Туманян

Но ничто не спасло Мсра-Мелика. Могучий удар меча-молнии Давида

Не сразу Давид осознает свою богатырскую силу. Она как бы дремлет до той поры, когда наступает час расплаты с врагом, когда решается судьба родины. О своем могуществе Давид узнает от бедной одинокой старушки, открывшей тайны, тщательно скрываемые от Давида его трусливым дядей Дзенов Ованом. Она говорит герою об отцовском коне, о его доспехах, мече-молнии и ратном кресте. Не случайным является то обстоятельство, что глаза Давиду открывает бедная старушка. В тяжелый момент испытания для отчизны она выступает как представитель народной массы.

В «Давиде Сасунском» Туманян рассказал об одном из интереснейших периодов истории армянского народа, нашедшем своеобразное преломление и широкое обобщение в эпическом памятнике. Обращаясь к далекому прошлому, к событиям тысячелетней давности, автор поэмы, сохранив дух народного образца, насытил ее современной социальной проблематикой. Война всегда волновала Туманяна. В его ранней незавершенной поэме «Стенания» старик крестьянин в беседе с юным гостем делится своими мыслями:

В этих словах с позиции простого народа осуждаются грабительские войны, которые затевают цари и феодалы. Старику не верится, что они могут сговориться между собою. Он не верит в их «миролюбие».

Давид вышел из недр народа, который наделил его чертами, свойственными народным героям. Он — правдив, честен, благороден, великодушен. Он человек добродушный, наивный и простой. Как справедливо отмечает Мартуни «мужицкие свойства крепко сидят в нем, хотя он и «благородного» происхождения». Его «мужицкие свойства» сказались в глубоком сочувствии к простому народу, к трудовому крестьянству. Демократизм Давида с наибольшей яркостью проявился в описании эпизода кровавого боя, когда он напал на вражеское войско и стал беспощадно истреблять его. Тогда из среды вражеских солдат выступает вперед старик и обращается к Давиду со словами:

Старик говорил о том, что пришли они в Сасун не по своей доброй воле, они «бедные земледельцы и царь силой собрал и погнал» их на войну. «У нас нет вражды к тебе, — говорит старик-воин, — царь — твой враг, хочешь воевать — воюй с ним. Зачем избиваешь бедный народ своим мечом-молнией. И меч-молния богатыря повисает в воздухе», — писал Туманян, поясняя идею своей поэмы. — «Правду молвишь ты, старик, — отвечает Давид Сасунский, — и, оставив простой народ, он поворачивает своего коня, направляя его к царскому шатру.»

Бедная старушка, которая открыла глаза Давиду, рассказала ему об отцовском коне и доспехах, в поэме Туманяна не случайно осталась без имени, так же как не имеет имени старик-воин, который своей смелой правдивой речью останавливает кровопролитие.

Нужно полагать, что по идее Туманяна и бедная старушка и старик-воин представители народной массы. Они появляются в определенные решающие моменты и своими советами помогают Давиду понять, кто враг и против кого следует направить удар.

После победы над Мсра-Меликом Давид обращается к солдатам противника со следующими словами:

Основная тема поэмы — изгнание чужеземных завоевателей, борьба за свободу и независимость родины. Но у Туманяна нет духа национализма и идеи национальной исключительности. В солдатах противника он не видит врага. Виновники войны — это правящие верхи, цари, феодалы, жаждущие завоеваний и богатств ценою крови и страданий трудящегося люда. Туманян знал цену их миролюбивым речам. Он знал, что под многословными елейными речами и рассуждениями о человечности и всеобщем мире скрываются разбойничьи замыслы захватчика.

Автограф Туманяна (поэма «Давид Сасунский»).

Военно-грузинская дорога. С фотогр. 1890-х г.

Туманян всем сердцем сочувствовал справедливой, освободительной войне народа, он воспевал героизм Давида, идущего в бой с врагами родины. Вместе с тем, Туманян с великим гневом говорил о несправедливой, захватнической войне, как о народном бедствии. Туманян выступал против поджигателей разбойничьих войн. Он утверждал, что подобные войны «…всегда устраивались со стороны правителей стран, правительственных кругов и руками правителей… И всегда это делалось против воли и желания простого народа, трудящегося человека».

После того как Давид одержал победу над Мсра-Меликом, он обращается к его солдатам потому, что не в них видит настоящего врага. Вот слова Давида:

Устами Давида говорит сам автор. Он не только призывал солдат Мсра-Мелика вернуться в свою страну, к мирному созидательному труду, но и предлагал твердо запомнить, что ожидает их, если они вновь поднимут свои мечи против свободной Армении. Слова Давида, обращенные к врагам родины, звучат грозным предостережением.

В конце XIX века в жизни Закавказья произошли большие перемены. После русско-турецкой войны в 80-х годах начала развиваться промышленность. Строится разветвленная сеть железных дорог. В 1883 году была построена линия Баку — Батум, в 1898 году — Тифлис — Александрополь, в 1901 году — Александрополь — Эривань.

Железные дороги способствовали проникновению капитализма в Закавказье. Начинается бурный рост промышленности, добычи и обработки нефти, угля, меди, марганца. Баку становится центром мирового значения. Строятся алавердские, кафанские рудники и медеплавильный завод в Армении. Растет марганцевая промышленность в Чиатурском районе Грузии, начинается добыча каменного угля в Тквибули. Особое значение приобретает Батум, где располагаются заводы по обработке и экспорту бакинской нефти.

Характеризуя процесс втягивания русским капитализмом Кавказа «в мировое товарное обращение», В. И. Ленин писал: «Страна, слабо заселенная в начале пореформенного периода или заселенная горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства и даже в стороне от истории, превращалась в страну нефтепромышленников, торговцев вином, фабрикантов пшеницы и табаку, и господин Купон безжалостно переряживал гордого горца из его поэтичного национального костюма в костюм европейского лакея…» [38]

С развитием промышленности рос и рабочий класс Закавказья. Усилился процесс обнищания деревни и пролетаризации крестьянских масс. Росли крупные пролетарские центры: Баку, Батум, Тифлис. Богатели промышленники, а положение рабочего класса было крайне тяжелым: нищенская зарплата, длительный рабочий день, отсутствие трудового законодательства, произвол фабрикантов и заводчиков. Широко применялась эксплоатация женского и детского труда.

«Грузинский рабочий, — писал Ладо Кецховели⁴⁹ в 1901 году в газете «Брдзола»⁵⁰, — эксплоатируется вместе с русским и армянином, мучается, страдает, задыхается в царстве насилия со связанными руками, прикованный к бездушной машине, продукт которой целиком достается ее собственнику, а трудящемуся перепадают остатки, объедки со стола, позволяющие ему тянуть мученическую лямку. На одной стороне — трудящийся, на другой — собственник орудия производства; на одной стороне — бедность, на другой — богатство и роскошь. Первый создает богатство, а сам изнывает в бедности; второй — даром, без затраты труда присваивает это богатство и развлекается пирами во дворцах».

В деревне царила нищета; на каждом шагу давали себя чувствовать пережитки феодально-крепостнических отношений. Лучшие земли были в руках помещиков. По данным 1886 года 72 процента земли принадлежало в Армении помещикам и лишь 28 процентов — крестьянам. Значительно ухудшали положение деревенской массы косвенные налоги на предметы первой необходимости: соль, керосин, спички. В закавказской деревне долго господствовали отсталые формы обработки земли и примитивные орудия труда. Крестьянская масса влачила полуголодное существование.

В конце 90-х годов после грозной волны стачечного движения, прокатившейся по всей Российской империи, начинается новое наступление реакции. По инициативе жестокого сатрапа царского правительства, наместника Кавказа князя Голицына, были закрыты армянские школы и конфискованы земли, принадлежавшие церковно-приходским школам. В 1900 году правительством была запрещена деятельность кавказского армянского издательского товарищества. Усилилось гонение на армянские журналы и газеты, свирепствовала цензура. Начались обыски, аресты и ссылки передовых деятелей армянской литературы. В числе «неблагонадежных» оказались писатели Агаян и Ширванзаде.

Реакционные мероприятия царских властей, гонения и репрессии способствовали развитию народного самосознания и росту революционного движения. Наступление правительства на жизненные интересы широких масс вызвало целую волну недовольства и протестов. Начались волнения.

В 1901 году, по инициативе товарища Сталина, в Тифлисе было организовано первое открытое политическое выступление закавказского пролетариата — первомайская демонстрация, которой предшествовала грандиозная стачка рабочих-железнодорожников.

С 1902 года в различных пунктах Армении, под руководством товарища Сталина, возникают социал-демократические группы, объединившиеся потом в «Союз армянских демократов», который в своем манифесте заявлял о полной солидарности с Российской социал-демократической рабочей партией и выражал готовность «бороться вместе с нею за интересы российского пролетариата вообще и армянского в частности».

Рабочий класс Армении накануне революции 1905 года составлял, по сравнению с сельским населением, небольшой процент. Основная часть его была сконцентрирована в алавердских и кафанских медных рудниках. Однако нужно принять во внимание, что большое количество армянских рабочих было занято в главных промышленных центрах Закавказья: Баку, Тифлисе, Батуме. Первая забастовка в Армении была организована в 1903 году рабочими алавердских рудников.

Перед революционной бурей 1905 года усилилось в Армении и крестьянское движение. В 1902 году в селении Ахпат, где из десяти тысяч десятин земли девять с половиной принадлежало помещикам и кулакам, вспыхнуло восстание крестьян. Это послужило примером. Крестьянские волнения возникали по всей Армении.

В марте 1903 года в Тифлисе состоялся первый съезд кавказских социал-демократических организаций, по решению которого был создан Кавказский союз РСДРП.

В авангарде революционного движения на Кавказе становится в эти годы бакинский пролетариат. Во главе всей идейно-политической борьбы кавказских большевиков стоял товарищ Сталин, под руководством которого в декабре 1904 года была организована грандиозная стачка бакинских рабочих, предзнаменовавшая начало подъема революционного движения в Закавказье. Вскоре эта стачка охватила все южные области России.

В одной из прокламаций тифлисского комитета Кавказского союза РСДРП 1903 года говорилось: «Мы бьем тревогу! Борьба закипела повсюду за счастье, свободу и лучшую долю. Мы накануне великих событий. Россия всколыхнулась. Кавказ поднимается…»

Революционное движение все больше и больше охватывало и деревню. Ширились и росли крестьянские восстания.

Наиболее значительного размаха борьба достигла в Гурии.

Туманян внимательно следил за назревающими политическими событиями. В 1903 году тифлисская социал-демократическая организация готовилась к первомайской демонстрации. Для революционной листовки необходимо было перевести на армянский язык строки из оды Пушкина «Вольность»:

По предложению Степана Шаумяна обратились к Туманяну, который охотно согласился, и листовка с переводом армянского поэта была распространена в день демонстрации в тысячах экземпляров.

В январе 1904 года началась русско-японская война, которая расшатала основы самодержавия и воочию показала всю несостоятельность и гнилость царского строя. В народных массах росла ненависть к самодержавию.

Под напором революции 1905 года царское правительство вынуждено было сделать ряд уступок. В числе этих уступок была и отмена распоряжения о закрытии армянских школ и культурно-просветительных обществ и учреждений.

В Армении, кроме РСДРП, существовали еще контрреволюционная буржуазно-националистическая партия «Дашнакцутюн»⁵¹ и группа армянских социал-демократов, которые называли себя «гнчакистами», по названию своего печатного органа «Гнчак» («Колокол»), Они вели раскольническую политику в революционном движении, требовали автономии Армении и представляли собой партию армянской буржуазии. Прикрываясь флагом борьбы за национальную независимость, дашнаки защищали интересы национальной буржуазии.

Туманян был врагом национализма. Он беспредельно любил свою родину и был пламенным ее певцом. Вековое стремление армянского народа к свободе, к мирному существованию, нашло яркое отражение в мировоззрении и в поэзии Туманяна. Патриотизм его очень близок к тому высокому гражданскому чувству, четкое определение которого дано В. Г. Белинским:

«В полной и здоровой натуре тяжело лежат на сердце судьбы родины; всякая благородная личность глубоко сознает свое кровное родство, свои кровные связи с отечеством… Любовь к отечеству должна выходить из любви к человечеству, как частное из общего. Любить свою родину — значит пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому».

У Туманяна всегда «на сердце лежали судьбы родины», судьбы своего народа. Но вместе с тем он осуждал тех, которые «в пылу слепого национализма провозглашали свой народ божьим избранником и начинали бредить о славе и величии».

Мотивы дружбы народов встречаются уже в ранней поэзии Туманяна. В стихотворении «Примирение», в котором горы символизируют народы, Арарат обращается к Казбеку со словами:

В годы первой русской революции национальный вопрос на Кавказе принял особую остроту. Перепуганное царское правительство не останавливалось перед жесточайшими мерами для того, чтобы подавить революционные выступления рабочих и крестьян. Но вместе с тем оно прекрасно понимало, что одними репрессиями невозможно остановить растущую боевую активность масс. Тогда самодержавие решило при помощи провокаторов натравливать народы России друг на друга, чтобы расколоть силы революции.

Наместник Кавказа Воронцов-Дашков делал все для того, чтобы разжечь межнациональную борьбу. Царские сатрапы таким путем пытались упрочить пошатнувшиеся под мощным напором революционного движения основы самодержавия. Осуществляя свои планы, Воронцов-Дашков опирался на реакционно-националистические организации дашнаков, грузинских меньшевиков и азербайджанских мусаватистов.⁵²

В Армении буржуазно-националистическая партия «Дашнакцутюн» стремилась отравить сознание масс ядом шовинизма, разжечь вражду между армянами и азербайджанцами. Дашнаки хотели подчинить своим интересам растущее национально-освободительное движение армянского народа. Агенты самодержавия поспешили воспользоваться услугами дашнаков.

«Мы знаем также о том, — говорил товарищ Молотов на приеме делегации Армянской ССР в Кремле, в декабре 1935 года, — что идею национального освобождения армянского народа пытались использовать в своих интересах армянские буржуазные националисты — дашнаки, сыгравшие, подобно русским меньшевикам и эсерам, а также меньшевикам и эсерам других национальностей, предательскую роль в отношении своего народа. Но дашнаки этим и обрекли себя на позор и на гибель, разделив, как показал опыт пролетарской революции, судьбу всех и всяких агентов буржуазии, будь то буржуазии русской, армянской, грузинской, тюркской, украинской и любой другой. Туда им и дорога! Кому теперь не ясно, что тот, кто еще называет себя дашнаком, не может играть никакой другой роли, кроме роли врага Советской Армении, ставшей на путь славного национального возрождения! Кому теперь не ясно, что дашнак — жалкий агент выметенной вон из нашего дома белогвардейщины и вместе с тем агент иностранной буржуазии».[39]

В исторические дни революции 1905–1907 гг. во Главе большевиков Закавказья стоял товарищ Сталин, который, в ответ на спровоцированные царским правительством межнациональные раздоры, призывал закавказских трудящихся примкнуть к революционным выступлениям рабочего класса России и объединенными силами поднять восстание против самодержавия. Товарищ Сталин, раскрывая сущность кавказских событий 1905 года, писал о том, как царское правительство «кровью и трупами граждан» старалось «укрепить свой презренный трон». «Да, граждане! — писал он. — Это они, агенты царского правительства, натравили несознательных из татар на мирных армян! Это они, лакеи царского правительства, раздали им оружие и патроны, одели в татарскую форму полицейских и казаков и пустили на армян!» Товарищ Сталин писал о том, как «жалкие рабы жалкого царя» старались поднять в Тифлисе «братоубийственную войну». В конце революционной прокламации он обращался к народам Кавказа с призывом: «Они требуют вашей крови, они хотят разделить вас и властвовать над вами! Но будьте бдительны! Вы, армяне, татары, грузины, русские! Протяните друг другу руки, смыкайтесь теснее и на попытки правительства разделить вас единодушно отвечайте: Долой царское правительство! Да здравствует братство народов!»[40]

Товарищ Сталин отмечал единение трудящихся. На «фарисейскую политику царского правительства» трудящиеся Тифлиса ответили мощной демонстрацией единения сил. Товарищ Сталин писал о том, как «… многотысячная толпа из армян, грузин, татар и русских, как бы назло царскому правительств» «клянётся поддерживать друг друга «в борьбе с дьяволом, сеющим рознь между нами».[41]

Весть об армяно-тюркских столкновениях произвела тяжелое впечатление на Максима Горького. Ему было больно слышать о том, как мирные народы поддались провокации и подняли меч друг против друга. Он писал: «Бывая на Кавказе, я всюду видел, как дружно и мирно работали рядом гру зин с татарином и армянином, как детски весело и просто они шутили, пели и смеялись, и как трудно было поверить, что эти простые славные люди ныне тупо и бессмысленно избивают друг друга, подчиняясь подстрекающей их злой и темной силе».[42]

Не хотел поверить этому и Ованес Туманян. Он боролся с национальной враждой. Он с белым флагом объезжал азербайджанские и армянские деревни Борчалинского, Газахского и Лорийского уездов, убеждая крестьян не поддаваться провокации, сохранить добрососедские, мирные отношения между собою. И нужно сказать, что армянский поэт, пользовавшийся любовью не только армянского, но и азербайджанского населения, достиг многого. Благодаря его убежденному слову, горячей пропаганде эти районы были спасены от братоубийственной войны.

Туманян, правильно оценив сущность кавказских событий 1905 года, писал с горькой досадой: «Занятые этой низкой и постыдной войной, мы очутились в стороне от освободительного движения в России». Тем не менее, он имел полное основание гордиться тем, что сумел «убедить поднявшиеся друг против друга народы, вложить мечи в ножны», и тем спасти многие тысячи жизней.

После поражения революции 1905 года снова наступила полоса реакции. По приказу царя и его чиновников тысячи людей были брошены в тюрьмы. Малейшего подозрения было достаточно, чтобы оказаться за решеткой. Активная общественная деятельность Туманяна, в особенности его участие в событиях 1905–1907 гг., привлекала внимание жандармерии, и за ним был установлен тайный надзор. Жандармские шпики следили за каждым его шагом. 28 декабря 1908 года Туманян был в гостях, а когда пришел домой, в полночь у него на квартире был произведен обыск, его арестовали и посадили в Метехскую крепость. В соседней камере сидел А. Исаакян.

Дело было поручено черносотенным министром Щегловитовым следователю Лежину, который не спешил с окончанием и действовал со всей суровостью.

В это время, весною 1909 года, в Москве происходили торжества, посвященные 100-летию со дня рождения Гоголя. Ал. Цатурян в письме из Москвы высказал пожелание, чтобы и армянские писатели приняли участие во всероссийском гоголевском празднике, хотя бы поздравительной телеграммой. Агаян на предложение редактора журнала «Мурч» Арасханяна о посылке телеграммы с горечью сказал: «Где армянские писатели? где наша литература? Вон наш Ованес уже несколько месяцев сидит в тюрьме. Дети остались, кормить некому. Завтра должны броситься в воду…»

Говорил он эти слова, и слезы светились в его добрых глазах. Он рассказывал, как на днях Лежин первый раз вызвал Туманяна на допрос, как об этом узнали его дети. Они, чтобы увидеть отца, караулили на углу улицы, по которой должна была вести его стража. Агаян, обращаясь к Арасханяну, сказал с грустью: «Да, правильно говоришь, надо что-то делать… Обязаны… смеяться сквозь слезы». Телеграмма была составлена и послана в Москву на имя юбилейного комитета.

Тем временем друзья усиленно хлопотали об освобождении поэта. Мария Марковна, которая пользовалась известным положением и благосклонностью со стороны высокопоставленных лиц, добилась приема у наместника. Она говорила о Туманяне, как о большом писателе. На ее доводы наместник отвечал: «Я охотно верю вам, что Туманян великий поэт, но это не мешает быть ему политически неблагонадежным человеком…» В июне 1909 года Туманян был освобожден из заключения, после того, как один из его ближайших друзей и покровителей Филиппос Вартазарян внес пять тысяч рублей в качестве залога. Туманяну было запрещено выезжать из Тифлиса.

В крепости Туманяном была написана сказка в стихах — «Капля меда», явившаяся злой сатирой на царей и правителей. Автор показывает, как из-за случайного ничтожного пустяка завязывается конфликт, который, все больше и больше разгораясь, приводит к невиданному кровопролитию. Начинается эта сказка так: лавочник взвешивает для пастуха из соседнего села мед, и случайно капля меда падает на пол. На мед садится муха. На муху налетает кот. На кота бросается собака пастуха и душит его. Озлобленный лавочник ударом молотка убивает собаку. Пастух, увидев гибель своего верного пса, убивает лавочника. Односельчане, узнав об убийстве лавочника, убивают пастуха. Крестьяне соседнего села, до которых доходит весть об убийстве своего односельчанина, вооружившись палками и вилами идут мстить за своего пастуха. Враждующие две деревни оказались пограничными; они платят дань разным царям, которые, пользуясь случаем, объявляют друг другу войну и начинается жестокая битва. . В сказке «Капля меда» Туманян изобразил войну, как бессмысленное, страшное кровопролитие, как народное бедствие, приносящее много страданий и горя миллионам не повинных ни в чем людей:

Сказка Туманяна написана в годы реакции, в тюрьме, что заставило его высказать свои мысли в завуалированной форме. Тем не менее ее основная идея ясна. Она заключается в желании автора доказать, что войны можно было бы избежать, если б не цари и правители, которые по сути дела и являются виновниками кровавых событий. Туманян издевается над царями, произносящими высокопарные лицемерные и фальшивые речи о причинах, заставивших их взяться за оружие. Не менее ярко в сказке Туманяна выражена мысль о том, что простому народу война вовсе не нужна. Смелое, сатирическое слово поэта направлено против разбойничьих войн, когда во имя новых завоеваний чужих земель стоящая у власти кучка грабителей ввергает в пучину страшных страданий миллионы людей.

Туманян прекрасно понимал величие освободительной войны и воспел образ народного героя Давида Сасунского, идущего на бой с врагами отчизны. Вместе с тем, он заклеймил позором империалистических захватчиков, поднимающих меч против созидательного труда и мирной жизни народов.

Не менее характерным является его стихотворение «Перевал», которое было написано Туманяном в крепости, в день своего рождения, когда поэту исполнилось сорок лет. В этом стихотворении автор как бы подводил некоторые итоги пройденного им жизненного пути:

Сцена из оперы «Алмаст» (Ереванский Гос. театр оперы и балета им. А. А. Спендиарова).

Тифлис. С фотогр. 1890-х г.

Шестимесячное пребывание в тюрьме не сломило волю Туманяна. Более того, он теперь ощущает в себе прилив новой силы, творческой энергии. В стихотворении «Перевал» встает во весь рост образ поэта. Он спокойно и уверенно смотрит вперед, в будущее.

Двери дома Туманяна были широко открыты перед гостями. Хозяин принимал их приветливо, с радушием. Современники, рисуя внешний облик поэта, вспоминают его ясный светлый взор, его добрую улыбку. «Вспоминая Туманяна, — пишет Степан Зорьян⁵³,— прежде всего представляешь его лучистую улыбку, постоянно освещающую глубоко-одухотворенное лицо поэта». Об этой мягкой, чарующей улыбке говорит в своих воспоминаниях о Туманяне грузинский поэт Иосиф Гришашвили⁵⁴. «Нельзя было сказать, — вспоминает художник Егише Тадевосян⁵⁵,— что лицо Туманяна было красивым или особенно оригинальным. Нисколько. Лицо его было обыкновенным. Но широкий лоб, глубина задумчивых глаз и своды черных бровей составляли гармоническое целое».

Туманян, по натуре своей общительный и жизнерадостный, любил задушевную беседу, за которую, как говорит Аветик Исаакян, «он был готов душу отдать». И когда бы к нему ни заходили, как бы он ни был занят, ради беседы оставлял все свои дела.

Бывало соберутся друзья, и Туманян, сверкнув улыбающимися глазами, со свойственным ему мягким юмором расскажет какую-нибудь занимательную историю.

Часто доставалось известному романисту Прошяну, который славился своими странностями.

Ширванзаде в автобиографических записках приводит эпизод, послуживший для Туманяна темой маленького забавного рассказа о Прошяне.

Однажды, в дни русско-японской войны, Агаян, Ширванзаде, Туманян и другие стояли на Эриванской площади Тифлиса у здания городской думы. Один из них читал последние телеграммы, другие слушали. Вдруг со стороны гостиною двора показался Прошян. Он шел не торопясь, с палкой через плечо, на конце которой висел цветастый узел. По мере того как Прошян приближался становилось ясным, что он шел с базара. Из плохо завязанного узла выглядывал хлеб, торчали будто проросшие пучки зеленого лука. Заметив знакомых, Прошян подошел и молча стал слушать известия. Ширванзаде покосился на его оттопыренные карманы, которые явственно шевелились. Он глазами обратил внимание Туманяна на это странное явление, и тот, с трудом сдерживая смех, вытащил из кармана Прошяна бумажный мешочек, в котором было что-то живое.

Оказалось, что Прошян только что купил живой рыбы «цоцхали» и, вероятно, боясь, что она выпрыгнет из узла, положил в карманы.

Туманян, впоследствии изображая эту сцену, красочно, с тонким юмором и наблюдательностью передавал черты своеобразной натуры Прошяна, и перед слушателями будто воочию возникала его колоритная фигура.

В доме Туманяйа нельзя было скучать.

В своих воспоминаниях литератор и искусствовед Гарегин Левонян⁵⁶ пишет: «Вы видели когда-нибудь Туманяна в роли тамады, распорядителя за пиршественным столом? Весьма трудная роль: нужно быть веселым, сделать так, чтобы и другим было весело, острить и обрисовать каждого участника в комических тонах, пить и угощать других, но не пьянеть и не стать излишне болтливым…» Туманян пользовался славой чуть ли не лучшего тамады во всем Тифлисе.

Много способствовал популярности Туманяна его открытый благородный характер. Он всегда и всюду держался просто и непринужденно и был доступен для всех. Каждый мог подойти к нему, познакомиться, побеседовать с ним. «Он был в жизни великим психологом, — говорит о Туманяне С. Зорьян, — и знал когда, с кем и о чем нужно говорить. Особенно хорошо он умел успокаивать людей». И как поэт и как человек большой и отзывчивой души Туманян был окружен уважением и любовью широких масс. «Популярность Туманяна, как поэта, огромная, — писал в 1916 году В. Я. Брюсов, — и, кажется, нет во всем Тифлисе человека, кто не знал бы характерной седой головы поэта и не любил бы его как благородного и прекрасного писателя».

В начале 1897 года Туманян пригласил к себе группу писателей с целью создать литературное содружество армянских беллетристов; он пытался тогда организовать такое объединение, которое было бы в состоянии в необходимых случаях защищать права деятелей литературы. В числе приглашенных находились, кроме самого инициатора, Агаян, Прошян, Ширванзаде, Мурацан и другие, всего 12 человек. Прошло немного более года, как это содружество армянских писателей окончательно оформилось. На первых же собраниях, как об этом рассказывает Исаакян, возникла мысль дать название литературному объединению. Туманян напомнил при этом, что братья Гонкуры имели свой литературный кружок, собрания которого происходили на верхнем этаже дома Гонкуров, и по этой причине они назвали свой кружок «амбаром» или «чердаком». Кто-то из присутствующих, в этой связи, предложил назвать творческое объединение армянских писателей «Вернатуном» («Горницей»), с чем все единодушно согласились. Название соответствовало и тому месту в квартире Туманяна, где обычно происходили литературные собеседования. Поэт занимал четвертый этаж высокого здания на Бебутовской улице (ныне ул. Энгельса) в Тбилиси. Чтобы добраться до «Вернатуна», нужно было подняться по длинной лестнице, насчитывающей более ста ступеней.

Литературные собрания происходили в просторном зале, рядом с кабинетом Туманяна, где помещалась его библиотека. К залу примыкал балкон, откуда открывался вид на склон горы ботанического сада. Внизу был небольшой тенистый сквер, украшенный кипарисами и водопадом. «Уголок этот был очень поэтичным, — пишет в своих воспоминаниях Акоп Акопян, — в особенности в лунные ночи». Почти круглый год спал Туманян на балконе, под брезентовым навесом.

В первый период на литературных занятиях в «Вернатуне» бывали немногие. Агаян, Демирчян, Исаакян и некоторые другие из друзей Туманяна систематически собирались, чтобы поделиться мыслями и впечатлениями. «Его дом был нашим местом сбора, — говорит Исаакян в своих воспоминаниях о Туманяне. — Пили чай, ужинали, говорили. Зимою, сидя у пламенеющего очага, вели беседу, шутили, спорили». «Вернатун» не имел специальной программы. Темы разговоров были самые различные: текущие события литературной и общественной жизни, история народов, вопросы искусства, философии, но более всего говорили о литературе.

Душою «Вернатуна» был гостеприимный хозяин дома. Широкая и открытая поэтическая натура Туманяна вносила в литературные беседы теплоту и задушевность. Горячие споры и собеседования происходили в дружеской среде, где не было места ни зависти, ни лести и лицемерию. Обсуждались новые рукописи участников «Вернатуна», произведения других армянских писателей, произведения русских и западноевропейских классиков, а также античных авторов. Знакомились с памятниками устного народного творчества, восхищались русскими былинами, сербским эпосом, «Давидом Сасунским».

На литературных собеседованиях первое слово обычно принадлежало Агаяну. В «Вернатуне» его называли «патриархом». Он радовался успехам своих товарищей и «воодушевлялся ими, как юноша». К молодым авторам он проявлял чуткость и отеческую заботу: покровительствовал и поощрял их. По настойчивым просьбам друзей иногда он пел песни своего любимого народного героя Кёр-оглы.

Со временем «Вернатун» вырос. Литературные собрания теперь стали посещать не только писатели, но и художники, музыканты, филологи. Здесь бывали известный историк Акоп Манандян⁵⁷, композитор Комитас, армянские художники: Георг Башинджагян⁵⁸, Фанос Терлемезян⁵⁹, Егише Тадевосян. Последний в своих записях вспоминает, как однажды, когда он сидел с Туманяном у камина, поэт сказал: «Огонь — это зимний цветок». Сравнение пламени с цветком очень понравилось художнику.

Вскоре «Вернатун» завоевал широкую известность среди интеллигенции города.

Подобные очаги армянской литературы существовали и в других городах Закавказья. В конце 90-х годов нечто похожее на «Вернатун» возникло в Баку. Группа армянских интеллигентов, преимущественно учителей, создала свое общежитие, под названием «Очаг», которое выполняло роль литературного клуба. Когда Туманяну или Агаяну приходилось бывать в Баку, то они останавливались в «Очаге».

В 1908 году Туманян из своей старой квартиры переехал на Вознесенскую улицу (ныне Давиташвили) в дом 18, где и жил постоянно, почти до конца своей жизни. Традиции «Вернатуна» были сохранены на новой квартире поэта.

Старое помещение «Вернатуна», где в 1910 году обосновался на жительство Акоп Акопян, стало теперь конспиративной квартирой. «Не менее важную роль сыграл «Вернатун», — говорит Акопян в своих воспоминаниях, — и для большевистской партии», там происходили встречи революционеров и тайные собрания.

Не раз темой обсуждений и споров в «Вернатуне» становились вопросы развития детской литературы.

Агаян и Туманян и в своей творческой практике уделяли большое внимание делу воспитания юношества.

Редко кто из армянских писателей, начиная с Хачатура Абовяна, не занимался педагогической деятельностью. Абовян писал о народной жизни и для народа. Но ему трудно было довести свое пламенное слово до широких масс в силу царившей в Армении неграмотности. И, продолжая свои литературные занятия, Абовян со страстным рвением отдался делу народного образования. Распространение грамотности, просвещения, создание народных школ, — стали для. Абовяна животрепещущими, неотложными задачами.

Учитель и друг Туманяна Газарос Агаян также вошел в историю армянской педагогической мысли как один из передовых деятелей народного просвещения. Его произведения пользуются широкой популярностью в армянской школе и любовью детского читателя.

После Агаяна Армения лучшими произведениями для детского чтения обязана Туманяну. Он отдал много сил и энергии делу развития детской литературы.

С осени 1905 года в Тифлисе начал выходить журнал для юношества «Аскер» («Колосья»), где были напечатаны многие сказки, легенды и стихотворения Туманяна. В 1907 году, совместно с литератором и этнографом Степаном Лисицяном⁶⁰, он начал издавать учебник «Лусабер» («Светоч»), в котором, наряду с оригинальными произведениями, были помещены переводы из Пушкина, Крылова,

Кольцова, Тургенева, Достоевского, Чехова и других русских писателей. «Лусабер» получил всеобщее признание и в течение многих лет служил учебником родной речи в начальной школе. В 1909 году три армянских писателя — Агаян, Туманян и Папазян⁶¹ — предприняли издание в двух томах хрестоматии «Армянские писатели», ставшей любимой книгой юношества.

В 1904 году студент Петербургской Академии Художеств Г. Ерицян иллюстрировал легенду Туманяна «Ахтамар» и издал ее с параллельным армянским и русским текстом в переводе К. Д. Бальмонта. Эта небольшая книжка достойна внимания еще и потому, что она явилась первым иллюстрированным изданием произведений Туманяна. Через четыре года тот же Г. Ерицян издал с красочными рисунками детскую сказку в стихах «Пес и Кот» тиражом в 5 000 экземпляров. Не прошло несколько месяцев, как сказка Туманяна вышла вторым изданием в таком же количестве экземпляров. Для армянского печатного слова того времени такой тираж был необычайным. Успех сказки Туманяна объясняется и ее художественными достоинствами и одновременно огромной потребностью в книжках для детского чтения.

Вслед за сказкой «Пес и Кот», при материальной поддержке М. М. Туманян, была издана «Детская библиотечка Ов. Туманяна» в пятнадцати выпусках с цветными иллюстрациями Ерицяна и Роттера. «Детская библиотечка» сразу же завоевала любовь юных читателей.

Туманян придавал большое значение художественному слову, видел его огромную нравственно-воспитательную силу в формировании личности, в пробуждении и развитии высоких гражданских чувств. Естественно поэтому, что в произведениях армянского писателя для детей значительное место занимает нравственно-воспитательный элемент. При этом Туманян глубоко сознавал справедливость положения Белинского о том, что «нравоучений и резонерства не любят взрослые, а дети просто ненавидят», и в своих произведениях оставался верен жизненной правде. Он знал, что дети особенно чувствительны к надуманности и фальши. Близким и понятным был для него детский мир. Обращаясь к своим юным друзьям, в 1915 году Туманян говорил:

«Я такой же как и вы: близки и родны мне дети, близок мне ваш мир, который также и мой мир. Самые лучшие, самые светлые минуты вы дали мне, дорогие дети; с вами я был, вами я жил…»

Стихотворения для детей — один из самых трудных видов поэзии. От писателя требуется особое уменье беседовать с детьми о близких и любимых ими предметах на понятном и ясном для них языке. Нужно чуткое понимание детского мира, особенностей психологии ребенка. Туманян любил писать для маленьких. Его произведения для детей отличаются простотой и ясностью темы, естественностью речи.

Стихотворения Туманяна, написанные для маленьких читателей, условно можно разделить на две группы — пейзажные и жанровые, бытовые.

«Осень» — лучший образец пейзажного цикла Туманяна. В нем весьма просто и доступно рассказано об охватившем поэта грустном чувстве, когда он увидел перед собою в холодном тумане обнаженные поля и услышал свист осеннего ветра, который «гонит и уносит желтые листья».

Другое из пейзажных стихотворений Туманяна «Речка» проникнуто радостным чувством. Источник этой светлой радости — природа. Она передана поэтом просто и естественно, с сохранением особенностей детского восприятия. Мальчик, играя на зеленом берегу, обращается к речке:

Создавая цикл стихотворений для детей, Туманян часто обращался к переводам. Но в этих случаях он настолько самостоятельно разрабатывал общеизвестные темы, что несправедливо было бы назвать его стихи просто переводами или подражаниями. Они органически входят в общий поток его оригинальных произведений. К числу их относится стихотворение «Жалобы котенка»:

Такие стихи, как «Жалобы котенка», предназначены для самых маленьких и пользуются у них огромным успехом. И тема, и форма изложения, достоинства которой трудно передать в дословном переводе, близки и понятны ребенку.

Для детей старшего возраста Туманян писал прозу. Прежде всего это его сказки, а затем и рассказы. Среди последних особое место занимают рассказы о животных.

Охота у лорийцев пользовалась особым почетом. Еще мальчиком маленький Ованес был свидетелем многих волнующих его картин, связанных с охотой. В зрелые годы он возвращается к воспоминаниям детских лет и пишет свой замечательный цикл рассказов о животных. Они представляют интерес и для понимания некоторых особенностей мировоззрения автора. Доброта, мягкость и сердечность были не только чертами широкой любвеобильной натуры Туманяна, но и составляли некоторую особенность его гуманистического мировоззрения. В рассказах о животных (как и в сказках, во многом близких им по своей идейной основе) Туманян стремился развить в юных сердцах любовь к животным. В его сказках и рассказах животные часто выступают в роли не только действующих лиц, но и чувствующих существ, которым, подобно человеку, свойственны страдания.

Особенно характерен в этом отношении рассказ «Олень». В нем описывается агония смертельно раненного животного.

«Под вечер, — рассказывает Туманян, — мы нашли оленя в лесной чаще. Он лежал и при виде нас протянул к нам свою гибкую шею. Я заметил, что он с трудом держит голову и глядит на нас мутным, беспокойным и неясным взглядом. Вдруг, как бы сообразив, он сделал усилие встать, но, чуть поднявшись, снова упал с бессильным тяжелым вздохом в лужу собственной крови.

Охотник кинулся к нему… Я хотел что-то сказать, но постыдился… Он схватил голову оленя и оттянул его прелестную шею… Я снова хотел вмешаться… но опять не решился. И вот блеснул кинжал.

Я отвернулся, делая вид, что гляжу на горы. Сзади послышался глухой стон… и, не знаю почему, стал я думать о жизни и смерти…»

Красной нитью проходит через многие произведения Туманяна чувство безграничной любви к природе. В его мировосприятии люди, животные, цветы и травы — неотделимые частицы величественной природы, где поэт искал гармонию и красоту. Вот вольный, гордый олень, который несколько минут тому назад величаво и счастливо шагал по зеленой чаще, теперь лежит «в луже собственной крови, с мутным, безжизненным, равнодушным взглядом».

Произведения Туманяна для детей, в частности его стихотворения, привлекли внимание украинского поэта П. Г. Тычины, который перевел некоторые из них на украинский язык.

Из разнообразного богатого наследия Туманяна украинский поэт не случайно выбрал детские стихотворения. Павло Тычина отметил особое уменье армянского поэта говорить с детьми простым и ясным языком. «А как он умел беседовать с детьми! — пишет Тычина. — Его стихи для детей, его сказки, рассказы — это настоящие жемчужины мировой поэзии»⁶².

Наряду с рассказами и стихотворениями для детей, перу Туманяна принадлежит более пятидесяти сказок. Лучшие из них созданы в период 1905–1909 гг.

Темы своих сказок Туманян черпал из самых разнообразных источников, в большинстве случаев из сохранившихся в народной памяти устных рассказов. Порою он отправлялся и от печатного варианта народной сказки. Бывали случаи, когда невежественные критики, обнаружив в сказках армянского писателя родственные с печатными источниками мотивы, обвиняли его в плагиате. Тогда Туманян вынужден был терпеливо разъяснять, что «сказки не люди литературы сочиняют, а их заимствуют у народа и рассказывают… Вся мудрость заключается в том, чтобы знать, что изменить, что выбросить, что сохранить, каким языком и стилем рассказать, чтобы получилось и красиво, и в то же время не потерялось непосредственное обаяние и благоухание народного образца». В этих немногих словах ясно выражено принципиальное отношение Туманяна к сказке, как жанру литературы.

В статье «Литературные ничтожества в роли критиков» Туманян защищал право писателя обращаться к богатой сокровищнице народного творчества, но вместе с тем он осуждал легкомысленно-поверхностное отношение к сказке и считал ее одним из самых трудных литературных жанров.

Туманян долго и кропотливо работал над сказкой, собирал устные образцы интересующего его сюжета, знакомился с печатными вариантами. Его не смущало существование нескольких печатных вариантов сказки, он всегда радовался, когда находил новые элементы, обогащающие содержание.

Варианты сказок вместе с известными поэту устными образцами помогали более глубокому осмыслению сюжету, сложному творческому процессу его очищения и кристаллизации; они помогали писателю найти наиболее совершенную художественную форму, полностью отвечавшую духу народного образца.

Оптимизм, которым проникнуты сказки Туманяна, сближает его с Агаяном. И Агаян, и Туманян своей светлой верой в победу доброго начала над злым были обязаны, прежде всего, фольклорным традициям, о которых Горький говорил: «Не взирая на тот факт, что творцы фольклора жили тяжело и мучительно — рабский труд их был обессмыслен эксплоаторами, а личная жизнь — бесправна и беззащитна. Но при всем этом коллективу как бы свойственны сознание его бессмертия и уверенность в его победе над всеми враждебными ему силами». В гнетущей обстановке тяжелой безрадостной жизни народ видел в сказке, по выражению Горького, «просвет в другую жизнь». Народ вкладывал в сказки свои мечты о лучшем, справедливом мире, чем и объясняется оптимистический характер сказок, в которых добро в конце концов одерживает победу над злом.

Туманян бичевал алчность и жестокость угнетателей народа.

В сказочной поэме «Конец зла» Туманян рассказывает, как хитрая и жадная лиса, пользуясь простодушием и беззащитностью бедной кукушки, одного за другим пожирает ее птенцов. Каждый раз, являясь к кукушке, лиса заявляет, что и гора, и дерево принадлежат ей и, угрожая топором, заставляет исполнять свои жестокие требования. Но вот появляется ворона, которая открывает глаза кукушке, разъясняя, что «гора в равной мере принадлежит всем». Сказка кончается знаменательными строками о том, что зло рано или поздно будет наказано, и что справедливость восторжествует. Жадная лиса была растерзана собакой крестьянина.

Туманян верен духу народней сказки. Какой бы силой ни обладали дэвы, колдуны, злые люди и как бы они ни были коварны, не взирая на все их козни и ухищрения, побеждает доброе начало и торжествует справедливость.

Завистливая злая старуха и ее дочь в сказке «Братец-барашек» получают заслуженную кару, а добрая сирота, красавица Мануш избавляется от напастей. И когда старуха и ее уродливая дочь, олицетворявшие в сказке зло, были похоронены на дне морском, на земле снова наступил мир и пришло счастье для всех.

Но зло не сразу удается разоблачить и победить. Оно совершает свои страшные дела, прибегая к хитрости и коварству. Так, в сказке «Безрукая девушка» завистливая, злая невестка не останавливается ни перед чем, лишь бы погубить свою золовку. Чего она только не придумывала лишь бы поссорить брата с сестрою. Увидев, что муж на все ее выходки реагирует спокойно, она решилась на страшный поступок. «Однажды ночью она зарезала в колыбели своего ребенка и окровавленный нож тайком спрятала в карман спавшей золовки». Ценою преступления она наконец добилась своего. Возмущенный народ потребовал наказания и прекрасную, неповинную ни в чем Лусик повели на суд. Над нею учинили жестокую расправу: отрубили руки, затем отвезли далеко-далеко и бросили в глухом лесу. Царевич, охотившийся в лесу, встретил девушку невиданной красоты, но безрукую. Она рассказала печальную повесть своей жизни, царевич полюбил ее и женился на ней. Сказка кончается разоблачением злодейки, которую «привязали к конскому хвосту и пустили по широкому полю».

В сказках Туманяна дэвы и всякие иные чудовища, злые старухи и колдуньи вызывают гнев и презрение окружающих. Другое дело — положительные герои, большею частью — добрые люди из народа; они не обладают ни богатством, ни властью, но наделены и внешней и душевной красотой. Они страдают в мире несправедливости и зла, но им сочувствуют и помогают такие же, как и они, простые люди, добрые духи.

Бедную безрукую девушку Лусик выгнали из дому, привязав к ее груди младенца. «И побрела Лусик с ребенком на груди, обливаясь слезами, по глубоким ущельям, по темным лесам, по безлюдным лугам и попала, наконец, в голую, безводную пустыню. Идет она, идет по этой голой, безводной пустыне, — долго ли, коротко ли — одному богу ведомо, — и добирается до колодца. Смотрит она в колодец, ей кажется, что вода близко. Наклоняется напиться, и ребенок падает в колодец. Кричит и мечется несчастная над колодцем.

Вдруг голос позади:

— Не бойся, дочка, не бойся, доставай…

Обернулась Лусик — перед нею старец с белой по пояс бородой.

— Как же я достану, дедушка, если нет у меня рук?

— Достань, достань, дочка, есть у тебя руки, протяни.

Лусик нагнулась — у нее сразу выросли руки, и она спасла ребенка. Обернулась она поблагодарить старика, а его уж нет…»

Таким образом магической силой обладают не только злые, но и добрые духи, которые в решающую минуту спешат на помощь, выручают из беды.

Животные также принимают деятельное участие в людских делах. В сказке «Царь Чахчах» бедный мельник достигает счастья при помощи лисицы, которую он пожалел и отпустил из капкана.

В основу сказки «Говорящая рыбка» легла народная поговорка: «Сотворив добро, хоть в воду его кинь — оно не пропадет». Бедняк нанялся к рыбаку в работники. Однажды поймал он красивую рыбку. Сидит работник на берегу, смотрит на рыбку и думает: «Ведь рыба тоже тварь, есть же у нее, как и у нас, родители, друзья, смекает же она что-нибудь, чувствует и радость и горе…»

Вдруг рыбка заговорила человеческим голосом:

— Послушай, братец-человек! Играла я с сестрицами в струях реки. От радости забылась и нечаянно попала в рыбачьи сети. Теперь, наверное, родители ищут меня, плачут, а сестрицы опечалились. И сама я мучаюсь, задыхаюсь без воды. Хочется мне опять в реку, жить и резвиться в холодных прозрачных струях. Уж так я хочу, так хочу!.. Сжалься надо мной и кинь меня в воду…

Тихо, еле слышно говорила рыбка, с трудом раскрывая пересохший рот. Работнику стало ее жаль, взял он, да и закинул рыбку в реку:

— Ступай, красавица, пускай не плачут твои родители. Пускай не печалятся твои сестрицы. Ступай, живи и радуйся с ними. — Рыбак, узнав о случившемся, прогнал работника. Но рыбка не осталась в долгу. Она появилась в ту минуту, когда бедняк оказался во власти чудовища, и спасла жизнь своего благодетеля.

Герои сказок Туманяна действуют из благородных побуждений. Постоянное стремление трудовых масс к справедливости и всеобщему счастью — вот что составляет идейную основу народных сказок Туманяна.

Армянский поэт часто обращался к фольклорным источникам других народов. В основу его сказок легли не только армянские, по и русские («Василиса Прекрасная», «Аленький цветочек»), итальянские, немецкие, французские, ирландские сказочные мотивы. Туманян не мог быть равнодушным и к восточной сказке с ее красочным миром народной фантастики. Им были широко использованы арабские, индийские, японские сказочные сюжеты. Армянский поэт не замыкался рамками национальной сказки: он умел всюду найти жемчужины творческого гения народа. Ему были важны добытые вековым опытом народная мудрость, жизненность идеи, выраженные в такой простой, общедоступной форме.

Туманян мечтал создать восточную сказку в стихах «Тысячеголосый соловей», к которой он неоднократно возвращался и которую все же ему не удалось закончить. В 1895 году в деревне Вардаблур Туманян впервые услышал сказку «Азаран блбул» — «Тысячеголосый соловей». Тема настолько взволновала его, что он тогда же задумал, опираясь на мотивы народной сказки, написать восточную поэму. В течение многих лет Туманян собирал материалы. Достаточно сказать, что им было записано более шестидесяти вариантов сказки. В 1899 году он писал своему другу: «Я хочу в качестве материала взять две сказки: «Тысячеголосый соловей» и «Тайна царя Синам» и сочинить восточную поэму. Интересуясь этим, нашел, что сюжет неоднократно печатался, все народы его имеют, он рассказан в тысячах форм, даже ученые объяснили, что тема сказки — приход весны, но после всего этого я не только не оставил свою сказку, а еще больше уцепился за нее, еще более воодушевился этой темой. Кто как бы ни писал, я тоже по-своему скажу, и даже имел смелость, в противовес утверждениям ученых, выдвинуть свое толкование, заметить в сказке другую мысль, развить ее и воспеть. Как известно тебе, по-моему, тема сказки — рождение поэзии и музыки».

По первоначальному замыслу, как это можно заключить из письма, события в поэме должны были развиваться на широком сказочном фоне, с использованием собранного автором богатейшего материала. Легко представить себе, каким монументальным памятником сказочной литературы могла быть «восточная поэма» Туманяна. Но он не успел осуществить свой замысел. Остались лишь два незавершенных отрывка: «Скорбь певца» и «Арэг в темном царстве». В первом изображен навсегда потерянный певцом светлый мир мечты, во втором описан подвиг героя Арэга, который попадает в «темное царство» и убивает семиглавого дэва. Дэв — символ черных сил, воплощение зла. Арэг[45] — доброе начало. Его образ тесно связан с традициями армянской народной сказки. Арэг приносит с собою животворящие лучи солнца, и, когда он убивает семиглавого дэва, темное царство озаряется светом. У мифологического образа сына солнца кудри должны быть светлыми, огненными. В сохранившихся образцах древнейших армянских эпических песен рождение героя Ваагна[46] изображается в виде восхода солнца.

Ваагн — герой армянского мифа, в сущности прототип Арэга в сказке Туманяна. Он так же, как и Арэг, «поглотитель вишапов», то есть дэвов, драконов, которые выступают и в мифах и в народных сказках как символ темных сил, как символ зла.

Особый цикл составляют сказки Туманяна, в которых преобладают реалистические зарисовки и нет ничего фантастического или сверхъестественного. Они с большой глубиной отражают типические явления жизни. В них много точных и метких характеристик, живых и верных картин. В этих сказках все правдоподобно, иногда даже обыденно и прозаично, но для большей убедительности автор пользуется весьма характерной для народных бытовых сказок чертой — методом преувеличения, гиперболизации. К такому типу относится сказка «Храбрый Назар»; ее Туманян считал лучшей из всего, написанного им в этом жанре.

В основу «Храброго Назара» легли около двадцати вариантов одной и той же сказки. Подавляющее большинство их кавказские: армянские, азербайджанские, грузинские, чеченские, талышские и другие. Тема русской сказки — о «счастье по случаю» — также послужила источником для «Храброго Назара». Однако во всех и русских и кавказских вариантах решающую роль играет не столько счастливый случай, сколько сметливость, сообразительность и хитрость героя. В русских вариантах Фома, а в других случаях Агафон или просто портной, действует не в одиночку, а с двумя богатырями (Ильей Муромцем и Алешей Поповичем или с двумя безыменными богатырями), с которыми он подружился тоже при помощи хитрости. Фома одерживает победу за победой, умело пользуясь услугами своих товарищей. Там же, где ему приходится действовать самому, он прибегает не только к хитрости, но и к коварству.

Сопоставление народных вариантов сказки с «Храбрым Назаром» Туманяна показывает, что армянский писатель, отправляясь от фольклорных памятников, оставался свободным художником; он не следовал за традиционной трактовкой сюжета и создал оригинальное, яркое произведение мировой сказочной литературы. В «Храбром Назаре» сохранен местный колорит. Место действия, лица, события носят не отвлеченный, а конкретный характер. Автор остается верен принципу реализма и народности. Глубина мысли, естественность и типичность ситуации и действующих лиц, простота речи, неподдельный юмор — отличительные черты сказки Туманяна.

Назар — никчемный, ленивый, трусливый человечек, не обладающий никакими достоинствами, пользуясь случайными обстоятельствами, добирается до царского трона.

Свою «силу» Назар осознал совершенно неожиданно для себя. Однажды ночью рассерженная жена Назара вошла в дом и заперла за собой дверь. Назару пришлось притулиться у стенки и дрожа просидеть до утра.

«Разобиженный Назар лежит на солнышке, дожидается, чтобы жена его впустила, и размышляет. Время же летнее, мухи одолевают, а сам Назар до того ленив, что неохота ему даже нос вытереть. Мухи облепили ему лицо. Когда же они начали уж слишком донимать его, поднял он руку и — хвать себя по щеке. Как шлепнет по лицу, так мухи и попадали. — Вот те на!.. — удивился Назар. Хотел пересчитать, сколько мух он убил одним махом, да сбился. А сдается ему, что не меньше тысячи,

— Вот это дело! — говорит. — А мне и невдомек, что я такой молодец… Я, что одним махом могу прикончить тысячу тварей, чего же сижу около этой негодной женщины?..»

С этого момента, куда бы ни шел Назар, где бы ни очутился, — везде и во всем ему везет. Из самых трудных положений выводит его счастливая судьба. Секрет постоянного успеха Назара заключается в том, что все его действия, вызванные одной лишь трусостью, воспринимаются окружающими в совершенно противоположном духе.

«Назар орет от страха в лесу, а крестьянин, решив, что это разбойники, бросает оседланного коня и бежит в чащу. Назар подъезжает на своем осле, видит — посреди дороги конь точно дожидается его…»

Вот встреча Назара с богатырями: «Спрятался Назар за свое знамя и от страха задрожал как осиновый лист. А богатыри, до которых тоже молва докатилась о храбрости Назара, решили, что он сердится, вот-вот одним махом прикончит их всех. И повалились они ему в ноги. Богатыри торжественно его привели в свой замок и выдали за него замуж красавицу-сестру».

В народных вариантах герой сказки не только трусливый, но и хитрый, даже коварный человек. У Туманяна основное ударение сделано на момент удачи, счастливого случая. Однако было бы ошибочно назвать Назара глупым и бездеятельным. Он пассивен до тех пор, пока удачный случай не покажет ему легкий путь к славе. Он обладает достаточной бойкостью и не лишен практического ума. Назар не теряется, умеет быстро ориентироваться и пользоваться счастливым случаем. С самого начала сказки, наряду с двумя основными чертами его характера — трусостью и ленью, выступает и третья — хвастовство, черта, которая с наибольшей полнотой раскрывается в эпизоде встречи с тигром.

Основные идеи сказки «Храбрый Назар» вытекают из мировоззрения автора, его социально-политических взглядов, его демократизма.

Горький говорил о Пушкине, что он «украсил народную песню и сказку блеском своего таланта», и что особенно важно, в своих сказках «насмешливое, отрицательное отношение народа к попам и царям Пушкин не скрыл, не затушевал, а напротив, оттенил еще более резко».

Эти слова по праву могут быть отнесены и к Туманяну, который издевался над царями и воспевал труженика. В сказках Туманяна цари занимают свой трон не по праву, а волею случая, часто выступают в роли глупцов и всегда выглядят людьми никчемными. В сказочной миниатюре «Непобедимый петух» царь глуп и смешон, в другой миниатюре армянского писателя «Лжец» царь пустой болтун.

«Жил-был царь, — начинается сказка. — Объявил этот царь по своей стране:

— Если кто придумает такую небылицу, что я скажу: «это ложь», тому дам полцарства.

Приходит пастух.

— Долго здравствовать царю, у моего отца была такая дубинка, что он доставал ею до неба и перемешивал звезды.

— Мудреного нет, — ответил царь. — У моего деда был чубук, так он, бывало, один конец держит во рту, другим прикуривает от солнца.

Почесал пастух в затылке и ушел.

Является портной.

— Прости, — говорит он царю, — я малость запоздал. Вчера гроза разразилась, и от молний лопнуло небо; я ходил штопать его.

— Хорошее дело. Только заштопал ты неладно — нынче утром опять дождик моросил.

Ушел и портной ни с чем.

Входит бедняк-мужик, а подмышкой у него мера.

— Чего тебе? — спрашивает царь.

— Ты должен мне меру золота, за ним вот я и пришел.

— Я тебе меру золота? Это ложь!

— А коли это ложь, отдай мне полцарства.

— Нет, нет, это правда! — хотел вывернуться царь.

— Если правда — отсыпай меру золота!»

Туманян всегда на стороне простого народа, бедных, обездоленных масс.

«И что интересно, — пишет П. Тычина по поводу этой сказки-миниатюры армянского поэта, — во лжи этой царя изобличает обыкновенный бедный крестьянин».

Сказка «Лжец» обладает простотой и краткостью, ясностью и глубиной мысли. Туманян руководствовался принципом, о котором он часто любил говорить: «В искусстве и в жизни самое важное простота; мудрость — в простоте».

Слова армянского поэта совпадают с горьковской формулой: «В простоте слова — самая великая мудрость». Совпадение отнюдь не случайное. И Горький и Туманян, в значительной степени воспитанные на фольклоре, исходили в этом случае из богатого, векового опыта устного народного творчества. В подтверждение своей мысли о том, что «в простоте слова — самая великая мудрость», Горький ссылался на пословицы и песни, которые, по словам великого писателя, «всегда кратки, а ума и чувства вложено в них на целые книги».

В богатейшей сокровищнице устного поэтического творчества Туманян искал и находил подлинные жемчужины. Он учился у народа точности мысли, меткой выразительности.

«Лжец» и «Непобедимый петух» являются блестящими образцами сказочной миниатюры. Только большой художник слова, связанный кровно с народом и его творчеством, мог в такой предельно лаконической и простой форме выразить народную мудрость.

Демократизм Туманяна с неменьшей силой проявился в другой его сказке: «Хозяин и работник».

Социальные мотивы, затрагиваемые в сказке армянского писателя, встречаются и у других народов. Ближайшей аналогией могла служить пушкинская «Сказка о попе и его работнике Балде». И тут и там наниматель-хозяин жесток и скуп, всеми правдами и неправдами хочет наживаться за счет чужого труда, платить гроши за тяжелую работу, а иногда и вовсе не платить, если удастся обмануть простодушного работника. О том же написана и сказка Туманяна, в которой, в конечном счете, бедный труженик оказался умнее богача-нанимателя.

Не только в оригинальных сказках, но и в тех случаях, когда Туманян перерабатывал мотив армянской народной сказки или заимствовал сюжет из устного творчества других народов, он всегда оставался оригинальным художником.

Между всеми сказками Туманяна существует тесная идейная связь. В них нашли яркое отражение мечты поэта о счастливой, светлой жизни народа. Труженики в них показаны как носители народной мудрости и справедливости. По адресу же царей и богачей в сказках Туманяна находим лишь язвительную насмешку и презрение.

Социальные проблемы у Туманяна переплетаются с нравственными. В небольшой стихотворной сказке под заглавием «Великан» автор затрагивает чрезвычайно острую проблему социальной действительности. Его волнует вопрос о взаимоотношениях между сильными и слабыми. В основе сказки лежит мысль о том, что сильный не должен угнетать слабого, большой не должен обижать маленького. Туманян защищает идею равенства и права каждого на жизнь и счастье.

Туманян — величайший, непревзойденный мастер сказки в армянской литературе. В сказках в большой степени и с большой силой сказалась связь его творчества с фольклором. Он всегда любил подчеркивать эту связь. «Мои легенды взяты мною у народа, — писал он в 1913 году, — все сказки я также взял у народа, из народного быта и всегда стараюсь, насколько возможно, остаться ему близким и родным».

Фольклор был основой творчества Туманяна, тем живительным источником, который обогащал и развивал творческую мысль армянского поэта и сделал его вдохновенным певцом своего народа.

К произведениям русской классической литературы Туманян постоянно питал живой интерес. Они были близки и дороги ему своей правдивостью и идейным богатством. Отмечая связь передовых армянских деятелей с русской культурой, Туманян говорил: «С любовью и благоговением мы чтим имена великих гениев русского народа — Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Гоголя, Тургенева. Под влиянием русской литературы воспитывались многие наши писатели и интеллигенты.».

Близкими и понятными были Туманяну русские народные песни, вызывавшие в нем чувство глубокого уважения к великому народу и его поэтическому творчеству. Не менее привлекала Туманяна проникнутая народностью поэзия Некрасова. В кругу близких друзей, вместе с Агаяном, он любил читать стихи Некрасова, в которых русский поэт воспевал бескрайние равнины своей родины и с болью сердечной поведал миру о горькой доле тружеников земли. С волнением Туманян повторял слова Некрасова:

Не трудно понять, почему именно эти строки более всего нравились Туманяну. Они были созвучны народной музе армянского поэта и вполне соответствовали его собственным настроениям.

Вслед за Пушкиным, Лермонтовым и Некрасовым творческое внимание Туманяна было поглощено «титаническим гением» Толстого. Наброски армянского поэта, явившиеся непосредственным откликом на смерть Толстого, свидетельствуют о том, что Туманян хорошо знал произведения великого русского писателя, в котором он видел воплощение «громадной силы художественной литературы своего времени». По мысли Туманяна, отличительным свойством творческого гения Толстого явилось его умение в одном произведении «заключать огромное пространство жизни», его изумительное мастерство охватить явление «сверху донизу», во всей его глубине. В многогранной, сложной личности Толстого более всего нравилось Туманяну его «сильное тяготение к природе и к крестьянину-мужику», его сочувствие к униженным и оскорбленным, его негодующий голос против социального гнета, его бичующее слово и мучительное искание выхода из мрака жизни.

Кончина Толстого вызвала глубокие переживания у Туманяна. «День его смерти, — говорил армянский поэт, — стал днем скорби всего просвещенного человечества, днем печали не только для русской, но и всей мировой литературы; днем печали для всех угнетенных, которые в трудные минуты жизни привыкли слушать его могучий голос; днем скорби для всех добрых сердец, которые знали, что еще жив Толстой…»

Осенью 1910 года Туманян выступил на страницах журнала «Колосья» с переводом рассказа Толстого «Старая лошадь», которому была предпослана статья, адресованная к юным читателям. В ней Туманян говорил о гуманизме Толстого, о мировом значении русского «титанического гения».

Мысли о Толстом переплетались у Туманяна с размышлениями о судьбе литературы, о ее роли и значении в жизни общества. Его тревожило положение армянских передовых писателей, их материальная необеспеченность, постоянная борьба их с нуждою. Туманян выступал в печати с призывом создать нормальные условия для труда писателя.

В 1910 году, по почину группы литераторов, в Тифлисе была открыта книжная лавка «Печатное слово», ставящая своей целью улучшение материального положения писателей, освобождение их от произвола и эксплоатации книгопродавцов. В числе первых пайщиков книжной лавки был и Туманян.

Одной из наиболее эффективных мер для мобилизации внимания общественности к вопросам литературы были в то время юбилеи писателей. Ими порою пользовались для оказания материальной поддержки. В год смерти Толстого, по инициативе Тифлисского армянского драматического общества, шла подготовка к тридцатилетию литературной деятельности выдающегося писателя и драматурга, одного из крупнейших представителей критического реализма в армянской прозе Александра Ширванзаде.

В связи с приближением юбилейной даты Туманян выступил в печати со специальной статьей, в которой он писал: «В лице юбиляра народ венчает славой самого себя, свою духовную мощь, и, оценивая творчество Ширванзаде с этой стороны, мы считаем, что автор «Одержимой», «Хаоса», «Артиста» и многих других произведений заслуживает всенародного внимания».

В мае 1911 года литературная общественность праздновала юбилей Ширванзаде. Туманян написал письмо юбиляру. Он убеждал своего собрата по перу, что жизненные невзгоды, лишения и страдания ничто, «пустые звуки перед тем чудесным сознанием, что служишь прекрасному и правде».

В этом же письме Туманян говорил о «благородной дружбе и бесконечной любви друга-писателя», как о «могучем утешении в неприветливой жизни». Вообще, дружбе поэт придавал исключительное значение и очень дорожил этим чувством. Друзей у Туманяна было не мало, но первое место среди них, несомненно, принадлежало Агаяну. Легко представить, каким тяжелым ударом была для Туманяна смерть Агаяна, скончавшегося внезапно 20 июля 1911 года.

Агаян был для Туманяна «великим человеком, большим писателем и мыслителем», но «в тысячу раз» он был дороже ему как близкий друг. «За последнее время я впал в какое-то сонное состояние, — писал он. — Смерть Газароса глубоко подействовала на меня и стала одной из моих постоянных дорогих скорбей». Туманян сравнивал Агаяна с «умолкнувшей навсегда песней», о которой рассказать словами невозможно. В своих воспоминаниях Исаакян так рисует облик Агаяна: «Я с восхищением смотрел на него — здоровый, красивый, жизнерадостный. Было много в нем стихийного. Казалось, он вышел из сказок и шагал в нашей действительности полководцем-князем, храбрым горным охотником, главой кочующего из мира в мир каравана. Я мысленно сравнивал Агаяна с Туманяном. Они оба показались мне людьми одной категории, в одном стиле, в одном колорите. Они целиком соответствовали друг другу, гармонично дополняли друг друга, создавая одно целое, одно понятие — силу, мудрость земли и слова древнего армянского народа».

Народн, арт. Арм. ССР Т. Сазандарян в роли Алмаст (опера «Алмаст»).

Засл. арт. Арм. ССР Г. Габриелян в роли ашуга (опера «Алмаст»).

После смерти Агаяна Туманян переживал гнетущее чувство одиночества. Поэт потерял самого близкого человека, который так хорошо его понимал и в трудные минуты жизни поддерживал своим задушевным, дружеским словом. Он горько оплакивал смерть друга, но Туманяну не было свойственно чувство отчаянья и безнадежности. «Оптимизм, — говорит А. Исаакян, — всегда брал верх в натуре Туманяна. Подавленность настроения у него была минутной».

Начало 10-х годов XX столетия было периодом кипучей общественной деятельности Туманяна. Он становится активным членом целого ряда культурно-просветительных обществ, широко выступает в печати. Будучи демократом, он, однако, был связан с кругами буржуазной интеллигенции, и подчас его общественная деятельность не выходила далеко за рамки буржуазного просветительства. Выходец из крестьянской среды, Туманян был последовательным выразителем демократических дум и чаяний крестьянских масс и в то же время и их колебаний. Окружающая его в городе интеллигентская среда только укрепляла эти его колебания. Чувствуя отвращение к буржуазно-националистическим партиям, Туманян не мог примкнуть ни к одной из них. В это время он не нашел такого органа, который целиком отвечал бы его идейной позиции, и вынужден был выступать со своими статьями в разных газетах и журналах. С конца 1909 года армянский поэт стал печататься на страницах издававшейся в Тифлисе ежедневной газеты «Оризон» («Горизонт»), которая являлась органом буржуазно-националистической партии «Дашнакцутюн».

Сотрудничество армянского поэта в дашнакском органе явилось случайным моментом в его политической биографии и ни в какой степени не характеризует общественную позицию Туманяна. Реакционные националистические взгляды дашнаков и в этот небольшой отрезок времени были чужды народному поэту. Недаром Туманян по поводу своего сотрудничества в «Оризоне» писал, что это было не его место и он чувствовал там себя «только гостем». Это формальное сотрудничество, повидимому, послужило поводом к тому, что 7 ноября 1911 года Туманян был вторично арестован. Более месяца пробыл он в Метехской крепости в Тифлисе, а затем по этапу был отправлен в Петербург, в дом предварительного заключения, где еще более полугода просидел в камере № 121.

Туманяна обвиняли в причастности к буржуазно-националистической армянской партии «Дашнакцутюн». Конечно, члены этой организации хотели бы видеть великого поэта в своих рядах, но он был идейно далек от них. Ему дороже всего были интересы трудового народа, и он резко отрицательно относился к авантюристической деятельности дашнаков.

Неприветливо встретило поэта петербургское хмурое небо. «Погода скверная, и небо всегда пасмурное и мрачное, — писал он дочерям. — Нет ни солнца, ни солнечных лучей». Из дома предварительного заключения в письмах к близким, Туманян сообщал, что он стал жертвой клеветы, что он спокоен и уверен в своей правоте. «Я чувствую себя очень хорошо, — писал он из тюрьмы. — Великое дело быть чистым и правдивым. Это дает и бодрость и спокойствие, и все, все, и здоровье». Дело тянулось, и писатель терпеливо ожидал суда, того момента, когда дадут ему возможность подробно изложить все обстоятельства. «Так в этом мире и добро наказывается, — писал поэт — и даже больше. Ничего. Есть конец всему, а справедливость и невинность всегда побеждали в мире и победят, и я не обижаюсь, что это не скоро бывает…» Эти слова говорят об убежденности в своей невиновности и душевной чистоте поэта. Но вместе с тем они звучат наивно. В них скорее выражена жажда справедливости, чем чувство реальности. Он хотел видеть в чиновниках людей не глухих к голосу правды и совести, хотя отлично знал, что представляли собой царские судьи. Однако важно отметить, что Туманян, находясь в тюрьме, не поддался царившему в годы реакции общему настроению упадка и уныния.

Более четырех месяцев длилось судебное разбирательство, и лишь 22 марта 1912 года Туманян был освобожден.

В русских литературных кругах тогда уже было известно имя армянского поэта и в Петербурге группа русских литераторов пригласила Туманяна на ужин, где он познакомился с В. Г. Короленко. «Хороший человек был, настоящий русский человек», — рассказывал о нем Туманян впоследствии своим друзьям. После ужина направились вместе домой. По дороге разговор зашел о Пушкине. Короленко спросил Туманяна о том, какое из произведений Пушкина произвело на него самое сильное впечатление и какое из них он более всего любит. «Он думал, — рассказывает Туманян, — что я назову что-либо из крупных вещей Пушкина, и когда я сказал: «Зимний вечер», он был крайне удивлен».

Туманян прекрасно понимал, что по силе и верности выражения сложного и богатейшего тончайшими оттенками мира чувств и мыслей, по простоте и удивительной ясности языка, по музыкальности поэзия Пушкина — явление исключительное. Он восхищался стихотворением «Зимний вечер», как высоким образцом реалистической лирики. Он видел в этом стихотворении черты подлинной народности, его поражала точность в выражениях, стройность и гармоническая цельность поэтической мысли. Нет сомнения, что в оценке «Зимнего вечера» руководили Туманяном и известные слова Белинского: «Каждое слово в поэтическом произведении должно до того исчерпывать все значение требуемого мыслью целого произведения, чтоб видно было, что нет в языке другого слова, которое тут могло бы заменить его. Пушкин в этом отношении величайший образец».

Туманян был в Петербурге в то время (март 1912 года), когда среди армянской интеллигенции, в связи с празднованием 1500-летнего юбилея изобретения армянского алфавита⁶³ и 400-летия армянского книгопечатания⁶⁴ был поднят вопрос об организации Армянской Академии наук. Состоялось специальное совещание. Такого же рода совещание с участием поэтов А. Цатуряна и В. Терьяна было проведено в Москве. Туманян горячо взялся за это большое культурное дело. Он считал, что наступило время, когда нужно объединить научные силы и в первую очередь всерьез заняться историей армянского народа. Еще в 1909 году, указывая на то, что «немногие народы имеют такую богатую историю», Туманян сожалел, что по этому вопросу в современной ему специальной литературе пет еще ни одной фундаментальной работы.

Внимание русских ученых история Армении привлекала давно. На базе Лазаревского института восточных языков возникла русская школа армяноведения.

Теперь, казалось Туманяну, назрел вопрос о создании центра армянской научной мысли.

Туманян призывал изучать историю армянского народа не для бесплодного копания в прошлом, не для упражнений отвлеченной мысли, а для глубокого понимания настоящего, для того, чтобы события прошлых времен, озаренные светом науки, показали, «как и какими путями добрались мы до настоящего». Туманян смотрел на историю, как на факел, освещающий путь народу к светлому будущему. Он говорил о вековой борьбе армянского народа, об его упорстве и стойкости:

«Мы удивительно жизнеспособный народ, — писал поэт в 1916 году, — Я непоколебимо верю в это. Верю в эту жизнеспособность в самом высоком и благородном ее значении. Ничье варварство и тирания не смогли сломить могучий дух армянского племени».

Истории вековой борьбы армянского народа, его неустанному стремлению к свободе посвящено стихотворение «Наша клятва», в котором Туманян говорит:

Историей Армении занимались и в России, и на Западе, но все, что было написано на эту тему, далеко не отвечало цели, намеченной Туманяном. Он предлагал прежде всего собрать разбросанные повсюду рукописные материалы, создать научные библиотеки, организовать подготовку языковедов, историков, литераторов и искусствоведов. Туманян с болью говорил о плачевном состоянии армянского театра, музыки, живописи, об их полной зависимости от воли и желания частных лиц, богатых меценатов. Будущая академия должна покровительствовать искусствам, способствовать их расцвету.

В условиях царской России организовать академию в Армении, конечно, не удалось, но Туманян не унывал. В Тифлисе он продолжал думать о создании центра армянской научной мысли и предпринял некоторые практические шаги.

После освобождения из тюрьмы и недолгого пребывания в Петербурге и в Москве в апреле 1912 года Туманян вернулся в Тифлис. В том же году летом он вместе со всей семьей уехал в родное село Дсех, чтобы отдохнуть.

Осенью 1912 года, по инициативе. Туманяна и под его председательством, в Тифлисе было организовано Кавказское общество армянских писателей. Общество преследовало цели: объединить все литературные силы, всячески способствовать развитию литературы, оказывать материальную помощь нуждающимся писателям и защищать их права.

По четвергам происходили открытые собрания Общества, на которых можно было слушать лекции не только об армянской литературе, но и о литературном творчестве соседних народов: грузин и азербайджанцев. Отдельные вечера были посвящены Шекспиру, Сервантесу. Л. Н. Толстому, А. С. Грибоедову, Генриху Сенкевичу. Идейным знаменем массово-пропагандистской работы товарищества служили слова Туманяна: «Нет более благородной почвы и более великой связи для лучшего сближения и познания народов и внедрения в них взаимной любви и уважения, чем литература, в которой выявляются их лучшие чувства, их национальный гений и дух».

С. Зорьян, который был постоянным участником литературных вечеров, организованных Кавказским обществом армянских писателей, в своих вос-поминаниях рассказывает о том, что эти вечера привлекали многочисленную аудиторию интеллигенции, учащейся молодежи, музыкантов, врачей, служащих. «Одним словом, там были все, кто интересовался армянской литературой».

Доклады и лекции проходили бурно. Возникали ожесточенные споры, полемика. Туманян в качестве председателя произносил вступительное и заключительное слово. «С особым тактом, — пишет Зорьян, — имея собственные суждения, он умел уважать все оттенки мысли. «Истина рождается в столкновении различных взглядов и мнений», — любил говорить Туманян древнее изречение и своим заключительным словом «усмирял» страсти разгоряченных оппонентов».

На вечерах Общества происходили творческие встречи деятелей искусства, работников науки и культуры. Впервые армянские народные певцы— ашуги выступали совместно с писателями. Участие талантливых исполнителей музыкантов привлекало массу слушателей. Туманян работал с неиссякаемой энергией, с огромным воодушевлением он строил все новые и новые планы. Желаемому размаху деятельности Общества препятствовало отсутствие средств. Все важные культурные начинания поддерживались главным образом неимущими слоями населения. Армянская буржуазия как всегда оставалась равнодушной к судьбам литературы. Туманян прилагал большие усилия, чтобы не только сохранить Общество, но и обеспечить его нормальную деятельность. Оно несомненно сыграло в истории армянской литературы свою положительную роль. «Мне думается, не ошибусь, — пишет Зорьян в своих воспоминаниях, — если скажу, что в 1913–1915 гг. вечера общества писателей были самыми интересными явлениями армянской культурной жизни».

Интенсивная деятельность в Кавказском обществе армянских писателей не мешала Туманяну выступать в периодической печати.

В своих статьях на историко-литературные темы Туманян с чувством уважения и благодарности произносил имена основателей армянской письменности Месропа Маштоца и Саака Партева⁶⁵, писателей Хоренаци⁶⁶ и Нарекаци⁶⁷, Шнорали⁶⁸ и Кучака⁶⁹, Саят-Новя и Абовяна, Налбандяна и Сундукяна, Агаяна и Прошяна и многих других, которые, по словам поэта, обогатили армянскую литературу «своими великолепными делами».

Туманян защищал и обосновывал творческие принципы реализма и народности. По мысли армянского поэта, дух каждого народа находит свое наиболее яркое отражение в литературе, включая в это понятие и устное народное творчество. Под влиянием русской революционно-демократической мысли, эстетической теории Чернышевского, Туманян понимал значение литературы в борьбе за лучшую жизнь народа и ставил перед нею широкие просветительские задачи. Литература должна быть активной силой, которая не ограничивается задачей правдивого воспроизведения действительности, но и произносит свой приговор над жизнью. «Литература не только зеркало, — говорил Туманян, обращаясь к молодежи, — и если даже зеркало, то весьма странное, волшебное зеркало. Она не только отражает время, события и лица, но дает жизни свое тепло и свой свет».

В историко-литературных экскурсах и размышлениях о назначении литературы Туманян ставил основной вопрос о типе писателя. Он говорил о том, как литература постепенно освобождалась от опеки царей и меценатов, как она, наконец, стала выходить на широкий простор народной жизни. Он искренно сожалел, что Гете жил в Веймарском дворце, что Фирдоуси был певцом Махмуд-шаха⁷⁰, что Руставели воспевал царицу Тамару⁷¹. «Я уже не говорю, — писал Туманян, — о Корнеле, Расиме и других, которые вне дворца другой жизни и не понимали». Туманян противопоставлял им Беранже и Бернса, в песнях которых он видел яркое проявление реализма и народности. «Речь идет не о величине талантов, — разъяснял армянский поэт свою мысль, — а о духе, направлении, мировоззрении… В одном случае жизнь господствующей прослойки, в другом — жизнь народа. В одном случае в роли зрителей — народы, в другом — цари».

Туманяну больше по сердцу поэты, которые были с народом, «воспевали его горе, воодушевлялись его мечтами, выбирали своих героев из его среды». И тогда «вместо царской мантии появилась повседневная одежда простого человека, вместо дворцовой драпировки и парков раскинулась свободная природа, и вместо напыщенных трескучих фраз начал господствовать народный язык со своими живыми оттенками, строгим стилем и прозрачной ясностью».

Литературные симпатии Туманяна не ограничились рамками армянской и русской литературы. Наряду с Пушкиным и Лермонтовым он особенно любил Байрона и Шекспира. В годы молодости, в 1894–1896 гг. он перевел на армянский язык «Шильонского узника» и два отрывка из первой песни «Чайльд Гарольда». По всей вероятности, интерес к английскому поэту возник не без влияния Лермонтова, который принадлежал к числу любимейших поэтов Туманяна.

С творчеством Шекспира Туманян познакомился еще в ученические годы. Ему посчастливилось видеть на сцене знаменитого армянского трагика Петроса Адамяна⁷² в роли Гамлета. Туманян был потрясен игрой актера и шекспировской трагедией.

Последовавшая за спектаклем ночь, по признанию самого Туманяна, имела решающее значение в его литературной биографии. Он настолько полюбил образ Гамлета и творчество его создателя Шекспира, что принялся писать драмы, темы которых он черпал из исторического прошлого Армении. Первая из них, написанная в 1894 году, называлась «Артавазд II». Сюжеты двух последующих — «Царь Ованес» и «Виген Мамиконян», оставшихся незавершенными, он взял из истории Ани — древней столицы Армении. Однако взыскательный автор не был удовлетворен работой и уничтожил свои пьесы. В архиве писателя сохранились лишь черновые наброски, относящиеся к ранним драматургическим опытам. Позже Туманян уже не возвращался к драме, хотя мысль о работе над ней постоянно волновала его. Шекспир остался его любимым писателем и «драма в поэзии» была любимой формой поэтического творчества.

Особый интерес к Шекспиру, признание огромного значения его наследия для будущего развития литературы вызвали специальную статью Туманяна, посвященную разбору нового армянского перевода «Гамлета». В этой статье Ованес Туманян сделал обстоятельный анализ армянского текста. Сравнив перевод с русскими изданиями, он указал на плохой язык и смысловые искажения, допущенные в армянском переводе.

В 1900 году Туманян вновь возвращается к «Гамлету» в связи с появлением следующего перевода шекспировской драмы. На этот раз автор рецензии не ограничился лишь разбором армянского текста, а высказал целый ряд общих, принципиальных суждений о проблеме художественного перевода, о сложности самой задачи воспроизведения поэтического текста на другом языке.

Образ Шекспира жил в сознании армянского писателя и в зрелые годы его литературной и общественной деятельности как символ победы разума и света, как мощный голос освобожденного от средневековых пут человечества. В 1916 году, к 300-летию со дня смерти Шекспира и Сервантеса, Туманян писал: «Этот день спешит навстречу страдающему человечеству, как символ международного единения, как свидетельство того, что народы шлют друг другу не только разрушающие снаряды, но и все самое возвышенное, о чем может мечтать человек: что есть у народов священные связи, крепкие и нерушимые даже тогда, когда рвутся и попираются договоры, скрепленные королевскими печатями.». Армянскому писателю особенно дорога была мысль о «нерушимой, крепкой, священной» связи между народами. Шекспир и Сервантес и подобные им гиганты художественной мысли, по утверждению Туманяна, скрепляют, делают нерушимой эту «священную связь» и общность высоких духовных интересов и конечных целей, помогая всем передовым силам человечества объединиться в борьбе за мир и счастье народов.

«Шекспир и Сервантес, Гамлет и Дон Кихот! это они освободили человеческую мысль от… средневековой мистерии… — писал Туманян, — вывели искусство и литературу за стены дворцов и монастырей в просторный и необъятный солнечный мир». Для Туманяна с его широкими демократическими взглядами было особенно важно отметить великое освободительное значение творчества Шекспира и Сервантеса, указать, что благодаря им литература вырвалась из затхлой атмосферы монастырей и дворцов в «солнечный мир», что они «развенчали перед народами их властелинов и раскрыли перед ними человеческую душу».

В своих выступлениях в печати Туманян затрагивал вопросы развития литературы, языка, театра, музыки. Разнообразный характер и тематическое богатство статей армянского поэта свидетельствуют об обширном круге его интересов. Его выступления по вопросам литературы часто носили полемический характер, что в значительной степени объясняется недостаточной развитостью и отставанием критики. Армянскому поэту нередко приходилось буквально отбиваться от нападок и нелепых обвинений невежественных авторов. Вступая в вынужденные споры, Туманян опирался на русскую критическую мысль, в особенности на Белинского. Статьи армянского поэта вообще показывают, как хорошо он был осведомлен в области русской литературы и журналистики. Так, например, отвечая своему критику, Туманян подробно воспроизводил полемику вокруг «Руслана и Людмилы» Пушкина. Он напоминал, что реакционная критика, консервативно настроенные литературные староверы враждебно встретили в свое время появление сказочной поэмы Пушкина, в которой автор выступал как новатор, ставя и разрешая по-новому проблему народности.

В статьях на литературные темы Туманян уделял большое внимание вопросам языка. Но он никогда не был склонен к умозрительным, отвлеченным рассуждениям. Он был человеком, всегда твердо стоявшим на земле, для которого спор о языке имел практическое значение. Вопросы языка он считал насущными вопросами развития литературы. Теоретические обобщения Туманяна тесно были связаны с его творческой практикой.

Язык Туманяна складывался в результате длительного процесса. В раннем творчестве стремление оставаться как можно ближе к народной речи, в частности к местному лорийскому говору, приводило к злоупотреблению диалектизмами. В период зрелой творческой мысли вырабатывалось более осознанное и строгое отношение к языку, происходила кристаллизация поэтической речи Туманяна. Язык писателя обогащался из трех основных источников, и, прежде всего, это был живой, разговорный язык народа со всем богатством и оттенками различных наречий. Для Туманяна, стоявшего на демократических позициях, признававшего творцом языка народ, живой, разговорный язык в развитии литературы должен был занять особо почетное место. Туманян боролся против тех, которые ревностно защищали «чистоту» книжного языка, и тех, которые стояли на реакционно-консервативных позициях и с пренебрежением относились к народной речи. «Нашим могучим и живым литературным языком, — говорил Туманян, — будет слияние народных наречий, «грабара» и существующего ныне литературного языка». Положение это не явилось для Туманяна лишь теоретическим рассуждением, а вытекало из его творческой практики. Оно уже было проверено и оправдано жизнью самой литературы. Ваан Терьян первый правильно определил место и значение Туманяна в развитии языка литературы: «Туманян сейчас довел свой язык до такой степени кристаллизации и ясности, — говорил Терьян в 1912 году, — что приблизил его к языку Пушкина. Это и следует считать одной из величайших заслуг Туманяна».

Сравнивая язык Туманяна с языком Пушкина и придавая этому огромное значение, Терьян хотел подчеркнуть особо важную роль Туманяна в развитии армянского литературного языка. Характер языка Туманяна, его богатство и культура были обусловлены теми большими сдвигами, которые произошли в армянской литературе в конце XIX — начале XX вв. Именно в этот период значительно обогащается словарный состав литературного языка, усиливается процесс растворения диалектов в едином общенациональном языке.

Туманян жил широкими общественными интересами. Не было ни одного животрепещущего, жизненно важного вопроса, мимо которого он прошел бы равнодушно. Вопрос о будущем Армении, проблема мирного сосуществования и дружбы народов Кавказа, вопросы народного просвещения, искусства и литературы, — все глубоко волновало Туманяна.

Не было ни одной важной отрасли культурной жизни, которая не привлекала бы внимание армянского поэта. Но особо нежные чувства он питал к музыке, которая, по собственному признанию Туманяна, была для него «самым драгоценным и святым даром» из всего того, что было ему доступно «в мире и жизни». Музыка в его понимании, среди других искусств, является той «волшебной силой, которая способна непосредственно и всецело овладеть всем существом человека и уносить его туда, куда она пожелает».

Туманян придавал музыке исключительно важное значение. Он отмечал ее огромную силу в нравственном воспитании человека. В конце декабря 1912 года инициаторы тифлисского армянского музыкального общества обратились к Туманяну с просьбой принять участие в работе организационного комитета. Болезнь помешала поэту присутствовать на первом заседании, и он ответил на приглашение письмом, в котором с воодушевлением говорил о «чудесном мире родных звуков». Туманян в этом же письме писал о том, что он любит «древнее слово», и кратко излагал содержание старинного сказания, темой которого была сила воздействия музыки на человека. Армянскому поэту близка и созвучна была мысль, выраженная в известных строках Шекспира:

Туманян с женой. С фотогр. 1915 г.

Дом в Тифлисе, в котором жил Туманян.

С первых дней возникновения тифлисского музыкального общества Туманян стал одним из его деятельных членов. Об активном участии поэта в работе общества рассказывает в своих воспоминаниях Азат Манукян, которому принадлежит первая попытка создания армянской оперы для детей, по мотивам стихотворной сказки Туманяна «Конец зла». В числе руководителей музыкального общества был композитор Романос Меликян⁷³, с которым поэт был хорошо знаком. Еще летом 1910 года, в Абастумане, Р. Меликян, поглощенный тогда составлением сборника армянских народных песен, часто навещал Туманяна. Теперь, на почве совместной работы в музыкальном обществе, они еще больше сблизились. На квартире Меликяна после деловых бесед они часто слушали музыку. На одном из вечеров впервые был исполнен известный романс Р. Меликяна на слова стихотворения Гёте «Роза», в прекрасном армянском переводе Туманяна.

Народные песни в духовном развитии Туманяна занимали весьма существенное место. Он был ими пленен с детства. С наслаждением он слушал не только армянские, но и русские, украинские, азербайджанские и грузинские песни. Особую симпатию Туманяна завоевали протяжные, печальные песни Востока. Он ощущал органическую связь между музыкой и поэзией. Он говорил о том, как древние мелодии раскрывают с еще большей силой «пленительную сладость» восточной поэзии.

Туманян был в числе организаторов литературно-музыкальных вечеров. С горечью он наблюдал иногда, что кое-кто из публики во время концерта прогуливался по залу, разговаривал, смеялся. Туманян искренне радовался, когда талантливые исполнители своей музыкой «заставляли даже самую недисциплинированную публику застыть на месте, молчать и слушать».

Осенью 1916 года в Тифлисе состоялся концерт А. А. Спендиарова⁷⁴, на котором исполнялись его широко известные «Крымские эскизы» и симфоническая картина «Три пальмы». Дирижировал сам композитор. На вечере Туманян говорил о «широкой и многообразной духовной жизни армянского народа», о плодотворной деятельности выдающихся музыковедов Кара-Мурза и Екмаляна, инициаторов и организаторов музыкального общества. В заключение своей речи он горячо приветствовал возвращение Спендиарова на родину. «Знаменитый армянский композитор, — говорил Туманян, — завоевавший славу в европейском мире, вернулся в свою родную семью. Он познакомил нас со своими блестящими творческими планами, залогом осуществления которых служит его огромное дарование и высокое мастерство».

В музыке Туманян видел «самое сильное выражение духовной жизни народа». Верный своим творческим принципам, и в этом случае он указывал на богатейший источник будущего развития армянской музыкальной культуры — народные песни. С радостью он отмечал тот факт, что армянские композиторы в своем творчестве все больше и больше обращаются к народной мелодии. Сам Туманян горячо любил песни и часто Слушал их в исполнении искусных музыкантов. Композитор А. Манукян вспоминает, как втроем — Туманян, Спендиаров и Меликян, в одном из кафе на Авлабаре назначали время для слушания песен ашуга Гокора из Шулаверы.

В 1915 году Спендиаров вместе с Туманяном обсуждал вопрос о создании нового оперного спектакля. Выбор пал на поэму «Взятие крепости Тмук», и в 1918 году армянский композитор, положив в основу сюжет этой поэмы, начал писать оперу «Алмаст». Преждевременная смерть Спендиарова прервала работу. Он не успел написать музыку к четвертому акту. Пробел этот был заполнен впоследствии Максимилианом Штейнбергом, учеником Н. А. Римского-Корсакова.

«Алмаст» и «Ануш» и ныне не сходят со сцены Армянской государственной оперы в Ереване.

Многообразной и плодотворной была в эти годы общественная деятельность Туманяна. Это был период, когда поэт много сил и времени отдавал делу воспитания литературной молодежи. Он был другом и учителем начинающих писателей. Строгий и взыскательный к своему творчеству, он ненавидел эпигонов, бесцветных жалких людей, которые суетились около литературы. Еще в ранней рецензии 1892 года поэт писал о сборнике стихотворений ныне давно забытого П. Мочорянца: «Не достоинство заставляет говорить по поводу этой книги, а то обстоятельство, что молчание обманет автора, и он, вообразив себя поэтом, совершит напрасное и даже вредное для литературы дело».

Мочорянцев и им подобных Туманян считал типичным явлением литературной жизни и с возмущением говорил о том, что это невежественные люди с примитивной психологией, «ворующие темы, мысли, уродующие их, плетущие рифмы, и воображают себя на вершине Олимпа». Поэт говорил также о жалком тщеславии, определяющем поведение этих бездарных людей: «В их сердцах, — писал он, — не горит священный огонь поэзии, а шевелится беспокойный червячок, заставляющий суетиться, что-то делать, чтобы не исчезнуть бесследно и как-нибудь заработать себе славу». К таким людям Туманян был беспощаден. Не менее вредными и опасными для общества он считал окололитературных дельцов, невежд, проходимцев и карьеристов, пробравшихся в писательскую среду со своими мелкими корыстными интересами. В душе Туманян их глубоко презирал. Они вызывали в нем раздражение и серьезную тревогу. Вместе с тем, он проявлял поистине отеческую заботу, когда в произведениях начинающего автора замечал проблески дарования, когда в них он ощущал огонь поэзии. В таких случаях Туманян сам воодушевлялся, искренне радовался появлению нового яркого таланта.

Туманян в литературных кругах пользовался большим авторитетом, и многие из начинающих писателей обращались к нему за советом и помощью.

В конце апреля 1908 года молодой поэт Ваан Терьян, перед выходом в свет своего первого сборника «Грезы сумерок», побывал у Туманяна.

В разговоре Туманян сказал Терьяну: «Мой первый вопрос к начинающему писателю: приносит ли он что-либо новое, или обнаруживает ли признаки, обещающие это новое. В отношении вас должен ответить положительно. Вы — поэт. Это самое важное. Вы не играете словом. Вы начинаете лучше, чем мы…»

Легко представить, как много значила для молодого поэта высокая похвала такого взыскательного художника, каким был Туманян. Он одним из первых оценил дарование Терьяна и дал верную и глубокую характеристику его лирики. «Скорбь и мечты Терьяна, — говорил он, — …не чужды духу нашей страны. Я бывал в той близкой небу горной долине, где родился Терьян, и мне казалось, будто она полна туманной печали и нежных грез, столь характерных для поэта… Прочтите лучшие песни Терьяна, и вы найдете в них жемчужины поэзии, которые доставят вам истинное эстетическое наслаждение…»

Об исключительно чутком и внимательном отношении Туманяна к литературной молодежи говорит в своих воспоминаниях С. Зорьян. Он рассказывает, как однажды с группой начинающих писателей побывал у Туманяна. Поэт принял их в своем просторном рабочем кабинете, где на одном из книжных шкафов стоял бюст Данте. Знаменитый итальянский поэт принадлежал к числу любимых авторов Туманяна. Беседа длилась до поздней ночи. Просто и убедительно, подробно излагая свои взгляды на общественное назначение литературы, Туманян говорил о том, что писатель должен всегда твердо стоять на земле, не изменять чувству реальности и правды, должен хорошо знать народную жизнь, постоянно изучать ее. Выдвигая свои высокие требования к литературе, он ссылался на великих русских писателей-реалистов,

В беседе с начинающими писателями Туманян, обращаясь к истории, любил напоминать о проверке ценности произведения самим временем: «Прошлое, оставившее нам много назидательного, — говорил он, — убеждает нас, что время — самый объективный и самый беспощадный критик и ценитель литературы. С течением времени очень многое теряет свое обаяние, известность, и каждый находит, в конце концов, свое место в созвездии литературных величин, кто более яркое, кто более скромное…»

Молодых писателей Туманян воспитывал в духе оптимизма, внушая им веру в свои силы, призывал не бояться трудностей и бодро двигаться вперед. «Смотрите на мир и на человека, — говорил он, обращаясь к начинающим писателям, — добрым и ясным взором. Как солнце, смотрите на мир…» Туманян призывал молодежь любить свой народ.

Залог будущего расцвета армянской литературы Туманян видел в свободной Армении. Тогда, говорил он: «… придут и новые писатели, чьи сердца не будут изранены: они увидят свободный, бодрый народ, окрепнут от его чистого и живого дыхания, громко и радостно зазвучат их голоса перед всем миром».

Туманян почти всегда находился в водовороте событий и постоянно был занят общественными делами. К нему обращались за содействием отдельные лица и целые организации и различные культурные объединения. Бывали такие периоды, когда он уставал, когда появлялось у него желание тишины и покоя, чтобы отдохнуть, собраться с мыслями, а затем, если удастся, заняться осуществлением своих творческих замыслов. Лучшей формой такого отдыха для Туманяна были путешествия. И вот летом 1908 года Туманян совершил небольшую поездку по Военно-Грузинской дороге. Он восхищался «первобытной суровой красотой» Кавказских гор. В письме из Гудаури поэт делился своими путевыми впечатлениями: «Со всех сторон давят высоко вознесенные величественные горы, — писал Туманян. — Здесь идет грозная борьба природы. Бурные и шумные потоки непрестанно разрушают горы, извергают громадное количество камней и целых скал, засыпая ущелье и заграждая путь. Дорога проходит все время по узкому глубокому ущелью, с обеих сторон нависают мрачные скалы, зеленые вздыбленные горы, а по их склонам там и сям ютятся несколько домов, или едва виднеется, затерянная в густых деревьях, одинокая хижина». Горные ландшафты заставили Туманяна вспомнить своего любимого поэта: «Сейчас, когда пишу эти строки, рядом со мною высятся снежные вершины, а впереди расстилается Кайшаурская долина, о которой вспоминает Лермонтов в эпилоге своего «Демона». Туманяна потрясла и другая обыденная, жизненная картина: оборванные, босые дети горцев, одни танцуя лезгинку, другие кувыркаясь и гримасничая, бежали за экипажем и просили денег…

Поэт всегда лелеял мечту о дальних путешествиях. Такая возможность поездки заграницу подвилась в 1908 году. В назначенный день и час, когда все были готовы к отъезду и ждали Туманяна, входит он весь промокший. Попал под сильный дождь. Настроение невеселое. Оказалось, что ему не только не удалось достать необходимые деньги на дорожные расходы, но по пути домой встретил одного из своих многочисленных заимодавцев, который пригрозил завтра же обратиться в суд, если он не вернет долг.

Мечта о дальних путешествиях была связана у Туманяна с его желанием побывать в других странах, ознакомиться с жизнью разных народов, обогатиться новыми впечатлениями.

В 1910 году Туманяну стало известно, что его сказка «Злосчастные купцы», переведенная на русский язык и опубликованная в библиотеке детского журнала «Пчелка», по странной оплошности преподносилась юным читателям как «американская» сказка. Узнав об этом, Туманян с огорчением и не без иронии писал: «Возможно слово «армянское» в результате типографской ошибки превратилось в «американское», но каким образом это могло произойти… во всем виноваты издатели. Очевидно, они считали, что слово «американское» превратит мое произведение в «заграничный товар».

Туманян был равнодушен к антинародным новейшим течениям упаднического искусства на Западе. Более того, его отношение к буржуазно-декадентской литературе было резко отрицательным.

В 1902 году по поводу перевода одного из французских пошлых романов, армянский поэт писал: «Болезненное явление, характеризующее современное искусство. Подобные произведения мне вовсе не нравятся. Пахнет спальней. Не знаю, чьи слова здесь вспомнились мне, говорит — разбейте окна, выходите из этой тяжелой атмосферы на свежий воздух, под ясный и чистый свод неба…»