вероника задремала. Я осторожно выползла из-под покрывала и на цыпочках прошла на кухню. В темноте нашла зарядку и подключила к сети телефон. Экран засветился и показал страшные пять ноль-ноль утра. Двадцать три часа с момента нашего последнего разговора. Еще немного, и сутки.

Невозможно! Нужно что-то начинать делать. Ожидание убивает.

Я поставила чайник и взялась за первую попавшуюся ручку. Выдрала лист из кулинарной книжки и открыла браузер. В пару кликов нашла список столичных больниц. Ровно в пять пятнадцать начала их обзванивать. Планомерно, по списку, не пропуская ни одной. Повторяя раз за разом в трубку:

— Здравствуйте! К вам не поступал пациент…

— Доброе утро, а к вам не привозили…

— Здрасте, подскажите, не было ли у вас вчера…

Вычеркивая адрес за адресом. Злясь! Кусая колпачок ручки. Нервно меряя шагами кухню. Снова, третий раз, щелкая на кнопку, включая бедный чайник, который уже устал закипать и остывать. Ну, где же ты, Дан?!

Еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Чокнусь от тишины в голове. Замирать каждый раз в ожидании ответа с того конца провода — маленькая смерть! А вдруг мне скажут «да»? Вдруг все слишком плохо? Я не переживу. Вот только и «нет» пугает не меньше.

В конце концов я наливаю себе полуостывший кипяток, плюхаясь пятой точкой на стул. Уставившись перед собой, гипнотизирую взглядом одну точку. Я устала. У меня болит спина и ломит шею. Голова сейчас треснет, как арбуз. Глаза режет, они требуют передышки. Сердце колет. Хочется лечь и пропасть из этой жизни. Ничего не видеть, не слышать и не чувствовать.

Потираю переносицу, растирая виски. Я не могу. Сдаться не могу! Не сейчас, когда прошла почти половину списка. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо!

Схватившись за телефон, набираю новый номер, начиная заново свое:

— Здравствуйте…

— Доброе утро…

— Будьте добры…

Секунды складываются в минуты, минуты в часы. Я черкаю номер за номером, адрес за адресом, разрезая стержнем бумагу. За окном только-только начинает светать, когда с очередным звонком я на мгновение вижу проблеск «света» в сутках мрака.

— Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, к вам вчера не поступал мужчина тридцати девяти лет? Высокий. Рост примерно метр восемьдесят пять. Спортивного телосложения. Темно-русые волосы, карие глаза.

— Подождите секундочку, — зашуршали листами в трубке. Снова. Как и несколько десятков раз до этого.

— Жду.

— Темно-русые волосы, говорите? Да, был.

Сердечко подпрыгнуло.

— И борода! — выпалила я. — Приличная такая стильная борода, да?!

— Оу, нет, девушка. Наш не бородатый.

Все снова померкло.

Даже не знаю: радоваться или расстраиваться.

— Спасибо. Извините.

В списке оставалось всего два номера. Две клинические больницы. Набирая предпоследний, я ощутила, что у меня дрожат руки. Пальцы не попадают по цифрам. Если этот список закончится, дальше даже думать страшно, номера каких «учреждений» мне придется обзванивать.

— Доброе утро, девушка. Подскажите, вчера утром или вечером к вам не поступал мужчина? Темно-русые волосы, карие глаза. Борода. Спортивный и ростом метр восемьдесят пять. Зовут Б…

— Был, — перебила меня женщина. — Вчера утром поступил мужчина без документов. Полностью подходит под ваше описание. Сейчас его состояние врачи оценивают как стабильное. Вечером перевели из реанимации в общую палату. В себя он пока не приходил.

Шаги по больничному коридору почти не слышны. Их перебивает стук моего сердца в груди. В ушах будто барабаны выбивают марш. Я мысленно молюсь о том, что он нашелся. Даже фото, показанное медсестре, кивнувшей в ответ на вопрос «он ли это», все равно не дает стопроцентной гарантии. Я хочу его увидеть своими глазами.

— Только вам дали неточную информацию, — встрепенувшись, уточняет медсестра. — Произошла некоторая путаница. Мужчина все еще в реанимации, так как не приходил в сознание.

У меня внутри все холодеет.

— Но по фото точно ваш, — будто успокаивает.

Нервно тереблю рукава вязаной кофты, до крови кусая губы. Нам в приемном сунули халаты и бахилы. Сопровождает нас та же медсестра, которая опознала Богдана. Идем к заведующему отделением реанимации, он нам и расскажет, что случилось с моим Даном.

Медсестра по имени Дарья стучит в дверь с табличкой «Заведующий отделением ОРИТ Сурков А.В.».

— Александр Васильевич, к вам по поводу поступившего без документов.

— Нашлись-таки? — слышится уставший вздох. — Пусть заходят.

Нас с папой дважды просить не нужно.

— Здравствуйте, Александр Васильевич, — тянет руку па, приветственно пожимая ладонь заведующему. — Мы по поводу поступившего вчера к вам мужчины. Он без документов, и нам сказали, что и без сознания.

Врач в голубом костюме оглядывает нас, как мне кажется с подозрением. Чуть дольше задерживает свой взгляд на мне. Хмурится. Да, видок у меня скверный. Растрепанная, бледная с темными кругами под глазами от недосыпа.

— Вот фото, — папа протягивает телефон, на экране которого фотография Богдана.

— Да, — вздохнув, кивнул врач. — Это он. Из органов тоже звонили не так давно, интересовались поступившими накануне. Должны подъехать.

— Слава богу!

— Нашелся!

Выдыхаем с папой одновременно.

— Мы его почти сутки ищем. С прошлого утра на связь не выходил, — говорит па. У меня же руки трясутся от нервного напряжения и практически бессонной ночи. Сердечко так и вовсе сходит с ума.

— Что с ним? — спрашиваю сразу, как только получается хоть слово вытолкнуть из сжатого спазмом горла.

— Кем вы ему приходитесь? И документы привезли? — убирает руки в карманы брюк Сурков.

— Он мой жених, — отвечаю быстрее, чем отец.

— Копии документов, — папа протягивает папку. — Оригиналы должны были быть у него.

— Да, он должен был ехать в аэропорт, — уточняю я.

— Титов Богдан Андреевич. Угу, — знакомится с копиями врач. — Мужчина поступил к нам без каких-либо документов. Без сознания, с черепно-мозговой травмой. Сломаны пара ребер. Многочисленные ссадины и гематомы. А также закрытый перелом лучевой кости левой руки, — ровным и будничным тоном говорит врач.

У меня же волосы дыбом.

— Его можно увидеть? — с надеждой спрашиваю.

— В реанимацию никого не пускаем, — холодно выдает мужчина.

— Ну, хоть одним глазком, пожалуйста, — взмолилась я и схватила папу за руку. Слезы вот-вот хлынут, глаза щиплет адски. Но я держусь. — На пару секундочек, чтобы убедиться, что это он!

— Хорошо, — смягчается врач. — Пройдемте, — предлагает выйти из кабинета. — Только у вас пара минут, не больше.

Мужчины идут впереди, я за ними. Молчаливой тенью. Нас пускают в коридор, вдоль которого сплошь тянутся двери и огромные окна. Палаты реанимации. Там койки с пациентами. Из некоторых доносится писк аппаратуры. Зрелище не для слабонервных.

К горлу подкатывает тошнотворный ком, в нос ударяет резкий запах медикаментов. Я обнимаю себя за плечи, выдыхая сквозь приоткрытые губы сдавленный визг, когда за очередным окном, вижу фигуру на больничной койке.

Как сквозь вату доносятся слова Суркова:

— Вот ваш потерявшийся. Смотрите, я пока к нему подойду, — говорит и заходит в двери. Подходит к кровати, которая стоит напротив окна. Я вижу уже до боли любимую бороду. Перевязанную голову и руку в гипсе.

Всхлипываю. Перед глазами все плывет. Отец тут же обхватывает меня за плечи.

— Держись, Юлек, главное, что жив.

— Угу, — киваю и шмыгаю носом. Как заведенная повторяю по круг: нашелся — остальное мелочи. Но это не унимает моей дрожи. Кто, что, зачем, как это случилось? До сих пор ни одного внятного ответа.

Врач, кивнув нам, проверяет какие-то данные на аппарате. Удовлетворившись показателями, выходит к нам. Мы с па молча идем за ним в коридор, покидая отделение реанимации. Наши «пара минут» закончились.

— Полученные травмы следствием чего могут быть? — словно прочитав мои мысли, спрашивает отец. Вид у него такой же ошарашенный, как и мой. Мы попросту не ожидали такого. Сильный, габаритный, спортивный Титов в совершенно беспомощном состоянии. Как?!

— Очень похоже на избиение. Сомневаюсь, что такой комплекции мужчина не мог дать отпор обидчику. У него запястья в ссадинах с отеком, но кисти целы. Я склоняюсь к тому, что драка была не с одним лицом. Похоже на группу, — меня шокирует ответ.

Мы с папой переглядываемся. Внутри все холодеет.

Но кто? Кто мог это сделать?

— Почему он без сознания? — первым берет себя в руки Степан Аркадьевич.

— Травма головы.

— Это опасно? Как долго он будет без сознания? — перехватываю врача за руку. — Пожалуйста, только говорите, как есть. Не скрывайте от нас ничего, пожа-а-алуйста, — тяну жалобно.

— Ваш мужчина достаточно крепкий, и здоровье у него соответствующее. Немногие молодые могут похвастаться таким, — хмыкает. — Ждем, когда придет в сознание. Тут все индивидуально и много медицинских терминов, которыми я не стал бы вас грузить, — переводит свой взгляд с меня на отца. Папа кивает. — Поэтому ждем. Критичного по результатам осмотра нет. Необходимая терапия проводится.

— Что-то нужно? Может, медикаменты какие? Или специалисты? — спрашивает отец.

— Все есть. Езжайте домой, здесь есть кому за ним присмотреть.

— А еще, — снова спрашиваю. Вижу уставший взгляд Александра Васильевича. — Какие последствия возможны?

— Не будем забегать вперед. Придет в себя, будем обследовать дополнительно.

— Спасибо, — благодарю, и заведующий, кивнув, оставляет нас одних.

Сумасшедшие сутки.

— Поехали домой, Юль, ты на ногах еле стоишь, — приобнимает папа и тянет меня за собой.

— Я бы здесь осталась. Хочу, чтобы, когда он придет в сознание, увидел меня, понимаешь? — снова шмыгаю носом. Знаю, что смотрюсь сейчас жалко, но, когда увидела Дана, что-то внутри сломалось.

— Главное, что живой. Выходим, поставим на ноги. Но для этого нужны будут силы, слышишь? А увидев тебя вот такой, он еще больше будет переживать. Ты нужна ему с улыбкой на личике, малышка, — успокаивает па.

Сам же устал не меньше меня. Также не спал и занимался поисками. На выходе из отделения папа подходит к медсестре на посту. Просит позвонить, как только Дан придет в себя, и оставляет оба наших номера. А затем мы покидаем больницу.

Папа прав, нужно выспаться, чтобы набраться сил. Они нам понадобятся.

Глава 39

Еле осилив обед, который мы заказали домой, я наконец возвращаюсь в свою комнату, поцеловав отца в щеку.

— Давай, отдыхать и верить, что все обойдется, — чмокает меня в лоб па.

— И ты, — обнимаю его, нежась в тепле родных рук.

Кивает в ответ.

Оказавшись в комнате, первым делом направляюсь в душ. Раздеваюсь, забираюсь под горячую воду, ощущая всю тяжесть прошедшей ночи. Все волнение об учебе отошло на… да черт его знает, на какой план! Плевать на все. Главное, чтобы Дан был живой и здоровый. Вместе мы справимся с любыми трудностями.

После душа накидываю махровый халат и забираюсь под одеяло, кутаясь в нем. За окном светло, на часах час дня. Но глаза слипаются после горячей воды. Мышцы ноют от усталости. Голова болит, душа не на месте, не помогло даже то, что я его увидела.

Укладываюсь поудобнее на бок и закрываю глаза. Представляю, что, если бы Дан был сейчас рядом? Он бы обнял меня, уткнувшись носом в волосы. Притянул к себе, прижимая крепко. Прошептал бы что-нибудь милое, обязательно сказав: котенок. И я уснула бы под мерный стук его сердца и окутывающее от макушки до пят тепло…

— Юлька, — резко выныриваю из сна. Папа сидит рядом на кровати. На лице улыбка. По глазам вижу, что так и не ложился спать в отличие от меня.

— Что-то с Даном?! — тут же сажусь на постели.

— Ага. Отзвонились. Пришел в себя!

Я взвизгиваю, подпрыгиваю на кровати и кидаюсь в объятия родителя.

— Ура, божечки! — всхлипываю. — Тогда чего сидим? Поехали к нему! — спрыгиваю и тороплюсь к шкафу. Начинаю в суматохе перебирать шмотки, откидывая ненужное.

Папа осаждает меня своим:

— Юль, подожди. Не форси.

Оборачиваюсь.

— Что?

— К нему все равно сейчас не пустят, — укладывает ладони на мои плечи. — Начнутся обследования, помнишь слова доктора? Сказали уточнить завтра утром, как Титов будет себя чувствовать. Скорее всего, его к этому времени переведут в обычную палату. И вот тогда можно будет лететь сломя голову. Сейчас — бесполезно.

— Черт!

Па как всегда прав. Видимо, заметив, как опустились мои руки, сжимающие кофту, отец притянул меня к себе и обнял. Я уткнулась носом в его грудь и выдохнула с трудом. Нет, и все-таки я не представляю, что бы я делала без него. Распалась бы на атомы от страха, потерянности и безысходности.

— Терпения, Юлек, — гладит по растрепанным волосам. — Все будет.

Будет-то будет, но в моменте ожидание и тянущееся время — убивают!

День проходит, как в тумане. Я что-то делаю, с кем-то разговариваю, кажется, звоню Веронике и даже пытаюсь смотреть фильм. Но мысли все крутятся вокруг больницы и Титова. В итоге я не знаю, как пережила эту ночь! Это было адски невыносимо знать, что Дан в сознании. Но меня рядом нет. Как ему передать свои чувства? Не написать, не позвонить… Выть хочется!

Уже в девять утра следующего дня я спускаюсь в гостиную, будучи в полной боевой готовности. Папа звонит в больницу, ему сообщают радостную новость: Титова перевели из реанимации. А это значит, что мы можем его увидеть! Да!

— Па, погнали, — в нетерпении пляшу вокруг него, хватаясь за пуховик.

— Завтракать, Юль! — командует Данилов-старший непримиримым тоном.

Сквасив лицо, я вздыхаю. Но покорно иду за Степаном Аркадьевичем на кухню. Попробуй откажи! С трудом запихиваю в себя бутерброд. Делаю пару глотков чая, тут же бросая кружку в раковину:

— Все!

— Юль, блин, — качает головой родитель, но спорить не решается.

Примерно через час, пробравшись сквозь пробки, мы попадаем в больницу. Папа все время на телефоне. Я так понимаю, что он разговаривает с адвокатом Богдана и начальником безопасности фирмы. На мой вопрос, что там удалось узнать, папа ответил коротко:

— Работаем.

В отделении надеваем халаты и бахилы. Я не тороплюсь, а буквально лечу на встречу с Даном. Безумно скучаю и волнуюсь за него. Кажется, еще секунда промедления — и меня взорвет от переизбытка чувств.

Отцу снова кто-то звонит.

— Юль, иди, я поговорю и догоню тебя, — кивает и спускается обратно.

Я же иду в уже знакомое отделение. Топаю по длинному коридору и нахожу ту самую медсестру Дашу. Она мне любезно улыбается и провожает до кабинета врача, пожелав удачи. Что? Зачем и почему? Непонятно.

— Здравствуйте, — постучав, ныряю носом за дверь с табличкой «Сурикова А.В».

— Здравствуйте. Юлия, верно? — здоровается Александр Васильевич в ответ.

Я киваю.

— Присядьте, — приглашает войти.

— Мне бы к Богдану, — виновато улыбаюсь, но, поджав губы, все же прохожу и сажусь напротив него. — Можно его увидеть?

— Тут такое дело… — начинает мужчина. — Юля, я не могу вам разрешить навестить Титова, — выдает мне мужчина.

Кажется, мои глаза от удивления расширяются.

— В смысле? — не поняла я.

— В том самом, — откладывает ручку, которой что-то писал, складывает перед собой руки. — Приехала его мать. Запретила пускать к нему кого-либо. Она кровный родственник — я не могу пойти против ее решения. Вы же…

— Как это? Вообще никого?!

— Никого. Устроила нам тут скандал. Переругалась со всем отделением и медсестрами. Ирина Григорьевна считает, что ее сыну сейчас не нужны лишние переживания. В общем… — он замолкает и тут же спрашивает, — а вы с ней знакомы?

— Не успели, — виновато пожимаю плечами. — Все закрутилось слишком… быстро.

Поправляю выбившуюся прядку волос, пряча ее за ухо. Кажется, что за последние двое-трое суток я уже исчерпала весь лимит паники. А, нет. Она снова поднимается, выползая откуда-то из глубин души. Что значит, я не могу увидеть Титова? Как это я не попаду к Богдану? Он должен знать, что я здесь! Для него это не переживания! Для него это… это…

Зажмуриваюсь, вздыхая. Открываю глаза и вижу, как врач понимающе кивает.

— Я могу с ней поговорить? С его мамой?

— Она сейчас у него в палате. Можете только подождать ее в фойе.

— Хорошо, я поняла. Как его состояние? — решаюсь уточнить.

— К сожалению, и тут не могу вам ничего сказать.

Киваю. И выхожу из кабинета. Снова разбита.

Прохожу к сестринскому посту, усаживаюсь на скамейку. Ждать? Ну хорошо, я еще подожду. Но моего терпения не хватает надолго. Я еложу на скамье, будто у меня шило в одном месте. Может, она там просидит весь день безвылазно?

— Девушки, не подскажете, в какую палату перевели Титова? — спрашиваю, подойдя к стойке сестринского поста.

— Так в триста двадцать пятую.

— Спасибо, — благодарю и, когда в отделение поступил пациент, ныряю в коридор.

Искать долго не приходится. Останавливаюсь у нужной палаты. Прислушиваюсь. Ничего не слышно. Стучу пару раз и, готовая уже открыть дверь, берусь за ручку, как она тут же распахивается. Я вздрагиваю.

На пороге стоит женщина, лет… не знаю. Мама Богдана явно очень хорошо выглядит для своих лет. Миниатюрного телосложения, тем не менее выглядит пугающе грозно. Нависает надо мной. Хотя я клянусь, мы одного роста! Умудряется давить авторитетом? Маленькая девочка Юля внутри меня пугливо сжимается в комочек.

— Здравствуйте, я…

Ирина Григорьевна выходит из палаты, тем самым даже не дав мне возможности туда заглянуть. Заставляет отступить на шаг назад и захлопывает дверь. Взмахнув полами накинутого на плечи белого халата, интересуется отнюдь не вежливо:

— Девушка, вы кто?

— Меня зовут Юля. Юля Данилова, я дочь Степана Данилова, лучшего друга Богдана, — представляюсь. Но под строгим и полным неприязни взглядом женщины чувствую себя так, будто на меня ведро помоев вылили. Ничтожной маленькой букашкой перед умудренным опытом коршуном.

Неприятная дама. Да простит меня Богдан…

— Ясно, Юля Данилова. Только другу дочери здесь точно не место, — жестко припечатывает женщина. — К моему сыну абы кто не будет ходить. Его палата — не проходной двор!

— Но я…

— Девочка, ротик свой прикрой, — цыкнула дамочка. — Мой сын отдыхает. Разворачивайся и уходи по-хорошему. Иначе я вызову охрану. Врач разве тебе не объяснил, как обстоят дела? Посещение разрешено только родственникам. Точка.

— Всего пять минут, клянусь! — начинаю упираться.

Если понадобится, готова умолять, но только бы увидеть Богдана. Однако мать Титова совершенно непрошибаема! С небывалой прытью Ирина Григорьевна подхватывает меня под руку и тянет к выходу из отделения.

— Подождите! Да постойте же! — пытаюсь договориться. — Пусть он сам скажет, что не хочет видеть, слышите? Вы не можете решать за дееспособного взрослого мужчину!

— Мой сын, видимо, не совсем в своем уме, раз спутался с малолеткой! — кинула мне перед тем, как хлопнуть дверью перед моим носом, практически вытолкнув на лестницу.

Спутался? Малолетка? Теперь понятно, что за реакция. Такая «невестка» ее не устраивает. А какая устроит? Может, она уже и Илону к нему в палату притащить успела? Блин!

Психанув, бью кулаком по двери. Слышу:

— Никого постороннего не пускать к Титову! — голос Ирины из-за дверей. Видимо, дает наказ медсестрам. Зашибись!

Припадаю к стене, задрав голову вверх. И не подумаю уходить!

Слышу шаги на лестнице и голос отца:

— Юль, а ты чего здесь?

— Там мама Богдана заправляет балом. Выгнала меня и даже не подпустила к нему, — шмыгаю носом. Но не реву. Я сильная. И с этим справлюсь!

— Вот это новость. Сейчас решим, — берется за ручку.

— Пап, она пригрозила охраной! — торможу его.

— Сейчас разберемся, — кивает мне и дергает дверь на себя.

Я, зябко передернув плечами, торопливо ныряю в коридор за ним следом.

Папа слишком интеллигентный, чтобы закатывать медицинскому персоналу истерики и яростно качать права на пустом месте. Вообще, сколько себя помню, по пальцам можно пересчитать моменты, когда он реально повышал голос. На меня, на маму, или на подчиненных — неважно. Громкие слова — не его стиль.

Степан Аркадьевич Данилов прекрасно умеет давить: взглядом, тоном и харизмой. Как бы странно это не звучало. Иногда одна его взлетевшая бровь действует покруче любого самого прочного кляпа. Уж я-то знаю!

Без оров на все отделение, благих матов и лишних эмоций, па добивается встречи с заведующим и матерью Богдана. Вызывает их на разговор и кроет такими аргументами в пользу своей правоты, что у меня бессовестно прорывается улыбка. Матери Дана просто нечем ему ответить! Чем дальше, тем больше ее это злит и раздражает. Женщина упрямо пытается вывести моего отца на эмоции. Без толку. На каждый ее грубый выпад папа отвечает сдержанно и сухо.

Я стою в стороне, на приличном расстоянии от троицы и стараюсь слиться с белыми стенами. Только бы лишний раз не отсвечивать перед взбешенной матерью Титова. Саму же аж подбрасывает от нетерпения. Дверь в палату Дана в пяти шагах от меня.

Воровато оглядываюсь. Заламывая руки, Ирина Григорьевна стоит ко мне в пол-оборота. И если изначально она, как коршун за мышкой, следила за мной, то сейчас все ее внимание переключилось на мужчин. Сурков, под напором папиной правоты, тоже начинает сдаваться.

Юридически Ирина Григорьевна не имеет никакого права решать за сына. Это понимаю даже девятнадцатилетняя я. И все же, может, стоит подождать официального разрешения? Буду хорошей девочкой. Плюс-минус пару минут роли не сыграют. Верно?

Сцепив ладони в кулаки прохожусь вдоль стены. Туда. Обратно.

Нет! Сыграют! Судя по накалу эмоций, мама Дана может спорить до бесконечности. Чем дальше, тем громче голос женщины разносится по коридорам. Я же, если немедленно не увижу Титова, чокнусь!

В очередной раз, когда Ирина Григорьевна Титова выкрикивает что-то вроде:

— Он мой сын, и решения принимать буду я!

Я решительно срываюсь с места. Руки дрожат. В пару-тройку широких шагов подлетаю к палате номер «триста двадцать пять». Дергаю дверь за ручку, буквально впрыгивая в комнату, захлопывая ее за своей спиной. С губ срывается:

— Дан…

Но сердце тут же ухает в пятки. Замираю в пороге. Глаза лезут на лоб от увиденного.

— Ты куда собрался?! — вскрикиваю в ужасе. — Ты что творишь?!

Титов сидит на постели и под недовольный писк приборов срывает с себя датчики, явно планируя подняться. Однако, услышав мой испуганный визг, Богдан поднимает взгляд.

В то мгновение, которое Титову надо, чтобы осмыслить, кого он перед собой видит, мое сердце чуть не глохнет от страха. А вдруг он меня не вспомнит, не узнает, не захочет видеть? Вдруг… Но вот я слышу его тяжелый вздох и тихое:

— Юлька… Юль!

Богдан делает попытку встать с больничной койки. Я, всхлипнув, бросаюсь к нему. Шелестя бахилами, потеряв слетевший с плеч халат, обнимаю за шею, стараясь не задеть его левую руку в гипсовой лангете. Стискиваю в своих руках!

Дан, покачнувшись от силы моего напора, смеется тихо, крепко-крепко прижимая к себе. Дышит часто и тяжело. Наконец-то! Он здесь. Рядом. Мой! Земля уходит из-под ног. Неужели эти страшные двое суток позади?! Нескончаемые, мрачные, угрюмые, убивающие своей неизвестностью сорок восемь часов отчаяния и паники! Боже!

— Живой! — шепчу, повторяя снова и снова. — Живой!

Его рука меня крепче обнимает. Я рыдаю. Слезы катятся по щекам беспрерывным потоком. Голова кружится, в глазах темнеет. Зажмуриваюсь, повисая у Титова не шее. Он помнит! Он меня помнит! Господи, даже представить было страшно, а что, если нет?! Начитавшись по дурости в интернете разных ужасов от полной потери памяти до частичной амнезии при серьезной черепно-мозговой травме, нафантазировала себе кошмаров. Даже себе боялась признаться, что опасаюсь этой первой встречи. Но он помнит!

— Я так сильно испугалась!

— Все хорошо, — шепчет Титов, поглаживая широкой ладонью меня по спине. — Все уже хорошо, Юль.

Шум скандала из коридора доносится и сюда. Но все крики Ирины Григорьевны отходят на задний план. Эхо, не более того. В висках с бешеной скоростью долбит кровь. Дан прав — все позади. Все самое плохое уже позади! Мы вдвоем будто в спасительном вакууме. Время останавливается, мир перестает существовать. Мамочки, кто бы знал, как я сильно его люблю!

Отстраняюсь, обхватывая ладонями бородатые щеки Титова. Разглядываю лицо в ссадинах и синяках. Начинаю рыдать с новой силой. Ничего не могу с собой поделать. Я плакса. Я всю жизнь была ужасной плаксой!

— Эй, — ругается Богдан, — ну, ты чего рыдаешь, Юль? — улыбается, а я, взвыв, снова всхлипываю. — Ну, хватит. Успокаивайся, котенок! Вот он я, жив и почти здоров. Тихо, — обхватывает ладонью за затылок, притягивая к себе, нежно чмокнув в уголок губ. — Перестань. Я же тебе говорил, помнишь? Не стою я твоих слез, котенок.

— Стоишь! — пламенно уверяю. — Еще как стоишь! Я так испугалась!

— Все уже позади.

Чуть отстранившись, рукавом кофты смахиваю со щек мокрые дорожки от слез. Пробегаю глазами по фигуре Титова в белой футболке и спортивных штанах. Синяки, синяки, синяки. Бровь рассечена, на голове повязка, рука в гипсе. Бледный, под глазами темные круги.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, поглаживая пальчиками любимые бородатые щеки. За два дня щетина отросла и явно требовала похода в салон, превратившись из идеальной и ухоженной в сущий беспорядок.

— А как выгляжу, Юль?

— Паршиво, честно говоря.

— Вот и чувствую я себя так же, — снова улыбается, — честно говоря.

Я понимаю, что по большей части Титов это делает, чтобы меня успокоить. Улыбается. Так много и нарочито беззаботно. Чтобы не показывать, как ему тяжело, плохо и больно. Чтобы я не рыдала и не волновалась. Но на меня эти его улыбочки имеют обратный эффект. Я кусаю губы, чтобы снова не заплакать.

— Не вздумай! — предупреждает Дан.

— Ляг, — осторожно давлю на его плечи, — тебе надо лежать. Куда ты вообще собрался?

Богдан поддается. Осторожно ложится обратно на койку, падая головой на подушку. Я слышу вздох. Всего на считанные доли секунды вижу промелькнувшую на лице гримасу боли. Вспоминаю слова врача про ребра. Задираю край футболки. Блин. Я сейчас снова начну биться в истерике. Ему же больно! Это невыносимо, когда родному и любимому человеку больно.

Видимо, эмоции слишком ярко отразились у меня на лице, потому что Дан аккуратно отобрал у меня край своей футболки, опуская ее.

— С кем там так яростно спорит мать? — спрашивает Титов. — Визг на всю больницу стоит. Ее, если понесло, не остановишь.

Я морщусь, присаживаясь на край койки. Дан перехватывает мою ладошку, сжимая в своей. Машинально поглаживая большим пальцем запястье.

— С папой и заведующим отделением, — приходится признаться. — Она запретила пускать к тебе кого-то без ее разрешения, — жалуюсь, дуя губы. — Меня не пустила.

Дан морщится:

— Она тебе что-то наговорила, Юль? Только честно.

— Ерунда.

— Врешь?

Я пожимаю плечами. Титов качает головой:

— Прости, что вам пришлось познакомиться в подобной ситуации.

— Это точно не твоя вина.

— У моей матери весьма непростой характер. Она неплохая, просто живет, будучи уверенной, что в этом мире существует одна правда. Ее. Какую бы «ерунду» она тебе не наговорила, не слушай и не воспринимай всерьез, — подмигивает Дан.

Я наконец-то нахожу в себе силы улыбнуться. Наклоняюсь, утыкаясь носом Дану в шею. Выдыхаю, чувствуя, как крепче сжимается рука на моих плечах, обнимая. Шепчу:

— Я очень сильно тебя люблю. И очень сильно за тебя испугалась.

— Я тоже тебя люблю, Котенок. Мы справимся.

— Обязательно! — целую Дана в скулу.

Мы замолкаем. Я практически бессовестно улеглась рядом с Титовым на койку. Если сейчас кто-то зайдет, будет очень неловко и неудобно. Но у меня попросту нет сил, чтобы подняться. Только сейчас, в этот момент, я понимаю, насколько вымоталась. Эмоционально и физически истощила все свои резервы. Мне нужна передышка. Пусть это будет всего пара минут в объятиях Титова, но они нужны мне так же сильно, как воздух!

— У тебя не будет проблем в Академии, Юль? Из-за прогулов?

Я поджимаю губы. Прямой вопрос, который требует прямой ответ. Вот только сейчас не самое лучшее время для признаний. Лишние волнения Дану противопоказаны. Но и врать я тоже не хочу…

— Что-то не так? — спрашивает Титов, будто почувствовав мое замешательство.

— Тут такое дело… — начинаю, но договорить не успеваю.

Дверь в палату открывается. Я испуганно подскакиваю на ноги. Титов хватает меня за руку, не давая отскочить от него в другой конец комнаты. В палате появляется его мать.

— Что здесь происходит? — грозно вопрошает Ирина Григорьевна, сверля меня своим недовольным взглядом.

— Я уже ухожу, — кидаю, дергаясь в сторону двери.

Богдан не дает. Крепче сжимает пальцами мое запястье, возвращая обратно. Заставляет сесть рядом с ним. Припечатывая мать своим решительным:

— Юля остается со мной. А тебе пора отдохнуть, — добавляет с напором, — мам.

Глава 40

От того тона, каким Титов попросил маму «на выход», стало не по себе. Не хотелось бы ощутить подобную холодность в собственный адрес. Вот теперь вполне очевидно, что у мамы и сына не самые теплые взаимоотношения. Во многом, полагаю, потому, что Ирина Григорьевна любит указывать другим, как им стоит жить. Характер у нее такой — непримиримый. Не знаю, хорошо это или плохо. Не берусь судить. Но какой-то благородной частичкой души мне сейчас стало ее жаль.

— Прости, что? — переспрашивает Ирина Григорьевна, краснея пуще прежнего.

— Я говорю, что, кто, когда и где будет меня навещать, я вполне способен решить сам, мама, — спокойно отвечает Дан, крепче сжимая мою ладонь. — А тебе пора отдохнуть после перелета и бессонной ночи.

Женщина поправляет невидимую складку на подоле своего платья и пугающе спокойно переспрашивает:

— Ты выгоняешь собственную мать?

— Я тебя не выгоняю, а отправляю в отель. Выспаться и нормально пообедать, а не фаст фудом из столовой. Прошу, давай хотя бы сейчас без скандалов? И тебе, и мне нужен отдых. Увидимся завтра.

— Но как я оставлю тебя одного, Богдан?!

— Я не один. Со мной останется Юля. Правда? — смотрит на меня Титов.

Я киваю. Выдавливая сквозь скованное горло сиплое:

— Мхм. То есть, да. Да, конечно!

Женщина недовольно морщит нос, высокомерно отворачиваясь. Я не знаю, что я к ней чувствую. Честно. Не могу сказать, что обижена за те слова и «малолетку», которую она бросила мне в лицо. Для нее вся эта ситуация тоже стала потрясением. Да. Но и подругами мы станем вряд ли.

В тот момент, когда Ирина Григорьевна, подхватив свою сумочку, двинулась на выход, в пороге появился папа. Проводив маму Дана взглядом, полным молчаливого упрека, Степан Аркадьевич закрывает дверь и проходит в палату. Смотрит на меня. Подмигивает. И переводит взгляд на Титова. Улыбается бодро, будто и не было его бессонных ночей. Говорит:

— Хреново выглядишь, дружище. Прям как в бурные молодые годы! Ничего не меняется, — пожимает другу здоровую руку. — Как ты? Как самочувствие?

— Как ты и сказал — хреново, — улыбается Дан. — Спасибо, Степ. За все.

— Ерунда. Это вон Юльке «спасибо», она обзвонила все больницы и нашла тебя раньше правоохранительных органов.

Я смущенно отвожу взгляд, когда Титов оборачивается и смотрит в мою сторону. Внимательно и с такой нежностью, что в сердце щемит.

— Нехило ты нас всех заставил поволноваться, — продолжает па, подкатывая к больничной койке стул.

— Вношу разнообразие в вашу скучную и унылую жизнь.

— О, он еще и шутит. Ну, значит, точно все в порядке, — смеется па.

Я улыбаюсь.

Между мужчинами завязывается разговор. Я молчу, стараясь не отсвечивать, но уши ловят каждое слово. Несмотря на слабость и явное желание поспать, Богдан рассказывает про то утро, когда я ждала его в Питере.

Он вышел из дома раньше обычного, чтобы поехать в офис. Буквально через час после нашего созвона. Спустился на подземную парковку, где мы с ним столько раз оставляли машину, и столкнулся с компанией парней. Все, как один, борзые.

— Их было пятеро, — наморщив лоб, вспоминает Титов. — По крайней мере, в моем поле зрения.

На этот моменте я охаю, крепче стискивая пальцы Богдана. Дан стреляет глазами в сторону папы. Тот, сообразив, что такая история не для моих девичьих нежных ушей, быстренько пытается меня спровадить, говоря:

— Юльчик, принесешь мне кофе? На первом этаже стоит автомат. Валюсь с ног от усталости.

— Но, пап! Я уже не маленькая!

— Юля.

Я обиженно вздыхаю.

— Ладно. Скоро вернусь.

Выпускаю руку Титова из своего захвата и, оглядываясь, выхожу из палаты. В пороге чуть не налетаю на серьезного мужчину в форме. Судя по всему, следователь.

— Добрый день, девушка, — басит мужчина. — Палата номер триста двадцать пять, верно? Здесь Богдан Титов?

— З-здесь, — заикаюсь я, отступая от двери. — Здравствуйте. Что-то удалось узнать? — не сдержавшись, интересуюсь.

Мужчина перехватывает удобней черную папку и машет головой:

— К сожалению, это конфиденциальная информация, — больше не говоря ни слова, заходит в палату к папе и Дану.

Я растерянно таращусь на закрытую дверь. Меня сожрет любопытство. Но я не уверена, что мои нервы выдержат вот прямо сейчас услышать рассказ Титова. Слишком все близко, больно и страшно.

Решаю не испытывать себя на прочность и спускаюсь на первый этаж больницы. Нахожу в фойе тот самый автомат с кофе и делаю сразу два крепких эспрессо. Себе и папе.

Пока машина гудит и жужжит, глубоко тону в собственных мыслях. Настолько, что голос, раздавшийся у меня за спиной, становится неприятной неожиданностью.

— Поговорим, юная леди?

Оборачиваюсь, Ирина Григорьевна стоит всего в шаге от меня. Повесив сумочку на локоть, сверлит своим тяжелым взглядом. Ощущение, что она меня не на разговор вызывает, а на смертный бой! Слишком торжественная гримаса на ее худощавом лице.

— Разве вы не уехали домой?

Мама Богдана высокомерно закатывает глаза.

— Вопреки словам сына, я не вижу необходимости в отбытии в гостиницу. А вот необходимость в нашей с тобой беседе по душам — да. Побеседуем наедине. Как опытная женщина с мудрой женщиной. Я ведь могу считать тебя мудрой и взрослой, Юлия? Раз уж ты замахнулась на такого взрослого мужчину, как мой сын!

Юльку отпускать нет ни желания, ни сил. До зубного скрежета. Но разговор, на который мы вышли со Степаном, явно не для ушек моей девочки. Не думал я, что в сорокет окажусь участником подобного переплета. Вроде лихие девяностые канули в лету.

Одному богу известно, как я еще из реанимации деру не дал, когда очнулся. Пришел в себя и не сразу понял, где нахожусь. Тело ломит, башка тяжелая, нет сил даже на вдох полной грудью. Болит все. Но в мыслях же только Юля, которая ждет меня в Питере. А я хрен знает сколько здесь валяюсь. Мне нужен телефон. Мне нужно уходить. Да какой там!

Потом и вовсе обкололи сильнодействующими обезболивающими, и меня унесло. Когда в следующий раз открыл глаза, в палате уже была мать. Честно, был удивлен. Ее-то уж точно я не ожидал увидеть у больничной койки. У нее же трудный, мать его, кот!

Делаю вдох, гашу стон. Боль в ребрах скручивает до звезд в глазах. Пожалуй, из всего имеющегося — это самое неприятное. Даже отбитая черепушка так не беспокоит, хотя виски ломит жутко.

Беру свою волю в кулак и провожаю Юльку взглядом до самой двери. А стоит ей выйти из палаты, на пороге появляется мужчина по форме. В руке черная папка, в другой ксива, которую он нам со Степаном и демонстрирует.

— Добрый день. Старший следователь Майоров. Владимир Сергеевич. Мне нужен Титов Богдан Андреевич, — смотрит на меня. Ну да, тут из нас двоих только один синий и лежачий. Хотя Данилов выглядит немногим лучше. Ему бы тоже подремать часик-другой.

— Добрый, товарищ старший следователь, — тяну здоровую руку. — Титов, к вашим услугам, — обмениваемся рукопожатиями. — Это Степан Данилов, друг и будущий, надеюсь, тесть.

— Знакомы уже, — здоровается Степыч со следаком. — Падай, Володь, — кивает, освобождая единственный стул в палате.

— Благодарю. Богдан Андреевич, ваше дело веду я. Как вы понимаете, у меня будет к вам пара вопросов. Хотим уточнить кое-какую информацию касательно произошедшего.

— Валяйте.

— Помните, что с вами произошло? — спрашивает, открывая папку.

— Помню. До того момента, как отключился. Что-то уже накопали?

Следак кивает, что-то чиркает в своих бумагах, начиная:

— Думаю, Степан рассказал, что мы нашли вашу машину на загородной трассе. Мои опера почти ночь угрохали, но проследили путь вашего мерса от самого дома до выезда из города. Срисовали лица троих. Над установлением личности двоих еще работаем. Известные нам участники драки уже в розыске.

— Камеры на парковке просмотрели?

— Камеры на подземной парковке, где вы оставили машину, именно в тот промежуток времени, когда вы вышли из квартиры, а это между семью и восемью часами, были выведены из строя. В случайности я не верю. Сейчас проверяем причастность работников управляющей компании к вашему избиению. А так, как установить, что произошло за кадром, нам не удалось, хотелось бы услышать, так сказать, из уст первоисточника. Что последнее вы помните, Богдан Андреевич?

Хороший вопрос…

Утро для меня настало раньше обычного. Задолго до звонка будильника. Я поговорил с Юлькой, слетал в душ и закинул в себя чашку кофе.

Я торопился. Всем телом и душой рвался в Питер. Котенок ждет. Между нами порядка семисот километров, и это пиздец, как давит на мозг! Она далеко. Я схожу с ума. Не думал, что так хреново будет, ведь после расставания прошло всего ничего. Но, кажется, я разучился жить в одиночестве.

Одеваюсь, закрываю аппарты. Без задней мысли. Народу в коридорах почти нет. Огромный элитный ЖК начинает жить уже с раннего утра, поэтому это утро можно считать исключением. Или невезением, как оказалось несколькими минутами позже…

Спускаюсь на парковку. Внутри все трепещет и подгоняет. Помню, как снимаю тачку с сигналки. Подхожу к мерсу, но открыть дверь не успеваю.

— Эй, — окрикивает кто-то. Затем свист. Прямо привет, девяностые…

Оглядываюсь. Ко мне приближаются человек пять. Парням на вид лет двадцать-двадцать три. Здоровые лбы. Мысленно уже прикидываю возможные варианты развития событий. Явно пришли ко мне не просто поздороваться.

— Мужик, закурить не найдется? — спрашивает один из шайки.

— Не курю и вам не советую, парни.

— А время не подскажешь, дядь? — спрашивает второй.

— Крутая тачка у тебя, старик, — еще один голос.

Оцениваю шансы. Пятеро против одного. Херово. Очень херово. А эти отморозки, вероятно, смертники, раз решили прессануть на парковке, где куда ни плюнь тачки по несколько десятков лямов и камеры на каждом столбе. Это дает слабую, но надежду.

Я, конечно, могу за себя постоять. Но будь их хотя бы трое. Тут же шансы на благополучный исход стремятся к нулю. Особенно когда у одного замечаю биту. Сука!

— Парни, тороплюсь, — говорю, оценивая каждого. — Предлагаю разойтись полюбовно, — сам незаметно прячу ключи в карман, освобождая руки. Мало ли…

— Да ты не переживай, мужик, мы много твоего времени не займем, — усмехается самый крупный. Резко делая выпад вперед…

— Внешне сможете описать отморозков? Какие-то особые приметы: шрамы, хромота и прочее. Нужно понять, кто те двое, которые в обзор камер не попали.

— На память, вроде, не жалуюсь… — описываю.

Напрягаю извилины, которые начинают едва ли не скрипеть. Оказывается, после сотряса башка реально работает херово. Но, спустя почти десять минут, когда я выкладываю все, что удается вспомнить, Майоров удовлетворенно кивает:

— Отлично. Картинка проясняется. Так, Богдан Андреевич…

— Можно просто Богдан.

— Богдан, в разговоре проскакивало что-либо, указывающего на заказчика? Может, «привет» от кого передавали? Или намек какой кинули невзначай?

— Я тоже думал об этом, — влезает в разговор Степан. — От кого могло такое прилететь?

— Да кому я нужен? — потираю переносицу здоровой рукой.

— Конкуренты? — кидает версию следак. — У вас успешный бизнес, — предполагает, — может, кому-то нечаянно или специально перешли дорогу?

— Да тут, судя по масштабу, я должен был не просто «перейти дорогу», а «побегать туда-обратно», блть. Нет, я ни с кем не закусывался, — честно, предположения мужиков заставляют задуматься. — Разве что Ил могла точить на меня зуб.

— Ил — это?

— Бывшая невеста. Хотя у той ни мозгов, ни средств не хватит такое провернуть. Если это заказ, то работали явно не за «спасибо».

— Можно полное имя и фамилию, — просит Майоров, перехватывая ручку.

Я называю все данные Илоны, слабо веря в эту версию. Она, конечно, баба-истеричка, но не до такой же степени!

— В общем, — говорю, — про конкурентов я покумекаю. Но точно могу сказать, никаких посланий мне не передавали…

Били, да. От души. Сначала тот, что ближе ко мне сделал попытку налететь. Я увернулся. Это было предсказуемо. В ответ впечатал ему в рожу кулах. Что-то хрустнуло. Предположительно нос. Так как тот отшатнулся. Хлынула кровь.

— Сука, мочи падлу!

Второй, третий. Отбивался. Если бы не занятия борьбой, даже и не знаю, смог бы дать отпор? Уже, вероятней всего, валялся бы с проломленной черепушкой. Пока же, первые пару «раундов» держался сам и надавал хороших люлей придуркам.

Силы сместились, когда по ногам прилетел удар битой. Упал. Как не раздробили коленные чашечки — фантастика. А то мало того, что рука была бы в гипсе, еще и на обе ноги сделали бы калекой. Могу только предположить, что пацаны в этом деле сраные дилетанты. Наверное, только благодаря этому и остался жив. Отморозки попросту не знали, куда ударить всего раз, чтобы моментально скопытился.

Лежачего бить проще всего. Когда на тебя наваливается пятеро — шансов подняться в этой куче уже нет. Били. Прикрывал голову как мог. Не помню сколько это продолжалось. Потихоньку начал отъезжать от невыносимой боли. Забили бы до смерти, если бы один не рявкнул:

— Эй, харэ, пацаны! Мокруху вешать на себя я не собираюсь.

— Сваливаем…

— Тачку. Забираем тачку!

Я еще пытался удержать сознание. Телефон потерял еще во время драки. Ключи от тачки забрали, прошмонав карманы. Собственно, как и сам мерс. Последнее, что помню, это визг шин и мысль: жал, ь с Юлькой так поздно встретились. Потом отключился…

Поднимаю взгляд на следователя, подводя итог:

— В себя пришел уже в реанимации.

— Машина полностью сгорела, — выдает Майоров.

— Избиение с целью угона? — предполагаю.

— Такой вариант фигурирует. Но ваш адвокат, Богдан, очень мотивирован, — хмыкает следак. — Отметает эту версию.

— Что-то и мне не верится, — заявляет Степан, тарабаня пальцами по спинке кровати. — Угон — это детский сад! Зачем было нападать впятером, чтобы подрезать тачку? Можно было просто ее вскрыть и угнать без шумихи. Лишняя статья с нанесением тяжелых телесных для простых угонщиков явно не нужна. Плюс все слишком хорошо спланировано. Ну, не могли они просто так проходить мимо, да еще где? В подземке элитного комплекса? — качает головой. — Бред.

— Поддерживаю, — кивает Майоров. — Тут били намеренно. Подумайте на досуге, кому могло быть выгодно вас устранить. Так, а сейчас, с ваших слов записано, — протягивает мне папку. — Ознакомьтесь, подпишите.

Мазнув взглядом по размашистому почерку Майорова, чиркаю ручкой здоровой рукой, рисуя свою закорючку.

— Будем на связи. Если что-то вспомните, наберите мне, — оставляет свою визитку следователь Майоров. — Всего доброго, — кивает и покидает палату.

Мы с Даниловым переглядываемся. Степыч садится на стул, где только что был следак, и задумчиво чешет подбородок.

— Что думаешь? — спрашиваю, друг передергивает плечами.

— Посмотрим. Эту запись и твои СБ-эшники уже в работу взяли. Так что или наши ребята, или менты найдут отморозков. Заодно и проверим, как быстро наши доблестные органы правопорядка работают и не затягивает ли кто дело. Тогда и будет видно, кто и что за этим стоит.

— Единственное не пойму, — тру заросшую бороду, чешется, падла, — чего добивались?

— Хотели вывести тебя из строя, как минимум. Судя по тому, что ты сказал, цель была не убить. Это уже хорошо. Припугнуть?

— Степыч, слушай, раз такое дело, может, стоит Юльку куда-нибудь отправить на время или охрану к ней приставить? Если хотели ударить по мне, мало ли, что у этих «неизвестных» в башке. Переживаю я за нее…

— Отправить — не вариант. Она не уедет, тем более пока ты тут в больничке валяешься. А по поводу «приставить», я над этим подумаю. Пришлю своих ребят из фирмы. Правда, истерика будет знатная, когда Юлька поймет, что с ней нянькаются, — ухмыляется Степа.

— Уж лучше пусть истерит, чем… — не договариваю. В палату открывается дверь и входит Юля с двумя стаканчиками кофе, запах которого тут же разносится по палате. Щеки горят, глаза блестят. Вся какая-то не такая: немного нервная и взъерошенная.

— Юль? Все хорошо? — спрашиваю ее.

Она кивает и отдает картонный стакан отцу.

— Ладно, — поднимается со стула Степан. — Я поеду, телефон разрывается. Юль, за тобой заеду к вечеру, хорошо? — спрашивает.

— Да, пап, спасибо! — подскакивает к нему и целует в щеку.

Мне Данилов только кивнул и скрылся за дверью.

— Так, что случилось, Юль? — хлопаю ладонью по постели рядом, показываю, куда нужно бы сесть.

Девчонка прячет глаза, но слушается. Оставляет свой стаканчик на столе и садится рядом.

— Юль? — вглядываюсь в ее личико. Как же я соскучился, сил нет. — Я же вижу, что что-то случилось.

— В общем, — вздыхает она и смотрит мне прямо в глаза. — Я, кажется, обидела твою маму, — выдает на одном дыхании, удивляя меня своей воинственностью во взгляде.

Глава 41

В столовой тихо. Гнетуще. Хотя чего еще ожидать от больницы? Посетителей здесь нет, и пять небольших столиков пустуют. Тишину в помещении нарушает только гудение холодильника и шум машин за окнами.

Мы с Ириной Григорьевной сидим и молчим. Я кручу пальцами стоящий на столе стаканчик со своим кофе, мама Дана сверлит меня оценивающим взглядом. Первой этот разговор начинать я не намерена.

Я вообще не хотела с ней идти. Честно. Не уверена, что готова изображать вежливость. Но Ирина Григорьевна оказалась настойчивой женщиной. Вот только не особо торопливой и говорливой.

— Знаете, — говорю я в конце концов, взглянув на часы, — если вы привели меня сюда, чтобы молча рассмотреть, то я могу упростить вам задачу и скинуть фото. Изображать немую натуру я не готова, меня ждут.

— Смелая и дерзкая, я погляжу, — передергивает плечами собеседница. — Что ж, надо отдать должное моему сыну, в выборе своих женщин он последователен.

— Я просто устала, — говорю честно. — Почти двое суток без сна, и все те события, что были «до»… Я просто хочу спокойствия рядом с любимым человеком. Все.

— С таким мужчиной, как мой сын, спокойствие исключено. Именно поэтому я и вызвала тебя на разговор, деточка. Ты не понимаешь, во что ввязалась!

— Ирина Григорьевна, хватит. Вы совершенно меня не знаете! Вы даже не дали мне шанса понравиться вам!

— Зато я знаю своего Богдана. Он взрослый мужчина, у которого уже нет времени распыляться на пустые эмоции. Ему пора строить семью! Заводить детей, в конце концов! Своих! А не брать на воспитание чужую, прости господи…

— Чужую? — морщусь. — Это вы меня сейчас назвали ребенком?

— Ну, а кто ты? Сколько тебе лет? Восемнадцать-то есть? Школу закончила?

— Девятнадцать. И да, дети — не животные, их не заводят! Они появляются по большой любви!

Мама Дана закатывается от смеха. Я искренне не понимаю, что в моих словах ее так развеселило?

— По большой любви, — отмахивается, все еще посмеиваясь, Ирина, — ох, смешная ты. Молодая и наивная.

— Я что-то сказала не так?

— Наверное, я даже могу понять, почему мой сын на тебя повелся. Что-то новое, свежее, яркое и необычное. Этакая пестрая экзотическая птичка в голубятне. Вот только отношения, построенные на чувствах и эмоциях, заведомо провальны.

— Чушь!

— В двадцать, может, дети и появляются по любви, Юлечка, но, когда тебе сорок, — это не случай или вспышка страсти, а серьезная работа двоих. Но куда тебе это понять? В твои-то годы.

— Ну хватит! — собираюсь вскочить из-за стола, но рука Ирины Григорьевны, мертвой хваткой вцепившись в мое запястье, оставляет меня сидеть на месте.

— Ты хоть представляешь себе, как живут взрослые люди? — щурит глаза мама Богдана. — Ты — девчонка из обеспеченной семьи, все заслуги которой — это деньги родителей. Палец о палец не ударила. Представляешь, какой это труд и ежедневная работа — строить семью? Особенно, когда мужчина рядом статусный и обеспеченный. Вечно на работе, вечно занят, вечно окапавшись в проблемах! Это по началу кажется весело. Понимаешь? А потом начнутся ссоры, скандалы, истерики и взаимные претензии.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите? Зачем вы все это мне говорите?!

— Хочу, чтобы ты не тратила свое время и время моего сына попусту.

— Мы любим друг друга!

— На любви не уедешь, в отношениях нужен холодный расчет! — давит интонациями женщина. — Любые отношения должны опираться на четкий план, а не на «хочу» и физическое влечение! И то, и другое имеет свойство проходить. Крепкие отношения — отношения построенные на выгоде. Услышь меня, дитя, ты не подходишь моему сыну! — едва ли не по слогам произносит последнюю фразу мама Богдана.

Меня цепляет. Пальцы сжимаются в кулаки. Слова бьют по больному, и я, не успев отфильтровать, выпаливаю:

— План и расчет, говорите? Тогда почему ваш статусный и обеспеченный муж от вас ушел, Ирина? Плохо рассчитали? Или план был нечетким?

Ирина Григорьевна захлопывает рот, выпучив на меня свои глаза. Хватка на моем запястье ослабевает. Я выдерживаю руку, потирая запястье. Женщина точно не ожидала от меня подобной дерзости на грани с грубостью.

Да, я знаю в общих чертах их с Андреем Титовым историю. Дан как-то за ужином рассказал. Знаю, что это был выгодный брак, который устроили родители для детей. И чем все закончилась, тоже знаю. И сейчас я эти знания облачаю в острую стрелу, которую выпускаю без лишних сожалений.

Это низко — бить по слабым точкам женщины, что в три раза старше. Но кто дал ей право разговаривать со мной в подобном тоне? Унижать и обижать? Я не ребенок! Я уже всем все доказала. В первую очередь себе! Я сильная, я смелая и я, черт побери, мудрая! Меня не сломали ни отказ Богдана, ни козни его бывшей, ни отчисление, ни даже пропажа Титова. Хватит! На Ирине Григорьевне мое терпение лопнуло, как перетянутый канат. С треском!

— Хамка! — вспыхивает моя визави, отходя от шока. — Кто тебе дал право лезть в мою жизнь?! Я на сорок лет тебя старше, будь добра, держи свой дерзкий язычок при себе!

— А кто дал вам право лезть в мою жизнь? — говорю, в отличие от Ирины, не повышая голос. — Указывать мне, как жить, как строить отношения, кого любить? А в жизнь Богдана кто вам дал право лезть?

— Он — мой сын.

— Но не ваша собственность!

— По-хорошему ты меня услышать не хочешь, — поджимает губы женщина. — Сними свои очки, малышка, ради тебя же стараюсь! Сколько продержатся эти отношения? Год? Пять? Ты ему надоешь и останешься с разбитым сердцем на обочине жизни. Не усмиришь ты его! Рядом с моим сыном должна быть мудрая женщина, которая сможет держать Богдана в своих руках. А ты?

— Ваш сын не марионетка, чтобы держать его в руках. Наши отношения — это наши отношения. Пусть год. Пять. Десять. Неважно! Но это НАШИ отношения и НАША жизнь! — выпаливаю, чувствуя, как на щеки набегает жгучий румянец. — Вы не можете прожить ее за нас! У вас был свой шанс построить свою семью, по вашим правилам. У нас с Богданом свой. И лишних советчиков нам здесь не нужно! — подскакиваю на ноги. — Может, мне и не сорок, но я прекрасно знаю, что я хочу от жизни. Знаю, куда иду и с кем иду. А вам, если хотите однажды увидеть внуков, лучше бы со мной дружить! Так то! — подхватываю два стаканчика с кофе и, гордо задрав подбородок, оставляю Ирину Григорьевну подумать над моими словами в гордом одиночестве больничной столовой…

— Серьезно? — хохочет Титов. — Прям так и сказала? — веселится, чуть ли не сгибаясь пополам. Полагаю, от последнего удерживают синяки.

— Ну хватит ржать, Дан! — дую губы.

Без толку. Он начинает еще заразительный хохотать. В конце концов я тоже не выдерживаю и сначала улыбаюсь, а потом тихо посмеиваюсь. Пьянея от собственной смелости. Обхватываю ладонями красные щеки, выдыхая:

— Капец! Представляешь? Я правда пригрозила твоей матери, что она не увидит внуков! Ужас… Я очень, очень плохой человек!

— Брось, — улыбается Титов, обнимая меня за плечи, заставляет залезть к нему под бок. — Я тобой горжусь, Юлька. Мать давно заслужила такой нехилый щелчок по своему любопытному носу.

— И все равно, я чувствую себя редиской, — утыкаюсь носом Богдану в шею, стыдливо зажмурившись.

Делаю неловкое движение в попытке его приобнять. Дан шипит, болезненно поморщившись:

— Ш-ш-ш… ребра… Юль…

— Прости! Прости-прости-прости! — тараторю, отдергивая руки.

— Все хорошо. Просто немного болит. А по поводу матери — меня она не слышит. А тебя… теперь, зная, что этот котенок умеет кусаться, матушка трижды подумает, прежде чем снова лезть в наши отношения. А вообще, это правда очень смешно! — судя по тону, снова лыбится Дан.

— Рада, что повеселила, — бурчу. — Что-то устала я клоуном быть для всех вокруг. Посмешище. Никто меня не воспринимает всерьез, — жалуюсь, шмыгнув носом.

— Я. Я воспринимаю, — сильнее сжимается рука на моих плечах. — Степа. Вероника. Все, кто тебя знает, поверь, и не подумают считать тебя клоуном. А те, кто не знает и судит по возрасту — дураки и трусы.

— Спасибо. Смешно, ты устал совсем. Тебе отдыхать надо, а я тут сопли распустила. На жизнь свою «тяжелую» жалуюсь.

— Поверь, я готов слушать тебя бесконечно. Твой голос круче любой колыбельной.

— То есть настолько тебе со мной скучно, да, что ты засыпаешь под мой голос? — охаю.

— Ю-Ю-Юля…

Я улыбаюсь. Наклонившись, клюю любимого мужчину в заросшую щеку. Еще один «чмок» запечатляю на его губах. Стараясь сильно на него не наваливаться и не прижиматься, чтобы ни в коем случае не сделать больно. Осторожно провожу ладошкой по груди и животу Титова, поглаживая.

— Кстати, кхм… — говорит Дан, — про внуков, Юль, — судя по тону, напрягается.

Я отстраняюсь.

— Да?

Дан мнется:

— Мы… ты…

— Ч-что?

Богдан отпускает взгляд вниз, предположительно в район моего живот. Секундная заминка. Стреляя глазами, спрашивает:

— Мы что, беременны?

Я аж дар речи теряю от неожиданности. Сложив губы в букву «о», опасливо кошусь на собственный живот. Переварив озвученный Титовым вопрос, охаю:

— Нет! Нет, конечно! С чего ты взял?

— Ну, мало ли, может, ты матери моей не просто так пригрозила. А мне сразу сказать побоялась. Если что, то я… счастлив. Правда! И…

— Я не беременна! Нет! Да мы же… мы предохранялись! Да же? У тебя же все было под контролем?

— Как много «же», — ухмыляется Титов. — Контроль контролем, а в жизни бывает всякое…

— Богдан!

— Просто хочу уточнить, — улыбается Титов, обратно притягивая к себе, целуя в нос, — что бы ни случилось, не бойся мне рассказать. Никогда и ничего, Юль! Вместе мы все решим и со всем разберемся. Идет?

Черт! Я слышу, как на моей шее захлопнулся капкан.

— Мхм, — кусаю губы, зажмурившись.

Сердце начинает бахать, как ненормальное.

— Не слышу уверенности в тоне, — щиплет меня за ягодицу Дан.

— К разговору о честности, — вздыхаю, понимая, что умолчать об отчислении не получится.

— Так…

— Ты только сильно не нервничай и не напрягайся, ладно?

— Котенок, я еще на твоем «мхм» напрягся. Выкладывай, давай.

— В общем, тут такое дело… Меня отчислили из академии…

Секундная заминка и… бум!

— Юлия, мать твою, Данилова, и ты молчала?!

Глава 42

— Guten Morgen, — зажмуриваюсь. — Guten Morgen… — повторяю сосредоточенно, беззвучно шевеля губами. — Mein Name ist… м-м-м… — подглядываю одним глазом в блокнот, — Julia. Mein Name ist Julia!

Ну, уже что-то!

Подтягиваю колени к груди и щелкаю на стрелку, возобновляя просмотр видеоурока по немецкому языку. В наушнике раздается немного грубоватый голос девушки лингвиста, которая дает новую фразу для запоминания. Я, как примерная ученица, конспектирую все в блокнот.

В больничной палате стоит звенящая тишина. Слышно только пиликанье медицинских приборов, мое натужное пыхтение и шелест стержня ручки по бумаге. Дан спит. На его лице выражение полной безмятежности. После процедур ему вкололи сильное обезболивающее. Титов до последнего сопротивлялся. Пока я клятвенно не пообещала, что буду сидеть рядом и не оставлю его ни на минуту, пока он отдыхает. Только тогда этот невыносимо упрямый мужчина позволил себе расслабиться и уснуть.

— Wie geht es dir?

Как у нее выходит так ловко гакать все эти жуткие «г» и шипеть сложные «х»?

— Wie geht, Юля… geht… п-ф-ф-ф!

Потираю переносицу, задирая голову к потолку. Уже голова начинает болеть! А это всего лишь третий урок. Господи, ну почему не английский? Я еще со школы знаю его на твердую «пять»!

Бросаю взгляд на спящего Титова и, стиснув зубы, в пару кликов перематываю видео на начало. Я справлюсь! Обязательно! Запускаю урок по новой, с самого начала…

— Guten Morgen. Mein Name ist Julia. Wie geht es dir…

Уже почти неделя прошла, как я провожу все свое время в больничной палате бок о бок с Богданом. Медленно, но верно он идет на поправку. Синяки потихоньку сходят, ребра заживают, рука тоже чувствует себя чуточку лучше. С головой вот проблемка. Частенько болит и кружится. Но врач говорит, что после его травмы это нормально. Покой, покой и еще раз покой — универсальное лекарство от всех травм Титова.

Ирина Григорьевна после нашего с ней разговора в столовой держится от меня особняком. Все еще морщит нос в мой адрес, но на «взрослые разговоры» больше не вызывает. Это победа. Раз в день навещает сына в больнице, задерживаясь на час-другой и никогда дольше. Насколько я знаю, женщина купила билет на самолет. Возвращается в Краснодар в понедельник. Через два дня. Не могу не сказать, что от этой новости мне вздохнулось чуть легче…

Расследование дела Богдана вышло на финишную прямую. На днях к нему снова заглядывал следователь. Ну, тот самый, с которым я неделю назад столкнулась в коридоре. Сообщил, что троих отморозков уже поймали. Допросили. Те, в свою очередь, сдали других двоих своих подельников. Еще день-два, и есть шанс узнать имя заказчика. Одно известно точно: нападение каким-то образом связано с конкурентами Дана. А еще здесь замешан тот, кто слишком хорошо Титова знает: от его расписания до привычек. Вот тут круг значительно сужается.

От Илоны, кстати, больше ни слова. После того, как я поведала Титову историю с отчислением из Академии, он пришел в ярость. В какой-то момент мне показалось, что сейчас Дан подскочит с кровати и полетит из больницы прямым рейсом до Питера, восстанавливать справедливость и разбираться с бывшей. Благо, мне удалось его усмирить. Хотя Титов до сих пор не верит, что я мысленно уже отпустила Академию и распрощалась с ней. Но это так. У меня начинается новая страница в жизни. Чистая, белая, более зрелая и счастливая. Рядом с любимым человеком. А свет клином на Питере не сошелся! Алла Демьяновна сама сказала — я талант. А такой «талант» с руками и ногами оторвут в любом ВУЗе. Даже и в Берлине. А почему нет? В общем, время покажет. Пока же…

Ох, уж этот «geht» непроизносимый!

Приятно открывать глаза и видеть Юльку. Я от этого еще с нашего отпуска на базе начал кайфовать, частенько намеренно просыпаясь раньше девчонки. А уж когда ты в таком отвратно-беспомощном состоянии валяешься в больничке, видеть ее рядом — бесценный подарок с небес.

Чем я ее такую заслужил? Уже с сотню раз за эту неделю задавал себе этот вопрос. Любая бы перекрестилась, отмахнулась и бежала сломя голову. На хрен бы я был такой не нужен никому. С моим то «багажом» за плечами в виде проблемной бывшей и вредной матери. С этими побоями и переломами. Да и характером, что ни разу не сахар. Любая. Но только не Юлька.

Переворачиваюсь на бок, ребра отдают тупой болью. Херня. Смотрю на Котенка — вот где важно. Улыбаюсь. Юля, зажмурившись, сидит в кресле у окна. В руках ручка, колпачок которой она нервно покусывает. В ушах наушники, в которых я слышу… это что? Немецкий?

Заметив или почувствовав, что я ее разглядываю, девчонка открывает глаза и оборачивается. Улыбается, вытаскивая наушники из ушей. Тормозит какое-то видео на ноутбуке, которое смотрела. Или, в ее случае, скорее слушала.

Я решаю пошутить. Спрашиваю, силясь не засмеяться в голос:

— Юля.

— М-м?

— У меня к тебе серьезный вопрос.

— Насколько серьезный?

— Ты смотришь взрослые немецкие фильмы, пока я тут овец во сне считаю?

Юлька теряется. Зависает. Потом понимает, какие «фильмы» я имел в виду, и смущается. Моментально краснеет до кончиков ушей, взвизгивая испуганно:

— Я не смотрю такие немецкие фильмы! То есть… я вообще никакие такие фильмы не смотрю! Это… нет! Это не то, что ты подумал!

Я посмеиваюсь. Девчонка зачем-то закрывает ноутбук. Резко и дерганно хлопает им, как будто я ее и правда застукал за чем-то постыдным. Но я-то знаю, еще вчера заметил, что никакие это не фильмы, а курсы. Мой котенок проходит курсы немецкого, подтягивая знание языка. Надо ли говорить, как много для меня это значит? Несмотря на то, что мы пока не обсуждали, что будет дальше, после моей выписки из больницы, Котенок уже думает о будущем. Нашем. У Котенка уже есть план. Боевой мой зверек…

— Ладно, я шучу, — иду на попятную. — Шучу. Не красней, — подмигиваю. — Я знаю, что ты начала учить немецкий. Как идет? — присаживаюсь на постели.

Юля тут же пересаживается с кресла ко мне на кровать.

— Скверно. Мой мозг отказывается запоминать, понимать и принимать этот грубый язык.

— Тебе надо просто живое общение. Так быстрее втянешься, — тяну руку, заправляя выбившуюся из ее хвоста прядь за ушко. — Поболтаем, я тебя натаскаю, будешь шпарить лучше, чем на английском. Вот увидишь.

— Надеюсь. А то у меня на Берлин большие планы, вообще-то!

— Позволь полюбопытствовать, а я в этих планах фигурирую? Или ты собралась сцены Германии без меня покорять? — улыбаюсь. — Вообще-то, не забывай, я первый, кто пророчил тебе стать примой, Котенок!

Юля хитро щурит глаза:

— Все целиком и полностью зависит от твоего поведения.

— Даже так?

— Мхм. Я теперь девушка независимая… м, почти…

— Вот-вот, отец услышит, быстро всю твою независимость прикроет.

— И все-то ты любишь портить! — закатывает глаза девчонка, заразительно хохоча. — Как чувствуешь себя? — спрашивает немного погодя.

— Улыбнись так еще раз, и будет лучше некуда.

— Очаровательно. А если серьезно?

— Хорошо. Все хорошо. Зачет?

— Зачет, — кивает Юля и подается вперед. Наклоняется, прижимаясь своими губами к моим губам в дразняще-сладком поцелуе. А потом еще и еще разок.

Мое тело ужасно по ней соскучилось наравне с сердцем. Вот только оно, в отличие от второго, не готово к активным действиям. Боль все еще не отпускает. Тупая и приглушенная, но мучает. Иной раз даже повернуться с бока на спину — проблема. Правда, Юля об этом не знает и знать не должна. Хватит уже на ее долю переживаний.

— Итак, чем займемся? — хлопает в ладоши моя егоза. — До приезда папы, — бросает взгляд в телефон, — три часа. Я сгоняю, возьму себе кофе и, может, посмотрим какой-нибудь фильм?

— Я бы рад, но мне очень надо поработать, Юль. Ты меня уже неделю не подпускаешь к документам. Мои замы там уже скоро вздернутся.

— Ага. Поработаешь. Как только лечащий врач даст добро и тебя выпишут с больничного — хоть уработайся! А пока — фильм! — фыркает Юлька, подскакивая с кровати. — В качестве бонуса разрешаю тебе выбрать какой. Только чур — не ужасы! — командует, вручает мне свой ноутбук и выныривает из палаты.

Вредная девчонка! Не ужасы, говоришь?

Ну-ну…

Не ужасы ей подавай. А если все же ужасы? Так, чтобы прижалась всем телом…

От взбунтовавшегося воображения мой флагшток натянул одеяло так, что, приди сейчас Юля, она точно может подумать, что я тут не ужасы выбирал, а смотрел то самое немецкое кинцо.

Неудобняк. Нужно срочно «остудиться» и перевести мысли в другое русло. Но память играет со мной злую шутку, подкидывая кадры из нашего новогоднего мини-отпуска.

Нахожу все же в поиске достойный фильм. Судя по описанию, Юле должен понравится.

Слышу, как открывается дверь.

— Юль, я откопал кое-что интересное, — произношу, выводя фильм на экран.

Но тишина в ответ заставляет меня повернуться к двери.

— Привет.

Эхом проносится в голове знакомый голос. В дверях стоит Илона. На плечах халат, под ним платье вязаное. Вид у нее такой себе. Из прежней ухоженной женщины на меня смотрит совсем другой человек будто.

Пялюсь на нее и не понимаю, что происходит. Какого хера она приперлась? А потом, когда приходит понимание, накатывает злость, ярость. Да такая, что, сжав кулаки, чувствую, как суставы похрустывают. Совершенно не обращаю внимания на боль в кистях.

— Тебя кто сюда пустил?

— Мне нужно с тобой поговорить, — выдает быстро, все еще переминаясь с ноги на ногу в дверях. — Мне нужна твоя помощь, Богдан…

— Ты ошиблась адресом, выход за твоей спиной, — отворачиваюсь к ноуту, ставлю точку в разговоре, сжимая челюсть так, что зубы бы не раскрошить.

— Ты не понимаешь, Богдан! — не сдается Илона. Привлекает мое внимание, сделав ко мне пару шагов, но, поймав мой взгляд, останавливается. Стоит бледнее мела. Потрясающе играет жертву. Вот только у меня нигде и ничего не торкает. Совершенно.

— Это ты не понимаешь, Ил. Проваливай по-хорошему!

— Мне нужна твоя помощь! Мне правда, без тебя не справиться, — еще два шага ко мне. — Мне больше не к кому пойти… Титов, пожалуйста!

— Ты серьезно думаешь, что я помогу тебе после всего того, что ты сделала? После всей той херни, что ты натворила? Или ты слишком самонадеянная, или просто дура. Разговор окончен.

Мне бы встать, да вот только боль в теле не даст. Даже не рискну пробовать. А так бы встряхнул ее хорошенько и выставил за дверь. Юлька придет, обалдеет от такой, мать ее, гостьи.

— Я готова просить прощения у тебя на коленях, Богдан. Я готова умолять! Я очень перед тобой виновата, — ее голос меняется на фальцет, губа дрожит. Еще немного, и хлынут слезы. Да вот только Илона — актриса от бога. Верить ей — себе не доверять.

— Я слышать тебя не хочу! Ты это понимаешь?! На выход, — повышаю голос, киваю на дверь. Сердце в груди долбит так, что ребра начинают ныть.

— Я знаю, кто виноват в том, что ты оказался в больнице, — вдруг выдает бывшая.

Я замолкаю.

— Что? Ну-ка повтори.

— Я знаю… — всхлипывает. — Знаю, кто…

— И кто же? Давай, удиви меня, Илона. Ты, блять, бьешь все рекорды по вызову во мне желания убивать!

— Твой конкурент Бурматов кое-в-чем помог мне, — запинаясь, блеет эта овца. — Я… такая дура, Богдан… Я…

Услышав знакомую фамилию, замираю. Стенания бывшей проходят уже мимо ушей. Бурматов — мерзкий и скользкий тип. Был у нас один инцидент, но сто лет назад. Неужто падла злопамятный? Или это просто очередная игра фантазерки Илоны?

— Даже не буду спрашивать, чем он тебе помог, — качаю головой. — Мне неинтересно.

— Деньгами! Ты оставил меня без копейки!

— И?

— Он одолжил мне денег с условиями.

— Ил, мое терпение не железное!

— Я должна была вывести тебя из строя. На время. Он нацелился на твой бизнес. Хотел отвоевать пару больших контрактов, чтобы спустить твою фирму на дно, — тараторит так быстро, что я еле успеваю за ее ходом мысли.

Молчу, впитывая все, что она говорит.

— Я тогда была на грани! На такой, что страшно представить, — перебирает нервно пальцами край халата. — Я нашла парней. Предложила денег. В общем, это они тебя избили. Знаю, что их вычислили и арестовали. Они дают показания. Меня будут искать. Прошу тебя, не дай меня посадить! Я не хотела тебя убивать, клянусь! Только напугать! Богдан! Сделай что-нибудь, чтобы меня не трогали! У тебя же сильный адвокат. У тебя есть связи. Деньги! Ты же можешь…

Она подходит к моей кровати почти вплотную. По щекам слезы текут. Глаза красные. Рыдает. Уже почти в ногах валяется, бестолковая! Меня накрывает…

— На грани? Что же это была за «грань»?! Я вот благодаря твоим рукам чуть не скопытился на парковке. Припугнуть? Да меня на хрен чуть не убили! Вот так ты меня любила, да, Илона? — шиплю, на голос нет сил. Меня потряхивает так, что кровать ходуном ходить начнет. — Идиотка. Какая же ты идиотка! Если ввязалась во всю эту криминальную херню, то умей доводить до конца. А сейчас развернулась и пошла вон отсюда!

— Но ты сам виноват! Если бы…

— Заткнись. Вот просто заткнись. Мне плевать: найдут тебя, посадят, по кругу пустит тот самый Бурматов, услышь меня — теперь мне плевать! Ты сама испортила себе жизнь. Сама! У тебя был шанс жить припеваючи. Но ты сама выбрала этот путь. Юлю лишила учебы. Сука, человек столько лет пахал, добиваясь высот, а ты, тварь, сунула свой нос! Бабки, которыми ты подкупила ректорессу, тоже Бурматова?

Илона, взвыв, падает перед кроватью на колени. Другого ответа не надо.

Я нахожу в себе сил подняться с постели и дернуть ее за шкирку здоровой рукой, ставя на ноги. Продолжаю под ее вой:

— Меня решила проучить? У тебя вышло. Спасибо! Благодаря тебе я ценю жизнь так, как никогда раньше. Люблю в сто крат сильнее. Думал, не умею. Правда. А теперь все чувства обострились, благодаря тебе. А ты бестолочь! У тебя был шанс расправиться со мной окончательно, ты его просрала. Теперь вытирай сопли и чеши отсюда, пока я самолично тебя в руки органов не сдал!

— Ты говоришь ужасные вещи!

— А ты творишь! — тряхнув за шкирку, игнорирую приступ боли во всем теле. Отталкиваю от себя Илону. Та, переступив на пару шагов назад, бормочет:

— Я не могла по-другому. Я слишком люблю тебя. Я не понимала, что делала. Прости меня, Богдан! Ради того, что у нас было, прости!

— Ничего мне не говори о любви. Ты не знаешь, что это такое.

— Помоги мне…

— Пошла вон, — дергаю головой в сторону двери.

Она в этот момент распахивается, и на пороге появляется трое мужчин в форме, один из которых следователь. Вовремя. Видать, исполнители ее уже давненько сдали. А опера «вели».

— Доброго дня, — здоровается Майоров, впиваясь взглядом в гостью.

Илона изменилась в лице. Позеленела вся.

— Я пойду, — проблеяла она, сделав шаг к двери.

Ее останавливает следак.

— Ну, что вы, Илона Владимировна, останьтесь. Нам есть, о чем поговорить.

Оседаю на кровать. Состояние хреновое. Наблюдаю за происходящим, и у меня в голове оно не укладывается. Как она могла опуститься до такого? Как? Эта женщина со мной бок о бок прожила пять лет! Клялась в любви. Неужели я был настолько туп и слеп, что не видел за красивым фасадом гнилого нутра?

Пока Майоров рассказывает ей о правах при задержании, я словно не здесь нахожу. Будто со стороны смотрю немое кино. Жутко представить, что из-за обиды она меня попросту «заказала». Меня могли убить. И не было никакого «долго и счастливо» у нас с Юлей.

А если бы не Юлькина настойчивость? Где бы был я сейчас? Закопался в работе, в бумагах. Жизнь проходила мимо. А рядом восковая фигура, готовая подставить свой зад, получив за это кэш на карту. Не жизнь, блядь, а сказка. Но мне тогда это подходило. Я и не подозревал, что может быть по-другому. Нет, я не снимаю с себя ответственности за наш разлад и расставание. Но я хотел, чтобы мы оставались людьми цивилизованными. А не вот это все…

Впервые за много лет мне по-настоящему становится жутко.

Любовь? Когда любишь, готов заставить страдать того, кого любишь? Готов причинить вред здоровью? Что это было у нас с Илоной? Комфортная договоренность. Можно было разойтись без всех этих драм и криминала. Людьми. Друзьями. Товарищами.

Нет, даже не хочу лезть в дальнейшие разбирательства. Нет желания мараться об это.

— Богдан Андреевич? — в сознание врывается голос Майорова.

— Да? — перевожу взгляд с Илоны на него.

— Вашу бывшую сожительницу мы задерживаем, — проговаривает официальным тоном. — Если вы понадобитесь…

— Все через адвоката, — отвечаю, перебив.

— Хорошо, — кивает. — Поправляйтесь! Пройдемте, гражданочка…

Илона вскидывает на меня свой ледяной взгляд. От слез ни следа. В глазах ненависть. Ровно в этот момент я понимаю: эта не пропадет. Выкрутится. Не здесь, так на зоне. Я же? Безоглядно доверяя той, кто при любом удобном случае всадит нож в спину, я получил хороший урок. Страшно давать такому человека доступ к своей жизни и телу. Никогда не узнаешь наверняка, чем это может аукнуться.

Дверь закрывается. Палата пустеет. Я со «скрипом» и тяжелым вздохом ложусь обратно на койку. В голове пугающая пустота. Все. Закончилось.

Через пару минут появляется ничего не подозревающая Юлька. Улыбается. Трещит без умолку. Под бок ко мне залезает, включая тот фильм, на котором я остановился. Я обнимаю ее. Закрываю глаза, утыкаясь носом в висок, и просто благодарю жизнь за то, что она вовремя дала мне очаровательно милый пинок в виде Даниловой.

Глава 43

Три недели спустя я сижу в кабинете врача. Тот рассматривает снимки, удовлетворенно кивает:

— Состояние стабильное. Хорошее. Будем выписывать вас, Богдан Андреевич. Только при условии соблюдения дома постельного режима.

— Я только за, Александр Васильевич. Уже все бока в вашей больничке отлежал. Не привыкший я к такому.

— Все вы у нас тут люди деятельные. Чуть полегчало — сразу бежать. А, нет. Да и в такой компании, как ваша Юля, чего бы не лежать?

— Тоже верно.

Правда, меня уже совесть грызет, что Котенок на целый месяц в больницу ко мне фактически переехала. Приезжает рано утром, уезжает поздно вечером. Завтраки, обеды и ужины — все здесь. Частенько отвратительной пищей из местной столовки. Немецкий зубрит, умница моя, скрючившись буквой «зю» в этом неудобном кресле. Тренировки совсем забросила. В общем, не дело это.

Юля, разумеется, не жалуется. Наоборот постоянно пытается меня подбодрить. Но такой себе курорт я ей устроил, конечно. Стоило бы организовать настоящий, правильный отпуск. Желательно в теплых странах. Рядом с морем. Наедине. Нервы подлечить и косточки погреть…

Таки да, организовать отпуск мне вполне по силам. В офисе Данилов у меня на подхвате, думаю, еще недельки две выдюжит. Да и работу онлай никто не отменял. В перерывах. Короче, чертовски хорошая мысль. Отдыхать — это ведь почти «постельный режим», только на пляже.

— Никаких стрессов, — продолжает Сурков, чиркая что-то в заключении, — никакого спорта на ближайшие два-три месяца. Только умеренные нагрузки. Дайте своим ребрам и руке восстановиться окончательно. Ну, а при малейших же изменениях в самочувствии — пулей к нам. Договорились? — протягивает мне бумаги.

— Договорились. Александр Васильевич, такой вопрос: перелет мне не противопоказан?

— В теории нет. Если не будете тягать тяжеленные чемоданы. Куда-то собираетесь?

— В отпуск. Думаю, и я, и Юля моя заслужили пару недель в теплых странах.

— Вы же сказали, что устали отдыхать? — подкалывает доктор, поднимаясь из-за стола.

— Отдых в палате больницы и в домике у моря — немного разные вещи. Не находите? — ухмыляюсь. — Спасибо за все, док, — протягиваю руку.

— Берегите себя, Богдан Андреевич, — пожимает мою ладонь Сурков.

— И вы себя, Александр Васильевич. «До новых встреч» говорить не буду. Сами понимаете.

— Желаю вам сюда не возвращаться! — смеется мужик, я улыбаюсь.

Есть же в жизни люди — фанатики своего дела. Вот Сурков точно один из таких. Он живет не просто этой больницей, а медициной в целом. Она ему и работа, и жена, и дети. Это, конечно, прекрасно… Но, нет. Когда рядом есть любимая женщина, жизнь ощущается совсем по-иному. Только тогда можно со стопроцентной уверенностью сказать: я живу. На полную катушку, дыша полной грудью.

Возвращаюсь в палату и с порога сообщаю Юльке новости. Радости девчонки нет предела. Я еще дверь закрыть за собой не успел, она уже начинает носиться, собирая мои вещи. Приходится ее насильно притормозить, чтобы сорвать со сладких губ поцелуй. Да не один.

Юля смеется, в шутку возмущается, но сдается и обнимает. Лишние пять минут погоды не сделают! Ладно, пятнадцать…

Через час за нами приезжает служебная машина фирмы. С личным авто теперь тоже нужно что-то решать. Но потом. После отпуска. Водитель Семен поднимается в палату и забирает вещи. Мы с Юлькой выходим немного погодя.

— Я на минутку. Сбегаю за допингом, — чмокает меня в щеку Юля.

— И мне возьми. Двойной без сахара! — кричу ей вслед.

— Тебе нельзя!

— Юля, блин.

Я закатываю глаза. Попал, пздц. В такие моменты чувствую себя пенсионером! То нельзя, это нельзя. Туда не ходи, этим не занимайся. Я еще не настолько развалюха, ну серьезно!

Выхожу на крыльцо. Вдыхаю полной грудью морозный воздух. С ума сойти. Когда я собирался лететь в Питер, еще было начало января. А уже февраль и скоро весна. Куда так побежало время? Я чувствую его катастрофическую нехватку.

Достаю из кармана пальто телефон. Нужно позвонить знакомому туроператору, чтобы подобрали нам подходящие варианты туров. Куда там едут в феврале? Дубай, Таиланд, Шри-Ланка, Мальдивы, Куба, Доминикана — это первое, что пришло на ум. В принципе все варианты хороши. Я бы остановил свой выбор на Мальдивах. Думаю, Юльке там понравится.

Пролистываю список контактов, но набрать Владе не успеваю. Слышу:

— Титов? Богдан, привет.

Поднимаю взгляд. На пару ступенек ниже меня стоит Костян. Растрепанный от ветра в расстегнутом пальто. Мы не виделись с того самого вечера в ресторане на базе. Я тогда не слишком красиво его отшил, его Нюта тогда совершенно по-свински слила инфу о нас с Юлей Илоне. И пошло, поехало. После я, через адвокатов, разорвал с его фирмой всякое сотрудничество. Заплатив нехилую неустойку. Но очной встречи у нас еще не случалось.

Фотографии, кстати, которые мне показала Юля и из-за которых ее отчислили из Академии, полагаю, сделал именно он. Ракурс соответствующий. Да и взять, кроме как у Нюты и Кости, такие снимки ей просто было бы негде. Поэтому я теперь даже не знаю, что я хочу сделать больше: зарядить ему в нос здоровой рукой или спустить с этих самых ступенек, чтобы челюстью их пересчитал.

— Какого хера ты тут забыл?

— Тебя уже выписали?

— Как видишь. Вашими стараниями угрохал месяц из жизни на капельницы и процедуры.

— Слушай, я тут не при чем, — разводит руками и поднимается на одну со мной ступеньку бывший друг. — Клянусь, понятия не имел, какую херню твоя Илона задумала. Если бы знал, то, естественно, я ее бы тормознул.

Надо отдать ему должное — звучит искренне. Да и следаки тоже не нашли причастности Костяна к той криминальной заварушке, что Илона устроила. Они его проверяли. По моей личной просьбе.

— Я все рассказал следакам. Они полностью перетрясли мой дом и офис. Я тут не при делах, Богданыч. Не по-мужски это — так разбираться. Ты же меня знаешь, я бы ни за что…

Я киваю. Ладно, принято. Спрашиваю:

— Чего ты хочешь, Кость? У меня нет ни времени, ни настроения снова возвращаться ко всей этой херне.

— Пришел сказать, что Нюта стащила у меня фотографии с твоего мальчишника. Вчера, когда ей позвонили из органов, страшно перепугалась и выдала все, как на духу. Эти две безмозглые курицы придумали план с отчислением и шантажом. Мне жаль, что так вышло. Надеюсь, Юля не сильно пострадала.

— Не сильно? — фыркаю. — Девчонка почти всю свою жизнь пахала, как проклятая. Да, мать твою, она сильно пострадала!

— Мне жаль. Тут я тоже был не в курсе.

— Да ты, смотрю, вообще по всем фронтам белый и пушистый, Костян.

Он хмурится:

— Я не могу отвечать за действия своей бывшей, Титов. За себя скажу: на базе Нюта звонила Илоне при мне. Это я знал. Да. Но и ты меня пойми — тогда все выглядело как простая интрижка на нервняке перед свадьбой. Левак. Я хотел тебя вернуть в правильное русло. Ты там сам на себя был не похож, дружище. Думал, что тебе надо хорошенько получить от Илоны и ты одумаешься. Мой косяк. Не понял и прошу за это прощение. Но все остальное на меня вешать не надо.

Думал он. Левак. Мать твою, какие ограниченные меня окружали все это время люди! Не похож сам на себя. Разумеется, блть! Потому что защищал и отстаивал свое. Никому не понять этого. А Нюта его оказалась такой же склочной, истеричной и мерзкой бабой. Правильно говорят: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.

— Я тебя понял, Кость.

Костян кивает. Мы молчим. Поглядываю на время: скоро пробки начнутся в городе. Где там моя Юлька? Пора бы выдвигаться.

— Бывшая, значит? — спрашиваю немного погодя.

— Терпеть не могу бабскую глупость.

— Главное — вовремя одуматься.

— Это точно, — ухмыляется Костя. — Начинаю новую жизнь фактически. Как оно?

— Тебе понравится. Быстро втянешься.

Переглядываемся, посмеиваясь. Напряжение слегка спадает.

— Ладно, Костя, — говорю, когда вижу выскочившую из дверей Юльку с двумя бумажными стаканчиками. — Нам пора. Машина ждет.

— Слушай, Титов. Я, конечно, понимаю, что закадычными друзьями после всего мы вряд ли снова станем, но, если что, знай, я всегда готов помочь, — протягивает мне руку Костян. — Столько лет дружбы, ты все еще для меня не чужой человек, Богданыч.

Я с пару мгновений медлю.

Каждый имеет право на второй шанс. Главное — уметь признавать свои ошибки. Верно?

Тяну здоровую руку, пожимая руку Кости.

— Я тебя понял, Кость, — хлопаю приятеля по плечу, — до встречи.

Костян кивает:

— Увидимся.

Я провожаю его взглядом до машины. Оборачиваюсь, когда чувствую, как Юлька притормозила на верхней ступени у меня за спиной. Улыбаюсь и тяну руку к одному из стаканчиков:

— Я знал, что ты меня не бросишь без кофе, Котенок! Двойной без сахара? — едва не давлюсь слюной от предвкушения скорой встречи с любимым эспрессо.

— Ага, — подмигивает Юлька. — Зеленый с мелиссой.

— В смысле? — делаю глоток. — Юля, блин, это что, чай?!

— Я тебя люблю! — съезжает с темы Котенок, чмокнув меня в щечку. Получая в ответ возмущенный щипок за ягодицу.

— Ладно-ладно. Если что, я злопамятный!

— Я в тебе даже не сомневалась! — хохочет егоза, подхватывая меня под руку. — Идем, злопамятный мой, папа ждет нас дома на праздничный обед.

— Сам готовил?

— Тю! Ты еще сомневаешься? Для лучшего друга и будущего зятя все только своими руками.

— Отлично, — улыбаюсь, прижимая к себе девчонку за плечи. — Просто отлично!

А стаканчик с зеленым чаем я все-таки выкидываю…

Ну так, чисто в немом протесте.

Глава 44

— Безжалостный, — бормочу, топая босыми ногами по белоснежному пляжу.

— Да-да, — посмеивается Богдан, гордо шествуя впереди меня.

— Нет, — обгоняю его, разворачиваюсь, заглядывая в смеющиеся любимые глаза. — Так не честно! Ты вообще мне ничего не скажешь? — деланно дуюсь.

Уголки его губ подрагивают, еле сдерживая улыбку.

— Вообще, ни слова.

— Я даже не подозревала, насколько ты жестокий человек, Дан! Так долго хранить свои сюрпризы в секрете, когда-то же ты должен расколоться? — улыбаюсь, не в силах смотреть на него серьезно и с обидой. Влетаю в его объятия, утыкаясь носом в грудь. Титов смеется. Его руки крепко обхватывают меня, прижимая:

— Мне доставляет особое удовольствие то, как ты искренне удивляешься и радуешься, Котенок. Поэтому хоть пытай! Но ответа от меня ты не добьешься, — целует меня в макушку.

— Я зн…

— Щекотка не поможет.

— Хотя бы намекни! — строю бровки домиком. — Ма-а-аленький намек, и я отстану…

— Маленький? Ладно — это связано с водой.

— Пф-ф! — закатываю глаза. — Мы на острове, окруженном Индийским океаном. Вода? А тут есть что-то кроме воды?

— Песок, — абсолютно серьезно парирует Титов, оглядываясь. — Пальмы еще.

— Невозможный, — смеюсь, поднимая голову, встречаясь с безумно любимыми глазами цвета топленого темного шоколада. Мой эксклюзивный десерт.

А все началось с того, что мой Дан до последнего не хотел говорить, куда мы едем. На мои расспросы он мило улыбался и молчал. Даже собирая чемоданы, он не прокололся.

— Будет жарко, — единственное, что сказал.

Я его мучила щекоткой! Оказывается, этот огромный, сильный, взрослый мужчина боится щекотки! Боже, как мы хохотали. Я определенно теперь знаю самое слабое его место. Но он мужественно держался.

В итоге мы приехали в аэропорт и, пока не объявили посадку, я и представить не могла, что мы летим на Мальдивы! Я прыгала и хлопала в ладоши, как маленькая. Наверное, в этом мире нет ни одного человека, который томно не вздыхал, глядя на белый песок и лазурную гладь океана с гуляющих по интернету снимков Мальдивских островов. Это рай. Нет, не так… Это РАЙ!

— Дан! Дан! Офигеть! — влетела в его руки и запрыгнула, повиснув на мужчине, как обезьянка. — Ты волшебник! — целую в заросшую щеку. — Ты мой личный волшебник! — чмокаю во вторую щеку. — Спаси-и-ибо!

Титов смеется, крепко меня обнимая и удерживая на весу. Кружит. Меня просто разрывает от переполняющих эмоций! Люди, проходящие мимо, оглядываются. Кто-то улыбается, кто-то хлопает, кто-то недовольно морщит нос. Мне все равно, я тут буквально в сказку попала!

— Я рад, что не просчитался, Юлька.

— Решил устроить мне лето среди зимы, да? — улыбаюсь и заглядываю в его довольное раскрасневшееся лицо.

— Угу, — хмыкает. — Дед Мороз? — поигрывает бровями.

— Какой дед? Ты что? — округляю глаза. — Скорее, Джин, как считаешь? Из Аладдина, например, — вспоминаю последнее, что мы смотрели дома перед выездом. — Да, Джини, он там был обаяшка, — подмигиваю.

— И тебя не смущает, что он был синий?

— Это нюансы!

— Ах, нюансы? — щиплет меня за ягодицу Дан. — А ты тогда кто в этой истории? Ну-ка?

— Кто-кто, принцесса Жасмин, конечно. Что за вопрос?

— А п- моем, у по характеру тебе больше Абу подходит.

— Э-э-эй! Вообще-то это обезьяна! — охаю.

Титов смеется.

— А это нюансы, — возвращает шпильку. — Ла-адно, это мы с тобой еще обязательно обсудим. А сейчас давай, пошли, — помогает мне спрыгнуть с него, — а то провороним регистрацию на рейс и везде отдохнем тогда.

Мы заторопились к стойке регистрации.

— Почти пришли, — загадочно говорит Дан.

Я хватаю его за руку и пытаюсь понять, куда он меня привел. Мы прилично ушли от нашего домика. Вокруг все тот же: пляж, пальмы и океан. Единственное, что здесь привлекает внимание, — молодой мужчина, стоящий на берегу с большим ведром.

— Надеюсь, тебе понравится, — шепчет мне на ушко Титов, обдавая своим горячим дыханием. Махнув рукой мужчине, бегло заговаривает с ним по-английски.

Я вслушиваюсь. И не сразу понимаю, о чем они. В смысле? Кормить? Кого кормить?

— Дан? Что происходит?

— М? — подхватывает меня за руку, чуть толкая вперед. — Знакомься, Юль, это Дихай, — знакомит меня с темнокожим мужчиной. — Он нас познакомит со скатами.

— Скатами?!

— Ага.

— Но они же…

— Ничего страшного. Не бойтесь и не паникуйте, — говорит по-английски Дихай. — Главное, делать то, что я говорю…

Начинает рассказывать. Показывает, как правильно себя вести. Успокаивает, что бояться нечего. Главное — не делать резких движений, чтобы их не спугнуть.

У берега, на мелководье, собираются скаты. Огромные и совсем маленькие. Подплывают совсем близко, задевая голые ноги под водой. Я таращусь на них во все глаза. Они безумно милые. Странные. Волшебные. Я даже и не могла представить, что такое возможно. Скаты!

Дихай берет из ведра припасенное лакомство для этих чудесных океанских жителей и подает еду скату, окунув руку в воду. Вау! Он съедает рыбку!

Дан повторяет, и у него тоже получается. Улыбается не меньше моего.

К моим ногам подплывает парочка скатов. Дан подает мне свежую рыбу. Сердце грохочет от волнения. Я медленно наклоняюсь и повторяю действия нашего проводника, и ….

— Они едят! — улыбка не сходит с моих губ. — Едят! — улыбаюсь так, что щеки уже болят. — Обалдеть, Дан, смотри!

А как их приятно гладить и щупать! Эмоции обволакивают коконом. Меня накрывает так, что неосознанно глаза наполняются влагой. Хочется рыдать от счастья и смеяться от радости. Объять и обнять весь мир. Расцеловать каждого на этом острове. Боже, это так классно!

Беру вторую рыбку, снова ныряю рукой под воду. С губ срывается радостный визг. Титов смотрит на меня, глаз не сводя, и улыбается. Кажется, ему и скатов не надо, ему хватает моего радостного писка и горящих безумием глаз…

Спустя час мы, довольные, на эмоциях возвращаемся в свое бунгало. Только за нами закрывается дверь, как я тут же бросаюсь к Дану с поцелуями:

— Спасибо-спасибо-спасибо! Это запомнится на всю жизнь!

— Все для тебя, Юль!

Потом обед, который едим практически на берегу океана. Рядом с нашим бунгало стоят два кресла и столик, которые работники отеля невероятно красиво сервируют для нас.

О разнообразии самой кухни можно писать книги! Потому что все, что мы пробуем, дарит неописуемый восторг. Ни о каком правильном питании и речи быть не может, когда на столе столько изысков.

После обеда мы валяемся на лежаке. Болтаем обо всем и ни о чем одновременно. Греясь на солнышке, слушая шум ветра и океана, легкими волнами накатывающего на берег. Целуемся. Медленно, с упоением, совершенно никуда не торопясь. Лаская друг друга, обнимаемся. Крепко. Наслаждаясь каждой микросекундной вдали от всех. Шума, людей, мира. На душе так хорошо, что она поет.

Лениво изучая руками телам друг друга, в какой-то момент Дан подминает меня под себя. Наваливается сверху. Я смеюсь:

— Дан! А вдруг тут люди…

— Пусть завидуют, — отбивает Титов и ставит смачный засос у меня на груди, чуть сдвигая лиф купальника.

Я брыкаюсь в шутку, вырываюсь. Хохочу и подскакиваю с шезлонга. Лечу в сторону пляжа. Дан за мной.

Уже когда мои ступни касаются океана, Титов подхватывает меня на руки. Отрывает от земли и заносит в воду по самые плечи, заставляя обвить ногами за талию, а руками за шею. Кружит. Смеется хрипло. Я вместе с ним. Без предупреждения ныряет, увлекая меня за собой под воду с головой, тут же выныривая. Улыбается. Мокрый. С волос и бороды течет вода. Глаза блестят. Смотрит на меня, как мальчишка-хулиган, задумавший какую-то грандиозную пакость.

Уже через мгновения я понимаю «какую».

Титов заносит меня еще чуточку глубже. Чмокает в губы. Его пальцы пробираются и развязывают лямки моего бюстгальтера, позволяя ему упасть. Я взвизгиваю. Кожу обдает холодом, соски моментально твердеют. Испуганно прижимаюсь грудью к груди Богдана. Слышу сдавленный вздох своего мужчины.

— Дан, пойдем в бунгало, м? — выдыхаю ему в губы, царапая ноготками затылок. — Прямо сейчас. Пожалуйста…

— Зачем нам бунгало, когда у нас есть целый океан, Юль? — шепчет Титов с улыбкой. — Добавим в копилку еще одно яркое воспоминание, м? — кусает за подбородок. — Ты же у меня смелый, Котенок…

Что? Что это значит?

Титов крепче обхватывает меня за талию одной рукой, второй касается бедра. Внимательно наблюдая за моей реакцией, гладит, щиплет, сжимает. Вслед за его пальцами по моей коже разбегаются мурашки, требуя еще. И еще! И еще больше внимания!

— Что ты задумал? — срывается голос на хрип.

Титов, выводя замысловатые узоры, добирается до внутренней стороны моего бедра. Я дергаюсь от неожиданности, когда его пальцы ныряют под мои трусики, касаясь там, где уже мокро и пылает от возбуждения. Богдан улыбается:

— Моя отзывчивая девочка. Уже готова…

— Ты с ума сошел?!

— Сошел, Юль.

— А если нас кто-то увидит? — вяленько пытаюсь протестовать.

— Нас прячет океан, никто ничего не увидит, — непрошибаем мой мужчина.

— Догадаются!

— Думаешь?

— Ну, разум… — не договариваю, затыкаюсь, потому что ловкие пальцы накрывают мою промежность. Касаются возбужденной горошины, начинают ласкать. Надавливая, медленно двигаясь. Стимулируют так, что в глазах средь бела дня сверкают яркие звезды. Но я все еще напряжена и замкнута. Богдан это чувствует. Шепчет:

— Расслабься, Юль. Тут только мы, — слышу соблазнительный шепот, — сделай это для меня, Котенок, — зажмуриваюсь, делаю вдох. — Вот так… — на надрыве звучит голос Титова. — Да, моя девочка…

Я знаю, чувствую, что он продолжает на меня смотреть. Наблюдать. Ловить малейшее изменение на моем лицо. И знаю, что, если попрошу, Дан остановится. Но я ужасно хочу сделать ему приятно. Поэтому не торможу. Прижимаюсь до невозможности близко. Подаюсь к нему бедрами. Тихонько стону, когда один его палец оказывается во мне. Затем второй…

Мамочки, как это…

Господи, сумасшедший…

Я сдаюсь!

Распахиваю глаза, поймав темный взгляд желания любимого мужчины. Взгляд полный немого восторга! Я впиваюсь ноготками в его плечи. Задыхаюсь от волнения. Его движения во мне становятся быстрее и напористей. Он берет меня, касаясь каких-то волшебных точек. Раз за разом. Снова и снова проникая…

Я кусаю губы, извиваясь на его пальцах. Сгораю от натянутого, как канат желания, требующего немедленного выхода! Слегка двигаю бедрами, подстраиваясь под один ритм с движениями руки Дана. Мышцы начинает сводить сладкой судорогой. Я все еще слишком чуткая. Все еще слишком податливая. В его руках я, как пластилин. Мне все еще не нужно много времени, чтобы достигнуть пика. С очередным толчком пальцев Титова внутрь меня взрывает. Расщепляет на атомы! Разносит на молекулы! Я вскрикиваю. Запрокидывая голову, сжимаю губы. Бурно кончаю прямо посреди Индийского океана! Божечки, это невероятно сладко и пошло!

Смеюсь. Обхватываю ладонями любимые бородатые щеки. Титов улыбается. Целую. Еще и еще раз крепко целую его. Да, черт возьми, это шикарное воспоминание в моей «копилке» займет почетное центральное место!

На островах мы находимся уже неделю. А я все еще не могу налюбоваться местными красотами. Птицы, деревья, скаты, черепахи, разноцветные рыбки и коралловые рифы. Вчера я первый раз увидела песчаных крабиков!

О-о-о, а океан! Это мощь! Энергию, которую ловишь, впитываешь, невозможно описать словами. Вода вдали океана бирюзовая. А горизонт! Буйство красок сводит с ума. Каждый закат и рассвет на Мальдивах — отдельный вид прекрасного. Порой мы нежимся в объятиях друг друга всю ночь, до самого рассвета. А бывает, что занимаемся любовью на закате, и, божечки, моя «копилка» ярких воспоминания рискует треснуть от переизбытка эмоций и чувств!

Но каждый раз Дан все равно умудряется придумать для нас что-то новое. Что-то, что оказывается еще круче «предыдущего»! Вот и сегодня у нас оказывается запланировано путешествие на весь вечер. Мы отправляемся на остров Ваадху. Очередной сюрприз, который подготовил мне Титов. Мне казалось, что я увидела в этой жизни уже все самое прекрасное, но… нет.

До острова мы доезжаем на катере. Там уже сервирован шикарный стол на двоих. Я искренне была уверена, что в этом сюрприз и заключается. Но с заходом солнца начинается настоящая магия…

— Юль, смотри, — кивает Титов с улыбкой мне за спину.

Я оборачиваюсь.

— О божечки! — восклицаю, когда вижу, как начинает поблескивать берег и вода Индийского океана. — Настоящее «море звезд»! — восхищаюсь. — Это просто… — не нахожу слов, срываясь с места, топаю к самому берегу. — Это… как?!

— Такой эффект придают особые микроорганизмы. В их организмах происходят химические процессы, которые выделяют энергию, которая светится, как люминесцентные лампочки, — рассказывает Дан, идя за мной следом.

Побережье острова светится голубоватым светом. Это выглядит фантастически! Как будто тысячи и даже миллионы маленьких светлячков, нырнувших в воду!

Я подхожу к кромке и опускаюсь на колени. Ныряю ладонями в океан. На моих руках начинают светиться эти «звездочки». Это что-то неземное. Не наше. Не настоящее. Волшебство из параллельной вселенной, не иначе! Так не бывает! Так…

Рядом садится Богдан.

— Я в раю, — шепчу, разглядывая руки. — Мы с тобой в раю…

— Ты мой рай, Юль, — говорит Дан, заставляя этими словами посмотреть на него.

Замираю. Дыхание спирает от переполняющих меня чувств. В груди разрастается огромный, теплый ком счастья. Он там уже не помещается. Ему тесно! На глаза наворачиваются слезы. Так ведь невозможно любить, да? Больше всего на свете? Больше жизни? С полной самоотдачей? Чтобы дышать, существовать, жить только его улыбкой и взглядом! Невозможно, но я люблю….

Знаю, что это у меня не пройдет никогда. Плевать на разницу в возрасте, на недругов и завистников — на всех плевать! Я хочу, чтобы этот мужчина был моим и только моим! Чтобы мир один на двоих. Чтобы семья была у нас! Детки, которым однажды мы вот так же будем «пополнять копилку воспоминаний», показывая прелести и причуды природы. Я хочу…

— Дан, — произношу хрипло. — Хочу тебе сказать кое-что очень важное, — говорю так серьезно, что Титов замирает. В его глазах, подсвеченных изумительным голубым светом, плещется беспокойство.

— Что случилось?

Я, может, сейчас и опозорюсь. Это странно. Но я думала об этом пока он находился в больнице, когда он исчез и пока мы его искали… Да, может быть, он посмеется. Но лучше я скажу. Сейчас. Пока запала хватает…

— Подожди, пожалуйста, — подскакиваю на ноги и убегаю к столу. Нахожу фольгу от шампанского, скручивая ее в маленький жгутик. Ох, как же сильно у меня дрожат руки…

Возвращаюсь обратно, присаживаясь на песок. Дан рядом со мной на корточках. На лице полное непонимание и потеря в пространстве.

— Не пугай меня, Котенок.

— Я часто думала об этом, — выдаю тихо, смотря в его глаза. — Я… не знаю, — качаю головой, снова переводя взгляд на океан. — Это, наверное, глупо.

— Юля…

— Нет… я… подожди, — улыбаюсь. — Сейчас меня переполняет такое цунами чувств, что я больше не могу их в себе сдерживать. Мне надо… сказать, — возвращаю взгляд на Богдана. — Я люблю тебя так, что жизни без тебя не представляю. Так, что иногда самой страшно, потому что нельзя так сильно любить. И я, — шепчу, еле сдерживая слезы. — Это все, — обвожу рукой то, что нас окружает, — это все ты делаешь для меня каждый день. Я безумно тебе благодарна за каждый миг, что мы рядом. Дан, я хочу, очень хочу, чтобы это длилось всю нашу долгую жизнь! — говорю, а голос дрожит. — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, — посмеиваюсь, чувствуя как по щекам покатилась первая слезинка. — Это звучит так… странно, но… Дан, женись на мне? — раскрываю ладонь, показывая колечко из фольги от шампанского.

Глава 45

У меня в горле встает ком. Не сглотнуть, не выдохнуть. Пульс шарашит на сверхзвуковых. Глаза, как и у Юльки, на мокром месте. Что же ты со мной творишь, Котенок? Раз за разом, день за днем…

Вглядываюсь в ее испуганное личико и на ладонь, где лежит скрученная в форме колечка этикетка от шампанского. На ладонь и на Юлю. Эта девочка когда-нибудь меня убьет своей решимостью!

Молча лезу в карман брюк и достаю черную коробочку. Поднимаю крышку, руки дрожат. Юлька все активней шмыгает носом. На бархатной подушке своего часа ждет помолвочное кольцо, которое летело со мной сюда аж из Москвы.

— Не поверишь, — улыбаюсь, — у меня такое же есть, Юль, — голос срывается на хрип. — Но твое, конечно, в тысячи раз дороже для меня…

Мой Котенок смеется и плачет. Ее худенькие плечики дрожат, губы все в кровь искусала. Такая счастливая, раскрасневшаяся и милая, что сердце сжимается до боли. Моя!

— Жениться не вопрос, — киваю, — но ты готова отдать мне свою руку, сердце и всю себя, Котенок? На меньшее, прости, я не согласен…

Юля смахивает со щек слезы и кивает:

— Да… — выдыхает тихо, — да! — громче. — Да, конечно, да! — кидается мне на шею, под мой тихий хохот повалив прямо на песок. — Да, Дан! — заползает на меня Юлька. Целует. Обнимает. Льнет что есть сил. Поразительная моя девочка! Самая лучшая, самая идеальная, самая-самая. Носиком своим трется о мой нос, улыбается. Пальчиками по шее моей гуляет, смеется.

Я чувствую, как бешено колотится ее сердечко. Как вместе с моим оно сходит с ума. В унисон. Сильнее сжимаю руками все свои пятьдесят килограммов счастья. Она для меня легче пушинки. Океан под нами размывает песок. Валяемся в белых нарядах по уши в грязи, в океане светящихся планктонов. Романтика!

— Ты опять меня опередила, — улыбаюсь.

— Мне нужно было это сказать сейчас, иначе не хватило бы духу…

— Я люблю тебя, Данилова, — говорю уже предельно серьезно. — Я не умею так, как ты, красиво изъясняться. Просто знай, что без тебя мне всех вот этих чудес — не надо. Ты мое главное чудо, моя жизнь и ее смысл, Юль. Поверь, я знаю, о чем говорю, — улыбаюсь, убирая с ее лица непослушную темную прядь. — Пока я тебе нужен — я буду рядом. Каждый день. Всегда. Что бы ни происходило. До последнего вздоха, Котенок…

— Хватит, — шепчет Юлька, — я сейчас опять начну рыдать…

С очередным приливом нас с головой накрывает волной. Юлька визжит и подскакивает. Хватает меня за руку, заставляя встать, и тащит на берег. Переглядываемся. Хохочем. Промокли с ног до головы. Но кое-о-чем совсем забыли…

Цепляю пальцами кольцо, вытаскивая из коробки, и беру в свою ладонь миниатюрную ладошку девчонки. Надеваю на безымянный пальчик. Сидит, как влитое, благодаря Степе. Нам пришлось целую операцию провернуть, когда крали у Юльки из спальни одно из украшений. Мне ни в коем случае нельзя было промахнуться с размером. Это было бы позорное фиаско!

Слышу сдавленный вздох:

— Оно потрясающе красивое, Дан!

— Твоя очередь, — тяну ладонь.

Юля смущается:

— Ну нет, это же просто фольга…

Я непреклонен. Заламываю бровь:

— Ты передумала брать меня в мужья?

Юля поджимает губы, силясь не рассмеяться. Сдается. Поправляет слегка помятое импровизированное кольцо и надевает мне на безымянный палец. Все это проворачивает, так сильно осторожничая, как будто бомбу замедленного действия надела, а не фольгу.

Кручу ладонью, заявляя:

— По-моему, идеально! Как ты узнала мой размер?

— Да, Дан! — краснеет мой Котенок, пряча взгляд у меня на груди. — Это было глупо, да?

— Ты ничего не понимаешь. Это было мило! Теперь я могу рассказывать нашим внукам, что не я сделал их бабушке предложение, а бабушка сделала его мне. Пусть они знаю, как мне чертовски повезло.

— Мхм, а то ждала бы бабуля от дедули предложение целую вечность, — дразнится коза. — Снова пришлось все взять в свои руки…

— Протестую! Счет шел на минуты! Ты просто оказалась шустрее. Да, и еще, — говорю уже без тени веселья, — хочу, чтобы ты понимала, кольцо тебя ни к чему не обязывает, Юль.

— Что это значит?

— Ты живешь балетом, я готов ждать. Тебе надо доучиться. У тебя вся жизнь и карьера впереди. Ладно. Я буду рядом, и для меня это уже больше, чем я мог надеяться. Наша роспись не значит, что мы завтра же обязаны бежать и рожать детей. Все будет только когда ты будешь к этому готова. Идет?

Юля, задирает кверху свой курносый носик. Улыбается:

— Идет!

Раньше я не понимал, что такое отпуск, и чем люди занимаются целыми днями. Меня хватало максимум на три. Дня. Потом в мою жизнь врывалась работа, и остатки выходных я проводил с телефоном и ноутбуком в обнимку. Да, так было раньше…

С Юлей же дни на Мальдивах летят, как сумасшедшие. Успевай только отсчитывать! Изначально заложенных на отдых двух недель мне показалось катастрофически мало. По их истечении пришлось экстренно менять билеты на самолет, решать вопросы с трансфером и договариваться с администрацией отеля, чтобы нашли для нас новое бунгало. Тут, как говорится: любой каприз за ваши деньги…

Спустя две недели из домика на пляже мы переехали в бунгало на воде, продлив свои каникулы в раю еще на десять дней. Это был край, когда нам нужно было вернуться в Москву. Юльку ждал экзамен по немецкому, а меня совет директоров, который начинал откровенно беситься, что их генеральный директор почти на два с половиной месяца выпал из строя.

Но это будет потом…

Пока же мы с Юлей наслаждались и впитывали каждое мгновение рядом друг с другом. Она все чаще болтала со мной на немецком, уже с лету сооружая сложные предложения. Я терпеливо вникал во все тонкости балета, не переставая удивляться, где в такой тоненькой и маленькой девчонке спрятан такой резерв сил и выдержки, чтобы терпеть изнурительные тренировки и боль, которая с любым спортом идет рука об руку. Да, для меня ее балет не лучше спорта. Выжимает также досуха.

Какие-то дни мы лениво валялись на вилле, от рассвета до заката греясь на солнце и купаясь. Несомненным преимуществом бунгало на воде была полная изоляция от людей, что давало моей ненасытной по Юльке фантазии разгуляться. После вынужденного «воздержания» в больнице казалось, что мое тело рядом с ней двадцать четыре на семь прибывает в состоянии «хочу». Возбуждение уже стало перманентным. Может, физически мне и удавалось это прятать, но я не упускал ни один удобный случай, чтобы заграбастать, пощупать, погладить, обнять, поцеловать, подмять под себя и взять мою девочку снова. Мне катастрофически было мало нашей близости, хотя чего-чего, а секса у нас в эту поездку было много. Этакая репетиция медового месяца…

В какой-то момент подумалось, не спугну ли я своего Котенка подобными неуемными аппетитами? Но нет, с каждым днем Юля сама становилась раскрепощенней. Училась доверять и открываться мне. Совершенно перестав смущаться, могла сказать, что и как ей нравится. Попросить сделать ей приятно или намекнуть, что пока не время. Это дорогого стоит. Комфорт рядом с человеком должен быть по всем фронтам. А смущение и стеснение не та вещь, которая должна существовать между двумя очень любящими друг друга людьми. Тем более, в постели.

Но таких ленивых дней у нас было… да можно по пальцам пересчитать. Большинство получались активными. Мы испробовали на Мальдивах все: от снорклинга до хождения под парусом. Занимались дайвингом, гоняли на водных лыжах и катамаране и… разочек арендовали в отеле велосипеды. После — болело на хрен все! Я зарекся вообще когда-нибудь еще посадить свою задницу на эту «адскую машину»!

— Просто надо привыкнуть, — уверяла меня Юлька, когда я свои бедные ягодицы отогревал в ванной. Мышцы забились до того, что даже сидеть было чертовски больно!

— Ага, или дождаться, когда те мышцы напрочь атрофируются.

— Или так, да… но рано или поздно точно станет легче!

— Звучит многообещающе, — хватаю Юльку за руку, затаскивая к себе в полную ванную. — Но давай мы лучше будем ездить на машине, Котенок. Тебе же не нужен муж с ногами на раскоряку. Серьезно?

Ответом мне послужил заливистый хохот. После велики мы больше не брали.

А, да, пару раз выходили на фотоохоту за дельфинами. И один Юльке даже удалось с ними поплавать. Ее счастью тогда не было предела. Визги, писки и хохот слышали на сотни километров вокруг! Еще разок слетали на экскурсию на гидросамолете и посетили один из шикарнейших подводных ресторанов. В общем, за три недели эмоций хапнули столько, сколько я за все свои сорок лет не насобирал…

Последние же два дня отпуска мы решили провести на арендованной яхте. В полном уединении, посреди океана.

— Смотри, какая нереальная красота, пап!

Подхватываю ноутбук Дана и кручусь с ним в руках, показывая, каким поразительным закатом порадовали нас Мальдивы напоследок. Яркие фиолетово-оранжевые всполохи, окрасившие весь горизонт. Я в жизни не видела таких сочных красок! Как будто какой-то нерасторопный художник там наверху выронил из рук баночки с гуашью.

— Красота, — говорит папа, — завидую белой завистью, принцесса! — поворачиваю экран ноутбука на себя, па улыбается, — я даже не сомневался, что тебе там понравится.

— Тебе надо обязательно здесь побывать. Я не шучу!

— Твоя дочь дело говорит, — подходит со спины Дан, приобнимая меня, — после нашего возвращения тебе тоже пора в отпуск, Степыч. Я не представляю, что бы делал без тебя с фирмой.

— Ловил бы разбегающихся по углам, как тараканы, совет директоров.

— Сильно бесились на вчерашнем заседании?

Па отмахивается:

— Бывало и хуже. Но после месяца на больничном, три недели твоего отпуска им сильно прищемили хвосты. Юль, заткни уши.

— Ну, па! — закатываю глаза, но уши мои закрывает за меня Титов. Однако это не мешает мне расслышать папино:

— Эти скупердяи до трясучки боятся упустить лишний рубль и годами не отрывают свои жирные задницы от рабочих мест. Они просто завидуют.

Дан смеется. Па улыбается. Я тоже тихонько похихикиваю.

До сих пор не верю, что так много пролетело времени. Ощущение, что только вчера наш самолет приземлился в аэропорту Мале. А уже завтра будет двадцать четыре дня с момента нашего прилета. Ярких, насыщенных, сумасшедших, безумных дней! Я буду скучать по местным закатам и рассветам. Да я вообще буду скучать по этому месту.

Правда, Дан пообещал, что сразу после росписи мы обязательно отправимся в свадебное путешествие. Туда, куда моя душа пожелает. И кажется, мы с «душой» уже выбрали свое «место силы». А когда у нас появятся дети, а однажды они точно появятся! Может, не сразу и не через год, но мы первым делом привезем их в отпуск сюда. Однозначно! К белому песку, по которому бегают песчаные крабики, бирюзовому океану и удивительной по своей красоте флоре и фауне.

В нашем отеле частенько попадались на глаза семьи с маленькими, умилительными детками. Я могла забыться и с улыбкой таращиться на неповоротливых карапузов, которые большими глазами глазели на все, что попадалось на их пути. Заботливые мамочки ходили за ними по пятам, а важные папы снимали на телефоны с глуповато-трогательными улыбками.

Я хочу так же. Очень сильно хочу! И с каждым днем понимаю, что эта мысль меня привлекает даже сильнее, чем балет. Хотя Дан прав: нужно закончить универ и получить образование. Мне нужно свое дело, свое хобби, своя отдушина. Самодостаточная женщина не может жить одной семьей: мужем и детьми, как бы сильно она их не любила. Я хочу, чтобы Дан гордился мной не просто как его женой, любовницей и матерью его детей. А как женщиной, достигшей в жизни чего-то важного…

— Ладно, если серьезно, когда прилетаете? — спрашивает па.

— Завтра вечером. Да? — оглядываюсь на Дана.

Титов кивает:

— Вылет в час дня, в Москве будем в районе девяти вечера.

— Дочь мою домой, — строжится па. — Откуда взял, туда и верни, будь добр, Титов.

— Утром послезавтра, мхм? — строю глазки.

— Завтра вечером, — чеканит па. — Я тебя почти месяц не видел. Потом укатите в свою Германию, и вообще про старика забудешь.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

Папа хмурит брови:

— Компромисс: приезжайте и оставайтесь оба.

— Просто так и скажи, что ты по нам соскучился, папа Степа, — смеется Богдан.

«Папа Степа» зыркает взглядом в Титова, но у самого уголки губ подрагивают. Он едва сдерживает улыбку:

— Только попробуй еще раз назвать меня «папой», Титов…

Да, забавно получилось.

Каким-то образом разговор сворачивает в сторону предложения Богдана. Я показываю папе кольцо. Дан хватается моей «импровизацией» из подручных средств. Он до сих пор не выкинул этот жгутик из фольги, представляете?! Более того, сказал, что заберет его с собой. Дурачок мой любимый…

Мы рассказываем, рассказываем, рассказываем… Ладно, в основном я. Но в какой-то момент, клянусь, мне кажется, я вижу, как у папы заблестели глаза от слез умиления. Да, может быть, изначально он и относился к нашей паре и чувствам скептически. Но что я, что Богдан в полной мере доказали ему, что наши отношения не блажь и не сиюминутное влечение. Это что-то больше, важнее и драгоценней. Сейчас я понимаю, что па не просто «смирился», а полностью «одобряет» мой выбор. Словами он этого, конечно, не говорит, но я слишком хорошо знаю Степана Аркадьевича Данилова. Он рад за меня.

Я же была бы рада за него, найди он себе хорошую, добрую, любящую и любимую женщину. Но на этом вопросе до сих пор красуется жирный крест…

Перекинувшись еще парой-тройкой фраз и пообещав, что завтра будем по возможности на связи до отлета и после приземления, я отключаю видеозвонок. Закрываю ноутбук, оставляя на столике кают компании, и выхожу на палубу.

Солнце уже село. Яхта дрейфует неподалеку от нашего острова-резорта, красиво отсвечивая фонариками и лампочками на океанской глади. Еще разок оглядываюсь вокруг: тихо и уединенно. Рай для двоих. На наше счастье, Дану удалось договориться с арендаторами и снять яхту без капитана и обслуживающего персонала. Мы сами себе и повара, и рулевые, и аниматоры. Идеально!

— Ужинать будем, Юль? — сначала слышу голос Дана, потом шаги. Чувствую, как меня за плечи обнимают, крепко прижимая, его руки. Губы касаются в легком поцелуе виска. Господи, где та самая кнопочка «паузы»? Так хочется остановить и задержать этот волшебный момент. Он, я, океан, звездная ночь и яхта…

— Будем, — вздыхаю. — Прощальный с Мальдивами ужин. Даже как-то грустно…

— И не вздумай! У нас их знаешь еще сколько будет? У нас вся жизнь впереди, Котенок.

— Тоже верно, — улыбаюсь. — Так, что сегодня будем готовить, шеф?

— Есть предпочтения?

— На твой вкус, — оглядываюсь через плечо.

Дан улыбается:

— Договорились. Поможешь? — берет меня за руку, увлекая в сторону кают компании.

— Да, конечно. Командуй, мой капитан!

Сообща, переговариваясь и периодически отвлекаясь на заигрывания, мы с Титовым соображаем ужин на двоих. Морепродукты, овощи, вино — ничего лишнего и тяжелого. Накрываем столик на палубе, включаем тихо музыку фоном и урываем еще одну волшебную ночь наедине.

Мы пьем, смеемся, танцуем, болтаем. Говорим, как и весь этот отпуск, много и о разном. А когда ночь становится глубже, перемещаемся на огромные диваны в носовой части яхты. Падаем на подушки, укрываясь пледом, и долго рассматриваем потрясающе звездное небо над головой. Лежа в обнимку, фантазируем на тему нашего будущего. Строим планы, делимся мечтами. Дан рассказывает, какой у нас в Берлине дом, и что по приезде мы обязательно сделаем ремонт. А если я захочу — вообще купим новый!

Глупый… разве имеет значения, какой дом, когда рядом тот, без которого ты даже дышать не в силах? Дом — это не место. Дом — это человек: уютный, родной, твой. Человек, к которому ты тянешься каждой клеточкой, каждым вздохом, которого любишь вопреки всему! Вот это «дом»…

Но я не перебиваю Дана. Я слушаю, как зачарованная, его вкрадчивый, уверенный голос и машинально кручу в пальцах тот самый кулончик балерины, который он подарил мне на Новый год. И снова думаю, какие забавные у судьбы бывают «повороты». Может, в одночасье из-за глупости я и потеряла дело всей своей жизни, но зато я нашла свою жизнь. А это в миллионы раз важнее…