Туманян

«Свежим воздухом», «ясным и чистым сводом неба» были для Туманяна прежде всего лучшие произведения передовой русской литературы. Неслучайно в эти годы обращение Туманяна к творчеству М. Горького, «Валашскую легенду» которого он переводит на армянский язык.

В Туманяне были сильны здоровые народно-демократические традиции армянской литературы. Он тысячами нитей был связан с жизнью масс, вместе с ними он переживал горе и радость. К 1908 году относятся два его стихотворения — «Веретено» и «Тяжелый год», в которых поэт раскрывает перед читателем мир «горестей, ран, зла и нужды».

Значительным социальным содержанием насыщено и второе стихотворение Туманяна, в котором автор говорит о безвыходном положении земледельца в «тяжелый год», когда кругом требуют денег, а расплатиться нечем.

В поле пахарь поет о своей горестной жизни:

Через два года после появления в печати замечательных народных песен: «Веретено» и «Тяжелый год», ставших образцами демократической лирики, Туманян в 1910 году выступил с новым стихотворением «Ты мою родину видел? Скажи!». Оно было написано в форме отклика на раннее стихотворение Ованисяна, где в романтических красках был обрисован облик родины: цветущие поля и луга, зеленеющие сады с жемчужными гроздьями винограда, под вечно голубым небом… В таких же тонах была изображена «раскинувшаяся в долине» армянская деревня, вокруг которой цветут благоухающие сады, золотятся спелые колосья, тихо журчит родник и жаворонок поет свою нежную песню. Стихотворение Туманяна явилось полемическим выпадом против всех тех, которые, увлекаясь природой и ее красотами, идеализировали реальную тяжелую жизнь народа, изображали ее в виде безмятежной идиллической картинки, где нет ни диссонансов, ни противоречий социальной действительности. Туманян как бы предлагает размечтавшемуся поэту опуститься с романтической выси на землю, заглянуть в бедные хижины армянского крестьянина. Тогда он увидит, как «расхищают свои и чужие» плоды тяжелого труда, как по родным полям льются потоки крови и слез, как грабят тружеников «роскошного сада». С горькой иронией Туманян спрашивает:

Обращаясь к тем, кто не хотел видеть гнетущих картин реальной действительности армянской деревни, автор предлагал проникнуть в глубины крестьянского быта, тогда б они увидели, как страждет народ в когтях мироедов-кулаков, старшин и попов. И у Туманяна было полное основание утверждать, что тот, кто не замечает нищету и горе своего народа, не видит погибающих в грязи и невежестве тружеников земли, тот не имеет права говорить, что он видел родину, знает ее.

Стихотворение Ованисяна послужило Туманяну лишь поводом, чтобы поднять большие принципиальные вопросы, стоявшие перед армянской литературой. Он, так же как Чернышевский и Добролюбов в 60-х годах прошлого века, выступил против идиллического взгляда на крестьянскую жизнь.

«Многие потому только воображают, что они знают народную жизнь, что проезжали через деревню и встречались с крестьянами, — писал Н. А. Добролюбов. — Они часто представляют, что мужичок сидит у ручейка и жалобно поет чувствительную песню или, выгнавши в поле стадо, садится под тень развесистого дерева и сладко играет на свирели».

Стихотворение Туманяна интересно также с точки зрения политических настроений автора. Выраженные в нем мысли были предметом его постоянных мучительных дум. В 1913 году, когда Туманяну вновь пришлось путешествовать по родному краю, когда перед его взором открылись привычные картины крайней бедности и безысходной нищеты деревенской массы, он с болью писал: «Мы плохо знакомы с нашим народом. Неизвестно нам его экономическое положение. Я бывал у себя дома на собрании представителей почти всех наших деревень. В течение многих дней обсуждали, считали, и после всего этого указали деревни, где семья для дневного пропитания имеет 12 копеек…» Туманян с горечью спрашивал: каким образом семья в состоянии удовлетворить все те руки, которые жадно направлены к этим 12 копейкам? «Я видел семьи, где не имеют понятия о постели, — писал Туманян. — Живут грязно, более грязно, чем скот…»

Туманян знал, что придет время и озарится лучами счастья жизнь армянского народа. И когда на Кавказе уже ощущалось дыхание великой освободительной силы Октябрьской социалистической революции, Туманян приветствовал и благословлял будущих строителей нового мира. «Пусть над вашей молодой жизнью откроется счастливый расцвет, — говорил он в 1918 году на вечере молодежи, — о котором мечтали мы в бурные, темные ночи».

Летом 1914 года Туманян жил в Цагверах на даче и работал над своей восточной сказкой «Тысячеголосый соловей». Вспыхнула мировая война. Родная земля — в который раз! — стала ареной жесточайших битв.

«Армянский вопрос» вновь приобрел особую остроту. Турция, при содействии кайзеровской Германии и молчаливом попустительстве Англии, разработала программу уничтожения турецких армян. Началась резня, во время которой погибло более миллиона армян.

В эти страшные дни судьба Армении взволновала многих честных людей и передовых мыслителей мира. В Париже, на манифестации 9 апреля 1916 года, взволнованную речь произнес Анатоль Франс. Он говорил: «Франция сразу познала причину мучений Армении. Франция поняла, что вековая, неравная борьба между турком и армянином была борьбой деспотизма, борьбой варварства против справедливости и свободы».

Великий писатель Франции, говоря о том, как вассал Германии, Турция, истязает Армению, закончил свою речь словами: «Армения умирает, но она возродится. Немного крови, что у нее осталось, — драгоценная кровь, из которой родится героическое потомство. Народ, который не хочет умереть, не умрет никогда!».

К трагической судьбе армянского народа были обращены мысли и чувства лучших людей русской передовой интеллигенции. В годы первой империалистической войны, когда подняли голову темные силы реакции, когда появились открытые проповедники национализма и шовинизма, отравляющие сознание широких масс, М. Горький с энтузиазмом взялся за организацию сборников национальных литератур. Первой из намеченных книг этой серии вышел сборник армянской литературы под редакцией. М. Горького, сразу получивший признание в передовых слоях русского общества.

В эти же годы В. Брюсов, с большим увлечением работая над антологией «Поэзия Армении», восхищался литературой народа, с поэтическими богатствами которого лишь недавно познакомился, и возмущался равнодушным отношением к судьбе западной Армении: «Нужны мировые катастрофы, нужны беспримерные ужасы турецкой резни или дикого преследования целой нации, чтобы мы вновь обратили внимание на бедствия «многострадального народа», — писал тогда русский поэт. — Мы… вспоминаем об армянах лишь в те дни, когда им нужна бывает рука помощи, чтобы спасти их от поголовного истребления озверевшими полчищами султана. Между тем, есть у армян более высокое право на наше внимание и на внимание всего мира: та высокая культура, которую выработал армянский народ за долгие века своего самостоятельного существования, и та исключительно богатая литература, которая составляет драгоценный вклад Армении в общую сокровищницу человечества».

В сложной обстановке первой мировой войны для общественной позиции Туманяна были характерны колебания, сомнения и разочарования.

Чем глубже проникал Туманян в тайники жизни, тем больше росла в нем тревога за судьбу трудового народа, тем настоятельнее он искал выхода из окружавшего его мрака. Он сознавал противоречия социальной действительности, был свидетелем безотрадной, темной жизни крестьянских масс, видел произвол, жадность и жестокость сильных, богачей, правителей. Он видел войны и разорения, бесчисленные раны народа. Туманян не мог не отрицать эту действительность. Он прекрасно понимал, что так жить нельзя. Порою он обращался к прошлому, где искал опоры, нравственные идеалы, мир и гармонию. Но и тут он сталкивался со страшными диссонансами жизни, до него доносились сердцераздирающие вопли и стоны несчастных жертв темных адатов, суеверия и предрассудков. Оплакивая их печальную участь, Туманян отвергал строй жизни, породившей этот страшный калейдоскоп уродливых явлений. Он с болью и нежностью рассказывал о простых людях из народа, ищущих счастья и света. В произведениях Туманяна мы видим, как в свое время справедливо писал Мартуни, «насмешки над богачами, царями, феодалами и горячую симпатию, сочувствие к угнетенным трудовым массам крестьянства».

Для идейного развития Туманяна характерными явились и мотивы протеста. Их можно проследить, начиная с ранней поэмы «Стоны», в которой выражена идея народной партизанской войны, до его легенды «Царь и чарчи». В ней Туманян говорит: «Пока существует шах и пленник, хозяин и раб, — не быть на земле ни правдивому слову, ни жизни, ни любви…» П. Тычина, сопоставляя легенду Туманяна с «Прогулками по Риму» Стендаля, в которой «римские ремесленники… дают сдачу, когда их бьют», писал: «Дают сдачи злобному шаху и армянские бедняки, невзирая на то, что одного из них шах мечом зарубил». Мотивы стихийного протеста несомненно составляют одну из самых сильных сторон творчества армянского поэта.

Если в критике и отрицании старого мира Туманян выступал реалистом, то необходимости изменения существующего порядка революционным путем он не понимал и часто становился на позиции идеализма. Вообще для положительной программы армянского поэта характерна некоторая наивность, утопичность.

Туманян неоднократно возвращался к своему социальному идеалу, нашедшему яркое отражение в его сказке «Золотой город». В ней поэт рисует утопическую картину всеобщего счастья, где миру «зла и горя» противопоставлен «золотой город», в котором нет хозяев и рабов и все живут спокойно, наслаждаясь плодами своего труда.

Мирный созидательный труд Туманян считал основой будущего разумного общественного строя, но он не указывал конкретных путей достижения конечной цели.

Были такие периоды, когда Туманян искренне верил, что проповедью идеи мира и братства можно достигнуть всеобщего счастья на земле. Порою он проявлял удивительную наивность. Перед первой империалистической войной, в раскаленной атмосфере ожесточенной классовой борьбы, когда надвигались грозные события, Туманян взывал к человечности, обращаясь к людям различных партий и направлений: «Неужели не настало время, чтобы быть более широкими сердцами, более терпеливыми, более прощающими и любящими». Он горько жаловался на то, что люди слишком окаменели, слишком привыкли к желчи и ненависти. «Неужели останется для нас чуждым и недоступным светлое чувство любви, — говорил Туманян, — неужели не можем мы сблизиться друг с другом, смотреть друг на друга глазами добра, видеть друг в друге хорошее? Нет ведь человека, который был бы лишен положительных черт…» И когда его слова о братстве и любви, подобно «гласу вопиющего в пустыне», повисали в воздухе, Туманян глубоко огорчался, скорбел…

Основная слабость мировоззрения Туманяна заключалась в том, что он ясно не представлял перспективы реального выхода, не сразу он оценил значение растущей, новой социальной силы, в лице пролетарского революционного движения, способного разрубить этот страшный узел и открыть путь к светлому грядущему.

Однако Туманян не был и далеким от жизни кабинетным писателем. В годы первой мировой войны он не оставался в стороне от грозных событий. С группой литераторов и общественных деятелей он дважды побывал на фронте. В письмах к друзьям поэт делился тяжелыми впечатлениями: он видел разрушенные деревни, видел обезображенные трупы убитых, был свидетелем невиданных страданий народа. «Трудно рассказать в письме о виденном и слышанном… Страшные картины не дают покоя…»

Война повсюду сеяла смерть и разрушение. В Армению хлынул огромный поток беженцев. Тысячи людей умирали с голоду, и тысячи сирот остались без крова и хлеба. Туманян прилагал огромные усилия, чтобы облегчить участь пострадавших: он организовывал помощь раненым, беженцам, принимал деятельное участие в устройстве приютов для сирот.

Летом 1915 года Туманян поехал в Эчмиадзин для организации помощи беженцам. Там, под открытым небом, во дворе древнего монастыря, в грязи, в лохмотьях валялись голодные люди: женщины, дети, старики. Трагические события войны не могли не отразиться и на общем душевном состоянии Туманяна. В письмах к друзьям он жалуется на усталость. «Вот уже два года, как кружусь в этом кошмаре, — писал он. — Хотя я к жизни и миру отношусь весьма философически и имею верное и спокойное отношение к смерти, тем не менее, все это очень подействовало на меня…»

В эти годы Туманян пишет свои «Четверостишия».

Редко кто из армянских поэтов обращался к этому труднейшему жанру, требующему максимальной экономии слов, до предела сжатых, строгих форм. В «Четверостишиях» сказалось стремление к осмыслению пройденного поэтом жизненного пути, к философским обобщениям. В «Четверостишиях» нашли отражение настроения и переживания поэта в последний период его жизни. В этом смысле они являются «биографией души» автора. Их можно рассматривать как определенный этап в развитии лирики Туманяна, но не как синтез всего его творчества.

«Четверостишия» написаны преимущественно в годы первой империалистической войны и в период недолгого, но кровавого господства в Закавказье буржуазно-националистических партий. Еще в 1903 году Туманян написал стихотворение «Армянское горе — безбрежное море». Ужасы войны, жестокость, кровь и слезы невинных, толпы беженцев, голодные дети, безутешное горе матерей, потеря любимого сына во многом определили содержание и скорбный характер «Четверостиший». В них отразились глубоко волновавшие поэта грустные события личной и общественной жизни. В них явственно видна смятенность чувств Туманяна:

В гуле военных лет, в лихорадочной обстановке быстро сменяющихся событий Туманян с нежностью и тоскою вспоминает вечно милые сердцу родные поля:

В «Четверостишиях» поэт предается тяжелым раздумьям, философским размышлениям о мире, о путях человечества, о цели существования, о жизни и смерти. Он повторяет свою излюбленную тему о том, что нет в мире ничего устойчивого, что все проходит…

Туманян всегда был сторонником широкого, но разумного пользования жизненными наслаждениями. Он, в период расцвета творческих сил, летом 1904 года, сообщая о веселых пирушках под тенью деревьев, длившихся далеко за полночь, писал из Шулаверы: «Хотя и надо признаться, что вино и бессонные ночи вредят, но все равно. Потом ведь долго будем спать и думаю, что там и вина нет». Теперь, в условиях войны, поэт предавался размышлениям о скоротечности человеческого существования, о том, что «из этой бренной жизни все равно ничего не унесешь с собой», и, обращаясь к «кичливому и жадному человеку», советовал «мирно и радостно свершать свой короткий путь». Туманян в жизни всегда любил веселые пирушки в тесном дружеском кругу и теперь не без горечи писал:

В «Четверостишиях» нашли выражение и социальные воззрения Туманяна. Он мечтает о «тихом уголке, безмятежном сне младенца, спокойном и мирном существовании человечества». В них выступает и образ народного певца, тесно связанного с массами. Они раскрывают богатый душевный мир, благородное сердце поэта-гражданина:

Временами Туманяну казалось, что он сделал немного, что он напрасно потерял и время и энергию. Он жаловался, что нет простора для развития творческой мысли, нет чувства внутреннего удовлетворения и каждый день приходится ожидать, что жизнь изменится.

Но народный поэт, так твердо стоявший на земле, так сильно любивший жизнь, не мог впасть в безнадежный пессимизм.

Скорбные мотивы в «Четверостишиях» совсем не характерны для оптимистического и жизнеутверждающего творчества Туманяна. Поэт обладал большой силой внутреннего мужества. В нем было развито живущее в сознании народных масс здоровое чувство оптимизма. «Поднялась буря, — писал он в гнетущие дни империалистической войны, — за тяжелым чувством последовали страшные потрясения и смятение, но и это пройдет, вновь взойдет яркое солнце и улыбнется мирный день… После нынешней войны с невиданной силой и глубиной встанет проблема мира во всем мире…»

Туманян с гневом говорил о германском империализме. Его волновал вопрос о будущем мире. «Единственная моя надежда, — писал он, — что этой войной Германия, и вместе с нею милитаризм погибнут… Австро-Венгрия и все германское эгоистическое племя получат достойное наказание, и мое руссофильство победит». Только тогда «мир надолго успокоится».

Все симпатии Туманяна были на стороне России, на Германию и Австро-Венгрию он смотрел, как на главных виновников войны. Поэт упускал из виду, что война 1914 года была захватнической «войной за передел мира и сфер влияния» и что ее виновниками были не только Германия и Австро-Венгрия, но империалисты всех стран, в том числе и царская Россия.[47]

В 1914 году, в условиях войны, Туманян решил отметить в армянской печати 100-летие со дня рождения Лермонтова. В октябре он написал статью под заглавием «Великий приемный сын Кавказа», в которой с грустью отмечал: «Война помешала отпраздновать светлое событие, которое должно было вызвать ликование, волнение в миллионах сердец всех народов и племен России». В этой статье была дана общая характеристика творчества русского поэта, по которой легко понять, что было особенно близко и дорого Туманяну в поэзии Лермонтова. Его прежде всего привлекала гордая, свободолюбивая натура русского поэта: «Он родился с пламенной, возвышенной душой, которая еще с детства искала новых путей в сумраке России прошлого столетия, — с душой, отвергавшей жизнь, закованную в чиновничий мундир.

И свершилась великая драма.

Да, самая ужасная из драм, драма великих душ. Лермонтов разделил судьбу своего великого предшественника Пушкина…»

Далее Туманян говорил о той «странной любви», которой любил Лермонтов отчизну, любви, которая «щедро звучала в его творениях», но тогда не могла быть понята и по достоинству оценена, потому что «жизненную арену занимали или ничтожества, или те, о которых он говорил, что «их подлые сердца облачены в мундиры». Враждебное поэту общество «голубых мундиров» изгнало его из своей среды. «Его преследовали тысячи глаз и рук… Ко всему этому прибавилось огромное горе. Лермонтов боготворил Пушкина и увидел его оклеветанным и сраженным пулей.

И тогда родилось и загремело по Руси полное огня и ненависти стихотворение «На смерть поэта». Поэт кинул в лицо царской России такие слова обличения и гнева, каких еще она не слышала. И это решило все.

Он должен был удалиться…»

Туманян выразил глубокое сочувствие к трагической судьбе великих русских поэтов. «Когда настанет время праздновать столетие со дня рождения Лермонтова, — писал Туманян, — мы, кавказцы, отметим это не только как праздник великого русского поэта, которому, как и всей русской литературе, мы многим обязаны, но и как праздник поэта, чей дух нам близок, кто является приемным сыном нашей общей матери — Кавказа, еще с детства мечтавшим о Кавказском небе и о его синих горах…»

В этих строках армянский поэт выразил чувство благоговения и большой любви народов Кавказа к Лермонтову.

В его поэзии Туманян находил богатейший источник вдохновения.

Летом 1917 года Туманян посетил памятные места, связанные с последним периодом жизни Лермонтова. «Побывал в домике Лермонтова, на месте дуэли и там, где он любил гулять, — писал армянский поэт из Пятигорска одному из своих друзей, — многое в его произведениях можно понять только здесь».

Туманян рассказывает, как однажды, возвращаясь с вечерней прогулки, он, проходя по аллее, обратил внимание на множество мелких белых камешков, блестевших в темноте. Армянский поэт вспомнил стихотворение Лермонтова:

«Я только теперь понял, — писал Туманян, — почему Лермонтов говорит: «Сквозь туман кремнистый путь блестит…» В письме к другу Туманян делился мыслями о том, какая тесная связь существует между песнями поэта и природой окружающего его мира.

Туманян обратился к Лермонтову и в некрологе Цатуряна.

Известно в каких тяжелых материальных условиях жило в прошлом большинство передовых армянских писателей. Но у некоторых обстоятельства жизни складывались особенно печально. Тяжелая борьба за существование, постоянная нужда в самом необходимом и чаще всего несправедливое, если не равнодушное, то враждебное отношение буржуазной критики, — все это в совокупности нередко доводило преждевременно до могилы многих талантливых людей. Так трагически сложилась и судьба поэта Александра Цатуряна.

Цатурян — современник Туманяна. Детство его было беспросветным и нерадостным. Он всегда жил в крайне стесненных материальных условиях. Литературный заработок не мог обеспечить его существования. В течение всей своей поэтической деятельности Цатурян получил всего лишь… 29 рублей гонорара. Вся жизнь поэта прошла в тяжелой борьбе за «хлеб насущный».

Еще в стихах раннего периода своего творчества Цатурян дал торжественную клятву воспевать лишь «справедливые дела» и быть готовым принять гонения «во имя песни неподкупной», отдать свои силы «бедным братьям» и «сражаться со злом до могилы». Он восстал против грубой власти силы и богатства — этих краеугольных камней старого мира. В его песнях много искреннего сочувствия к угнетенным массам — беднякам, нищим, труженикам, которых Цатурян называл «измученными братьями».

Представление о высоком гражданском долге поэта перед своим народом и родиной, мотивы беспощадной борьбы с «царством темноты», где «горечи полное море» и где попрана правда, во многом сближают Цатуряна с Некрасовым. Для Цатуряна поэт — прежде всего «воин» и «вольный певец», который, презирая «молнии и громы врагов», спокойно и уверенно идет вперед. Он не приемлет мир, «где чувства не знают, где царствует злато».

По мысли Цатуряна, поэт — «боец за великое счастье людей», он должен «сражаться со злом до могилы». Его высокое назначение и гражданский долг — «бить тревогу», поднимать дух народа, призывать его к активной борьбе, чтобы сбросить навсегда цепи рабства:

Цатурян поет «борьбы великой гимн мятежный». Он приветствует «рабочий люд», который с оружием в руках «спешит в поле боевое».

Туманян посетил Цатуряна за несколько дней до его смерти. Они долго говорили о текущих событиях, о будущем Армении, о литературе. «Однако, из всех этих больших и важных вопросов, — говорит Туманян, — с большой силой застряли в моей памяти две маленькие подробности. Во-первых, то, что он всегда был болен и давно бы умер, если бы не жена… И еще, как Цатурян, уже явно чувствуя, что нить его жизни скоро оборвется, приехал на родину и хотел ехать в Закаталы[48], чтобы последний раз увидеть могилу матери и старое тутовое дерево у дома, на котором в детстве он так много бывал… Говорил: «После этого спокойно умру…» Через несколько дней, когда Туманяну сообщили, что Цатурян упал и потерял сознание, он поспешил к нему и увидел его в постели, с высоко поднятой головой, с закрытыми глазами, из которых текли слезы… «Я думал, — продолжает свой печальный рассказ Туманян, — не оттого ли текут последние бессильные капли слез, что он не увидел ни могилу любимой матери, ни старое тутовое дерево… Жена лихорадочно меняла лед, или поила из чайной ложки больного и говорила, без конца говорила… Вдруг она изменила тему: — Ах, как он хотел ехать на Кавказ, увидеть могилу матери и у дома старое тутовое дерево… а я, правду говоря, боялась этого. Каждый раз казалось мне, что его зовет земля родины, что как приедет он — умрет…» Спустя некоторое время явился врач. Надежды больше не было. Жизнь тихо угасала. Через два часа он умер. «И, стоя перед теплым трупом, — писал Туманян, — думал о том, что он так и не увидел… И теперь, когда с болью говорят о его страдальческой жизни, о ею литературной деятельности, об издании его сочинений, и о других больших вопросах, — с каким-то странным упорством мое сердце охватило это маленькое горе, его последнее заветное желание, к которому стремился он перед смертью — и не достиг… не увидел он ни могилу многолюбимой и многострадальной матери, той матери, которая в нищете, без огня, в холодной хижине брала к себе в постель своего маленького Александра и согревала… и старое тутовое дерево, которое в зимние бурные ночи своими голыми ветками стучало в стены и крышу их бедной лачужки…»

Вот почему эпиграфом к этому своеобразному некрологу Туманян поставил строки из Лермонтова, любимого поэта Цатуряна:

Статья Туманяна по своей форме напоминает новеллу, в которой с такой большой душевной теплотой рассказано о последних минутах трагической жизни армянского поэта. Она имеет не только документальное значение для биографии Цатуряна, но и прекрасно характеризует самого автора. В каждой строчке слышно, как бьется большое человеческое сердце…

Цатурян был одним из первых армянских поэтов, обратившихся к славянским мотивам. В этом отношении он явился предшественником Туманяна.

К эпосу славянских народов привело Туманяна его увлечение русским фольклором. В 1908 году он перевел две русские былины: об Илье Муромце и Святогоре. В первом случае армянский поэт выбрал эпизод, в котором рассказывается, как Илья Муромец приезжает в Киев к князю Владимиру, открывает широко двери княжеских погребов, устраивает для «голи кабацкой» веселый пир. Во втором случае армянского поэта заинтересовала тема о силе земли.

В былине о Святогоре рассказывается эпизод встречи богатыря с Микулой Селяниновичем. Когда Святогор слез с коня, взялся за сумочку, приладился к ней, «взялся руками обеими, во всю силу богатырскую натужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму от земли только на волос, по колено ж сам он в мать сыру-землю угряз»; тогда он спросил громким голосом: «Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено?». Взговорил ему прохожий да на те слова: «Тяга в сумочке от матери сырой земли». — «А ты кто сам есть? Как звать тебя по имени?» — «Я Микула есть, мужик я, Селянинович, я Микула — меня любит мать сыра-земля». Туманян не случайно выбрал для своего перевода именно эту былину, в которой могучему богатырю Святогору не удалось поднять простую суму переметную крестьянского сына Микулы Селяниновича.

В русских былинах армянского поэта привлекала идея народной силы и могущества. Илья Муромец рисовался в сознании армянского писателя, как воплощение национального духа русского народа, а в образе Микулы Селяниновича Туманян видел олицетворение огромной стихийной силы, символическое обобщенное изображение трудовых масс русского крестьянства.

Интерес Туманяна к эпосу славянских народов был обусловлен и известными историческими обстоятельствами.

Многовековая борьба славянских народов, в особенности болгар и сербов, за свою свободу и независимость находила всегда отзвук в Армении, которой были особенно понятны муки и страдания славян под турецким игом. Вот почему армянские писатели так охотно обращались к тем страницам славянского творчества, в которых рассказывалось о жестоких битвах с врагами отчизны, о подвигах народных героев. Патриотические мотивы славянской литературы не могли не волновать армянского читателя. Он находил там для себя много близкого, родственного, созвучного его заветным думам.

В армянской печати часто появлялись переводы произведений славянских писателей, в которых воспевались герои народно-освободительной борьбы. Эти переводы обычно преследовали широкие пропагандистские цели, они указывали на живые примеры беззаветного служения родине, народу.

В 1892 году в Петербурге в числе первых книг «Славянской библиотеки» был издан рассказ Юрия Якшича «На мертвой страже». Книжка открывалась краткой биографией Якшича (1832–1878), составленной переводчиком Н. Н. Филипповым. Автор рассказа был участником народно-освободительной борьбы. Во времена событий 1848–1849 гг. он стал воином сербского народного ополчения. В числе черт, характеризующих облик Якшича как писателя, переводчик отмечал «глубокое лирическое чувство» и «светлые порывы к свободе».

Рассказ «На мертвой страже» был посвящен борьбе сербов за независимость. В нем рассказывалось о храбрости старого партизана Марко и его сына Тано, о верной любви сербской девушки Станы. Марко Лакович, рассказывая сыну о борьбе сербов, говорит: «Я сын великого славянского племени, а не одного только сербского народа». В словах молодого Тано чувствуется уверенность в своих силах, в правоте народного дела. Перед тем как отправиться на помощь братьям — боснийцам и герцеговинцам, — он говорит: «Пять веков изо дня в день мы боремся за свободу родины и должны же, наконец, завоевать себе ее, — эту желанную свободу! Не даром же проливали столько крови… Нет на свете народа, который бы столько боролся и который бы так мало упал духом, как наш сербский народ!».

Эти светлые порывы угнетенного народа, тема беззаветного служения родине — были близки и понятны Армении. Не прошло и двух лет после появления русского издания рассказа Якшича, как рукопись его армянского перевода поступила в Петербургский цензурный комитет. После долгих мытарств армянский перевод рассказа Ю. Якшича, наконец, был издан в 1896 году в Тифлисе, в числе первых брошюр «Народной библиотеки». Следует также отметить, что армянский читатель 80—90-х годов хорошо знал и рассказы болгарских писателей-демократов Ивана Вазова и Любека Каравелова.

До Туманяна к сербским мотивам обратился Цатурян. В 1889 г. он написал стихотворение «Беззащитная могила», первоначально имевшее подзаголовок: «Из сербских песен». В этой печальной песне говорится о забытой могиле героя, отдавшего жизнь за свободу отчизны. Над могилой склонилась зеленая ива, она тихо плачет и рассказывает погибшему герою о судьбах родины, о том, что под игом жестоких врагов все еще стонет и рыдает родная земля, не взошло еще долгожданное солнце свободы. Она говорит спящему храбрецу о том, что мало еще героев, а враг силен. Везде гнет, всюду развалины, вокруг стоны и рыдания. Умолкает ива, но не проходит и минуты, как она снова склоняется над одинокой могилой. Она скорбит, оплакивает судьбу несчастной, истерзанной врагами страны.

Цатурян развил мотив сербской песни, приблизил к армянской действительности, вложил в нее новое, оригинальное содержание.

Ованес Туманян также работал над переводами сербского народного эпоса. В 1915–1916 гг. на страницах издававшейся в Тифлисе газеты «Оризон» появились его переводы трех отрывков из героического эпоса сербского народа. «О том, что послал турецкий султан взамен подарков московского царя», «Марко пьет в рамазан вино», «Марко уничтожает свадебную пошлину».

К ним нужно присоединить еще перевод отрывка «Марко пашет», рукопись которого была обнаружена в бумагах армянского поэта.

Ованес Туманян. С фотогр. 1915 г

В окрестностях деревнн Дсех (ныне Туманян).

Напечатанным переводам Туманян предпослал статью «Два слова о сербском народном эпосе». В ней он писал: «В сербском эпосе ярко живут воспоминания, исторические события и герои как до турецкого периода, так и времен турецкого владычества. Одним из героев был царь Вукашин, павший от руки врага. Пала и вновь возрождающаяся молодая Сербия, однако, пала, чтобы снова встать полной сил и благородных порывов. Величайшим героем сербского эпоса стал сын Вукашина — Марко, который воплотил в себе заветные национальные благородные чувства и стремления сербского народа, стал его Давидом Сасунским». Туманян говорил о страданиях сербов под вековым турецким игом, о том, как храбрый Марко, а впоследствии сербские патриоты вышли в родные горы и объявили борьбу против поработителей родины. «В XVII веке, — писал Туманян, — Сербии как-то раз удалось освободиться от турок, но европейские государства снова уступили ее султану, и так продолжалось до последнего, окончательного освобождения, после русско-турецкой войны 1878 года… В силу того, что Россия раз и навсегда встала против турок и наносила врагу тяжелые удары, и Россия вошла в сербский эпос».

В словах Туманяна сквозит глубокое сочувствие к сербскому народу, к его освободительной борьбе.

Переводы Туманяна и Цатуряна показывают идейную связь между двумя народами, столь близкими друг другу чертами своих исторических судеб.

Мужественная борьба сербов и болгар за свою свободу вызывала сочувствие в Армении. Вот почему поэт армянского народа, наряду с русскими былинами, питал глубокий интерес и к сербскому эпосу.

Общение Туманяна с русской культурой не ограничивалось его знакомством с классической литературой прошлого. Были у Туманяна и русские друзья, среди которых нужно особо отметить В, Г. Короленко и В. Я. Брюсова. К сожалению, в силу обстоятельств своей жизни, Туманян непосредственно мало общался с русскими писателями, однако и случайные, единичные встречи оставили в нем глубокий след и яркие воспоминания.

В годы, когда Брюсов работал над антологией армянской поэзии, он завязал близкое знакомство с армянскими писателями и учеными. Со многими из них деловые отношения превратились затем в дружеские. Подружился Брюсов и с Туманяном, с которым он познакомился на Кавказе.

Брюсов высоко ценил Ованеса Туманяна как поэта и как человека. «Верьте, — писал он Туманяну, — воспоминания о моей встрече с Вами остаются, — и всегда останутся, — в числе самых дорогих мне. Увы, не так часто приходится и мне встречаться в сей жизни с поэтом, в полном, прекрасном смысле этого слова… Верьте, что я неизменно люблю Вас, как исключительного художника и глубокого поэта».

Брюсов приехал в Тифлис в январе 1916 года. Тепло и радушно встретила русского поэта литературная общественность города. В эти дни редактор будущего сборника «Поэзия Армении» выступал с публичными лекциями об армянской поэзии. Среди организаторов этих выступлений был и Ованес Туманян. Голос русского поэта прозвучал в трудные для армянского народа дни. В приветственной речи на вечере в честь Брюсова, выразив публично искреннюю и глубокую благодарность участникам сборника, Туманян сказал:

«В дни, когда мы изнываем от национального угнетения, чувствуем себя беспомощными и слабыми, в эти дни приезжает к нам с далекого севера… русский поэт Валерий Брюсов и говорит о нашем величии, о морально-духовной силе армянского народа. Армянская поэзия, — говорит он, — свидетельство благородства армянского народа. — И действительно, в поэзии нашей звучат самые сокровенные и самые нежные чувства человеческого сердца. И даже сегодня — истерзанный, истекающий кровью армянский народ не повергнут в отчаянии ниц. Он тяжело ранен и погружен в глубокое горе, но творческий дух его ни на миг не ослабевает».

Заслуги Брюсова перед армянской литературой немаловажны. Русским читателям широко известен сборник «Поэзия Армении», изданный в 1916 году под редакцией, со вступительным очерком и примечаниями В. Я. Брюсова. Этот сборник сыграл большую роль в деле популяризации в России лучших произведений армянской поэзии, в частности и творчества Ованеса Туманяна.

После большой подготовительной работы Брюсов предпринял путешествие по Кавказу и Армении, во время которого познакомился с древней страной, с жизнью ее народа, с интеллигенцией и установил дружеские связи со многими выдающимися учеными, писателями и общественными деятелями Армении. «Никакие внешние соображения не могли бы заставить меня, — или кого другого, — признавал Брюсов, — совершить весь этот труд, прочесть все эти книги, столько учиться и так углубиться в дело! Побудить к этому могло лишь одно: то, что в изучении Армении я нашел неиссякаемый источник высших, духовных радостей, что, как историк, как человек науки, я увидел в истории Армении — целый самобытный мир, в котором тысячи интереснейших, сложных вопросов будили научное любопытство, а как поэт, как художник, я увидел в поэзии Армении — такой же самобытный мир красоты, новую, раньше неизвестную мне, вселенную, в которой блистали и светились высокие создания подлинного художественного творчества».

И если Брюсов вначале категорически отказался от редактирования сборника, то теперь, когда он углубился в изучение армянской поэзии, когда перед ним открылись ее богатства, работа над книгой превратилась для него «в заветное, страстно любимое дело».

Брюсов широко использовал личные связи, свой авторитет для того, чтобы привлечь к работе в качестве переводчиков лучшие поэтические силы России того времени.

Трудно переоценить значение большого, культурного дела, которое было осуществлено коллективом русских поэтов.

Политика самодержавной России основывалась на поощрении и провоцировании национальной розни, ненависти народов друг к другу. Царское правительство видело в этом средство борьбы с влиянием революционной мысли и нарастающим освободительным движением. В условиях старой России нелегко было осуществить большие культурные начинания, преследующие цель, с помощью литературного общения, объединить передовые силы народов в общей борьбе за лучшую жизнь.

Брюсов, искренне восхищаясь армянской поэзией, выражал удивление по поводу того, что русские писатели до сих пор не были знакомы с такой богатой литературой. Туманян попытался объяснить причину этого, казавшегося русскому поэту удивительным, явления: «… до сегодняшнего дня, — говорил Туманян, — из России посылались к нам полицейские — ловить воров и негодяев. Они приезжали и находили воров, разбойников и негодяев. Посылали к нам прокуроров — разоблачать убийц и преступников… Но никогда не посылали из России поэтов искать на Кавказе поэзию. И вот… приезжает к нам русский поэт… И теперь пройдет по России слух, что на Кавказе у армян есть поэзия и поэты…»

Выход в свет сборника «Поэзия Армении» был значительным событием в литературной жизни Армении и России. В ноябре 1916 года издательство «Парус», которое возглавлял М. Горький, сообщало Брюсову: «Ваш великолепный армянский сборник возбудил чувство зависти и желания добиться такой же художественной высоты в наших сборниках».

Перед выходом сборника в свет Брюсов не без чувства внутреннего удовлетворения писал Туманяну: «Не буду упреждать события и не буду говорить о достоинствах книги, — да мне, как ее редактору и главному сотруднику, это не пристало. Но считаю себя вправе похвалиться одним достигнутым результатом: еще до выхода в свет книги, она возбудила в широких кругах русских читателей интерес к армянской поэзии…»

Туманян искренне радовался этому процессу взаимного общения двух народов и установлению между ними более тесной, идейной связи.

Издание антологии «Поэзия Армении» и «Сборника армянской литературы» (под редакцией М. Горького) в годы первой мировой войны стоило немалых трудов. Можно с полной уверенностью сказать, что если бы не инициатива и не огромные усилия М. Горького и В. Брюсова, вряд ли эти книги увидели свет.

У Туманяна были серьезные основания, чтобы горячо приветствовать появление сборника «Поэзия Армении». Благодаря этому изданию русские культурные круги впервые получали возможность познакомиться с лучшими образцами армянской поэзии.

Сборник открывался вступительным очерком Брюсова, в котором автор на широком историческом фоне намечал важнейшие этапы развития армянской поэзии.

Среди поэтических богатств Армении Брюсов прежде всего выделил устное творчество. «Народная армянская поэзия, — писал он, — принадлежит к числу наиболее замечательных среди всех, какие мне известны: немногие народы могут гордиться, что их народные песни достигают такого же художественного уровня, так изысканно пленительны, так оригинально самобытны, при всей их непосредственной простоте и безыскусственной откровенности…» Армянские народные лирические песни, думки о любви и природе, характерными особенностями которых являются изысканность поэтического чувства, непосредственная чистота и цельность ощущений, мягкая элегичность, — эти песни своей простотой и совершенством пленили русского поэта.

Высокую оценку дал Брюсов средневековой армянской лирике, о которой он писал: «Сияющая всеми семью цветами радуги, переливающаяся блеском всех драгоценных каменьев, благоуханная, как полевые цветы и как изнеженные ароматы, то лепечущая, как лесной ручей, то рокочущая, как горный поток, знающая усладительные слова нежной любви и обжигающие речи торжествующей страсти, всегда стройная, гармоничная, умеющая подчинять части общему замыслу, — средневековая армянская лирика есть истинное торжество армянского духа во всемирной истории…»

В характеристике Брюсова упускались из виду социальные мотивы. Русский поэт не говорил о том, как в армянской лирике «все сильней звучал, — как говорит А. Исаакян, — протест против созданного богом мира, против рока и смерти, глубокая. ненависть к несправедливому общественному строю, ропот крестьянина, насмешки над духовенством». Развитие армянской поэзии на протяжении многих веков показывает, как росла ненависть народа к своим угнетателям.

Туманян радовался и от души приветствовал Брюсова, благодаря блестящим переводам которого русский читатель впервые знакомился с поэтическими богатствами Армении, в частности и с песнями известного ашуга — поэта XVIII века Саят-Нова.

В литературных кругах, где Туманяну принадлежала роль руководителя и вдохновителя, Саят-Нова был всеобщим любимцем. Творчеству армянского народного певца посвящались специальные вечера, на которых с исполнением его песен выступал ашуг Азири⁷⁵ со своим ансамблем. Туманян придавал огромное значение популяризации наследия Саят-Нова.

Брюсов не был первым переводчиком Саят-Нова. Еще задолго до него, в самом начале 50—60-х годов прошлого века, русский поэт Я. П. Полонский впервые обратил внимание на богатое поэтическое наследие Саят-Нова. Он, будучи в Тифлисе, поместил на страницах газеты «Кавказ» статью, в которой рассказал о жизни и песнях армянского ашуга: «Бедный армянин по происхождению, ткач по ремеслу, сазандар или певец по влечению души своей, гуляка в юности, отшельник в старости и, наконец, христианин, с крестом в руках убитый врагами веры на пороге церкви, — вот кто был Саят-Нова».

Русский поэт правильно определил характер высокого дарования Саят-Нова, как «поэта чисто лирического». «Для своего века, — писал Полонский, — для Тифлиса, состарившегося под игом мусульманского владычества, Саят-Нова — исключение в высшей степени отрадное. Чувствуешь невольно, как этот человек должен был страдать, потому что был выше своих современников».

В 1851 году Полонский написал стихотворение «Саят-Нова», которое по существу представляло русскую вариацию мотивов армянского народного певца. Полонский смутно чувствовал, что нашел нечто значительное в поэзии, но не мог еще дать полную, разностороннюю оценку этому выдающемуся явлению. Да и как можно было ожидать такой оценки, когда только через год после статьи Полонского были впервые опубликованы в Москве Георгом Ахвердяном армянские песни Саят-Нова, до того известные только в исполнении сазандаров-ашугов?

Саят-Нова поднял искусство народного певца на небывалую высоту. «Мощью своего гения, — писал Брюсов, — он превратил ремесло народного певца в высокое призвание поэта». По его словам Саят-Нова принадлежит к числу тех «первоклассных поэтов, которые силою своего гения уже перестают быть достоянием отдельного народа, но становятся любимцами всего человечества». Оценки двух русских поэтов — Полонского и Брюсова — совпадают с тем, что о Саят-Нова говорил Туманян. «Кто слышал хоть раз его стихи, — писал армянский поэт, — понял и полюбил Саят-Нова, тот никогда его не забудет».

Лучшие переводы из Саят-Нова принадлежат Брюсову, сохранившему народный дух подлинника и своеобразие его языка:

Последняя энергичная строка звучит как клятва, в которой выражена идея бесконечной преданности и верности любимой.

Туманяна привлекал «благородный, печальный облик» певца любви. Образ Саят-Нова, называвшего себя в своих песнях «слугою народа», был близок и дорог армянскому поэту, которого он представлял с сазом в руках, с пламенным сердцем в груди, огненным словом на устах, тихо и задумчиво проходящим по миру, воспевающим красоту своей возлюбленной, рассказывающим людям о горестях своего народа. В одном из экспромтов в альбом своей дочери, Туманян говорит о «бездонной боли и неутолимой жажде любви», сравнивая свою жизнь с судьбою Саят-Нова, любившего ярким, возвышенным, кристально чистым чувством и не нашедшего в сердце возлюбленной взаимности. Народный певец был несчастлив в личной жизни. Туманян говорил о его песнях: «Вот где стоны и истинные страдания отвергнутой любви». Армянский поэт называет Саят-Нова «вечно пламенеющей душой, благородным и большим сердцем». Освещая творческий путь Саят-Нова, преклоняясь перед народностью его песен, Туманян развивал свою излюбленную мысль о том, что поэт может творить только на родной земле. Она одна лишь способна дать силу и мощь поэтическому слову.

Туманян в своих статьях рассказывал о трагической судьбе знаменитого поэта-ашуга. В 1795 году, во времена нашествия Ага Магомет Хана в Грузию, Саят-Нова был убит на пороге церкви. О событиях этих бурных дней Туманян писал: «В конце XVIII века, когда русские перешли границу Грузии, печальные картины открывались их взору в этой прекрасной, но несчастной стране. И вот одна из этих картин: разоренный Тифлис, где среди трупов лежал в дверях крепостной церкви труп неизвестного духовного лица. Это был труп Саят-Нова… Он лежал с печатью гения на челе, с христианским крестом в руке, с кинжалом в благородном и великом сердце…» Вот почему Туманян писал о любимом поэте, о его печальном жизненном пути:

Трагическая судьба Саят-Нова являлась для Туманяна символом жизни и страданий армянского народа. «Армянская история, — писал он в 1915 году, в страшные дни армяно-турецкой резни, — была многовековой и бесконечной борьбой, чтобы отвести этот смертоносный кинжал, занесенный над народом, и лучшие его сыны обессилели и погибли в этой борьбе. И сегодня сыны армянского народа, примкнув к великому русскому народу, протягивают свои руки, чтобы вынуть меч из сердца великого Саят-Нова. Нужно знать Саят-Нова, нужно познакомить с ним мир, убедить, что нельзя оставить навеки этот меч в его сердце».

Особо дорог был Туманяну Саят-Нова еще и потому, что он видел в нем знаменосца дружбы и братства народов. Саят-Нова слагал и пел свои песни на армянском, грузинском и азербайджанском языках. 15 мая 1914 года в день открытия памятника Саят-Нова в Тифлисе прозвучала речь грузинского литератора Иосифа Имедашвили. Он рассказал, как в этот день, праздник весны и цветов, от Абасабадской площади до церкви шли тифлисцы всех национальностей, толпы почитателей народного певца, как несмолкаемо звучали его песни в исполнении ашугов-сазандаров. Воспоминания Иосифа Гришашвили прибавляют еще одну подробность: все «по мысли Туманяна, явились со значками цвета алой розы — любимым цветком Саят-Нова».

Туманян был инициатором первого народного издания песен Саят-Нова. Ему принадлежат более пятнадцати статей о творчестве армянского поэта-ашуга, и благодаря ему Саят-Нова получил в свое время должную оценку и всеобщее признание.

В годы, когда Туманян страстно пропагандировал творчество народного певца XVIII века, В. Я. Брюсов выступал с публичными лекциями об армянской поэзии. 28 января 1916 года в Москве он заключил речь «О задачах грядущих поэтов Армении» следующими словами: «Сквозь черные тучи, столько раз заволакивавшие горизонты армянской истории, сквозь грозную и душную мглу, столько раз застилавшую жизнь армянского народа, победно пробивались и сияют поныне победные лучи его поэзии».

После неудачных попыток 1912 года Туманян не отказался от мысли организовать центр армянской науки, литературы и искусства. В июне 1917 г. состоялось, наконец, учредительное собрание научного общества «Айказян», которое, по мысли его инициаторов, должно было стать основой Армянской Академии и Университета.

Вопрос о материальной обеспеченности писателей, работников искусства и науки был предметом постоянных дум армянского поэта. «Я не ошибусь, — говорил он в беседе с С. Зорьяном, — если скажу, что каждый из армянских писателей умирал, оставляя лишь перечень задуманных им, но не осуществленных произведений, порою в борьбе за кусок хлеба… И наша литература до сих пор создавалась самопожертвованием писателей и усилиями отдельных личностей». При этом Туманян указывал на отсутствие организованной поддержки и помощи писателю. «Нет такого учреждения, — говорил он, — которое помогало бы писателю, давало бы силу его перу, чтобы он свои мечты, лучшие свои замыслы превратил в ощутимое, реальное дело».

Туманян боролся за создание условий для писателя-профессионала, который пишет свои произведения не урывками между делом, а целиком посвящает себя литературе, глубоко сознавая ее высокое назначение. При этом Туманян исходил из реального положения. Даже самые талантливые из армянских передовых писателей в то время не могли своими литературными занятиями обеспечить себе и своей семье сравнительно безбедное существование. Они вынуждены были прибегнуть к побочным заработкам, что им не всегда удавалось. Достаточно вспомнить трагическую судьбу Абовяна, тяжелую жизнь Прошяна, Агаяна, Цатуряна, Нар-Доса и других. Вот почему Туманян с таким энтузиазмом взялся за дело. Ему казалось, что осуществляется, наконец, его давнишнее желание, и с созданием научного общества будет разрешена одна из самых сложных и трудных проблем воспитания кадров профессиональных деятелей науки, литературы и искусства.

В августе 1917 года Туманян из Пятигорска написал пространное письмо ученому — лингвисту, ныне действительному члену Академии наук Армянской ССР Грачия Ачаряну⁷⁶, в котором он говорил о перспективах организации Академии, когда армянские ученые, литераторы и люди искусства получат, наконец, возможность целиком отдаться своему любимому делу. Была составлена программа и принято решение с осени 1917 года открыть филологический факультет университета. Но когда возник вопрос о профессуре, о преподавательских кадрах, то оказалось, что нужных сил нет.

Мечты Туманяна об университете и Академии осуществились лишь после установления советской власти в Армении.⁷⁷

В условиях первой мировой войны была прервана нормальная деятельность Кавказского товарищества армянских писателей. Но Туманян горячо взялся за другое дело. Он ездил на фронт, посещал раненых, бывал у беженцев, среди которых свирепствовал тиф. Подвергаясь опасности, Туманян организовывал помощь пострадавшим.

Началась новая полоса националистической реакции. Возникло армяно-азербайджанское столкновение, подогреваемое дашнаками. Как в дни событий 1905–1907 гг., так и на этот раз, Туманян, верный своим убеждениям, выступал с призывом не поддаваться провокациям агентов царизма. Однако не так легко было предотвратить братоубийственную войну. Туманян, как рассказывает об этом в своих воспоминаниях С. Зорьян, вернулся из поездки по армянским и азербайджанским деревням взволнованный и возмущенный действиями дашнакских подстрекателей.

Много работал Туманян в Патриотическом Союзе. В то время почти в каждом армянском уезде существовал Патриотический Союз — общественная организация, в задачу которой входила всемерная помощь пострадавшим от войны, главным образом беженцам. Помощь эта выражалась в сборе денежных средств, в ходатайствах и переговорах с различными учреждениями. Каждый союз действовал в одиночку и редко достигал цели. Тогда возникла идея слить все эти союзы в единую организацию, в 1918 году было создано Объединение Патриотических Союзов, председателем которого был избран Туманян.

Армянский поэт с огромным энтузиазмом отдался кипучей общественной деятельности. На заседаниях Объединения подробно обсуждалось положение на местах, вырабатывались конкретные практические мероприятия, осуществление которых ложилось большею частью на плечи председателя. Туманян искренне радовался, его добрые глаза светились мягкой улыбкой, когда приводились факты, подтверждавшие силу дружбы и любви между народами. Например, если азербайджанская семья спасала армянина или армяне благородно защищали азербайджанца, то поэт воодушевлялся, он с жаром говорил об особой миссии писателя в условиях Закавказья: «Мы и наши соседние народы, — утверждал он, — намного отравлены ядом шовинизма: нам нужно избрать другой путь, и писатели в этом должны играть исключительную роль».

После февральской революции 1917 года в Закавказье создалась весьма сложная обстановка. Грузинские меньшевики, дашнаки и мусаватисты приветствовали захват власти Временным правительством и всецело поддерживали его. Они ставили перед собою цель: отвлечь широкие массы от непосредственных задач революционного движения, обмануть их.

Иосиф Виссарионович Сталин, характеризуя обстановку того времени, подчеркивал две особенности, которые не могли не сказаться на развитии пролетарской революции в Закавказье. Товарищ Сталин писал: «Из всех окраин Российской Федерации Закавказье, кажется, является самым характерным уголком в смысле богатства и разнообразия национального состава. Грузины и русские, армяне и азербайджанские татары, турки и лезгины, осетины и абхазцы, — такова далеко не полная картина национального разнообразия семимиллионного населения Закавказья.

Ни у одной из этих национальных групп нет резко очерченных границ национальной территории, все они живут чересполосно, вперемежку между собой, и не только в городах, но и в деревнях. Этим, собственно, и объясняется, что общая борьба национальных групп Закавказья против центра в России сплошь и рядом заслоняется их ожесточённой борьбой между собой. А это создаёт весьма «удобную» обстановку для прикрытия классовой борьбы национальными флагами и побрякушками»[51].

Автограф письма Ованеса Туманяна в Революционный комитет Армении.

Дом-музей Туманяна в Ереване.

Второй особенностью товарищ Сталин считал экономическую отсталость всего края. «Если не считать Баку, — писал товарищ Сталин, — этот промышленный оазис края, движимый главным образом внешним капиталом, то Закавказье представляет аграрную страну с более или менее развитой торговой жизнью по краям, у берегов морей, и с крепкими еще остатками чисто крепостнического уклада в центре»[52].

Характеристика товарища Сталина раскрывает конкретную обстановку, типичные особенности жизни края, те исключительно трудные и сложные условия, в которых в эти годы приходилось действовать большевистским организациям.

Как и в дни 1905–1907 гг., в авангарде революционных боев в Закавказье стоял бакинский пролетариат, который имел свою крепко сплоченную большевистскую партийную организацию, воспитанную И. В. Сталиным.

16 декабря 1917 года на заседании Совета Народных Комиссаров под председательством Ленина было заслушано сообщение товарища Сталина «О Кавказе». На этом же заседании чрезвычайным Комиссаром по делам Кавказа «впредь до образования краевой Советской власти» был назначен Степан Шаумян.

В конце марта 1918 года бакинский пролетариат, преодолев сопротивление контрреволюционных сил, установил Советскую власть. В апреле того же года был образован Бакинский Совет Народных Комиссаров в составе С. Шаумяна, А. Джапаридзе, М. Азизбекова, И. Фиолетова и других товарищей.

Реакционные силы объединились для борьбы против Советской власти и Бакинской коммуны. Буржуазно-националистические партии, в страхе перед революцией, отдали Грузию и Армению на милость германо-турецким империалистам и открыли им путь в Азербайджан. Английские империалисты всерьез были встревожены возможностью захвата турками и немцами Закавказья и главным образом Баку. На Кавказе столкнулись интересы таких крупных империалистических держав, как Германия и Турция, с одной стороны, и Англия и Франция — с другой. Турецкие войска в конце июля 1918 года вплотную подошли к Баку. 16 июля контрреволюционные партии выступили на заседании Бакинского совета с требованием принять специальную резолюцию о приглашении англичан. Резолюция большинством голосов была отвергнута, однако объединившимся дашнакам, меньшевикам и эсерам удалось протащить свою резолюцию незначительным большинством голосов на следующем заседании Бакинского Совета 25 июля. Дашнаки, меньшевики и эсеры в своей агитации среди населения за приглашение англичан предательски использовали тяжелое положение на фронте, трудности с продовольствием и водой.

31 июля Бакинский Совет Народных Комиссаров сложил свои полномочия, а 4 августа в город вступили английские войска.

Ленин и Сталин напряженно продолжали следить за развитием событий. Но связь с бакинскими комиссарами была прервана.

В это время бакинские большевики, собравшиеся на партийную конференцию, принимают решение об эвакуации советских отрядов из города, находившегося во власти контрреволюционной «Диктатуры Центрокаспия» и англичан. На конференции было решено эвакуироваться в Астрахань с тем, чтобы продолжать борьбу с контрреволюцией и империалистами и подготовить восстановление в Закавказье власти Советов. Однако пароходы с советскими отрядами были задержаны военными кораблями «Диктатуры Центрокаспия» под командой англичан и возвращены в Баку. 35 бакинских большевиков были брошены в тюрьму. 14 сентября, когда турецкие войска врывались в город, центрокаспийские «диктаторы» и англичане в панике бежали, и бакинским комиссарам с помощью оставшегося на свободе

А. И. Микояна удалось освободиться из тюрьмы. На пароходе «Туркмен» они добрались до Красноводска, но здесь снова попали в руки эсеров и англичан. 20 сентября 1918 г. ночью, недалеко от Красноводска, на глухом перегоне между станциями Перевал и Ахча-Куйма, на 207-й версте, 26 бакинских комиссаров были зверски растерзаны. Идейным вдохновителем этого злодейского убийства и непосредственным виновником был начальник штаба английских войск в Красноводске Тиг-Джонс.

Товарищ Сталин писал «… разве не ясно, что никогда Советская власть не расправлялась со своими противниками так низко и подло, как «цивилизованные» и «гуманные» англичане, что только империалистические людоеды, насквозь прогнившие и потерявшие всякий моральный облик, могут нуждаться в ночных убийствах и разбойничьих нападениях на безоружных политических работников противоположного лагеря?»[53]

Что же происходило в эти грозные годы в Армении и Грузии? Вскоре после Великой Октябрьской социалистической революции, 31 декабря 1917 года на страницах газеты «Правда» за подписью Народного Комиссара по делам национальностей товарища Сталина опубликовано было следующее обращение:

«Так называемая «Турецкая Армения» — единственная, кажется, страна, занятая Россией «по праву войны». Это тот самый «райский уголок», который долгие годы служил (и продолжает служить) предметом алчных дипломатических вожделений Запада и кровавых административных упражнений Востока. Погромы и резня армян, с одной стороны, фарисейское «заступничество» дипломатов всех стран, как прикрытие новой резни, с другой стороны, в результате же окровавленная, обманутая и закабалённая Армения, — кому не известны эти «обычные» картины дипломатического «художества» «цивилизованных» держав?

Сыны Армении, героические защитники своей родины, но далеко не дальновидные политики, не раз поддававшиеся обману со стороны хищников империалистической дипломатии, — не могут теперь не видеть, что старый путь дипломатических комбинаций не представляет путь освобождения Армении. Становится ясным, что путь освобождения угнетённых народов лежит через рабочую революцию, начатую в России в октябре. Теперь ясно для всех, что судьбы народов России, особенно же судьбы армянского народа, тесно связаны с судьбами Октябрьской революции. Октябрьская революция разбила цепи национального угнетения. Она разорвала царские тайные договоры, сковывавшие народы по рукам и ногам. Она, и только она, сможет довести до конца дело освобождения народов России»[54].

Совет Народных Комиссаров, за подписями В. И. Ленина и И. В. Сталина, опубликовал 31 декабря 1917 года на страницах газеты «Правда» специальный декрет о свободном самоопределении «турецкой Армении».

Однако националистическим партиям на Кавказе временно удалось захватить власть в свои руки. В ноябре 1917 г. в Тифлисе меньшевиками, эсерами, дашнаками и муссаватистами был образован Кавказский или Закавказский Комиссариат. Он просуществовал недолго, всего несколько месяцев, но принес много страдания и горя широким массам населения. Дашнаки, грузинские меньшевики и азербайджанские муссаватисты для того, чтобы расколоть силы революции и отвлечь внимание масс от грандиозных событий в России, искусственно разжигали национальную вражду между мирными народами.

«На Кавказе самый жестокий враг революции, — писал Шаумян в 1917 г., — всегда был национализм, который продолжает существовать и до сегодняшнего дня. Стихийный национализм азербайджанцев в 1905 г. привел к армяно-азербайджанской резне. Злой «шайтан» использовал существующий раздор между двумя народами и нанес смертельный удар революции 1905 г. на Кавказе».

Теперь повторилась та же коварная, злая игра. Реакционные националистические партии и на этот раз решили прибегнуть к тому же методу. Они начали сеять вражду между народами. Подняли голову темные силы реакции, появились открытые проповедники национализма: они отравляли сознание масс ядом шовинизма. И в это время, как и в дни событий 1905 года, Туманян был в первых рядах борцов против национальной вражды. Чтобы ослабить революционное движение на Кавказе, силы реакции провоцировали столкновения между народами, которые веками жили мирно бок о бок и боролись против общих врагов.

Туманян глубоко любил свой народ, с которым он был связан тысячами нитей. Ему было свойственно чувство национальной гордости и он был бесконечно предан своей многострадальной родине. «Нельзя быть интернационалистом в музыке, как и во всем, не будучи подлинным патриотом своей родины, — говорил товарищ Жданов на совещании работников советской музыки. — Если в основе интернационализма положено уважение к другим народам, то нельзя быть интернационалистом, не уважая и не любя своего собственного народа».

Туманян умел уважать и ценить достоинство других народов. Всею душою он ненавидел национальную вражду и всех тех, кто ее разжигал, натравливая мусульман на христиан, грузин на армян.

Туманян знал и любил Грузию. Большую часть своей жизни он провел в Тифлисе. Армянский поэт был связан личной дружбой со многими деятелями грузинской культуры. В числе его друзей были поэт Иосиф Гришашвили, писатель Давид Клдиашвили, скульптор Яков Николадзе и многие другие. «Туманян, — говорит в своих воспоминаниях Гришашвили, — был близким другом многих грузинских писателей и общественных деятелей, был горячо любим нами…» По словам Гришашвили, «Туманян — один из любимых, популярных поэтов в Грузии и его важнейшие произведения вошли в учебники для средних школ». Двери дома армянского писателя были широко открыты перед всеми, кто способствовал укреплению братских отношений между народами Кавказа. «Мы, поэты Грузии, хорошо помним дом в Тифлисе, под Коджорской горой, — пишет Гришашвили, — в котором с замечательным радушием принимал своих друзей Туманян… Каждый раз мы уходили от него согретые его горячей, неиссякаемой верой в лучшие светлые дни. И каждый раз мы покидали его гостеприимный кров, обогащенные новыми сведениями о крае, о вековых узах, связывающих армянский и грузинский народ».

Туманян в своих статьях, в особенности в дни разгула националистической реакции, неоднократно возвращался к вопросу о взаимоотношениях между двумя народами. Он верил в их дружбу. Он пытался обосновать свои убеждения, прибегая к памятникам устного народного творчества Армении и Грузии, к истории их совместной борьбы против общих врагов. «В армянском эпосе всегда непоколебимо стоят рядом образы армянского богатыря Давида Сасунского и грузинского богатыря Георгия, где Давид приветствует Георгия, а Георгий принимает привет Давида; он предупреждает Давида о надвигающейся опасности, и ему безоговорочно верит Давид. Их мечи никогда не скрещиваются, и исключительно из-за любви и. дружбы Давид едет в страну Георгия.

Вот вам выраженное мнение всего народа, поколениями укрепившаяся связь, навеки предначертанный путь. И кто сходит с этого пути, будь то армянин или грузин, — он изменяет духу своего племени».

Туманян говорил о дружбе, издревле связывающей эти два народа, о вековом опыте их жизни, пройденном вместе историческом пути:

«Они вместе изобрели свои письмена, — писал армянский поэт, — вместе создали свою духовную и светскую литературу, науку. Они вместе приняли христианство и вместе же веками страдали из-за него… Они вместе мучились, вместе боролись за свое будущее и вместе призвали русских в нашу страну. Они всегда действовали сообща».

18 декабря 1919 г. Туманян как председатель Совета Объединения Патриотических Союзов созвал чрезвычайное заседание, где были приняты решения о немедленном прекращении братоубийственной войны между грузинами и армянами. В решении говорилось: «Нет и не может быть между этими двумя родственными народами ни одного вопроса, который невозможно было бы разрешить мирным путем…» События 1919 года на Кавказе расценивались в решении как «небывалое в истории этих двух братских народов нарушение совместного сосуществования, равносильное совершению преступления против совести этих народов». Туманян верил в добрые чувства народов. «Решения и действия народов, — говорил он, — имеют больше ценности, чем решения и действия их правительств. Правительства — временные и меняются, а народы — неизменные, вечные».

В 1919 году на страницах газеты «Кавказское слово» были напечатаны открытые письма грузинского литератора и публициста Л. Кипиани к Туманяну, в которых автор просил указать пути сближения и создания нормальных дружественных отношений между армянами и грузинами. Туманян в своих «Ответах Левану Кипиани» выражал уверенность в том, что вражду и нетерпимость между народами, в частности между грузинами и армянами, искусственно создают «политики и правители», что «чувства любви и братства естественны, и они гораздо сильнее, чем это думают». Туманян предлагал взглянуть на жизнь простого народа, где отношения более справедливы и разумны. В подтверждение своей мысли он ссылался на конкретный пример из недавней истории армяно-грузинского столкновения:

«В Лорийском ущелье есть мост. На одном конце моста был поставлен на страже воин-армянин, на другом — грузин. Оба они с винтовками на плечах упорно следили друг за другом. Оказывается — они были товарищами, вместе годами воевали, вместе страдали, вместе радовались, вместе ели и пили. Теперь их привели и поставили друг против друга, как врагов. Однако, улучив минуту, они попросили находящихся вблизи сельчан узнать, нет ли поблизости начальства и не подсматривает ли кто за ними. Когда они узнали, что нет, то подбежали друг к другу, обнялись, поцеловались и, отбежав назад, вновь заняли свои места».

В чем же видел Туманян источник взаимного недоверия, столкновений, вражды между народами, в частности между народами Кавказа? Они, по утверждению армянского писателя, жили бы спокойно и мирно, если бы господствовавшие классы не отравляли сознания масс. Туманян был глубоко убежден, что национализм не только антинародное явление, но что он вообще чужд широким массам. «Это и помогает им, — писал Туманян, — противостоять тем ядам, которые вспрыскивают в их измученный организм всевозможные правители и руководители. Я вам скажу больше. Не только! в наших двух народах силен и жив этот спасительный дух и эти чувства, но и вообще в народах. Возьмите татар и армян. Я могу вам рассказать такие трогательные эпизоды, характеризующие взаимоотношения татар и армян, поведать о таких сердечных проявлениях чувств с обеих сторон, что вы удивитесь. И это в то время, когда всячески поощряются и восхваляются злоба и резня, а добро преследуется и запрещается под угрозой смерти». И неудивительно, что в страшные дни господства на Кавказе буржуазно-националистических партий Туманяна посещали представители не только армянской и грузинской передовой интеллигенции, но и азербайджанской. Они советовались: как быть, что делать, чтобы добиться спокойной и мирной жизни.

Туманян подробно разъяснял, что причину разгула националистической реакции нужно искать в политике имущих классов и их партий, в политике самодержавия. «Устрашенная призраком революции, — писал он о событиях 1905 года, — российская бюрократия задумала жестокую игру, желая разъединить народы и тем отвлечь их внимание». Эти слова показывают, как глубоко и правильно понимал Туманян сущность происходящих в Закавказье событий.

В то время как в Грузии, Армении, Азербайджане хозяйничали буржуазно-националистические партии, когда подняли голову силы реакции, подстрекаемые и поддерживаемые английской интервенцией, Туманян указывал на единственно правильный путь — солидарность народов Кавказа с новой Россией в великой освободительной войне.

Когда вспыхнула заря Великой Октябрьской социалистической революции и русский народ поднялся на решительную битву за свободу, армянский поэт призывал все народы «крепко, в меру своих сил, помогать только что вставшему на ноги русскому богатырю».

После Октябрьской революции в идейном развитии Туманяна наступает новый этап, когда он освобождается от всяких колебаний, временных настроений, раз и навсегда все свои надежды и чаяния на лучшее будущее, осуществление своих идеалов связывает с революцией, ее победоносным движением.

«Дружба между мной и большевиками от Москвы и до Еревана тесная, — писал Туманян в 1920 году после того, как Армения стала советской. — Я обратился с письмом в ревком и к Ленину, конечно, имея в виду общие интересы. С большинством членов ревкома я знаком лично, очень хорошие люди».

В 1919 году многонациональный Кавказ, следуя примеру великого русского народа, поднял знамя борьбы за власть Советов. Туманян горячо приветствует эту борьбу. В стихотворении «Поэтам Грузии» он предвещает рассвет новой жизни:

Туманян был активным и последовательным поборником идеи дружбы народов. В своей долголетней общественной деятельности он всеми силами и средствами стремился укрепить нормальные, дружественные отношения между народами Кавказа. «Есть одно великое дело, — писал Туманян, — это добрые отношения между народами».

Вопросу о дружбе и мире между народами Туманян посвятил много статей. В письме к одному из молодых поэтов Грузии Туманян писал: «Каждый из нас должен любить свободу своего соседа и трудиться во имя ее, ясно сознавая ту вечную истину, что счастье одного обуславливается счастьем другого».

В 1919 году Туманян задумал создать книгу, в которой были бы собраны факты, свидетельствующие о традиционном чувстве дружбы и любви между народами. На страницах русских и армянских газет в Тифлисе он напечатал объявление следующего содержания:

«И во время армяно-азербайджанских столкновений 1905–1906 гг., и во время последней большой войны было много случаев, когда армянин защищал азербайджанца, азербайджанец — армянина, показывая высокий образец гуманизма, даже иногда подвергая опасности свою жизнь.

Я собираю историю этих событий и этим письмом прошу всех армян, азербайджанцев и других, кому известны подобные факты, пусть потрудятся сообщить, что известно им, с указанием времени и места, подписать и направить мне по адресу: Тифлис, Вознесенская улица, 18, Ованесу Туманяну».

В марте 1919 года, в дни разгула меньшевистской реакции, литературная общественность Тифлиса отмечала пятидесятилетие со дня рождения Туманяна. Юбилей поэта не носил официальный характер. Народ чествовал своего любимого писателя, выражая протест против гнусной националистической политики меньшевиков.

В день юбилея, рано утром первым посетил Туманяна один из его близких друзей — Ширванзаде. Грустным и задумчивым встретил его поэт. Он был поглощен печальными думами о погибшем сыне. Обняв друга, со слезами на глазах Туманян сказал: «Ширван у тебя тоже отцовское горе, ты должен понять меня лучше, чем кто-либо другой…» Затем Туманян говорил о сыне, ставшем жертвой империалистической войны, говорил о том, что он готов лишиться всего, лишь бы вернули ему потерянного сына, которого он любил со всей силой своей нежной поэтической души.

Юбилейные торжества длились более месяца. Школьники с букетами цветов большими группами собирались на Вознесенской улице у дома поэта, шумно и горячо приветствовали его. Целый цикл литературных вечеров и докладов были посвящены творчеству Туманяна.

Вспоминая события 1919 года, известный грузинский писатель драматург Шалва Дадиани писал о Туманяне: «Он проявлял великую веру и непоколебимость души, когда дело касалось волнующих его жгучих вопросов. Каковы же были эти вопросы? Поэзия и дружба народов. Сколько нежности, сколько любвеобильной сердечной боли было в его словах… История доказала, насколько правильно чувствовал и мыслил Туманян… Наша эпоха основала союз братства народов. Грузия и Армения также вошли в эту братскую семью».

Туманян смотрел на новую революционную Россию со светлой надеждой. «Только Россия нас спасет!» — писал он в ноябре 1920 года. Он верил в русский народ и особо подчеркивал его освободительную миссию в отношении малых угнетенных народов. Он знал цену «дружбы» империалистических государств Европы. В этом важном, решающем вопросе о будущих судьбах Армении Туманян продолжал славные традиции передовых деятелей армянской литературы.

Первыми армянскими деятелями, с огромной страстностью пропагандировавшими идею дружбы с великим русским народом, были Абовян, тесно связанный с передовой русской литературой и демократ-революционер Микаел Налбандян. Вслед за ними все прогрессивные писатели и общественные деятели Армении считали, что путь к счастливой жизни лежит через сближение и дружбу с великим русским народом. Эту истину понимал и Туманян, и он приветствовал новую Россию, в которой видел единственную верную защитницу интересов малых народов.

В первые годы революции, узнав, что в некоторых губерниях России свирепствует голод и что «есть в Европе люди, которые радуются по поводу этого величайшего бедствия, рассчитывая на то, что этим путем ослабнет советская власть в России», Туманян написал гневную статью «Страшнее голода», где ясно выразил мысль о том, что звериные нравы, алчность и ненасытность империалистических держав страшнее голода. Туманян без колебаний встал на сторону восставших народов революционной России.

В начале 1920 года Красная Армия освободила Северный Кавказ и Дагестан. В ночь с 27 на 28 апреля бакинский пролетариат, а вслед за ним и весь азербайджанский народ, подняли знамя борьбы против интервентов и их прислужников. На помощь к восставшим, по указанию В. И. Ленина и И. В. Сталина, пришла 11-я армия, возглавляемая товарищами Г. К. Орджоникидзе, С. М. Кировым и А. И. Микояном. 28 апреля 1920 года Азербайджан был провозглашен Советской Социалистической Республикой.

Армения к этому времени в результате хозяйничанья дашнаков оказалась в крайне тяжелом положении. Своей преступной политикой дашнаки довели страну до крайней нищеты. Города были разорены, деревни опустошены, повсюду царили разруха и голод. На улицах Еревана валялись трупы умерших от голода. Даже дашнакская газета вынуждена была признать: «Положение армянского народа никогда не было столь отчаянным и безвыходным, как сегодня. В Армении царит повальная смертность, голод охватил всю страну…»

С 1913 по 1920 Год население Армении сократилось более чем на триста тысяч человек. В мае 1920 года вспыхнуло восстание, однако дашнакскому правительству с помощью интервентов удалось его подавить и жестоко расправиться с инициаторами всенародного движения. Но дни господства дашнаков, предавших страну огню и мечу, были сочтены. На помощь Армении пришла великая Советская Россия, которая принесла армянскому народу спасение. 29 ноября 1920 года Армения стала Советской Республикой.

Несмотря на свою обреченность, дашнаки не успокаивались. В начале 1921 года произошла так называемая «февральская авантюра». В стране еще бушевала гражданская война. Вокруг Еревана шли бои, в городе свирепствовал дашнакский «Комитет спасения». И вот вдруг, в тишине холодного вечера, как рассказывает С. Зорьян, раздается звук колокольчиков и по главной улице несутся сани. В них сидит человек в мохнатой папахе, из-под которой виднеется «знакомый профиль с маленькой белой бородкой». Зорьян узнает Туманяна, но не верит своим глазам. Как он оказался здесь, как прорвался через линию фронта, через Делижанское ущелье? Позже выяснилось, что Туманян, по предложению Тифлисского Революционного Комитета, в частности товарища Орджоникидзе, и по своему собственному желанию, подвергая свою жизнь опасности, перешел линию огня, приехал в Ереван с целью убедить безумных авантюристов прекратить бессмысленное кровопролитие, сложить оружие и немедленно передать власть Революционному Комитету Армении.

Дашнаки не послушали Туманяна, но вскоре Красная Армия и армянский народ решительно и навсегда убрали всю эту нечисть и в Армении установлена власть Советов.

В декларации Революционного Комитета Армении от 29 ноября 1920 года говорилось: «Волею восставших трудовых масс Армении, возглавляемых коммунистической партией, мы объявляем Армению Социалистической Советской Республикой. Отныне красное знамя Советской Армении призвано оградить ее трудовой народ от векового ига угнетателей».

2 декабря 1920 года В. И. Ленин приветствовал «освобожденную от гнета империализма трудовую Советскую Армению».

На великие исторические события в жизни армянского народа товарищ Сталин отозвался статьей на страницах «Правды». «Армения, — писал товарищ Сталин, — измученная и многострадальная, отданная милостью Антанты и дашнаков на голод, разорение и беженство, — эта обманутая всеми «друзьями» Армения ныне обрела своё избавление в том, что объявила себя советской страной…Только идея Советской власти принесла Армении мир и возможность национального обновления»[55].

Туманян обратился с приветствием к Революционному Комитету Армении. Поэт всегда верил в возрождение своей страны. Еще в 1915 году он ощущал дыхание грядущих бурь и воспевал светлый час освобождения родины:

Туманян стал свидетелем тех исторических дней, когда освобожденный русский народ протянул Армении братскую руку помощи, и она стала Советской Социалистической Республикой.

В середине января 1921 года поднялось на борьбу за власть Советов население районов, лежащих между Арменией и Грузией. Восстание вскоре охватило всю Грузию. На помощь народным массам двигалась 11-я армия. 25 апреля 1921 года, товарищ Орджоникидзе послал на имя В. И. Ленина и И. В. Сталина телеграмму: «Реет над Тифлисом красное Знамя Советской власти. Да здравствует Советская Грузия!». В жизни народов Закавказья началась новая эпоха мирного созидательного труда, строительства социализма.

После того как все Закавказье стало советским, Туманян с огромным энтузиазмом строил новые планы, мечтая об осуществлении многих своих замыслов. Только теперь была создана твердая основа для плодотворной общественной деятельности. Через несколько месяцев после того, как Грузия стала советской, летом 1921 года, по инициативе Туманяна в Тифлисе был организован Дом армянского искусства. В это время Туманян был уже тяжело болен.

14 июля его пригласили на вечер грузинской поэзии. В ответе на это приглашение больной поэт писал грузинским поэтам: «Всей душой желаю, чтобы было дано вам видеть счастье Грузии и возможность воспевания ее светлых дней».

Когда участники вечера узнали, что Туманян болен и не может присутствовать в зале, кто-то грустно сказал: «Печально! Очень печально!», но затем кто-то еще сказал несколько горячих слов о Туманяне и раздались бурные, долго несмолкавшие аплодисменты в честь поэта.

Осенью, по приглашению правительства Советской Армении, с группой литераторов Туманян уехал в Ереван с горячим желанием принять непосредственное участие в строительстве новой жизни. По пути обратно в Тифлис последний раз поэт проезжал через Лорийское ущелье, освещенное прощальными лучами заходящего солнца. Тихо и задумчиво смотрел Туманян на знакомые, бесконечно дорогие сердцу картины, последний раз вдыхая освежающий воздух родного края. По возвращении в Тифлис, Туманян получил приглашение по делам Комитета помощи Армении, председателем которого состоял, уехать в Константинополь. Поэт вернулся из заграничной поездки совершенно разбитым и больным. Более двух лет он был прикован к постели. В это время он взялся за переработку некоторых своих произведений, его занимали и новые темы, наконец он мечтал вернуться к своей сказочной поэме «Тысячеголосый соловей». Однако тяжкая болезнь помешала осуществлению широких творческих замыслов.

После операции, в марте 1922 года, состояние Туманяна на некоторое время улучшилось, но ненадолго. Осенью ему стало хуже. В декабре, по решению правительства Советской Армении, он отправился за границу на лечение.

В один из холодных декабрьских дней, на вокзале московские друзья встретили тяжело больного поэта. При непосредственном содействии Народного Комиссариата просвещения была оказана Туманяну необходимая медицинская помощь. После предварительного тщательного обследования, Туманян был помещен в университетскую клинику, на Воронцовом поле. Он лежал в светлой просторной палате. Состояние его было весьма тяжелым. Авторитетный консилиум, в котором участвовали виднейшие врачи столицы, решил больного оставить в Москве. Были приложены все усилия, чтобы вернуть поэта к жизни, но было уже поздно… 23 марта 1923 года Туманян скончался.

13 апреля поезд с телом поэта прибыл в Тифлис. На вокзале его встречали представители общественности города, здесь были русские и армяне, грузины и азербайджанцы, — друзья пришли отдать последний долг любимому поэту.

В траурной процессии, — как пишет об этом в своих воспоминаниях Гарегин Левонян, — за гробом поэта шли Г. К. Орджоникидзе, А. Ф. Мясникян и многие другие, пришедшие отдать свой последний долг, склонить свою голову перед прахом народного певца.

Туманяна похоронили рядом с Агаяном, на Ходживанском кладбище.

Один из популярных поэтов современной Грузии Иосиф Гришашвили, который был в числе друзей Туманяна и которому принадлежат блестящие переводы его произведений на грузинский язык, свое стихотворение «На смерть Ованеса Туманяна» закончил словами:

…Сохранились беседы поэта, в последние месяцы его жизни, записанные дочерью. Ованес Туманян часто вспоминал Пушкина и говорил о том, что поэт может жить и творить только в своей стране. Он рассказывал о том, как на него подействовало описание похорон Пушкина: «Снежное поле, одинокие сани с гробом, — и ямщик не знает, кого везет, гонит лошадей…» Туманян мечтал скорее поправиться, чтобы всецело отдаться строительству новой жизни, новой культуры. «Мои лучшие дни теперь должны начаться», — говорил он. Последние слова поэта, сказанные им за четыре дня до смерти, были обращены к родине: «Я желал бы только одного, — чтобы начатое дело продолжали и довели до победного конца… Болезнь помешала. Многого не успел я сделать для нашего народа. Вы теперь продолжайте трудиться для счастья родины!».

Туманян — слава и гордость армянской литературы. В своих произведениях он показал ненависть трудовых масс к царям, тиранам, ко всем угнетателям народа. У армянского поэта была непоколебимая вера в народ, в его созидательную силу, в его способность отстоять правое дело борьбы за справедливые основы жизни.

Армянскую патриотическую и демократическую поэзию Туманян поднял на новую ступень. Следуя за Абовяном, он превратил литературу в общенациональное дело, борясь за то, чтобы писатели сознавали свое высокое назначение выразителей народных дум и чаяний.

Сила Туманяна в его народности, широте охвата и знании действительности. Он был всегда верен жизненной правде. Он умел из богатого устного творчества народа, выражаясь языком В. Г. Белинского, «извлечь дивную поэму, наполовину фантастическую, наполовину фактически-положительную, и в обоих случаях удивительно верную поэтической действительности».

Любимые герои Туманяна: деревенская девочка Маро, бедняк Амбо, мальчик Гикор, пахарь, крестьянская девушка Ануш, пастух Саро и многие другие — все они живые народные типы, среди которых возвышается борец за свободу и счастье родины, за торжество справедливости — могучий Давид Сасунский. Поэт воспел лучшие черты народного характера: любовь к вольной жизни, смелость и отвагу, искренние и сильные чувства, глубокую человечность.

Большинство героев Туманяна — жертвы старого мира. Они ищут выхода из окружающего их мрака, ищут счастья в условиях несправедливого социального строя и национального угнетения. Они гибнут в этой неравной борьбе.

В Октябрьской революции Туманян увидел осуществление своих демократических идеалов. Он горячо приветствовал новую Россию, которая навсегда покончила с миром рабства и указала угнетенным народам путь к освобождению. «Малые страны, — писал поэт в 1920 году, обращаясь в Революционный Комитет Армении, — это источник наживы для алчных, бесстыдных и могучих империалистических держав. Новая Россия выводит эти страны из рабского состояния, открывает новую эру в истории человечества…»

Туманян осознал всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции.

Освобожденный народ высоко чтит память поэта. Имя Туманяна дорого всем народам Советского Союза. Чувства людей страны социализма, их мысли о народном писателе Армении ярко выражены в стихотворении «Памяти Ованеса Туманяна» грузинского поэта Александра Абашели:

Произведения Туманяна входят в художественную сокровищницу многонационального советского народа. Они получили всеобщее признание и достойную оценку лишь в наши дни. Крупнейший поэт Советской Украины Павло Тычина говорит: «Как высоки горы Армении, так же высок моральный облик Ованеса Туманяна. Как глубоки озера Армении, — так же глубоки мысли Ованеса Туманяна… Какая счастливая Армения, что родила истинного гуманиста! Какой счастливый народ, что воспитал такое сердце! И сердце, и волю, и мысль. Ованес Туманян одним из первых приветствовал советскую власть.

И сегодня, в Сталинскую эпоху, советская власть еще выше поднимает наследство его. Пусть знает весь мир, что мы безгранично культурой могучи и богаты! Пусть звезды мировой поэзии смотрят в творческие воды армянского гения!»

Неувядаемая поэзия Туманяна продолжает и ныне служить советскому народу, его великому созидательному труду, его неуклонной борьбе за мир и дружбу народов.