У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642.

ВВЕДЕНИЕ

Слава открытия Америки принадлежит Христофору Колумбу. Но уже давно доказано, что он был далеко не первым, кто пересек океан и ступил на американский берег. На этом основании делались попытки лишить Колумба лаврового венка первооткрывателя. Попытки эти не увенчались успехом. Генуэзец, состоявший на испанской службе, не только достиг Америки. Он проложил туда постоянный путь, вписав блестящую страницу в историю Великих географических открытий.

Христофор Колумб проявил настойчивость и мужество. Но ему сопутствовала также удача. Неожиданное морское течение, навигационная ошибка, нехватка припасов — и история назвала бы первооткрывателем другого. Вслед за Колумбом к берегам Америки вскоре подошли Америго Веспуччи, по имени которого она была названа, Алонсо де Охеда, Висенте Пинсон, Диего де Леппе, Алвариш Кабрал и др.

Испанцы и португальцы, победоносно закончившие Реконкисту, располагавшие большим числом опытных воинов, оказавшихся не у дел, готовых на риск и мечтавших разбогатеть, опередили других европейцев в открытии и завоевании Америки. Они заняли там огромные территории. Захваченные ими богатства не имели себе равных.

За 12 лет до того как Колумб, плывя из Испании на Запад, достиг своей «Индии», в том же направлении из Ирландии отправился англичанин Джон Ллойд[2]. Он пробыл в море девять недель, но штормы отнесли его корабль обратно. Соотечественники Ллойда предприняли еще несколько попыток пробиться через океан. Но каждый раз Северная Атлантика оказывалась для них слишком трудным препятствием.

В 1494 г. папа римский утвердил Тордесильясский договор. По нему Испания получила все права на открытия в Западном, а Португалия — в Восточном полушарии. В тогдашней Англии, где недавно закончилась опустошительная война Алой и Белой розы (1485), правительство не рисковало оспаривать притязания держав Пиренейского полуострова. Однако уже первый Тюдор, Генрих VII (1485–1509), показал, что фактически не признает узурпированных ими прав. В год заключения Тордесильясского договора бристольские купцы Роберт Торн и Хью Эллиот достигли острова, позже названного Ньюфаундленд. Это название — Первая увиденная земля (Tierra prima vista, по-английски Newfoundland) — ему дал Джон Кабот, генуэзец, который со своим сыном Себастьяном сыграл в Англии приблизительно ту же роль, что и Колумб в Испании. Им приписывается открытие Лабрадора и посещение Флориды. Как и Колумб, они хотели добраться до сокровищ Индии и Китая. Не рискуя сталкиваться с испанцами, отец, а потом сын искали предполагаемый северо-западный морской проход.

Английские моряки изредка осмеливались курсировать в южных морях Америки. Это сильно осложняло англо-испанские отношения, которые стали особенно натянутыми после церковных реформ Генриха VIII (1509–1547), вызвавших разрыв английской церкви с Римом. Развод короля с Екатериной Арагонской восприняли в Мадриде как дерзкий вызов. При Эдуарде VI (1547–1553) страна еще ближе примкнула к лагерю Реформации. Английская церковь приобрела те признаки, которые сделали ее «англиканской»[3]: независимость от папского престола, супрематия[4], компромиссное слияние протестантизма (преобладал в вероучении) и католицизма (преобладал в богослужении и обрядах). Отношения Лондона и Мадрида в связи с этим обострились еще больше. К этому примешивалось экономическое соперничество, вызванное ростом английской торговли и промышленности, а также противоборством в морях Западного полушария, куда, минуя испанские дозоры, все решительней проникали моряки Альбиона. В лондонских придворных кругах начали даже составлять план завоевания испанского Перу, не осуществленный из-за смерти юного короля.

На английский престол вступила Мария I — ярая католичка, вскоре ставшая к тому же женой «Его Католического Величества» Филиппа II. Англия пошла на поводу у Испании, примирилась с Римом. Протестантов жестоко преследовали. Путь в Америку для англичан оказался закрытым у самого их порога.

Правление Марии было недолгим: в 1558 г. она скончалась. Трон унаследовала ее сводная сестра Елизавета I, сторонница англиканизма. Теперь стали преследовать католиков. Англиканизм укрепился как государственная религия, являясь духовным оружием абсолютистской политики новой королевы. Супрематия, сохранение церковной иерархии и обрядности, при умеренном протестантизме, служили укреплению королевской власти, давали правительству возможность ловко маневрировать между Римом, его союзниками и воинствующими протестантами, позволяли надеяться на достижение «единообразия» в вероисповедании подданных.

Дальнейшее экономическое развитие страны в царствование Елизаветы сделало Новый Свет — богатейшую сокровищницу, широчайший рынок — такой приманкой для оборотистых купцов и джентльменов, все более проникавшихся предпринимательским азартом, от которой их ничто не могло ни отвратить, ни отпугнуть. Пиратство в водах Америки сделалось для многих англичан постоянным промыслом. Своими смелыми рейдами в заморские испанские владения особенно прославились Джон Хокинс, Френсис Дрейк, Мартин Фробишер и др. Негласно поощряя набеги своих «морских псов», Елизавета прилагала усилия к тому, чтобы избежать военного конфликта с Испанией, чья мощь казалась тогда несокрушимой, лишь несколько ослабленной военными неудачами в восставших Нидерландах. Конфликт, однако, был неизбежен.

Великие географические открытия, церковная Реформация и резкое обострение англо-испанского соперничества были непосредственно связаны с генезисом капитализма, с процессом «так называемого первоначального накопления»[5]. В ходе этого процесса в тогдашней Англии стремление к обогащению влекло буржуазию и дворянство, связанное с торговой и предпринимательской деятельностью («новое дворянство»), в заморские страны, где они надеялись без особых затрат и забот отыскать сокровища, подобные тем, которые достались испанцам в Мексике и Перу. За морем оказалось и немалое число тех, кто в ходе того же процесса был лишен земли и орудий труда у себя на родине и кто мечтал обрести землю, кров и хлеб на новом месте[6].

К концу царствования Елизаветы развитие капиталистических отношений в Англии привело к значительному увеличению роста буржуазных элементов в политической жизни страны, дальнейшему сближению интересов купечества и нового дворянства. Их существованию и их делам сильно мешали феодальные порядки, против которых они выступали все решительней. Королевская власть в ее тогдашней форме, будучи отчасти сама продуктом буржуазного развития, тем не менее стремилась сохранить значительную часть принадлежавших ей феодальных прав. Столкновение противоположных экономических и политических интересов облекалось в то время в форму религиозной борьбы, которую вели между собой приверженцы ортодоксального англиканизма и сторонники его дальнейшей реформации в сторону кальвинизма. Борьба эта осложнялась тем, что в стране имелись люди, сохранявшие верность старой религии — католицизму. На этих людей рассчитывал Филипп II, который к середине 80-х годов решил сокрушить Англию.

В 1584 г., когда отношения между Испанией и Англией находились на грани открытой войны, Елизавета пожаловала своему фавориту Уолтеру Рэли хартию, по которой он получал право на открытие и завоевание «варварских» стран и земель, «не принадлежавших еще какому-либо христианскому государю». К тому времени сложилась определенная практика организации колониальных предприятий. Инициатором их был, как правило, человек высокопоставленный. Хартия (патент) кроме права на открытие и завоевание предоставляла ему огромные административные полномочия и многочисленные экономические привилегии на занятой территории. Он мог привлекать компаньонов, среди которых нередко оказывалась сама королева, но оставался обычно главным пайщиком, главным владельцем открытых земель и предполагаемых доходов (при некоторых изъятиях в пользу короны, сохранявшей за собой суверенные права). Действовать он должен был исключительно на свой страх и риск. При основании колонии в Америке он заведомо становился нарушителем прав и претензий, которые со всей решительностью защищала Испания. Рэли намеревался обосноваться именно в Америке.

В июле 1585 г. принадлежавшие Рэли корабли достигли американского берега и бросили якорь у острова, который аборигены называли Роанок. Природа края и дружелюбие населявших его индейцев восхитили моряков. Поставив знак, объявлявший этот край английским владением, они уплыли на родину. Вдохновленный их рассказом, Рэли решил начать колонизацию. В честь «королевы-девственницы», как именовали Елизавету, он назвал свою будущую колонию «Виргиния»[7]. В 1585 г. на о-ве Роанок было основано первое английское поселение в Америке.

Судьба этого поселения сложилась печально. Из 160 человек, завезенных туда, многие умерли. Остальные продержались лишь один год. Спасая от голодной смерти, их увез на родину проплывавший мимо Дрейк. Вскоре в Виргинию прибыла экспедиция Ричарда Гренвилла. Он оставил там 15 колонистов. Все они погибли. Бесследно пропали 117 человек, поселившиеся в колонии в 1587 г.

Одной из причин гибели колонии на о-ве Роанок, которую в английской литературе принято называть «потерянной колонией», явилась начавшаяся война с Испанией, не позволившая доставить поселенцам подкрепления и припасы. Кроме того, новоселы оказались неспособными к упорному и методическому труду по освоению девственной страны. Большинство из них ехали в Америку, надеясь найти там золотые россыпи. Сказалась неопытность англичан в снаряжении экспедиций. Однако главной причиной гибели колонии было неумение установить хорошие отношения с индейцами.

Англичане бесцеремонно занимали землю, на которой давным-давно жили индейцы. Не наладив собственное хозяйство, поселенцы прибегали к помощи соседей, полагая ее для тех обязательной. Когда к зиме индейцы сами стали испытывать недостаток в продовольствии, колонисты начали отнимать у них последние крохи. Это вызывало столкновения, в которых европейцы проявили непомерную жестокость. Так они восстановили против себя все окрестные племена. В 1590 г. моряки английского корабля, который достиг Виргинии, обнаружили на месте поселения лишь остатки разрушенного форта.

Возникшая вражда оставила свои роковые следы. Индейцы тех мест уже опасались чужеземцев. Англичане, которым суждено было приехать в Америку после гибели колонии на о-ве Роанок, стали подозрительными и начали вести себя, исходя из предположения, что перед ними возможные враги, тем более оглядываясь на опыт других европейских колонизаторов, которые вели с индейцами длительные и многочисленные войны.

Ко времени появления англичан на Атлантическом побережье Американского континента его населяли индейские племена алгонкинской языковой группы. Они расселялись, не считая сравнительно узкой полосы земли, которую занимали ирокезы (по р. Св. Лаврентия и берегам озер Онтарио и Эри), на огромной территории. Она охватывала значительную часть современной Канады и немалую часть современных Соединенных Штатов, до Скалистых гор на Западе и штатов Оклахома, Арканзас, Кентукки на Юге (Великие озера, верховья и среднее течение Миссисипи, долины рек Иллинойс и Огайо). «В то время аборигенная Америка являла собой пеструю картину племенных культур, находившихся на различных этапах развития родового общества. Наряду со сравнительно отсталыми племенами охотников и собирателей, с родовым строем в его классических формах сосуществовали племена оседлых рыболовов и земледельцев, достигших относительно высокого уровня развития производительных сил и стоявших на последнем этапе распада родовых связей и формирования элементов классового общества. Общие закономерности развития первобытнообщинной формации проявлялись здесь во множестве местных вариантов и форм. Наивысшего социально-экономического развития достигли к эпохе колонизации Северной Америки племена Юго-Востока и Юго-Запада совре — менных США, бассейнов рек Миссисипи, Огайо, Миссури и Иллинойса»[8].

Этот вывод можно почти полностью отнести к племенам алгонкинов, которые, обитая в различных природных условиях, а также испытывая, благодаря их широкому распространению и миграциям, всевозможные влияния, вмещали значительную часть гаммы племенных культур, о которых упоминается в цитируемом отрывке из труда известного этнографа Ю. П. Аверкиевой. На низшей ступени развития стояли племена алгонкинов, жившие севернее оз. Верхнее; выше других — селившиеся на юг от оз. Мичиган. Алгонкины, населявшие прибрежную полосу между Атлантическим океаном и территорией ирокезов, занимали среди алгонкинских племен как бы среднее положение: с постепенным повышением племенной культуры с севера на юг, от залива Св. Лаврентия к мысу Гаттераса (Северная Каролина).

Алгонкины побережья были поглуоседлыми земледельцами, охотниками и рыболовами, сохранившими в быту много черт охотничьего уклада, верований и традиций. Работали они коллективно, на общем поле, сажали в основном маис (кукурузу) по нескольку зерен (чаще — 4, на случай потравы) в одну ямку, применяли окучивание, удобряли почву рыбьими отходами. Наблюдение и уход за посевами, а также домашнее хозяйство находились в руках женщин. Охотой и рыболовством занимались мужчины. Алгонкины собирали кленовый сок, орехи, каштаны, желуди (из них делалась мука), ягоды, грибы, дикие фрукты и дикий картофель, съедобные коренья, ракушки и некоторых насекомых. Выращивали подсолнечник, бобы, фасоль, арбузы, тыкву, кабачки, табак. Жили в куполообразных (на одну – три семьи) шалашах (вигвамах), крытых корой или плетеными матами (циновками), южнее — в «длинных домах», напоминавших сарай с выходом в узкой части, внутри были помосты или циновки, которые тянулись вдоль стен и служили постелью. Деревни насчитывали самое различное число домов, нередко обносились частоколом, иногда имелась баня-парилка.

Из четвероногих алгонкины держали только собак. Средством передвижения служили каноэ из коры и долбленые (выжженные пироги, на севере — снегостопы (лыжи-ракетки) и сани. Значительная часть инвентаря изготовлялась из дерева или коры, главным образом березовой и кленовой, лозы, лыка, растительных волокон (корзины, циновки, лямки, грубые ткани). Женщины делали керамические орнаментированные сосуды со сферическим конусообразным дном. Одежду (накидки, юбки, набедренные повязки) и обувь (мокасины, гетры-ноговицы) выделывали из шкур и замши, сшивая, где это умели делать, жилами с помощью шила из рога или кости, украшали бусами и перьями, раскрашивали. Оружием служили копья, луки и стрелы, дубинки, каменные топоры (томагавки) и деревянные щиты. Наконечники для стрел и копий выделывали из камня.

Женщины носили длинные волосы, мужчины же их выбривали или выщипывали, оставляя лишь гребень, идущий от лба к затылку (стоячий или напоминающий украинский оселедец). Головные уборы из перьев (часто только одно-два пера), татуировка и раскрашивание тела носили племенной, декоративный и ритуальный характер. Большую роль в жизни алгонкинов играли курительные трубки из глины и камня (иногда с деревянным или роговым мундштуком) и вампумы — пояса, плетеные из нитей с нанизанными на них бусами (делались из раковин, позже приобретались у европейцев). Курением трубки сопровождались различные церемонии, а также религиозные обряды. Трубку курили на племенных и межплеменных советах («трубка мира»). С соответствующими украшениями трубка могла служить амулетом, пропуском, свидетельством заключенного мира, союза и войны. Кроме своего прямого назначения, вампум — при определенном расположении и цвете бус — имел магическое значение, являлся своего рода памятной книгой (начала пиктографического письма), документом, символом племени, залогом верности («положа руку на вампум, говорят только правду»), а также «денег» (после прибытия белых). В 1820 г. была найдена «Красная книга» алгонкинского племени делавэров — пиктографическая запись красной краской на коре дерева — история и легенды племени.

«…Алгонкинам обязаны ранние европейские колонисты тем, что они выжили в новой стране, так как не раз индейцы спасали их от голодной смерти, снабжая продуктами своего земледелия, главным образом кукурузой; от алгонкинских племен усвоили поселенцы культуру кукурузы, переняли кушанья из нее, ставшие любимыми блюдами современных американцев, от них же научились приготовлять сахар из кленового сока и т. д.

Целый ряд алгонкинских слов, обозначавших новые для поселенцев понятия, вошли в английский язык, а оттуда перешли во многие культурные языки мира, став, таким образом, национальными словами, как-то: карибу, пеммикан, вигвам, мокасины, тобогган, томагавк, сахем, тотем, вампум, вапити и др…Память о них осталась в топонимике приатлантических районов, да и вообще всей восточной половины США, где алгонкинские названия носят не только реки, озера и заливы, но даже города и штаты. Из наиболее известных примеров алгонкинских названий можно указать Миссисипи (река и штат того же наименования), Миссури (река и штат), Иллинойс (река и штат), Чикаго и Милуоки (города), Массачусетс, Коннектикут, Висконсин, Делавэр (штаты), Манхаттан (остров, на котором расположен Нью-Йорк), Чесапикский залив, Аллеганские горы, по-видимому, также и Кентукки (штат). За отдельными североамериканскими народностями и племенами прочно закрепились названия, которые дали им алгонкины и под которыми впервые узнали их европейцы: эскимосы, ирокезы, могауки, сиу, атапаски, ассинибойны и др.»[9].

Разделение труда, при котором на долю женщины приходилась основная забота об урожае и домашнем хозяйстве, определило ее важную роль в общественной жизни алгонкинов. По женской линии велся счет родства. В «длинных домах» размещались в составе матрилинейной родственной группы, которая вела общее хозяйство под руководством избранной правительницы. Женщинам «принадлежали» все дети, вся земля, рабочий инвентарь и постройки. Женщины оказывали огромное влияние на все дела. От их решения зависела жизнь и смерть пленного воина. Пленнице же (и ее детям) смертельная опасность не угрожала. Муж поселялся в доме, где обитала его супруга, только после рождения первого ребенка. Брак, как правило, заключался по инициативе родителей, но не был принудительным, и последнее слово оставалось за молодыми. Развод был свободным, но практиковался редко, особенно при наличии детей. Уважение к старости, в значительной мере отождествляемой с мудростью, было общепринятым.

Род — основная общественная единица алгонкинов — образовывался из нескольких матрилинейных групп, происходивших, по преданию, от одного отдаленного предка, чье имя и носил род (обычно название животного, растения и т. д.). Браки внутри рода не допускались. Род мог усыновить члена другого племени или пленного врага — с приобретением им всех прав члена рода (так возмещались потери от войны и болезни, нехватка рабочих рук). Род был призван мстить за убитого сородича или требовать за него выкуп, имел отдельное кладбище, наследовал имущество своих умерших членов. Несколько родов объединялись в племя. Иногда племя составлялось из объединений нескольких родов (фратрий), носивших общее наименование. Это были объединения родов, из которых (по причине родовой экзогамии) первоначально состояло племя.

Племя имело собственное наименование, определенную территорию заселения, ведения хозяйства, охоты и рыболовства. Особый диалект отличал его от других племен той же языковой группы. Управлялось племя советом, состоявшим из старейшин (сахемов) и военных вождей отдельных родов. Заседания его были открытыми, и на них мог высказать мнение любой взрослый мужчина (если женщины считали это необходимым — и от их имени). Некоторые племена заключали союзы и объединялись в подобие конфедераций, в основном для военных целей.

Непонимание первыми английскими наблюдателями общественной организации индейцев, приложение к их отношениям современных тому времени социальных понятий Старого Света порождали немалое число превратных представлений, вызываемых, в частности, привычкой европейцев к сословно-иерархическому государственному строю. Использовались термины «король», «гвардия», «слуги», «вассалы», «рабы», «империя», «владение», «подчинение», «покорение» и т. п., в соответствии с которыми рассматривались элементы индейского быта. Там, где европейцы видели «дворец», на деле был «длинный дом». Там, где они видели самодержавную деспотическую власть «короля», нередко скрывалась совокупная власть женщины-правительницы, старейшины и военного вождя. То была власть признанного авторитета, не обладавшая правами принуждения, основанная на коллективной собственности, коллективном труде, коллективной поддержке и взаимопомощи.

Частично, однако, заблуждения европейцев питались некоторыми чертами тогдашней жизни индейцев. Частые войны между ними подчеркивали роль военного вождя (иногда целой конфедерации), позволяли принимать его за «короля», а пленников, которые стали нередким явлением, — за «рабов». Атрибуты племенных руководителей могли быть приняты за богатство и парадные одежды. Наследование власти сахема по материнской линии (избирался из братьев по матери или из детей сестер) — за наследственную власть.

«В основе религии алгонкинских племен лежали анимистические представления. Все почитаемые ими духи назывались маниту. Солнце и луна, озера и реки, леса были добрыми маниту; змеи, драконы, холод и шторм — злыми. Большинство маниту представлялись в зооморфной форме, но некоторым придавались антропоморфные черты. Например, маниту солнца представлялось мужчиной, мужем женщины-луны… Это были духи, почитавшиеся всем племенем. Но, помимо них и родовых тотемов, индейцы верили в существование личных духов-покровителей. Каждый индеец почитал какое-нибудь животное в качестве своего духа-покровителя, своего маниту, благорасположением которого он начинал пользоваться с 10–12 лет. Для того чтобы приобрести маниту, мальчик должен был поститься, пока не приснится ему его маниту в виде животного. Шкуру или перо, или какую-либо часть своего животного-маниту индеец всюду носил с собой, веря, что это охраняет его от всех опасностей и обеспечивает успех в делах. Изображение маниту наносилось на тело и на одежду индейца»[10].

Посредниками в общении с духами и врачевателями были жрецы, которых в современной литературе принято называть шаманами. Они должны были знать лекарственные свойства трав, всевозможные заговоры и заклинания. Очень детального и строгого ритуала поклонения богам не существовало, носителями древних легенд и сказаний являлись наиболее опытные и пожилые члены племени, хранителем тотема — особое лицо, «хранителями веры» — специально выделенные люди (мужчины и женщины), а многие обряды составляли особую категорию и регулировались тайными обществами, члены которых поклонялись своим избранным духам. Религиозные церемонии и празднества сопровождались песнопениями, игрой на барабане и звуками погремушек. Индейцы с их верованиями представлялись европейцам-христианам начала XVII в. «язычниками» и «варварами», что во многом определяло складывавшиеся отношения.

На запад от алгонкинов Атлантического побережья, как уже говорилось, обитали племена ирокезов. Они первыми после алгонкинов встретились с европейскими колонизаторами. Жизнь ирокезов во многом походила на жизнь алгонкинов, но земледелие занимало в ней большее место, что и сказывалось на их быте (прочная оседлость, устойчивый культ возделываемых культур и т. д.), увеличивало способность к политическому объединению и военной организации: союз их племен (не считая родственных им гуронов, с которыми они враждовали) был прочнее всех индейских союзов, со временем сильно укрепился и сумел долго противостоять колонизаторам.

Изучая именно ирокезов, Л. Морган открыл материнский род индейцев Америки и восстановил картину их родового строя[11], о котором Ф. Энгельс писал: «И что за чудесная организация этот родовой строй во всей его наивности и простоте! …Все вопросы решают сами заинтересованные лица, и в большинстве случаев вековой обычай уже все урегулировал. Бедных и нуждающихся не может быть — коммунистическое хозяйство и род знают свои обязанности по отношению к престарелым, больным и изувеченным на войне. Все равны и свободны, в том числе и женщины. Рабов еще не существует, нет, как правило, еще и порабощения чужих племен… А каких мужчин и женщин порождает такое общество, показывают восторженные отзывы всех белых, соприкасавшихся с неиспорченными индейцами, о чувстве собственного достоинства, прямодушии, силе характера и храбрости этих варваров»[12]. Энгельс добавлял: «Это одна сторона дела. Но не забудем, что эта организация была обречена на гибель. Дальше племени она не пошла; образование союза племен означает уже начало ее разрушения…»[13].

Европейское вторжение катастрофически ускорило гибель родо-племенной организации индейцев и придало ей трагические черты.