У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПИЛИГРИМЫ

Англия изучаемого времени — наглядный пример тому, что результатом преследований за убеждения обычно является их радикализация, еще большая к ним приверженность, скрываемая молчанием, прикрываемая вынужденным отречением, провозглашаемая ценой самопожертвования, спасаемая бегством. Жестокое возвращение страны к католицизму при Марии I «Кровавой» углубило процесс английской реформации. Поэтому Елизавета, при которой утвердился англиканизм, встретила оппозицию со стороны тех, кто считал, что англиканская церковь грешит многими пороками римско-католической, со стороны протестантов-кальвинистов. Их называли «пуританами»[401], поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами и добивались «очищения» английской церкви. Их называли так еще из-за внешней строгости и чопорности поведения, подчеркнутого благочестия, вражды к показной роскоши в быту и церкви, из-за педантизма и мелочной скрупулезности в делах, что отражало буржуазную направленность их веры и морали, противостоявших пышности и аристократизму, почитаемым феодалами[402].

Критикуя англиканскую церковь, пуритане все же считали ее «божеской», способной к исправлению. Они склонялись «скорее проглотить обряд, чем расколоть церковь», как говорил один из участников тогдашней полемики[403]. Основное расхождение пуритан с англиканами шло не по вопросам вероучения, а по вопросам удешевления церкви и ее организации. В частности, шли споры о роли пресвитеров[404]. Поэтому часть пуритан стали называть «пресвитерианами». Ими становились в основном зажиточные люди, претендовавшие на руководящую роль в религиозных общинах, а после «очищения» англиканской церкви — на аналогичную роль в государстве. Они отстаивали такую церковную организацию, при которой все основные вопросы религиозной жизни решались бы пасторами совместно с выборными лицами из мирян (пресвитеры). Они считали необходимым единообразие культа, а потому были сторонниками местных и общегосударственных синодов — съездов представителей общин.

Пассивность пуританских лидеров в борьбе с существовавшими порядками при растущем недовольстве этими порядками угнетаемых народных масс привела к образованию радикальных пуританских течений. Руководителем одного из них стал воспитанник Кембриджа священник Роберт Броун (1550–1633)[405] — проповедник и автор религиозных книг, в частности «Трактата о том, что реформацию следует продолжать безо всякого промедления, и о нечестивости тех проповедников, которые не хотят начинать ее сами, а ждут, когда побудит их к тому правительство».

Броун и его последователи объявляли всякую церковь, берущую начало от светской власти или ею контролируемую, церковью Антихриста, «Святым ковчегом в руках филистимлян». Официальную англиканскую церковь они считали безнадежно испорченной. Они расходились с другими пуританами, утверждая, что кальвинистские принципы построения церкви (пресвитеры, синоды) противоречат Библии — Книгам Священного писания — источнику и закону веры. По их убеждению, единственной почвой для объединения в церкви могла служить только общность веры определенного числа людей, как правило соседей, при максимально простом строении самой церкви. Отдельные церкви должны быть независимы как от государства, так и друг от друга. Их единственный высший духовный руководитель — Иисус Христос. Вхождение в церковную общину-конгрегацию (congregation) совершенно добровольное, ограниченное лишь заявлением о желании стать ее членом и признанием взаимного соглашения о вере — ковенанта (covenant). Пастор (minister), старейшина (elder) и дьякон (deacon) избираются конгрегацией большинством голосов. В отличие от пресвитериан, которые, следуя Кальвину, подразумевали существование как бы двух церквей: церкви избранных к спасению (elect) и церкви остальных, осужденных на гибель, — Броун исходил из того, что принадлежность любого человека к церкви если не является предопределением к «спасению», то во всяком случае — ступенью к «очищению», делая верующих «святыми» (saints)[406].

Последователей Броуна называли броунистами. За ними и другими сторонниками крайнего пуританизма закрепились также наименования «сепаратисты» (separatists), «независимые» (independents), «раскольники», или «диссиденты» (dissidents), «конгрегационалисты» (congregationalists).

Правительство Елизаветы, не жаловавшее пресвитериан, а со временем все суровее пресекавшее их деятельность, проявляло особую жестокость в отношении сепаратистов. Роберт Броун неоднократно подвергался арестам. В 1582 г. вместе со своей общиной он вынужден был эмигрировать в Миддельбург (Голландия). Вскоре, однако, из-за разногласий, возникших среди его последователей, проповедник, оставив их, вернулся в Англию. Здесь под страхом отлучения от церкви и сурового наказания Броун отрекся от своих убеждений. Воспринявшие его учение Генри Бэрроу и Джон Гринвуд в 1588 г. создали новую конгрегацию сепаратистов. За это они были повешены. Их соратники в 1593 г. бежали в Амстердам.

Сепаратизм был порожден теми же процессами, что и пуританизм вообще, но не на том полюсе, где рождался новый господствующий класс, а на противоположном, где сгоняемые с земли крестьяне и разоряемые ремесленники пополняли армию бедняков города и деревни, пауперов, из которых составлялись ряды рабочих капиталистических мануфактур. Их мировоззрение и протест против нужды и угнетения не выходили за религиозные пределы. Но это не могли быть пределы умеренного пуританизма, отражавшего в основном антифеодальную направленность реформации. У сепаратистов была своя «ересь». Она напоминала «крестьянско-плебейскую» ересь, о которой писал Энгельс в труде «Крестьянская война в Германии»: «Хотя она и разделяла все требования бюргерской ереси относительно попов, папства и восстановления раннехристианского церковного строя, она в то же время шла неизмеримо дальше. Она требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из «равенства сынов божиих» она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ»[407]. Такая ересь встречала решительный отпор как со стороны правительства и государственной церкви, так и со стороны умеренных пуритан.

Сепаратисты, или индепенденты, в социальном и религиозном отношении не составляли однородного целого, что ярко проявилось в ходе Английской революции. Но, чтобы определиться, сепаратизм вначале должен был найти для себя внешнее выражение, сходное в чем-то с той ересью, о которой в приведенной цитате говорит Энгельс (даже если идея сепаратизма по той или иной причине разделялась отдельными представителями зажиточных или привилегированных слоев населения). Характер ереси сепаратистов (ее социальная суть очень варьировалась в зависимости от места возникновения и имущественного состояния приверженцев), а также особенности их богослужения возбуждали неприязнь к ним со стороны большинства их соседей и родственников, которые не могли простить им решительного разрыва с остатками вековых традиций и привычными авторитетами. Это никогда не прощается косными обывателями. Гонимые со всех сторон, сепаратисты вынуждены были отказаться от открытого богослужения и проповеди своей веры. Для своих собраний они стали собираться тайно.

Одна из тайных конгрегаций в начале XVII в. возникла в селении Скруби (Нотингемшир). Она группировалась вокруг Уильяма Брюстера — сына местного почтмейстера[408], в 1590 г. наследовавшего дело своего отца. В Скруби он вернулся за год до этого события, пройдя неполный курс Кембриджского университета, где ранее проповедовал Броун, и прервав службу у видного дипломата Уильяма Дэвисона[409]. В конгрегацию Брюстера кроме него, его жены Мэри и сына Джонатана входили их ближайшие соседи. Духовным пастырем с 1606 г. у них был Ричард Клифтон — воспитанник Кембриджа, священник из близлежащего городка Бэбуорт.

В конгрегации состоял будущий ее летописец и летописец колонии Новый Плимут уроженец Йоркшира, сын остерфилдского йомена Уильям Брэдфорд (1590–1657).

Книга Брэдфорда «О Плимутской колонии», как и «Общая история» Джона Смита, — один из главных источников, по которому можно представить себе жизнь первых английских поселенцев в Северной Америке, в данном случае — на территории Нового Плимута. Книга больше известна под названием «История Плимутской колонии», или «Брэдфордовская история Плимутской колонии», под которым она публиковалась. Брэдфорд начал писать ее в 1630 г. и закончил в 1648 г. В 1650 г. он сделал к ней несколько дополнений.

При жизни автора и долгие годы после его смерти манускрипт не видел света. Правда, наследники Брэдфорда, у которых хранилась рукопись, позволяли знакомиться с ней. Отсюда появились «поправки» и заимствования из труда Брэдфорда в других книгах XVII–XVIII вв. Из семьи Брэдфордов рукопись попала в Бостонскую церковь, откуда во время войны североамериканских колоний за независимость была увезена в Англию и считалась пропавшей. В 1844 г. ее местонахождение стало известно. В 1856 г. вышло первое издание книги по снятой копии. В 1896 г. сделали факсимиле. На следующий год после долгих хлопот рукопись была возвращена в Бостон и опубликована «Сообществом Массачусетса», впервые став собственно книгой. После этого издавалась трижды[410]. По книге Брэдфорда мы и продолжим свой рассказ о судьбе конгрегации из Скруби, привлекая, разумеется, весь доступный дополнительный материал.

В 1603 г., как упоминалось, на английский престол вступил Яков I. Он страдал абсолютистскими амбициями и, как Елизавета, стоял на страже англиканизма. «Нет епископа — нет короля», — провозгласил он. Более или менее явно король симпатизировал католикам и проявлял открытую враждебность к пуританам всех толков. Яков пригрозил жестоко разделаться с «нонконформистами» — теми, кто не хотел подчиняться[411] законам, которые касались англиканской церкви[412].

К пуританам со всей строгостью стали применять ограничительные законы, введенные ранее, дополняя их другими утеснениями. Были запрещены частные религиозные собрания. Каждому подданному не реже раза в год следовало посетить англиканскую церковь. Нелояльных ей священников отстраняли от должностей, преследовали тайных и явных пуритан, особенно сепаратистов.

Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути реформации. Именно так случилось с конгрегацией в Скруби. Ее члены, испытав гонения, на третьем или четвертом году царствования Якова I решили сделать свою общину самостоятельной и независимой церковью. Уильям Брэдфорд на все предупреждения близких об опасности такого шага, об угрозе разрыва с родственниками, о возможной нищете и неизбежных преследованиях отвечал: «…Иметь чистую совесть и идти тем путем, Каким предписывает идти Господь в своем Слове, для меня важнее, чем близость с вами и сама жизнь. И поскольку дело, ради которого я готов принять описываемые вами страдания, — благое дело, вам не следует ни гневаться на меня, ни сожалеть обо мне. Более того, ради этого дела я не только готов пожертвовать всем, что мне дорого в этом мире, но я благодарен за то, что Бог укрепил мое сердце для такого поступка и хочет принять мои страдания во имя Него» (Б, 6).

На Брэдфорда и его единоверцев, проникнутых теми же настроениями, могли оказать влияние проповеди приехавшего в их округу (Гейнсборо, Линкольншир) последователя Броуна и выпускника Кембриджа Джона Смита[413], «человека одаренного и хорошего проповедника» (Б, 31). Однако это общение длилось недолго. В 1606 г. Смит с частью своих последователей вынужден был бежать в Амстердам. В том же году к конгрегации Брюстера, которая насчитывала тогда 40–50 человек, присоединился «превосходный и достойный человек» (Б, 32) Джон Робинсон, ранее декан одного из колледжей Кембриджа («Корпус Кристи») и священник в Норидже. За свои протестантские взгляды он лишился сана, после чего и вернулся на родину близ Скруби. Став членом конгрегации, он вскоре сделался главным помощником Клифтона.

Конгрегация переживала тогда трудное время. Некоторые ее члены, выданные соседями, попали под арест. В 1607 г. Брюстер лишился места почтмейстера и предстал перед судом Высокой комиссии[414]. Подвергнув штрафу и категорически запретив собираться для молений, арестованных отпустили. «Но после всего случившегося они не могли жить спокойно» и решили ехать в Голландию, «где, как они слышали, была свобода религии для всех людей». «Оставить родную землю и страну, свои владения и имущество, а также всех своих друзей и близких знакомых представлялось тяжелым и для многих непостижимым делом… Тем более, что они не были знакомы с ремеслами и торговлей (которыми жила та страна), а только с сельской жизнью и примитивным деревенским хозяйством. Однако все это не отпугнуло их (хотя порой и тревожило), ибо они хотели идти путями Господа и следовать Его предписаниям; ибо уповали на Его провидение и знали, в кого они верят» (Б, 32–33).

Опасности поджидали их с самого начала, так как закон запрещал покидать Англию без разрешения короля. Наиболее смелые во главе с Клифтоном, Брюстером и Робинсоном, наскоро распродав свой скарб, переехали в Бостон. Здесь «после долгих ожиданий и больших расходов» (Б, 34) погрузились на корабль. Но капитан предал их, и они оказались в тюрьме. Пережитое испытание отбило у некоторых охоту к бегству. У других, наоборот, вызвало непоколебимое желание уехать как можно скорее и любой ценой. В один из весенних дней 1608 г. они собрались на морском берегу между Гуллем и Грейт Гримбси, куда подошел нанятый голландский корабль. Непогода сильно затрудняла погрузку. К кораблю успела подойти только одна шлюпка, когда появились бежавшие к берегу вооруженные люди. Капитан поднял якорь, и судно вышло в море. В пути налетел жестокий шторм, едва не отправивший всех на дно. После двух недель плавания (вместо обычных двух-трех дней) беглецы сошли в Амстердаме. Задержанные близ Гулля (среди них Клифтон, Робинсон, Брюстер) были отправлены в тюрьму. Позже, уже в меньшем числе, они, разбившись на небольшие группы, вновь бежали. К лету 1608 г. они достигли Голландии.

Большой, оживленный и богатый Амстердам поразил обездоленных обитателей сельского Скруби — ныне эмигрантов, не знавших местного языка, вынужденных искать жилье и работу и соглашаться на невыгодные условия, чтобы как-то перебиться, прокормить детей. Их дух поддерживало убеждение в истинности избранной веры, твердость воли и авторитет признанных всеми руководителей. Немалым подспорьем была встреча с сепаратистами, обосновавшимися в Амстердаме ранее. Бывшие жители Скруби чувствовали себя менее одинокими в обществе членов конгрегации Джона Смита (70–80 человек) и последователей Гринвуда и Бэрроу («Братья первой сепаратистской английской церкви в Амстердаме»), которые незадолго до того построили молитвенный дом, куда все и собирались для богослужений (до 300 человек).

Мирная жизнь амстердамских конгрегаций продолжалась недолго. Последователи Смита, еще раньше начавшие спорить со «старыми братьями», отделились. Не было согласия и среди «братьев», к которым примкнул Клифтон. Джон Робинсон, ставший духовным пастырем конгрегации Скруби, решил уберечь своих «овец» от раздора. Весной 1609 г. они переехали в Лейден, где поселились в тихих переулках недалеко от университета и в большинстве своем стали рабочими шерстяных и шелковых мануфактур или занялись ремеслом (сапожники, парикмахеры, каменщики, шляпники, столяры и т. д.). Работали много и тяжело, терпели нужду, часто болели, некоторые умерли. Постепенно, однако, быт несколько наладился. Часть из них получила право гражданства, что открывало большие возможности для устройства сносной жизни. Приобрели в долг участок земли и дом для богослужений.

Конгрегация увеличивалась за счет родившихся в эмиграции, приехавших из Англии, вновь обращенных. Со временем она стала насчитывать до 300 членов. Новых людей привлекали проповеди Робинсона, организаторский талант старейшины-управителя (ruling elder) Брюстера. Первый из них, человек широко эрудированный, был приглашен для преподавания в университет (1615 г.), писал на религиозные темы. Второй — учил студентов английскому языку, а потом основал небольшую типографию, в которой печатались протестантские книги.

В конгрегации поддерживалась строгая дисциплина. Для службы[415] собирались три раза в неделю: два раза в субботу и один раз в четверг вечером. Утренняя служба начиналась в 8 часов и длилась до полудня. Во время проповеди мужчины и женщины сидели на деревянных скамьях, разделенные проходом (как у ранних христиан-евреев, которым они вообще стремились подражать). За детьми присматривал дьякон Сэмюэл Фуллер. Для молитвы[416] и пения гимнов вставали. Проповедь состояла в чтении отдельных стихов из Библии. Их толковал и комментировал пастор. После службы дьякон обходил молившихся с блюдом для сбора пожертвований. Вечерняя служба, начинавшаяся вскоре после обеда, носила менее официальный характер и заключалась главным образом в обсуждении (только мужчинами) тех мест из обеих частей Священного писания — Ветхого (древнееврейского, дохристианского) и Нового завета (Евангелия и др.), — которые интересовали прихожан или были им непонятны.

Члены соседних конгрегаций и голландские протестанты подвергали подобную процедуру богослужения резкой критике. Свободное обсуждение священных текстов рассматривалось ими как невежественное посягательство на смысл божественных откровений. Вызывало насмешки пение паствы Робинсойа, ибо пела Ойа по слуху и без специальной подготовки. Ученики и соратники Робинсона, наоборот, были уверены в том, что наиболее точно следовали Священному писанию, решительно порвали с «папизмом». При этом они все фанатичнее верили в свою «избранность» для «спасения», для проповеди и утверждения «истинной веры», в свою «святость». Их религиозная убежденность и соблюдение ими «христовой дисциплины» позволили конгрегации завоевать значительный авторитет и, как упоминалось, сильно ее расширить. Но те же качества, особенно по мере растущего у «святых» чувства «избранности», вели постепенно от независимости их церкви к ее изоляции, вызывали недоброжелательство к ней менее строгих сепаратистов, особенно голландских кальвинистов, среди которых они жили. В процессе отчуждения сыграло свою роль участие Робинсона в университетских религиозных диспутах, во время которых он обличал элементы «папизма» в официальной голландской протестантской церкви.

Осложнения, возникшие на религиозной почве, со временем умножились. Они были вызваны, в частности, издательской деятельностью Брюстера, особенно после опубликования им памфлета, направленного против Якова I. Дипломатические представители и агенты английского короля в Нидерландах получили приказ найти издателей и добиться их ареста. Типографию обнаружили и с помощью местных властей задержали Томаса Брюэра, финансировавшего предприятие. Брюстер, которому грозила виселица, сумел скрыться. Постоянная слежка за членами общины и угроза ареста делали пребывание в Лейдене затруднительным. К тому же истекал срок перемирия между Голландией и Испанией (1609–1621), шла подготовка к вооруженной борьбе, и можно было ждать вторжения испанских солдат, немилосердных к еретикам. В 1618 г. началась Тридцатилетняя война, охватившая почти всю Европу, что тоже не сулило покоя.

В создавшихся условиях особенно давали себя знать материальные и другие трудности эмигрантской жизни. К этому же времени прекратился приток сепаратистов из Англии. Те предпочитали скрываться на родине, чем подвергать себя опасности на чужбине. Дальнейшая жизнь в Лейдене, кроме того, грозила постепенным размывом конгрегации и последующим ее растворением в голландском окружении. Если определенная замкнутость общины и обычная сопротивляемость взрослых эмигрантов (их становилось меньше) ассимиляции служили для них достаточным щитом, то он оказывался и в языковом, и в других отношениях менее прочным и надежным для детей и молодежи, которых к тому же соблазняли «легкие» нравы Голландии. Юноши уходили даже в солдаты, девушки не отвергали ухаживаний голландских кавалеров.

Все это подталкивало к мысли о поисках нового места для поселения. На родину возврата не было. В Европе многое пугало. Приблизительно с 1616 г. глаза лейденских эмигрантов стали обращаться к Америке. В данном случае желание найти там убежище и тяга «к пропаганде и распространению проповеди о царстве Христовом в той отдаленной части света» (Б, 46) усиливались эмигрантскими тяготами, а также сообщениями об основании в Америке английской колонии Виргиния[417]. Там, кроме прочего, лейденцы вернули бы себе прежнее подданство, покончили бы с жизнью изгнанников. При отдаленности страны они надеялись иметь некоторую свободу действий, обрести «Новый Ханаан»[418]. Среди руководителей и акционеров Виргинской компании нашлись люди, которые обратили внимание на лейденцев как на возможных колонистов. Среди них — уже известный нам Эдвин Сэндис[419].

В конце 1617 г. конгрегация послала в Лондон двух представителей — Роберта Кашмена и Джона Карвера — для ведения переговоров с правлением Виргинской компании. Парламентеры везли с собой для передачи правительству документ, подписанный Робинсоном и Брюстером, состоявший из семи статей[420]. Их содержание говорит о том, что руководители лейденской общины не только отличались твердостью религиозных убеждений, но и были хорошими дипломатами. В первой же статье они признавали английскую церковь, а в последующих — супрематию, епископат, светскую власть короля и его официальных представителей в заморских владениях.

Тем не менее это не было капитуляцией, которая открыла бы им путь не только в Америку, но и в Англию. Они признавали власть короля, которая, существуя, тем самым являлась «творением Бога». Но авторы документа оставляли за собой право судить о законности королевских повелений, тем более касавшихся церкви. Так, в статье 3-й говорилось о подчинении королю «всех людей» и «во всех делах», «если его повеления не противоречат слову божьему». То же говорилось о власти епископов (ст. 4-я). Робинсон и Брюстер не оспаривали религиозного «единообразия», но одновременно заверяли в намерении своих последователей жить «в мире» с конформистами и нонконформистами, что не совпадало с официальной позицией англиканской церкви, которая преследовала последних, тем более сепаратистов.

В Лондоне оказались достаточно проницательными. Тайный совет потребовал разъяснений. Король предложил передать вопрос на рассмотрение епископов. Тогда же около 200 членов конгрегации Френсиса Джонсона из Амстердама, также решившие обосноваться в Новом Свете, по прибытии в Англию были арестованы (1618 г.). Их отпустили только после того, как их руководитель Френсис Блекуэлл заверил власти в непричастности своих людей к сепаратизму[421]. Позже началось «дело Брюстера». Попытка Кашмена приобрести патент на участок земли в Виргинии через подставное лицо не увенчалась успехом.

Утратив надежду добиться чего-либо в Лондоне, руководители лейденской конгрегации вступили в переговоры с Новой Нидерландской компанией, осуществлявшей колонизацию в районе Нового Амстердама. Однако появившийся тогда в Лейдене торговец Томас Уэстон, знакомый с Робинсоном и Брюстером, обещал содействовать тому, чтобы их предложением вновь заинтересовались в Англии. Он предпринял необходимые шаги и организовал торговую компанию, в которую вошли около 70 купцов[422], согласившихся субсидировать экспедицию и вести дела с Виргинской компанией. В 1619 г. Кашмен и Карвер опять прибыли на родину для переговоров, которые закончились на этот раз подписанием с купцами договора от 1 июля 1620 г. (Б, 66–67).

По договору считалось, что каждый отправлявшийся в Виргинию (от 16 лет и старше) имел одну акцию в 10 ф. ст.[423] Приобретавший акцию на собственные средства или предоставлявший в фонд экспедиции что-либо стоимостью в 10 ф. считался владельцем двух акций и т. д. Соглашение заключалось сроком на семь лет, в течение которых все доходы от торговли, рыболовства и прочей деятельности должны были рассматриваться как общее достояние купцов и колонистов. По прибытии в Виргинию колонисты обязывались выделить часть людей для морского рыболовства (предполагалось, что это будет главной отраслью хозяйства), а остальных использовать для работы на земле, строительстве и для других нужд поселения. По истечении семи лет все доходы и имущество (дома, земли, товары, скот) предусматривалось разделить между участниками соглашения — акционерами (с учетом времени пребывания в колонии и прав наследования), после чего взаимные обязательства купцов и поселенцев прекращались. На детей до 10 лет при окончательном разделе полагалось получить 50 акров невозделанной земли. По взаимной договоренности соглашение могло быть продлено.

Условия, на которые согласились парламентеры, вызвали возражения. Лейденцы протестовали против включения в окончательный раздел домов, садов и приусадебных участков, отстаивали право иметь два дня в неделю для работы на себя и свою семью. Однако Кашмен отвечал, что купцы ни в чем не уступят и все предприятие рухнет. Тем временем уже шли закупки для экспедиции, а дома, писал он, можно будет построить так, что их, особенно после семи лет использования, не жалко будет и сжечь. Его доводы убедили далеко не всех. Некоторые требовали возвращения пая. Предприятие действительно стояло перед крушением. Тогда купцы, уже вошедшие в расходы и не желавшие нести убытки, начали набирать колонистов в Англии. Представителем последних и казначеем экспедиции стал Кристофер Мартин, конфликтовавший с Карвером, Уэстоном и Кашменом.

После включения в экспедицию людей Мартина погибла идея создания колонии, чьи поселенцы являлись бы исключительно сепаратистами. Так и не было получено право на свободу вероисповедания. Это отпугнуло определенное число лейденцев. Но позиция, занятая их руководителями еще при составлении «7 статей», позволяла другим не терять надежды. Уступив сейчас, они полагали взять свое в далекой Америке, где будет невозможно или во всяком случае трудно контролировать их духовную жизнь. Робинсон, чтобы преодолеть сомнения своей паствы, напомнил о нетребовательности к материальным благам, которой должны отличаться «избранные Богом». Убедительность его слов возрастала от действительных трудностей эмигрантского существования, уже понесенных издержек на экспедицию. К тому же в Лондоне был уже зафрахтован корабль «Мэйфлауэр» («Майский цветок»), отправленный для снаряжения в Саутгемптон. В Голландии вскоре приобрели небольшое судно «Спидуэлл» («Вероника»).

20 июля самые молодые и сильные во главе с Брюстером покинули Лейден (около 50 человек). Робинсон и большая часть конгрегации временно оставались. Прощание было невеселым: уезжали близкие и кормильцы, дети. Что ждало их на родине и в Америке? Но, как писал Брэдфорд, «они знали, что являются пилигримами, и не придавали всему этому большого значения; возводя глаза к небу — своей земле обетованной, они успокаивали свои души» (Б, 79). Под именем пилигримов они и их спутники, присоединившиеся к ним в Англии, вошли в историю.

В Саутгемптоне возникли трудности, связанные с ремонтом «Спидуэлл», еще одной неудачной попыткой отстоять право собственности на владение домом и приусадебным участком, с нехваткой средств и припасов, раздором между лейденцами и людьми Мартина. Кашмен писал одному из своих знакомых: «Друг, если мы создадим колонию, то это значит, что Бог творит чудо, особенно принимая во внимание, как будет недоставать нам продуктов питания, а больше всего — единства и добрых наставлений. Насилие все погубит» (Б, 91).

Корабли вышли в море 5 августа 1620 г., слишком поздно для путешествия в Америку, имея на борту около 120 пассажиров. «Спидуэлл» подвел опять. Дважды возвращались обратно и наконец оставили его в Плимуте. Это вызвало новые осложнения, так как все не могли погрузиться на один корабль. 20 человек, и среди них Кашмен, упавшие духом, отказались от участия в экспедиции.

6 сентября тяжело груженный «Мэйфлауэр» капитана Кристофера Джонса покинул Плимут, неся на себе около 25 человек команды и 102 пассажира, из которых около половины были «святые», остальные «чужаки» — колонисты, завербованные купцами в Англии. В Америку «чужаков» влекло желание заново и лучше устроить жизнь и ни в коей мере — утверждение «истинной веры». Однако всех пассажиров «Мэйфлауэр» объединяло то, что никто из них не принадлежал к привилегированным слоям английского общества, среди них насчитывалось мало даже относительно состоятельных людей, особенно среди «чужаков».

Во время путешествия многие страдали от морской болезни, все испытывали недостаток пресной воды. В переполненных помещениях было душно, не удавалось навести необходимый порядок и чистоту. В штормовые дни волны заливали корабль, оставляя после себя поломки и вредоносную сырость. Болели дети. Умерли моряк и один колонист. В какой-то момент трудности пути и неисправности корабля, обнаруженные после перенесенной бури, чуть не вынудили вернуться. По мере приближения к Америке становилось все холодней.

Наконец увидели землю. Стали спускаться на юг, предполагая найти там устье Гудзона, но подошли к мысу Код[424], который преградил дорогу подводными камнями и бурунами. Ночь провели в открытом море. 11 (21) ноября, обогнув мыс, корабль вошел в бухту[425], где бросили якорь. Пилигримы прибыли в Америку на свою новую родину.

«После того как они пересекли обширный океан и пережили бездну осложнений во время приготовлений к отплытию (о чем рассказывалось выше), они теперь не имели ни друзей, которые бы оказали им гостеприимство, ни постоялых дворов, чтобы отогреть и подкрепить свои замерзшие и истощенные тела, ни тем более городов, где можно было бы отремонтировать корабль и найти помощь… И была зима, и они знали, что зимы в этой стране холодные и суровые, с жестокими и яростными бурями, опасные для путешествий даже в знакомых местах, а тем более для исследования неизвестного побережья. К тому же что могли увидеть они, кроме страшных дебрей, где обитали дикие звери и дикие люди? И как много их там было, они не знали… Куда бы они ни обращали свои взоры (за исключением неба), мало что могло их утешить и порадовать. Лето ушло, и на всем сказывалась непогода; и вся страна, покрытая густыми лесами, выглядела неприютной и дикой. А когда они оборачивались назад, перед ними простирался пересеченный ими могучий океан, ставший главным препятствием, отделявшим их от цивилизованного мира… Да и были (среди моряков. — Л. С.) такие, которые говорили, что если вскоре не будет обнаружено подходящее место (для поселения. — Л. С.), то они высадят их и выгрузят их вещи на берег и оставят их здесь. А следует помнить, как слаба была их надежда на помощь из-за моря… Они располагали, правда, сердечной привязанностью и любовью со стороны своих лейденских братьев, но те мало чем могли помочь им, да и самим себе; каковы же были отношения между ними и купцами при их отъезде, уже говорилось выше. Что могло теперь поддержать их, кроме Духа Господнего и его милости?» (Б, 95–97).

Именно тогда и там, у мыса Код, писавший приведенные строки потерял свою жену Дороти. Она утонула, упав с корабля.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ СОГЛАШЕНИЕ НА «МЭЙФЛАУЭР»

Корабль стоял у берега. Но пассажиры, истомленные долгим морским путешествием, не спешили сойти на долгожданную землю. Они совещались. Потом мужчины стали подходить по одному к столу, чтобы подписать лежавший на нем документ. То было знаменитое Соглашение на «Мэйфлауэр» от 11(21) ноября 1620 г.:

«Именем Господа, аминь.

Мы, нижеподписавшиеся, верноподданные нашего могущественного суверенного государя Якова, божьей милостью короля Великобритании, Франции и Ирландии, защитника веры и проч., предприняв во славу Божью — для распространения христианской веры и славы нашего короля и отечества — путешествие с целью основать колонию в северной части Виргинии, настоящим торжественно и взаимно перед лицом Бога объединяемся в гражданский политический организм для поддержания среди нас лучшего порядка и безопасности, а также для достижения вышеуказанных целей; а в силу этого мы создадим и введем такие справедливые и одинаковые для всех законы, ордонансы, акты, установления и административные учреждения, которые в то или иное время будут считаться наиболее подходящими и соответствующими всеобщему благу колонии и которым мы обещаем следовать и подчиняться. В свидетельство чего мы ставим наши имена,

мыс Код, 11 ноября… Anno Domini 1620» (Б, 107)[426].

Приведенный документ уже давно вызывает самые противоречивые оценки. Вернее, всеми исследователями он признан предусмотрительной договоренностью людей, прибывших в далекую страну, совсем недавно вошедшую во владения английской короны, и оказавшихся без официальных руководителей, а потому вынужденных организовать управление для создаваемой ими колонии. Еще в XVIII в. знаменитый автор «Истории Америки» Уильям Робертсон писал, что Соглашение и созданные на его основе общественные институты «опирались на обычные принципы человеческого благоразумия»[427]. Что это за принципы? Почему проявили благоразумие, которым не могли похвастаться поселенцы других колоний? Здесь начинаются расхождения.

Робертсон сформулировал упомянутые принципы следующим образом: «Привилегия выражать свои собственные мнения и привилегия управлять с помощью законов, составленных по собственному разумению». Робертсон добавлял, что эти привилегии служили пилигримам «утешением среди всех опасностей и трудностей, выпавших на их долю»[428]. Высокие принципы, вдохновляющие привилегии. Собственные мнения и разумения пассажиров «Мэйфлауэр», правда, были сильно ограничены узкими рамками религиозных представлений. Но шел всего только 1620 год.

Робертсон был историографом английского короля. Описываемое событие казалось ему примечательным, но не слишком важным для судеб Западного полушария. Когда вышло первое издание его «Истории Америки», английские колонисты выиграли битву при Саратоге (1777), а через шесть лет Англия признала независимость восставших колоний. Спустя четыре года конгресс их представителей утвердил конституцию Соединенных Штатов. С этого времени американцы все чаще стали задумываться над тем, где им следует искать истоки своей национальной гражданской истории. Одним из них, нередко главным, стали признавать Соглашение, заключенное на «Мэйфлауэр».

К концу XIX в., когда в США пышным цветом расцветали идеи экспансионизма и связанные с ними теории расового превосходства англосаксов, появилось подобное ответвление и в рассматриваемой нами области. Герберт Б. Адамс, например, выступил с работой «Германское происхождение новоанглийских городов»[429]. Он доказывал, что создание этих городов, в частности первого из них — Нового Плимута, не является результатом условий, отношений и мировоззрения той эпохи, хотя все эти факторы сыграли известную роль, но прежде всего и главным образом — результатом укоренившейся в людях саксонской общинной традиции. Но такая трактовка служила гораздо больше германскому экспансионизму, чем американскому, а потому не удержалась. Она являлась к тому же покушением на традицию американского народа, который чтит все, что связано с именем основателей Нового Плимута.

Во время празднования 300-летия со дня прибытия пилигримов в Америку на торжественном заседании в г. Провиденс профессор Джон Франклин Джеймсон, директор департамента историй в Институте Карнеги (Вашингтон), закончил свою речь патетическими словами: «Таким образом, мы собрались здесь отметить зачатки американского самоуправления, первое проявление в Новом Свете духа добровольного объединения, духа подчинения большинству, духа демократии, который с тех пор завоевал континент… Поистине не избранный ли мы народ? Я хочу, чтобы мы сделали всегдашней привычкой думать о своей собственной истории, как о священной истории»[430]. Эта точка зрения, правда, без столь ярко выраженных мессианских претензий, утвердилась и отстаивается по сей день.

Как проявление духа демократии Соглашение оценивалось не только в Соединенных Штатах. Противник бонапартистской диктатуры Наполеона III француз Эдуард Лабулэ приводил Соглашение на «Мэйфлауэр» в качестве одной из иллюстраций своей главной мысли в книге «История Соединенных Штатов»: «Если свобода не есть душевная потребность и ежедневная привычка каждого гражданина, то всякая, даже самая совершенная и либеральная конституция, — только опасная химера». «Духовный строй первых переселенцев был республиканским, и с самого начала их правительство стало республиканским», — писал он[431].

Поклонник конституционных установлений — русский дореволюционный историк П. Г. Мижуев подчеркивал «принципиальную важность» Соглашения как опыта государственного устройства на демократической основе, еще не известного в Европе 20-х годов XVII в. Участники этого опыта, замечал, правда, он, «были весьма далеки от мысли, что они делают что-либо, имеющее великое принципиальное значение: им казалось, что они удовлетворяют наиболее практическим образом свои ближайшие жизненные нужды и ничего более»[432]. «И все же их скромная высадка 11 ноября 1620 г. у мыса Код открывает новый раздел в истории английской политической практики и теории. Во владениях английской короны, хотя бы за 1000 миль от носителя короны, открыто складывается церковная организация, которая по законам страны подлежит суровому преследованию; самим фактом своего существования она подрывает позицию государственной церкви, даже самый принцип полновластия государства в религиозной жизни», — так дополнил мысль Мижуева профессор А. Н. Савин[433] в своих лекциях 1907–1910 гг., дважды изданных в советское время.

Много лет спустя Д. К. Уинслоу, потомок семьи, один из членов которой участвовал в составлении Соглашения, писал: «Является ли Соглашение, как утверждают некоторые, исходной точкой американских демократических свобод, еще можно спорить. Одно очевидно: хотя в нем выражено уважение к власти английского короля, оно составлено без какого-либо официального разрешения и создало «гражданский политический организм». Таким образом поселенцы присвоили себе в какой-то мере автономный статус еще до высадки на берег Новой Англии, и это раннее проявление независимости было впоследствии оценено их потомками; оно же лежало в основе большинства их столкновений с правительством метрополии вплоть до революции. Соглашение, несомненно, содержало в себе семя республиканизма»[434].

Рассматриваемый вопрос затрагивался и в советской историографии. «Пуританская колония заняла самостоятельное положение относительно метрополии», — отмечено в труде «Английская буржуазная революция XVII века»[435]. «Выдвинутая в Соглашении идея суверенитета народа отразила прогрессивное для того времени стремление к буржуазному конституционному правлению», — говорится в «Очерках новой и новейшей истории США»[436]. Сходными словами формулирует специалист в области изучения американских церквей А. А. Кислова и называет Соглашение «по существу конституцией» и «конституцией»[437]. А. Н. Чанышев в книге «Протестантизм» замечает, что, основав «первое жизнеспособное поселение» англичан в Америке, пассажиры «Мэйфлауэр» создали «зародыш будущих Соединенных Штатов»[438].

«Значение этого соглашения состоит в том, что в нем в зародышевой форме содержится идея о суверенитете народа, о праве самого народа устанавливать власть, государственное правление. Это соглашение было составлено под влиянием учений кальвинистов задолго до «общественного договора» Ж. Ж. Руссо и само могло повлиять на французского просветителя.

Но основатели Плимутской колонии, стремившиеся к капиталистической наживе, были далеки от признания подлинного суверенитета народа, от подлинной демократии, которая возможна только в обществе, где нет эксплуататоров и эксплуатируемых», — сделал вывод А. В. Ефимов в своем обобщающем труде по истории США.

Ефимов добавлял: «В пуританских колониях Новой Англии вскоре появились и кабальные слуги, и рабы-индейцы, и рабы-негры»[439]. А. С. Самойло конкретизировал: «Соглашение на «Майском цветке», заложившее, по общему признанию буржуазных историков, основы буржуазной американской демократии, имело целью подчинить недовольных своим положением кабальных слуг господствующей группе поселенцев»[440]. Мысль о том, что Соглашение имело целью связать поселенцев «обязательством подчиняться воле руководителей предприятия», содержится в «Очерках новой и новейшей истории США»[441].

Не определяя пока своего отношения к позиции цитируемых авторов, заметим, однако, по поводу слов Ефимова о кабальных слугах: кабальные слуги (сервенты) появились не «вскоре», а составляли часть пассажиров «Мэйфлауэр», как и пассажиров других кораблей, с которыми связано основание первых английских колоний в Северной Америке[442].

Некоторые американские историки отрицают «принципиальное значение» Соглашения[443]. Еще в начале века Эдвард Чаннинг утверждал: «Это соглашение ни в коем случае не было конституцией независимого государства, как порой говорят. Оно было как раз обратным — соглашением англичан, которые, оказавшись на английской земле без каких-либо полномочий на управление, договорились управлять собой до определения королевской воли. О независимости не было и мысли, а установленное таким образом правление было, согласно обычному праву, законным для подписавших соглашение. Давало ли это соглашение подписавшим его право управлять другими английскими подданными, представляется весьма сомнительным»[444]. В комментариях к «Документам американской истории», изданных Г. Коммейджером, указывается, что «соглашение составлялось не в качестве конституции, оно было распространением обычного церковного ковенанта на область гражданских отношений»[445]. Сходные суждения можно встретить у Джона Фиске, Джеймса Траслоу Адамса и Чарлза М. Эндрюса[446]. Дж. Ф. Уиллисон, как и А. С. Самойло, видел в Соглашении стремление влиятельных и имущих пассажиров «Мэйфлауэр» установить свою власть над остальными свободными пассажирами и закрепить ее по отношению к сервентам[447].

Американские ученые, которые определяют Соглашение как отправную точку развития демократии в своей стране, как зародыш американской конституции, объясняют возможность для этого документа стать такой точкой по-разному: «благоразумием» и «здравым смыслом» колонистов; присущей якобы только англосаксам способностью к самоуправлению[448], наличием такой же способности у членов сепаратистской церкви, к которым принадлежала часть пассажиров «Мэйфлауэр»[449], социальной однородностью колонистов[450]; буржуазным происхождением процессов, вызвавших колонизацию[451].

Противоречивость при оценке исторического значения Соглашения на «Мэйфлауэр», разнозначность его объяснений вызывалась эволюцией исторических воззрений, несходством общественных и научных взглядов. В значительной мере — сосредоточением в небольшом событии (в нем участвовали даже не все пассажиры корабля, оно произошло в полной изоляции от остального мира) элементов очень сложных и важных социальных явлений того времени. Это мешало исследователям (большинство из них, описывая длительные периоды американской истории, естественно, не могли уделить Соглашению на «Мэйфлауэр» много места) уяснить всю значимость события, а порой, наоборот, создавало возможность некоторым делать далеко идущие выводы.

Обратимся, однако, к самому документу. Выше, не считая опущенных подписей, он приведен полностью. Это представлялось необходимым, поскольку нередко авторы, отвлекаясь от текста самого Соглашения, давали увлечь себя своим логическим построением или слишком доверчиво воспринимали суждения других авторов. Кроме того, на русском языке документ цитируется только в немногих старых изданиях. К ним вряд ли обратится современный читатель. Архаичность языка, а иногда некоторая вольность перевода мешают вникнуть в суть дела. Вряд ли также многие обратят внимание на напечатанный петитом текст в конце книги В. Л. Паррингтона[452].

Упоминание «Бога» в первой же строке Соглашения, а также в последующих не следует рассматривать лишь как формальное подражание нормам тогдашнего официального языка. Среди пассажиров «Мэйфлауэр» находились «святые». Это могло наложить отпечаток как на форму, так и на содержание документа. Конгрегационализм и сепаратизм «святых» несли в себе демократические тенденции и идеи самоуправления. Эти тенденции должны были стимулироваться, а идея материализоваться в результате многолетней эмигрантской жизни, так как в Голландии им приходилось самим устраивать свои дела. Противостоя жизненным невзгодам и нападкам голландских кальвинистов, которые, как и английские пуритане, порицали их за сепаратизм, лейденцы, потеряв слабых и нестойких, духовно и организационно сплотились в своей церковной общине.

Все пассажиры «Мэйфлауэр» были знакомы с практикой английского муниципального самоуправления.

В те времена статут колонизационных предприятий, как мы знаем, утверждался королевской хартией (патентом), в которой указывались границы предоставляемой территории и принцип управления создаваемым поселением (акционерная компания, личное владение, владение, принадлежащее непосредственно короне). При отплытии «Мэйфлауэр» компаньоны предприятия — субсидировавшие его купцы и будущие колонисты такой хартии еще не имели. Они использовали патент лондонского купца Джона Пирса. Ему как пайщику Виргинской компании по этому патенту полагался участок земли в Америке. Сам Пирс туда не ехал. Но даже и в том случае, если бы он оказался в числе колонистов, купец не смог бы вводить там порядки по своему усмотрению. Он являлся только одним из акционеров предприятия, дела которого в соответствии с тогдашней практикой решались собранием пайщиков. В данном случае ими было значительное число будущих колонистов. Иначе говоря, они сами — в лице свободных колонистов (фрименов) — имели право решать вопросы, связанные с устройством поселения, на Общем собрании[453].

Это право, несмотря на их незначительное материальное участие в деле, обеспечивалось позицией купцов, не только взявших на себя основные расходы в предвидении будущих барышей, но и стремившихся, следуя своим религиозным симпатиям, облегчить сепаратистам достижение своих целей. Некоторая самостоятельность, достигнутая таким образом, а также надежда закрепить ее в стране, далекой от английских властей, являлись той приманкой, которая сделала из «святых» пилигримов «Нового Ханаана».

Пунктом назначения «Мэйфлауэр» считалось устье Гудзона. Власть Виргинской компании, в юрисдикцию которой должно было войти предполагаемое поселение, на этот район Виргинии фактически не распространялась и оспаривалась голландцами. По крайней мере на некоторое время это давало колонистам известную свободу рук и независимость от ортодоксальных англикан, осевших южнее. Есть и прямые указания на стремление к такой независимости. В то время права на Северную Виргинию, которую уже называли Новой Англией, переходили в другие руки. Только задержка с утверждением патента для ее нового хозяина — Совета Новой Англии помешала Пирсу и его компаньонам переменить патрона, к чему они готовились вплоть до отплытия «Мэйф лауэр».

По причинам, которые остаются невыясненными[454], корабль пристал к берегу у мыса Код — много севернее устья Гудзона, т. е. на территории, отходившей Совету Новой Англии. Официальные права он получил на нее еще до прибытия «Мэйфлауэр» в Америку (3 ноября 1620 г.)[455]. Иначе говоря, с патентом на землю, которой управляла Виргинская компания, колонисты оказались во владениях другого хозяина, еще не приступившего к управлению. Временное самоуправление делалось неизбежным.

В пути общее руководство, естественно, лежало на капитане Кристофере Джонсе. Так как Робинсон остался в Лейдене, старшим среди его людей считался Джон Карвер, который от их лица вел дела с купцами. Остальными пассажирами, набранными дополнительно в Англии, неофициально управлял Кристофер Мартин.

Что касается «святых», то кроме всех вышеуказанных обстоятельств, которые стимулировали или позволяли проявляться инициативе в деле самоуправления, они имели точные и конкретные распоряжения. Незадолго до отплытия «Мэйфлауэр» из Англии их духовный пастырь и фактический руководитель отправил им из Лейдена 27 июля 1620 г. напутственное письмо-проповедь (Б, 84–86). Робинсон наставлял их избегать всяких ссор и конфликтов с «чужаками», которых они получили в попутчики и компаньоны и с которыми они составят единое «гражданское сообщество». Он умолял их до прочного обоснования на американской земле «не расшатывать дом Бога», объединявший лейденцев, «ненужными новшествами». «Наконец, поскольку вы становитесь политическим организмом, осуществляющим гражданское самоуправление, и не имеете среди вас каких-либо особо выдающихся людей, из которых вы могли бы избрать правителя, проявите мудрость и благочестие, не только избирая для этой цели людей, проявляющих со всей очевидностью любовь и волю к достижению всеобщего блага, но и выказывая все необходимое уважение и подчинение их законному управлению; вы должны видеть в них не простую заурядность, а божественное указание к достижению всеобщего блага, чтобы не стать глупой толпой, которая больше уважает яркий наряд, чем добродетельный ум человека или чудесное предначертание Господа; вы ведь хорошо знаете, что образ божеской власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было».

Цитируемое письмо подтверждает и без того достаточно очевидный факт, что вопрос о самоуправлении обсуждался и был решен лейденцами еще до их отъезда из Голландии. Его решение совпадало с достижением основных преследуемых целей: свободы их вероисповедания и заведения собственного хозяйства, предпочтительно сходного с тем, каким они располагали или какое было для них привычным на родине. Первая цель осознавалась четко и определилась давно. Вторая определялась постепенно. Глубинный социально-экономический стимул, сделавший этих англичан эмигрантами, представал перед ними в религиозном обличии. И они отдавались своей вере бескорыстно, более того — жертвенно, потеряв из-за нее отчизну, родной очаг, все или значительную часть имущества.

Трудности эмиграции сделали экономический стимул если не осознанным, то весьма ощутимым, слитым с религиозным, почти равнозначным ему. «Святые» не могли достигнуть преследуемые цели в Англии, откуда вынуждены были бежать, где их считали преступниками, нарушившими церковные и государственные законы. В Голландии при наличии веротерпимости и личной свободы они тем не менее были чужестранцами, иноверцами, неустроенными и неполноправными гражданами (за некоторыми исключениями), нежелательными, маломощными и неумелыми конкурентами. Жизнь на чужбине не давала уверенности в прочном будущем, столь необходимой для приобретения специальности или занятия торговлей (большинство «святых», мы помним, прежде были сельскими жителями). Голландия вот-вот могла вступить в войну с Испанией. В Америке они искали «Новый Ханаан», со своей верой, своей землей, своим управлением.

Свой «Новый Ханаан». Но если вспомнить «7 статей», последнюю фразу из письма Робинсона и текст Соглашения, то нетрудно убедиться в том, что лейденцы (тем более «чужаки») не предполагали отвергать власть короля и объявлять о своей независимости. Именно желание вновь связать себя с родиной привело их в отдаленные, но английские владения, заставило отвергнуть предложение Новой Нидерландской компании. Они не искали государственной независимости, не подвергали сомнению Слезкин «образ божеской власти и авторитета», воплощенный в «божьей милостью» английском короле, который вольно или невольно являлся их защитником как владелец земли, где они собирались обосноваться. Всем пассажирам «Мэйфлауэр» не было выгоды рвать связи с лондонскими купцами, без помощи которых они не покинули бы Европу и на помощь которых рассчитывали в будущем. Америка сулила лейденцам достижение искомых целей без окончательного разрыва с Англией, без ослушания «чудесному предначертанию Господа».

Они прибыли в Америку; их корабль стоял у мыса Код. Что могло помешать исполнению задуманного? Нежелание «чужаков» согласиться на предлагаемую форму правления. Такая угроза была реальной.

Еще перед отплытием из Англии отношения между «святыми» и «чужаками» оказались испорченными. Последних купцы включили в состав экспедиции, желая увеличить число колонистов, труд которых должен был обеспечить доходность предприятия. Это разрушало замыслы лейденцев: «Новому Ханаану» приходилось начинать жизнь с религиозных распрей. Они возникли с первой встречи. «Чужаки» в большинстве своем принадлежали к англиканской церкви, некоторые, вероятно, были пуританами (к ним относят Кристофера Мартина), один, как предполагается, — католиком (Майлз Стэндиш). Все они считали лейденцев «раскольниками». Беззащитность сепаратистов, находившихся в Англии на полулегальном положении, давала их противникам возможность помыкать ими. Взаимная неприязнь питалась также финансовыми трудностями. Мартин, претендовавший на роль общего руководителя, вызывал у лейденцев раздражение своей кичливой грубостью при недобросовестном исполнении прямых обязанностей.

В море единоначалие капитана корабля, напутственные слова Робинсона своей пастве, а также опасности и невзгоды, равные для всех, могли притушить взаимное недовольство, даже сблизить некоторых, до того враждовавших. Если это и случилось, то тем не менее не обеспечило единства и мира. Уильям Брэдфорд, рассказывая о Соглашении на «Мэйфлауэр», объяснял, что его необходимость вызывалась «частично недовольством и мятежными речами, которые вели некоторые чужаки, а именно, что, когда они сойдут на берег, они будут вести себя, как захотят, из-за отсутствия какой-либо власти для управления ими, так как они имели патент для Виргинии, а не для Новой Англии, принадлежавшей другому хозяину, к которому Виргиния не имела никакого отношения. А частично потому, что заключенное ими самими такое соглашение… могло быть прочным как обусловленное патентом, а в некоторых отношениях еще и более прочным» (Б, 106).

К моменту подписания Соглашения на «Мэйфлауэр» находилось 103 пассажира[456]. «Святые» составляли немногим более трети — 41 человек (17 мужчин, 10 женщин, 14 детей; только трое — Брюстер с женой и Брэдфорд — были ветеранами Скруби). «Чужаков» было 40 (17 мужчин, 9 женщин, 14 детей)[457]. Остальные пассажиры не принадлежали к числу собственно поселенцев: пятеро специалистов (бочар и четыре моряка), нанятых для нужд всей колонии на ограниченное время и за определенную плату (hiered hands), и 17 сервентов (домашних слуг и законтрактованных работников). Восемнадцатый, У. Баттен, умер в пути.

Среди лейденцев «мятежников» не было (мятежные речи «вели некоторые чужаки»). Сомнительно, чтобы ими могли стать наемные специалисты. Они ехали за заработком, которого лишились бы при распаде колонии. Они не предполагали оставаться в ней больше года. Из 17 сервентов шестеро были подростки и одна женщина. Сервенты «святых», составлявшие большинство в в этой категории пассажиров (13), были обращены лейденцами в свою веру, по крайней мере нанимались из людей, сочувствовавших ей и собиравшихся по окончании срока контракта остаться в колонии. Таким образом, из сервентов потенциальными «мятежниками» наиболее вероятно считать только четырех, принадлежавших чужакам»[458]. При этом нельзя забывать, что люди, только что законтрактованные, еще не приступившие к ожидавшей их тяжелой работе, но уже получившие кров, питание и одежду, пусть плохие, имели не так уж много оснований для бурного возмущения. Они согласились на кабальные условия контрактов, надеясь через семь лет обрести свободу и обзавестись в Америке землей и хозяйством. В Англии они их не имели или лишились, за что такого рода людей там, как мы знаем, преследовали и наказывали. Вряд ли в этих условиях именно сервенты стали зачинщиками «мятежа», участие в котором грозило им впоследствии жестокими наказаниями и лишало всякой надежды вернуться в среду «добропорядочных» англичан, на что они рассчитывали, отправляясь за океан[459].

Возможное недовольство сервентов, будь то их положением, будь то обращением с ними хозяев, могло, разумеется, находить выход в «мятежных речах». Однако главными «мятежниками» следует скорее всего считать собственно «чужаков», в частности тех из них, которые владели сервентами. «Мятеж» направлялся против «святых». Вернее — против явной претензии их руководителей (Карвер, Брэдфорд, Брюстер) на главенство среди колонистов, против несомненного намерения этих руководителей осуществить свой план организации поселения.

Недовольство не вышло за пределы «мятежных речей». 41 человек[460] поставил под Соглашением свою подпись: 17 «святых», 17 «чужаков», три наемных специалиста и четыре сервента (двое — «чужака» Гопкинса и двое — «святых» Карвера и Уинслоу), как можно полагать, все мужчины, достигшие 21 года, который считался годом совершеннолетия[461]. Что же, кроме предположительного и весьма относительного большинства из общего числа мужчин (наемные специалисты, двое сервентов), помогло лейденцам одержать верх?

Они составляли организованную и духовно спаянную силу, твердо знали, чего хотели. Этого нельзя сказать о «чужаках». Претендовавший на лидерство Мартин дискредитировал себя. Руководители «святых», исполняя наставление Робинсона, привыкшие к пропаганде своих взглядов, проявлявшие «христианское милосердие» к заболевшим спутникам, поддерживаемые всей церковной общиной сепаратистов, относительно более образованные, не могли не пользоваться авторитетом. Он рос с падением престижа Мартина.

Все пассажиры «Мэйфлауэр», как упоминалось, были связаны с купцами. Капитан, несомненно, делал все возможное, чтобы привезти в Англию благоприятный отчет об основанной колонии, а не известие о разбежавшейся мятежной толпе. Далеко не все «чужаки», вложившие в предприятие свои, пусть небольшие, средства, как правило последние, имели мужество порвать с предприятием. У колонистов был с собой очень скромный запас продовольствия и снаряжения, которые до высадки на берег находились в руках капитана. Поселение в девственной стране можно было основать только общим трудом. Это предусматривал и договор, которым основывалось предприятие. Всем предстояло пользоваться из общих запасов. Один или даже несколько человек, решившие отделиться от остальных в незнакомой стране, при наступавшей зиме, возможном нападении индейцев, усталости от путешествия и недостатке припасов, шли бы на смертельный риск. На попечении многих были женщины и дети, составлявшие половину всех колонистов. «Здравый смысл» играл на руку лейденцам. К тому же они предложили заключить Соглашение, которое формально никого не ущемляло. К его подписанию привлекали даже сервентов.

«После этого, — как о само собой разумевшемся писал Брэдфорд, — они избрали, а скорее утвердили м-ра Джона Карвера (человека набожного и уважаемого ими) своим губернатором (governor) на текущий год» (Б, 107)[462].

Слова «скорее утвердили» подтверждают предположение, что «святые» заранее готовили почву для заключения Соглашения, текст которого, несомненно, составили их руководители, положив в основу письмо Робинсона. Избранием Карвера они закрепили свое преимущественное влияние среди пилигримов и осуществили план создания колонии с внутренним самоуправлением.

Ничто не говорит о том, что Соглашение имело исключительной целью «подчинить недовольных своим положением кабальных слуг господствующей группе поселенцев». Более того, против обыкновения тех лет и английской юридической практики сервентов призвали стать участниками утверждения чрезвычайно важного документа. Истина, как представляется, лежит глубже, чем хочет ее видеть автор приведенных строк. При всей конкретности и даже «случайности» этого документа, при том, что пилигримы, заключая его, «были весьма далеки от мысли, что они делают что-либо, имеющее великое принципиальное значение», при том, что они стремились лишь удовлетворить «свои ближайшие жизненные нужды и ничего более», Соглашение было очень емким. Оно включало «ближайшие нужды», цели, запланированные лейденцами ранее, а также те, которые диктовались объективными условиями общественной жизни, продуктом которых и участниками которой были все пилигримы. Часть этих общих целей могла осознаваться, могла представляться смутно, могла не осознаваться или восприниматься в искаженном виде, обусловленном мировоззрением данных людей.

«Святые» составляли независимую конгрегационалистскую церковь, стоявшую на левом фланге английской реформации. Но они находились достаточно далеко от той «ереси», о которой говорилось в цитировавшемся отрывке из «Крестьянской войны в Германии» Энгельса. Руководимые Робинсоном, лейденские сепаратисты по своим воззрениям стояли где-то между левым крылом полулегальных пуритан-нонконформистов и первыми броунистами, от которых они отмежевывались, считая их учение и поведение слишком решительными. «Робинсон преобразует страстный полемический броунизм в конгрегационализм», — заключал один из исследователей этого вопроса[463]. Робинсону приписывают происхождение термина «индепендент»[464].

Пока достаточно сказать, что «святые», несмотря на все испытанные лишения и гонения, были умеренными сепаратистами. В сознании «чужаков» не было и следов «еретических» идей. Те и другие считали подневольное положение сервентов вполне нормальным и, кто мог, имели их еще в Голландии и в Англии. Участие сервентов в подписании Соглашения не предполагало и не рассматривалось ни ими самими, ни их хозяевами как изменение существовавших между ними отношений. В ином случае это, несомненно, нашло бы какое-то отражение в документе, являясь мерой слишком значительной и радикальной, идущей вразрез с английскими законами. Наоборот, в документе словами о «верноподданности» английскому королю подтверждались автоматически владение сервентами, власть над ними, возможность их почти рабской эксплуатации, обязанность сервентов под страхом жестоких наказаний выполнять условия контрактов. Статус сервентов в колонии, как мы увидим, в принципе остался неизменным, повторяя английские и виргинские образцы. Обстановка колонии придавала уже наложенным краскам лишь специфические оттенки.

Сервентов призвали подписать соглашение не как равноправных колонистов и не для того, чтобы чем-то специально обременить их. Их связывали круговой порукой при учреждаемом самоуправлении, обязывали подчиняться будущим местным законам на время контракта и по истечении его действия. Ведь освободившись, слуги формально приобретали все права подданных английского короля наравне с другими колонистами, а следовательно, в каких-то случаях теоретически могли апеллировать к английским законам, если местные в чем-то с ними расходились, ущемляя чьи-то права. В то же время, что не менее важно, подписывая Соглашение, слуги как бы утверждали для себя и других слуг право по истечении срока контракта стать полноправными колонистами и пользоваться льготами местного законодательства. Другое дело, что ни английские, ни местные условия, что мы видели на примере Виргинии, почти не давали освободившимся сервентам возможности воспользоваться своими формальными правами.

Остается прокомментировать утверждения тех авторов, которые связывают Соглашение на «Мэйфлауэр» с особенностями американского государственного строя, установленного после завоевания независимости.

Начнем с упоминания о том, что основанная пилигримами колония не являлась — в наиболее употребительном смысле слова «пуританин» — пуританской колонией[465]. Она не была и «первым жизнеспособным поселением» англичан в Америке. Когда «Мэйфлауэр» подошел к мысу Код, виргинская колония существовала уже более 10 лет, и ей предстояло жить долго. Являлась ли основанная пилигримами колония (1620 г.) «зародышем» Соединенных Штатов? Да. Но им являлась и Виргиния (1606 г.), и более поздние Массачусетс (1629 г.), Мэриленд (1634 г.), и другие колонии.

Каждая из них находит в своей ранней истории что-то, что дает ей право считать себя таким «зародышем».

О специфических обстоятельствах, связанных с появлением Соглашения, уже говорилось. Они, кроме прочего, обусловили как подписание его сервентами, так и четко выраженное признание власти короля. Мы знаем, что характерной особенностью колонизации Виргинии было возникновение плантационного хозяйства. В каждой английской колонии, основанной в рассматриваемое время, имелись свои особенности развития. Но все эти колонии были порождены единым всеобъемлющим процессом — развитием в Англии буржуазных отношений. Занесенные на американскую землю, семена этих отношений, прорастая и давая всходы, обнаруживали указанные особенности, сохраняя свою первородную буржуазную основу.

Сделав эти предварительные замечания, можно подойти к решению вопроса о том, насколько Соглашение на «Мэйфлауэр» можно считать «зародышем» американской конституции. Их соединяет нить длиной более чем в 150 лет. Она нисколько не толще той, которая, будучи длиннее на год, связывает конституцию с Генеральной ассамблеей Виргинии или некоторыми другими установлениями раннего колониального периода в истории США. Соглашение на «Мэйфлауэр» и американскую конституцию, несмотря на их отдаленность друг от друга во времени, объединяет, как когда-то пилигримов и виргинцев, то, что оба явления порождены буржуазным развитием страны. Остальное зависело от степени этого развития и конкретных обстоятельств появления документов.

Если признать это, то отпадают многие трудности, возникавшие у тех, кто ищет чуть ли не буквального сходства в тексте документов, кто старается во что бы то ни стало найти четкую классовую направленность Соглашения, и у тех, кто пытается уклониться от констатации незримого присутствия такой направленности. В Соглашении на «Мэйфлауэр» и, как мы убедимся далее, в других важнейших установлениях и проявлениях общественной жизни первых английских колоний в Северной Америке содержались в зачаточном состоянии те классовые и иные противоречия, которые, обусловленные местом и временем, существуют в буржуазном обществе и влияют на степень его демократичности.

В Соглашении на «Мэйфлауэр» это нашло, в частности, выражение в подписании его частью сервентов при сохранении всех прав хозяев на владение этими сервентами. Преобразованные временем, те же противоречия проступили в американской конституции.

Почему же стало традицией выделять в качестве «зародыша» Соединенных Штатов прежде всего Соглашение на «Мэйфлауэр»? Не потому, что оно было первым общественным установлением колонистов. Но потому, что в Соглашении отражены складывавшиеся элементы прогрессивного для того времени буржуазного общества, еще, правда, далеко не ставшие для пилигримов «идеей суверенитета народа», «идеей о праве самого народа устанавливать власть, государственное управление», «идеей республиканизма и государственной независимости». Главным же образом под влиянием американской историографии. Целый ряд «случайностей», а точнее обстоятельств: определенный состав пассажиров «Мэйфлауэр», прибытие корабля к мысу Код и др. — придали заключенному Соглашению вид, наиболее подходящий для того, чтобы истолковать его как первый опыт «американской демократии»[466].

Как мы помним, не предполагавший о появлении такого термина Робертсон характеризовал Соглашение как «принципы человеческого благоразумия». После появления этого термина в зависимости от отношения к скрывавшемуся в нем содержанию авторы выводили из Соглашения или американские демократические институты, или узаконение эксплуатации трудящихся. На деле зачатки того и другого содержались в нем неразделимо и существовали не потому, что они были американскими, а потому, что были буржуазными, отражали, хотя еще далеко не полно, принципы новых буржуазных отношений.

Роль, которую исследователи, прежде всего американские, отводят Соглашению на «Мэйфлауэр» в формировании общественных институтов США, требовала хотя бы краткого историографического обзора. Но даже самый краткий обзор такого рода неизбежно приводит к необходимости делать выводы, которые выходят за ограниченные рамки определения условий происхождения и содержания данного исторического явления. Дальнейшее изложение материала покажет, однако, что выводы, сделанные в данной главе, базируются на всем объеме имеющихся в нашем распоряжении фактов по всем изучаемым колониям.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ «НОВЫЙ ХАНААН»

Корабль стоял у берега. Подписали Соглашение. Избрали губернатора. Однако сойти на землю в этот день пассажирам «Мэйфлауэр» так и не удалось. Бот, привезенный для нужд колонии, оказался неисправным. Его спешно чинили. Мысль о том, что они не коснутся берега, представлялась невероятной. Кроме того, требовалось топливо для камбуза и обогрева отсыревших помещений корабля. Завтра — воскресенье (протестантская «Суббота»), «день Бога», предназначенный только для духовных забот. Решили, воспользовавшись корабельной шлюпкой, отправить хотя бы разведчиков. Отобрали 16 «хорошо вооруженных людей» (Б, 98). Их возглавил Майлз Стэндиш — «капитан» пилигримов, ветеран войны в Голландии против испанцев[467]. Разведчики долго бродили по дюнам и лесу. Никого не встретили. Вернулись с наступлением темноты, принеся с собой хворост и съедобные ракушки.

Следующий день, 12 ноября, посвятили богослужению; 13-го на той же корабельной шлюпке перевезли наконец на берег всех пассажиров, способных двигаться. Отбуксировали туда и бот для дальнейшего ремонта. Опять собирали хворост и ракушки. Женщины стирали, дети резвились. Ожидая, когда будет починен бот, в тех же занятиях провели еще день, омраченный сообщением плотников, что окончание их работы задерживается. Бот требовался не только для сообщения с землей. На нем предполагали отправиться на поиски места, подходящего для основания колонии. Моряки торопили с высадкой, боясь, что наступившая зима затруднит их возвращение на родину. Оставался единственный выход — пешая экспедиция.

15 ноября она вышла в поход: прежний отряд Стэндиша («у каждого его мушкет, меч и латы») и трое влиятельных пассажиров — Уильям Брэдфорд, Стэфен Гопкинс и Эдвард Тилли — «для советов и наставлений»[468]. В первый день пути издали заметили пять-шесть индейцев с собакой, которые скрылись в зарослях. Пытались догнать их, заблудились. Ночевали в лесу. Утром вышли на расчищенное место, которое оказалось заброшенным маисовым полем. За ним обнаружили несколько захоронений, остатки разрушенных туземных жилищ, брошенную утварь. Порывшись, к своей радости, нашли медный корабельный котел и несколько корзин с зерном и початками маиса.

«…Мы поставили вокруг часовых, а двое или трое выкапывали зерно. При этом нас занимала мысль, что же делать с этим зерном и с этим котлом. После длительного обсуждения мы решили взять котел и столько зерна, сколько мы сможем унести с собой… Мы взяли все початки, а очищенным зерном наполнили котел с таким расчетом, чтобы два человека могли нести его на палке, а кроме того, каждый набил зерном свои карманы; остальное мы закопали, ибо, тяжело вооруженные, не могли нести больше», — записано в «Журнале» пилигримов[469], о котором будет рассказано далее.

Двинулись в обратный путь к кораблю. Миновали разрушенный палисад и остатки бывшего форта, вероятно сооруженных когда-то европейцами. Пересекли реку, которую видели еще с моря. Переночевав в лесу, утром пришли к своим.

Когда бот наконец был исправлен, к брошенной индейской деревне выслали новую экспедицию (около 30 человек). Как узнали об этом позже, жители деревни оставили ее из-за распространившейся среди них смертельной болезни, занесенной экипажем какого-то европейского корабля. Кроме зерна, на этот раз нашли еще запас бобов. «Зерно и бобы они унесли, предполагая за все заплатить индейцам при встрече с кем-нибудь из них (как спустя шесть месяцев они и сделали к полному удовольствию индейцев)» (Б, 100). Место, где удалось столь неожиданно и удачно поживиться, назвали «Корнхилл» (Маисовый холм). Некоторые предлагали здесь обосноваться. Отговорил моряк Роберт Коффин (Коппин), уже побывавший у мыса Код и утверждавший, что дальше по берегу места более подходящие для поселения. Он, как выяснилось, был прав. Но не встреться им Корнхилл, не встреться он до снега, который бы все скрыл от глаз, «они могли бы умереть с голоду, так как не имели своих семян, у них не было никакой возможности (как показало будущее) где-нибудь достать их до нового урожая» (Б, 100).

6 декабря, переждав непогоду и выслушав многочисленные ругательства и угрозы моряков, рвавшихся домой, отправили в разведку еще один отряд. Шли на боте. «Было очень холодно, и морские брызги, замерзая на их одежде, делали их похожими на стеклянные фигуры» (Б, 101). Сойдя с бота, продолжали путь по берегу. Видели группу индейцев. К вечеру второго дня выбрали удобное место для ночлега и огородили его сваленными деревьями. «Будучи очень уставшими, они расположились на отдых. Но около полуночи услышали ужасный и громкий вой, одновременно часовой закричал: «К оружию! К оружию!» Они вскочили с оружием в руках и сделали несколько выстрелов из мушкетов, после чего наступила тишина. Решили, что это была стая волков или других диких зверей; один из моряков сказал им, что он часто слышал подобные звуки на Ньюфаундленде» (Б, 101). Остались там же до утра. Когда сели завтракать, вновь услышали знакомый устрашающий вой, несколько изменившийся. В то же время увидели одного из своих, бежавшего от бота с криком: «Индейцы!» В следующий момент полетели стрелы. Все побежали к боту. Достигнув его, начали отстреливаться. Индейцы отступили. Англичане преследовали их до опушки леса. «Они не испугались индейцев и не проявили малодушия», — записал в своей «Истории» Брэдфорд (Б, 102–103).

Приведенные слова летописца пилигримов заслуживают внимания. В отличие от подавляющего большинства других европейцев, приезжавших в Америку, среди пассажиров «Мэйфлауэр» почти никто, если исключить Стэндиша, не держал до этого в руках боевого оружия. Вероятно поэтому их пули так и не задели краснокожего воина, который в описываемом случае продолжал стрелять в них из лука, когда его товарищи уже скрылись в лесу. Индейцы, по представлениям, сложившимся к тому времени в Англии, казались пилигримам опасными и жестокими врагами. Может быть страх перед ними в большей мере, чем добропорядочность, заставил их подумать о необходимости расплатиться за продукты и вещи, унесенные из Корнхилла. Совершенное индейцами нападение должно было укрепить тревожные представления и страхи. Таким образом, слова Брэдфорда не просто констатация мужества, но мужества, преодолевшего страх, мужества людей, входивших в новую жизнь, во всем отличавшуюся от прежней.

Отбив нападение, поплыли дальше. Когда стало смеркаться, пошел мокрый снег, сгущавший темноту. Налетевший шквал сорвал парус, сломал мачту и едва не перевернул судно. К счастью, от берега было недалеко. Пристали с большим трудом. Наступила морозная ночь. Мокрая одежда обледенела. Развести костер не решались, опасаясь индейцев. Без сна, не выпуская из рук оружия, сидели у пары чуть тлевших поленьев. Утром (9 декабря) обнаружили, что находятся на острове[470], расположенном в бухте, которая показалась удобной для стоянки кораблей. Весь этот и следующий день посвятили ее осмотру.

11 декабря сошли на берег материка. Здесь протекало несколько ручьев с хорошей питьевой водой, которые пересекали заброшенные, как в Корнхилле, маисовые поля. Дальше простирались леса. Место понравилось. «По крайней мере оно было лучшим из тех, что они видели, а время года и их тогдашние насущные нужды заставляли довольствоваться тем, что казалось хотя бы подходящим» (Б, 104). (День первой высадки пилигримов на месте будущего Нового Плимута, прежде индейская деревня Патуксет, считается в США праздничным и носит название «День праотцов», или «День отцов-пилигримов»: Forefathers Day.)[471]

С радостным сообщением вернулись на «Мэйфлауэр». 16-го корабль пересек бухту, образуемую мысом Код, и вошел в соседнюю, меньшую, но более закрытую, в ту, что облюбовали разведчики. Началась разгрузка, поиски площадки для строительства первого здания — общего жилья и одновременно склада. Выбрали место на возвышенности в южной части бухты (ныне Плимутская скала). К постройке дома приступили 25-го, тем положив начало городу Новый Плимут.

Существует немало предположений относительно того, почему было избрано именно это название. Согласно одному из них, пилигримы дали его в память своего отплытия в Америку из Плимута. Более вероятным, однако, представляется предположен ние издателя «Истории» Брэдфорда — У. Т. Дэвиса. Он напоминает, что место, где обосновались пассажиры «Мэйфлауэр», было названо «Плимутом» на карте Новой Англии Джона Смита (Б, 112, сноска 2). Это название, как и другие, повторяющие английские, дал в свое время будущий король, а тогда принц Карл, которому капитан Смит посвятил свой труд. Добавить «Новый» теперь, когда появилось реальное поселение, было необходимо для отличия его от одноименного английского города[472].

Стояла зима, а потому пилигримы продолжали ютиться на корабле. Еще недостроенный «общий дом» загорелся, и его с трудом спасли. «Серьезные первоначальные трудности вызвали недовольство и ропот среди одних, мятежные речи и недостойное поведение — со стороны других; но все это вскоре было погашено и преодолено мудростью и терпением, а также справедливостью и равным ко всем отношением губернатора и лучшей части людей, которые тесно сплотились и играли решающую роль. Самым печальным и горестным было то, что в течение двух-трех месяцев половина людей погибла, особенно в январе и феврале, из-за суровой зимы, отсутствия жилищ и других удобств, из-за цинги и других болезней, которые явились результатом долгого путешествия и трудных условий, в которых они оказались; иногда в указанные месяцы умирало по два-три человека ежедневно; из ста с лишним человек осталось едва пятьдесят[473], из которых в самые тяжелые моменты здоровыми оказывались не более шести или семи и которые, да будут они помянуты добрым словом[474], не считаясь с собственными страданиями, со временем дня и ночи, рискуя собственным здоровьем и не жалея сил, рубили для других дрова, разжигали огонь, готовили им пищу, стелили им постели, стирали их отвратительно грязную одежду, одевали и раздевали их; одним словом, делали всю необходимую работу…» (Б, 107–108).

В это время индейцы показывались редко, только издали. Однажды они унесли оставленные без присмотра инструменты. 16 марта 1621 г. произошло удивительное событие. Индеец, шедший навстречу колонистам, заговорил по-английски. На ломаном языке, но по-английски! Выяснилось, что он из тех мест, куда приходили английские корабли для ловли рыбы. Звали его Самосет. Он рассказал, что недалеко от Нового Плимута живет индеец по имени Сканто, говорящий на языке бледнолицых гораздо лучше него[475]. Англичане пожаловались гостю на совершенную у них кражу.

Через несколько дней Самосет привел с собой группу индейцев, вернувших поселенцам похищенные у них инструменты. Это послужило началом к установлению добрососедских отношений. 22 марта лагерь пилигримов посетил вождь конфедерации вампаноагов Массасойт («Желтое перо») в сопровождении «свиты». В качестве переводчика выступал Сканто. Очевидец вспоминал: «Все, что здешний король считает нужным, получает восторженное одобрение его подданных; пока он сидел рядом с губернатором, он дрожал от страха. Физически он очень сильный человек, цветущего возраста, ловкий, с серьезным выражением лица, немногословный. Своим одеянием ои мало, почти совсем, не отличается от остальных индейцев — только нитью белых костяных бус на шее…»[476].

Англичане остались довольны встречей. Их радовал, вероятно, страх Массасойта, если этот страх не выдумка автора цитируемых строк. Они не могли не понимать, однако, проходящую силу страха, скорее всего вызванного необычайностью обстановки. Они помнили, что находятся в окружении индейских племен, не слишком еще были уверены в себе. Поэтому англичане предложили Массасойту заключить с ними договор о мире. Видя дружеский прием, радуясь полученным подаркам, вождь согласился[477].

Договор гласил (Б, 111):

1. Массасойт и его соплеменники не будут нападать на колонистов и не будут наносить им никакого материального ущерба.

2. В случае нарушения условий Первой статьи вождь выдаст виновных властям Плимута для соответствующего наказания.

3. В случае пропажи какой-либо вещи у колонистов или у индейцев стороны примут меры к их нахождению и возвращению хозяевам.

4. При неспровоцированном нападении какого-либо противника на поселенцев или соплеменников Массасойта обе договаривающиеся стороны обязуются прийти на помощь друг другу.

5. Вождь оповестит о настоящем договоре соседние племена конфедерации и убедит их не нарушать покой колонистов, а также заключить с ними аналогичный договор.

6. Перед вступлением на территорию поселения индейцы будут оставлять свое оружие за его пределами.

Договор не был абсолютно равноправным, накладывая на индейцев большие обязательства (ст. 1, 2, 6-я), чем на европейцев. Со временем это даст себя знать — с увеличением числа колонистов, с их более свободным передвижением по стране. Но следует отдать должное пилигримам: к своим непосредственным соседям они относились достаточно лояльно, вначале — из осторожности, позже — не видя в них опасности. Поэтому договор, заключенный в 1621 г., просуществовал более полувека.

В описываемый момент этот договор отдалял, по крайней мере на какой-то срок, опасность нападения, отразить которое малочисленным, голодным, больным и не построившим укреплений англичанам было бы очень трудно. Тогда же в лице Сканто они обрели своего ангела-хранителя. Он остался жить с ними, и они по достоинству оценили его как «помощника, неожиданно посланного Богом для их благополучия» (Б, 111). Сканто стал их постоянным переводчиком, посредником и проводником. Он научил их сажать маис, ловить рыбу, охотиться и делать тысячу других дел, необходимых для жизни среди дикой природы.

21 марта 1621 г. «Мэйфлауэр» покинул последний задержавшийся на нем пассажир. 5 апреля корабль уплыл на родину. Колонисты могли полагаться теперь только на собственные силы. Они расчищали землю, ухаживали за посевами, строили дома, разводили огороды. К дому прилегал приусадебный участок (сад) размером в 8,25 фута по фронту и 49,5 фута в глубину на каждого приписанного к дому жильца (одинокие колонисты присоединялись к какой-нибудь семье)[478]. Кроме возведения дома, что стало делом отдельной семьи, и периодической обработки приусадебных земельных участков ее отдельными членами, вся остальная жизнь колонии согласно договору, заключенному с лондонскими купцами, строилась, как в свое время в Виргинии, на коллективных началах: общий труд, общий склад, централизованное и равное распределение продуктов, инструментов и т. д.

Вскоре после ухода «Мэйфлауэр» умер Карвер. Общее собрание свободных колонистов (General court, Assembly, Generality) избрало новым губернатором Уильяма Брэдфорда. Он был нездоров. Поэтому избрали ему помощника, тоже из «святых», — Исаака (Айзека) Эллертона. Отдаленность от метрополии, немногочисленность колонистов и сплоченность лейденцев создавали условия, при которых губернатор, избранный из числа последних, пользовался большой властью и значительной свободой в учреждении общественных установлений. Одно из них ввели 12 мая 1621 г. В этот день состоялась первая женитьба. За отсутствием священника Брэдфорд совершил обряд, наблюдавшийся им в Голландии, т. е. скрепил гражданский брак, который утвердился в Новом Плимуте как постоянный институт.

Брэдфорд руководил Плимутом с перерывами (по одному году) до 1656 г. По словам Эндрюса, с которым можно согласиться, Брэдфорд правил «доброжелательно, но почти самодержавно»[479]. Общие собрания, особенно в первые годы, созывались редко и по инициативе самого губернатора. Его активно поддерживали У. Брюстер, С. Фуллер, И. Эллертон и Эдвард Уинслоу, а из «чужаков» — С. Гопкинс и М. Стэндиш, ставший верным соратником лейденцев, хотя, как упоминалось, есть некоторые основания считать его католиком. Все они, исключая Стэндиша, приехали в колонию со своими сервентами, т. е. были людьми относительно состоятельными, на чем в немалой степени основывался, как видно, их авторитет и что делало их горячими сторонниками «законного» порядка, ими вводимого.

В церковных делах лейденцы, тем более их руководители, пользовались несомненным преимущественным влиянием. У них уже была церковь, состоявшая из дисциплинированных прихожан, один из которых был губернатором колонии, а другой — его помощником. Это позволяло им так или иначе пресекать действия «чужаков», шедшие вразрез с моралью «святых». «Чужаки», оказавшиеся организационно и духовно слабее еще в дни путешествия на «Мэйфлауэр», потеряли к тому же Мартина (он умер зимой) — единственного, кто проявлял общественную активность. Без привычного духовного руководства со стороны священников далеко не все умевшие читать и писать «чужаки» не могли не пасовать перед знаниями Брюстера, перед религиозной убежденностью «святых». Все это привело к тому, что некоторые «чужаки» вступили в сепаратистскую церковь. Остальные, еще не сделав этого, сами или под скрытым давлением, посещали проходившие в ней богослужения и дискуссии, тем более что они порой как бы заменяли Общие собрания.

По правилам сепаратистской церкви пастор конгрегации избирался из дипломированных священников, окончивших университет, но принявших ковенант данной церкви. Это, кроме, может быть, дани традиции, объяснялось главным образом необходимостью толкования и обсуждения библейских текстов, составлявших одну из основ сепаратистского богослужения. Так как священника в Новом Плимуте не было, то пришлось, как и в вопросе о браке, отступить от правила. Обязанности священника исполнял старейшина Брюстер с помощью дьякона Фуллера. Кроме духовных функций, они осуществляли также назидательные, воспитательные и даже репрессивные. Для этого использовались как проповеди, так и личные беседы, как церковные предупреждения, так и церковные осуждения. Совмещение в лице Брэдфорда власти губернатора и авторитета одного из важнейших членов церкви укрепляли и эту власть, и церковь.

Только с отплытием «Мэйфлауэр» началось настоящее знакомство колонистов с окружающим их миром. До этого они все еще оставались как бы пассажирами корабля. Теперь, отвернувшись от моря, они решили разведать окружавшие леса, а заодно посетить своего союзника Массасойта. Для этого выделили Уинслоу и Гопкинса. Захватив подарки, 2 июля 1621 г. они отправились в поход, но вернулись. На пути им встречались пустеющие индейские деревни, где не было здоровых людей и где больные не успевали хоронить умерших: шла эпидемия. В то же время удачей обернулось исчезновение колониста Джона Биллингтона, потерявшегося в лесу. После долгих блужданий он нашел приют у индейцев того племени, чьи продовольственные запасы пилигримы унесли из Корнхилла. Индейцы привели Джона в Плимут. Здесь им возместили понесенный убыток, после чего с ними был заключен мирный договор.

В Плимуте поселился воин из племени Массасойта Хобомок — «сильный мужчина, уважаемый индейцами за свою храбрость и способности; он был предан англичанам и верен им до самой смерти» (Б, 119). Пилигримы получили второго проводника и переводчика; это расширило их возможности исследования страны.

Лесные встречи не всегда оканчивались благополучно. Однажды колонисты получили известие о том, что на союзных с ними индейцев напали наррагансеты, обитавшие в значительном отдалении от Плимута, на юго-запад от него. Для выяснения послали Сканто и Хобомока. Их перехватили по дороге воины одного из племен конфедерации Массасойта. Вождь этого племени Корбитант — противник дружбы с англичанами — обвинил гонцов в измене. Хобомок сумел вырваться и бежал в Плимут. Он сообщил, что Сканто грозит гибель. Собрали военный совет, который постановил отправить к Корбитанту Стэндиша во главе отряда из 14 человек, чтобы освободить Сканто. В случае, если проводник убит, предписывалось обезглавить зачинщика конфликта.

14 августа отряд пустился в путь. Корбитанта в предполагаемом месте не оказалось. Сканто был жив и невредим. Без жертв, однако, не обошлось. К деревне подошли ночью. Окружив ее, запретили кому-либо покидать жилища. Несколько воинов попытались бежать. По ним стреляли и троих ранили.

В сентябре группа плимутцев посетила на боте Массачусетскую бухту, носившую это название по имени обитавших по ее берегам индейцев. Там впервые выменяли на свои товары бобровые шкурки и меховую одежду.

Наступило «бабье лето» (по-американски — «индейское»). Собрали первый урожай с общего поля. Маис, посаженный под руководством Сканто, уродился хорошо, европейские культуры (пшеница, горох) — плохо. Этому не приходилось удивляться: далеко не все умели заниматься земледелием, недостаточно подготовили почву. Как бы то ни было, урожай собрали, норма муки в рационе увеличилась. Решили устроить «День благодарения». Он состоялся в октябре 1621 г.[480] Пригласили Массасойта и других гостей. Индейцы принесли с собой пять оленьих туш. Обедали, состязались в стрельбе, танцевали. («День благодарения — национальный праздник США. С 1863 г. по решению президента Авраама Линкольна отмечается в последний четверг ноября.)

В один из ноябрьских дней[481] прибежал индеец и сообщил о приближении «большой крылатой пироги». В первый момент забеспокоились: не голландцы ли? Приготовились к защите. Тревога была напрасной: прибыл корабль из Англии — «Форчун», на борту которого находилось 12 «святых» (девять мужчин, две женщины, один ребенок) и 23 «чужака» (17 мужчин, две женщины, четверо детей).

Радость встречи была омрачена, когда выяснилось, что привезены самые мизерные запасы продовольствия и снаряжения. В сопроводительном письме учредитель компании Томас Уэстон сообщал, что не мог выполнить просьбу поселенцев, касавшуюся условий договора с купцами. То, что «Мэйфлауэр», пробыв в Америке так долго, вернулся без всякого груза на продажу, несказанно возмутило лондонских компаньонов. Заикнись он, Уэстон, о просьбе колонистов, купцы «не выделили бы и пенни» на снаряжение «Форчун». Сам Уэстон тоже не одобрял пилигримов: «То, что вы ничем не загрузили корабль, удивительно и в высшей степени неприятно. Я знаю, причиной этому было ваше трудное положение и болезни, но я полагаю, — в большей мере недостаток рассудительности, чем слабость рук. Было бы сделано гораздо больше, не трать вы четверти времени на рассуждения, споры и совещания — ну, да это прошлое», — заканчивал он свое внушение (Б, 122).

Прав ли был Уэстон, неизвестно. Во всяком случае пилигримам было ясно, что, невзирая ни на какие трудности, они должны приступить к заготовке груза для «Форчун», если не хотят потерять компаньонов и надежду на помощь с родины. Утешением служило известие о получении патента на занимаемую территорию.

Патент, утвержденный 1 июня 1621 г.[482], был выдан Советом Новой Англии на имя Джона Пирса и его компаньонов, «уже отправивших и собирающихся отправить на свой счет и своими заботами себя и других лиц в Новую Англию, а там основать и построить город, а также осуществить заселение для прогресса всей страны Новая Англия». В вознаграждение за эту деятельность и в поощрение ее совет жаловал Пирсу и его компаньонам (их наследникам или доверенным лицам) по 100 акров земли за каждого отправленного колониста или за собственный переезд в Америку за свой счет с правом использования ее богатств (недра, рыболовство, охота). Земля для заселения могла быть избрана в любом не занятом англичанами месте Новой Англии. Кроме индивидуальных наделов, 1500 акров земли предоставлялось на общие нужды поселенцев. После удачной колонизации ими полученной земли они могли ходатайствовать перед советом о получении дополнительных наделов в 50 акров. С каждых 100 акров следовало выплачивать совету «ежегодную ренту в 2 шиллинга», но только по истечении семилетнего владения. «Джону Пирсу, его компаньонам-предпринимателям и колонистам (Associais Vandertakers & Planters)[483] предоставлялось право на управление колонией[484]. На них же возлагалась обязанность оборонять колонию. Патент был выдан на семь лет.

Иначе говоря, пилигримы, оказавшиеся в Новой Англии случайно, получили право остаться на занятом месте. Их самоуправление санкционировалось. Колонисты-компаньоны могли рассчитывать на получение земли[485].

На «Форчун» в колонию приехал Роберт Кашмен, представитель пилигримов в Лондоне. Подтвердив слова Уэстона, он убеждал плимутцев, пугая голодной смертью, завершить оформление договора с купцами, который колонисты еще не подписали. Они не сделали этого, надеясь, что после их отъезда из Англии Уэстону и Кашмену удастся исключить из договора нежелательные для них обязательства. Поэтому даже сейчас они ответили Кашмену требованием отменить общее хозяйство колонии. Они утверждали, что оно неэффективно, нерационально и порождает безответственность при исполнении обязанностей. Кашмен умолял не поднимать этого вопроса в создавшихся условиях. Колонисты, как видно, упорствовали. Тогда посланец из Лондона прибег к аргументации, рассчитанной на специфику аудитории.

12 декабря 1621 г. Кашмен собрал пилигримов в «общем доме», где прочел им проповедь, отталкиваясь от слов Евангелия: «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» (Первое послание к коринфянам, X, 24). Он говорил: «Народ Израиля провел в Ханаане уже семь лет, когда землю распределили между коленами, и много больше, когда ее разделили между семьями; а почему хочешь ты иметь собственное владение? Потому что ты хочешь жить лучше твоего соседа и презираешь его за бедность? Но кто, спрашиваю я тебя, принес впервые такое разделение в мир? Разве то был не Сатана, которому не понравилось его равенство с его собратьями, и который хотел водрузить свой трон выше звезд?.. Если бы было разумнее и практичнее разделение на мое и твое, тогда бы и Бог, вероятно, предоставил бы тебе одни небеса, а соседу — другие». Использовал Кашмен и еще один довод: он сослался на письмо Робинсона, который обращался к лейденцам: «Братья, я надеюсь, что у меня нет необходимости убеждать вас подчиняться тем, кого Бог поставил над вами, в церкви и в сообществе… призывать вас к миру, который является гарантией совершенствования»[486].

Угрозы купцов, наставления Робинсона и доводы Кашмена сделали свое дело. Колонисты подписали договор, а следовательно и обязались сохранить общее хозяйство. О нем следует сказать особо.

Робертсон, писавший в XVIII в., рассуждал следующим образом: колонисты наивно полагали, что Священное писание содержит не только все духовное богатство, но и все нормы общественного бытия. «Под влиянием этих диких представлений колонисты Нового Плимута, имитируя первых христиан, объединили свое имущество и, подобно членам одной семьи, работали все сообща для общей пользы. Однако, хотя такое решение, может быть, выявляет искренность их веры, оно задержало прогресс колонии»[487]. Прошло время, и такое объяснение стало казаться недостаточным и неточным. В начале XX в. Эдвард Чаннинг указал на то, что общее хозяйство пилигримов — одно из условий договора с купцами: «В течение семи лет не должно было быть частной собственности на землю и вознаграждения специалистам за их труд. Все это время все произведенное шло в общий склад, откуда все снабжались питанием и одеждой, независимо от способностей или прилежания… Причина всех их несчастий почти полностью лежала в «равенстве условий»»[488].

Выводы, подобные приведенным, иногда их комбинация существуют в американской историографии и по сей день. Правда, с течением времени к ним все чаще стали прибавлять общие рассуждения на тему, хороша ли система общего, коллективного и коммунистического хозяйства в принципе.

Откуда взялось и на чем основывалось общее или коллективное хозяйство плимутской колонии? Из «диких» или «божественных» представлений пилигримов, вернее лейденцев? Несомненно, некоторые библейские представления «святых» помогали им в какой-то мере мириться с установленной системой, а их лидерам — убеждать не очень ей противиться. Насколько можно судить, именно «чужаки» подняли вопрос об ее отмене. Но систему общего хозяйства придумали не «святые», которые сами терпели ее только потому, что боялись порвать с купцами. Придумали ее и не купцы — их компаньоны. Это была уже практиковавшаяся система, в частности в Виргинии.

Цель системы, мы знаем, заключалась в том, чтобы с возможно меньшими издержками основать колонию и возможно скорее получить от нее прибыль. Это явствует из цитировавшегося ранее письма Уэстона. В Виргинии над ней не было того религиозного покрова, которым она была скрыта в Новом Плимуте. Но в последнем, используя терминологию Бэкона, «насаждение лесов» составляло большие трудности, чем в Виргинии. Компания, создававшая эту колонию, не шла по своим масштабам и возможностям нп в какое сравнение с Виргинской компанией. Что оставалось делать? Экономить средства за счет продовольствия, рабочих рук, снаряжения и интенсифицировать труд колонистов, направленный на производство товаров колонии, предназначенных на продажу. Этому и служил договор, подписать который вынуждали пилигримов. Однако отдаленность колонии не позволяла постоянно следить за их работой. Первые же успехи в земледелии могли сделать колонистов более независимыми. Поэтому следовало установить круговую поруку и самодосмотр. Всему этому и служила установленная система, которой с самого начала сопротивлялись колонисты и на которой настаивали купцы, хотя опыт Виргинии к этому времени уже выявил ее пороки.

Из сказанного, однако, отнюдь не следует, что коллективный труд нерационален и непроизводителен в принципе, как на примере Виргинии и Нового Плимута пытались утверждать Робертсон, Чаннинг и их последователи. В нашу задачу не входит опровержение подобных утверждений в общетеоретическом и общеисторическом планах. Напомним только, что некоторое время такой труд (и уравнительное распределение продуктов) являлся и для Виргинии, и для Нового Плимута в значительной мере необходимым. Непроизводительным и обременительным для колонистов он становился тогда, когда, в соответствии с сутью колониального коммерческого предприятия, должен был служить обеспечению корыстных интересов субсидировавших предприятие купцов. Как писал А. С. Самойло, «это была форма монополии кредиторов — организаторов на землю, продукцию и торговлю новой колонии, а также на труд колонистов, ничего общего не имевшая с коллективным хозяйством, принадлежащим самим производителям»[489]. Эта форма или система хозяйства, как мы знаем, в Виргинии рухнула. Какова будет ее судьба в Новом Плимуте, выяснится из дальнейшего рассказа. Сейчас обратим внимание лишь на то, что бреши в ней стали обнаруживаться очень скоро. В колонии сразу же началось строительство частных домов, к которым прилагались приусадебные участки. Первый же патент, утверждавший право на занятую территорию, гарантировал получение земли. Виргиния встала на этот путь только через семь лет своего существования и начала движение по нему гораздо мучительнее.

13 декабря 1621 г. «Форчун» покинул Новый Плимут, увозя заготовленные колонистами доски и две бочки выменянных у индейцев мехов. Колонисты полагали, что таким образом возвращают чуть ли не половину предоставленного им кредита. Брэдфорд отправил с уезжавшим Кашменом письмо, в котором объяснял, почему без груза ушел «Мэйфлауэр»: устройство на новом месте, да еще в зимнюю пору, смерть половины людей. Он добавлял: лейденцы «против ожиданий» (что означало — по вашей собственной вине) оказались в компании «с людьми дурных качеств, которые не только сами не хотят делать добра, но и развращают других, вредят им, и т. д.» (Б, 125). Трудно сказать, был ли губернатор справедлив к «чужакам».

Доставка в Англию продуктов колонии, письмо Брэдфорда и доброжелательный рассказ о поселенцах Кашмена могли бы, вероятно, смягчить взаимное недовольство пилигримов и их лондонских компаньонов. Но на пути домой «Форчун» захватили французы и дочиста ограбили корабль и команду, после чего отпустили восвояси. Прибытие «Форчун» в Лондон без груза вывело купцов из себя. Многие из них начали поговаривать о прекращении дела. Чтобы парировать упаднические настроения, чтобы привлечь внимание соотечественников к новому заморскому поселению, Кашмен в 1622 г. опубликовал «Рассказ (или Журнал) об английской колонии в Плимуте».

«Журнал» — первый, судя по всему, печатный источник о жизни пилигримов в Америке. Поэтому необходимо, хотя бы кратко, рассказать о нем, так как наряду с «Историей» Брэдфорда он служит основой нашего (и всякого другого) повествования о пилигримах. «Журнал» открывается обращением «К читателю», в котором подчеркивается полезность для Англии новой колонии. После обращения, автором которого считают издателя книги, следовало «Полезное уведомление», представляющее собой текст проповеди Робинсона к отплывавшим в Америку лейденцам. Следом — еще одно обращение, на этот раз к «Весьма уважаемому другу». Оно было подписано инициалами «Р. К.», за которыми ученые с основанием видят Роберта Кашмена. Представитель пилигримов через своего неназванного или вымышленного друга развивал мысль, содержавшуюся в обращении к читателю, и подтверждал достоверность фактов, сообщаемых в «Журнале» «действующими лицами». Он просил не судить строго манеру письма этих лиц, «более знакомых с земледелием, чем с грамотой»[490].

Сам «Журнал» — дневник путешествия пилигримов по морю и летопись их жизни в Америке до 11 декабря 1621 г. Его авторами считаются Уильям Брэдфорд (Первая часть) и Эдвард Уинслоу (Вторая часть, повествующая главным образом об индейцах). В историческую литературу документ вошел также под названием «Рассказ Мортона» — по фамилии издателя книги[491].

Общий тон «Журнала» очень радужный, за чем, несомненно, скрывалось стремление сделать колонию привлекательной для соотечественников и возможных поселенцев, убедить лондонских компаньонов, что их затраты окупятся. Колония, говорилось в «Журнале», нуждается только в работоспособных людях. Необходимая ей сейчас помощь — временное явление начального этапа заселения.

Книга заканчивалась «Доводами и соображениями», автором которых считается также Кашмен. Доводы заимствовались из Священного писания и направлялись на то, чтобы убедить, что переезд в Америку не противоречит божественным заповедям, более того, санкционирован ими, ибо ведет в страну, где можно избавиться от бедности и нищеты, в которых прозябают многие англичане, и «путь куда лежит через море»[492].

Почти одновременно с «Журналом» сведения о колонии пилигримов появились в «Путешествиях в Новую Англию» Джона Смита. Там, в частности, приводилось письмо недавнего поселенца (прибыл туда на «Форчун»), бывшего виноторговца из Нориджа. Он писал:

«Дорогой кузен,

по прибытии в Новый Плимут, что в Новой Англии, мы нашли всех наших друзей и колонистов в добром здравии, хотя они и были ослаблены из-за отсутствия многих необходимых вещей и нехватки продовольствия; индейцы, живущие вокруг нас, миролюбивы и дружелюбны; страна очень приятная и удобная для жизни… Все мы свободные фригольдеры и не обременены рентой; все, что мы имеем, у нас учитывается и распределяется по сезонам. Здешние колонисты в основном очень религиозные и честные люди; слово Божье проповедуется нам проникновенно каждое Воскресенье (Sabbath). Для разумного умеренного человека здесь есть все необходимое. Я просил бы вас проявить заботу и отправить мою жену и детей сюда ко мне, где я хотел бы видеть всех моих друзей, живущих в Англии,

остаюсь Вашим любящим родственником Уильям Хилтон»[493].

Эдвард Уинслоу в письме «любимому и старому другу», отправленном в Англию тоже с «Форчун», рассказывал: «Бог соблаговолил внушить индейцам большой страх и любовь к нам… Сейчас среди индейцев царит мир, которого не было прежде… Мы ходим по лесу столь же спокойно и столь же безопасно, как на главных дорогах Англии. Мы принимаем их запросто в наших домах, а они дружески одаривают нас олениной»[494].

Прошло немного времени после ухода корабля, и колонистам пришлось отказаться от мысли, будто все индейцы испытывают к ним те чувства, о которых писал Уинслоу. От наррагансетов был прислан пучок стрел и змеиная шкура. Переводчики объяснили: это вызов на бой. Англичане не приняли вызова, но дали «решительный ответ» (Б, 125–126). В шкуру змеи они положили несколько пуль и отправили ее обратно, как бы говоря: мы ответим ударом на удар.

Происшедшее подтолкнуло колонистов принять меры для обороны поселения. Воздвигли палисад со сторожевыми башнями, окруживший жилые постройки и расчищенные участки земли. Все мужское население разделили на четыре военных отряда, закрепив за каждым из них место на случай тревоги.

«Однажды, в день, называемый Рождеством», новые поселенцы и часть старых отказались выполнить предписанную им работу, заявив, что работа в рождественский день противоречит их религиозным убеждениям. Губернатор не настаивал. Через некоторое время «чужаки» затеяли на улице игры, начали громко кричать и петь. «Тогда он подошел к ним и отобрал у них предметы, которыми они забавлялись, и сказал им, что его убеждениям противоречат производимый ими шум и игры. Если все это составляет атрибуты их религиозных убеждений, то пусть они занимаются этим в своих домах, так как улицы не для игр и развлечений. С этого времени ничего подобного не повторялось, во всяком случае открыто» (Б, 126–127).

Первый год существования Нового Плимута заканчивался. Пилигримы утвердились на американской земле, стали смелее в отношении индейцев, были лучше защищены от возможных врагов, приобрели много навыков, необходимых для жизни в девственной стране. «Святые» могли считать, что заложили фундамент «Нового Ханаана».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ «ХАНААН» МЕНЯЕТ ОБЛИК

К весне 1622 г. колония начала испытывать острую нехватку продовольствия. Попытки приобрести его у индейцев не увенчались успехом. Те сами испытывали в нем нужду.

Поэтому плимутцы очень обрадовались, когда после первого испуга, вызванного появлением на горизонте незнакомого корабля, убедились, что он английский. То был «Спэрроу» — корабль их шефа и компаньона Уэстона. От него пришло письмо, датированное 12 января 1622 г. Выяснилось, что «Форчун» в Англию еще не прибыл, что купцы не хотят помогать колонии: «Они все время отвечают, что не поскупятся, когда услышат хорошие новости. До этого — ничего. Таковы ваши старые и честные друзья», — иронизировал Уэстон (Б, 129).

Луч надежды вспыхнул в сознании Брэдфорда, когда далее автор письма сообщал, что появление в Америке «Спэрроу» — доказательство его, Уэстона, истинно дружеского расположения к колонистам. Корабль он купил на собственные деньги в компании с другим купцом. Следующие слова письма погасили надежду: жителям Плимута корабль не везет ничего! И еще: семь его пассажиров — новые колонисты, которым Уэстон настоятельно просил дать кров, выделить семена для посева и продукты для пропитания, «чтобы они не теряли времени и сейчас же отправились валить деревья и раскалывать их, для того чтобы наш корабль был быстро загружен и не задерживался» (Б, 129). Прочитав все это, Брэдфорд, перефразировав один из псалмов (145, 3), сказал себе: «Не надейтесь на князей (еще меньше на купцов), на сына человеческого, в котором нет спасения» (Б, 130).

Было еще одно письмо от Уэстона, датированное 17 января 1622 г. Там прямо говорилось, что купцы собираются, придравшись к чему-нибудь, разорвать договор и выйти из дела. Уэстон предлагал объединить тех немногих, кто еще хотел участвовать в нем, и составить новый договор: «Сделав это, мы свободнее пошли бы вперед, поддерживая вас всем необходимым» (Б, 131).

Боясь вызвать панику среди колонистов, Брэдфорд не рискнул прочитать им письма. Он поделился их содержанием только со своими друзьями. Решили, ничего не сообщая, ждать новых вестей из Лондона и не отвечать на предложение Уэстона, которого заподозрили в каких-то махинациях. Людей его, правда, приютили, но не оставляли без присмотра. Вероятно, не без влияния старых плимутцев эти люди не очень спешили с выполнением непосильной работы, возложенной на них хозяином. «Спэрроу», не дождавшись ее результатов, ушел в Виргинию, где экипаж, изменив судовладельцам, продал корабль тамошним колонистам.

Пришло время, и голодные плимутцы посеяли с трудом сохраненные семена. Из последних сил они продолжали отстраивать поселок. Уже летом, в конце июня, приплыли «Чарити» и «Сван» (пиннаса) с 60 новыми колонистами. И опять без припасов для Плимута! И опять это были люди Томаса Уэстона, возглавляемые его братом Эндрю. Томас просил оказать все возможное содействие и гостеприимство! Полученные письма сообщили, что «Форчун» наконец добрался до Англии, что Томас Уэстон и остальные лондонские компаньоны поссорились окончательно. Он обвинял их в нежелании поддерживать колонистов и отправить в Америку остальных лейденцев. Они его — в намерении, отколовшись, создать отдельное колонизационное предприятие, что подтверждало прежнюю догадку Брэдфорда. Купцы уведомляли, что, выкупив пай Уэстона, они исключили его из дела. Одновременно они предупреждали, что новые колонисты — не пополнение плимутцам, а их конкуренты. Кашмен и Джон Пирс добавляли от себя: это «люди не для вас», это личности, «недостойные находиться в обществе честных людей», а также способные испортить отношения колонии с индейцами. «Таким образом, — записал Брэдфорд, ознакомившись с новостями, — все надежды, связанные с именем Уэстона, рассыпались в прах…» И о положении колонистов: «Они остались не только без помощи в своем крайне трудном положении, не имея ни продовольствия, ни предметов для продажи, но и под угрозой, что у них отберут то, что могла предоставить для их поддержания здешняя страна» (Б, 135).

Люди Уэстона у пилигримов не задержались (вероятно, их не задерживали). Морем они перебрались севернее, в Массачусетскую бухту, и обосновались близ индейской деревни Уэссагассет. «Чарити» в конце сентября – начале октября 1622 г. ушел на родину.

В Плимуте тем временем положение с продовольствием становилось критическим. Запасы зерна и муки иссякли. Охотники и рыбаки при всем старании не могли выручить многочисленных товарищей. Собирали съедобные ракушки, коренья, травы, ягоды, грибы, орехи. Неизвестно, дотянули бы до урожая, если бы не неожиданная помощь. Мимо, в поисках места для ловли рыбы, проплывал на своей «Бона Нова» капитан Джон Хэдлстон. Он бросил якорь у Плимута, чтобы сообщить о беде, постигшей виргинцев в марте. Узнав о затруднениях колонистов, капитан безвозмездно отдал им часть имевшихся у него продуктов.

Известие о виргинской «бойне», как когда-то воинственный демарш наррагансетов, заставило продолжить оборонительные работы, до которых долгое время не доходили руки голодных и истомленных людей. Соорудили «Форт на холме» (Fort Hill). Построенный в нем блокгауз стал центром поселка, местом богослужений и общих собраний. Так подошло время сбора урожая. Урожай порадовал. «Животы всех были заполнены» (Б, 139).

Как раз тогда плимутскую бухту посетил корабль «Дискавери» капитана Томаса Джонса, направлявшийся из Виргинии в Англию. На корабле находился секретарь виргинской колонии Джон Пори. Позже он описал свое посещение Нового Плимута: «…Что касается качеств здешних людей, то как бы было хорошо, если бы жители Южной колонии были настолько же свободны от злобы и пороков, как они. Их работоспособность и прилежание видны по их жилым постройкам, по палисаду, окружающему поселок, длиной в 2700 футов и гораздо более прочному, чем те, что я видел в Виргинии, а также, наконец, по блокгаузу, который они воздвигли на наиболее высоком месте и на который водрузили орудие, что обеспечивает их командной позицией над всей бухтой. Если говорить об их отношениях с индейцами, то они друзья со всеми своими соседями… Однако они бдительны и несут стражу днем и ночью»[495].

Такой представлялась колония постороннему наблюдателю, смотревшему на нее, может быть, слишком восторженно: после впечатлений от пережившей «бойню» Виргинии, после разговоров с Брэдфордом, который понимал, что рассказ Пори повлияет на отношение к пилигримам в Англии. Сам Брэдфорд хорошо знал, что «животы заполнены» только на время, что это ослабляет все сильные стороны колонии. Семян для следующего посева почти не оставалось, а это грозило новым голодом. Поэтому губернатор попросил Джонса продать колонистам предметы, годные для обмена с индейцами на продукты питания. Джонс согласился, но не был великодушен, как Хэдлстон. Он запросил за свои товары очень высокую цену. Ему платили дорогими бобровыми шкурками. «Но они были рады случаю и рады платить любую цену…» (Б, 139).

После ухода «Дискавери» с приобретенными бусами и ножами плимутцы на пиннасе «Сван», которой владели люди Уэстона, предприняли несколько торговых экспедиций к индейцам. Во время одной из них умер простудившийся Сканто. Экспедиции вообще оказались не очень удачными. Тем не менее в дополнение к имевшемуся небольшому запасу они принесли достаточно продуктов, чтобы Плимут мог перезимовать, хотя и с большим трудом. Иное дело Уэссагассет. По неопытности и из-за недостаточной организованности там не очень экономили запасы, привезенные из Англии, земледелием фактически не занимались, пополнение припасов с родины не поступало. Зимой 1622/23 г. разразилась катастрофа. Люди Уэстона умирали от голода. Часть из них в поисках пищи разбрелась по лесу, где некоторые погибли, а другие нашли приют у индейцев.

Сейчас мы подошли к событиям, ход которых удается проследить по источникам, проливающим на них совершенно различный свет. Имеются в виду уже знакомая читателю «История» Брэдфорда и «Новый английский Ханаан» Томаса Мортона.

Мортон (1578–1647)[496] — джентльмен, юрист по образованию, человек эрудированный, энергичный и остроумный. В середине 20-х годов прибыл в Новую Англию. Через некоторое время между Мортоном и руководителями Нового Плимута возник острый конфликт (о нем еще пойдет речь). В результате пилигримы выслали Мортона из страны.

«Новый английский Ханаан», или просто «Новый Ханаан»[497], как принято называть эту книгу, — памфлет, прославляющий вынужденно покинутую автором страну и поносящий пилигримов. В этом смысле следует понимать и название: с одной стороны, как возвышающую апологию, а с другой — как уничтожающую иронию. В целом книга Мортона полна задорного юмора и колкого сарказма, очень эмоциональна. Это, а также явная пристрастность автора не могли не сказаться на изложении фактов, во всяком случае на их оценке, что должно быть учтено. Однако при изложении тех же фактов Брэдфорд, при всей его внешней беспристрастности, выступает как лицо заинтересованное, в чем-то даже более, чем Мортон, что также нельзя упускать из виду.

Чтобы дать более полное представление о Мортоне и его труде, скажем несколько слов о той его части (книга 1 и 2-я), где автор описывает страну и ее коренных обитателей. Новая Англия, по его словам, — «шедевр природы». «Если искусство и трудолюбие сделают столько же, сколько предоставила Ханаану природа, то не будет во всем свете места лучшего для процветания и отдыха…» (М, 3, 10).

Говоря об индейцах, Мортон высказывал столько уважения, понимания и симпатии, сколько, пожалуй, никто из писавших о них в то время, даже из доброжелателей. Например: «…я нашел индейцев Массачусетса более гуманными, чем христиане, и они были гораздо гостеприимнее; не я приноравливался к ним, а они ко мне, хотя большинство людей, с которыми я высадился, разбрелось или погибло, и нас было очень немного. Я знаю, принято считать неизбежным, что когда встречаются две нации, то, прежде чем можно надеяться на установление между ними мира, одна должна управлять, а другая — подчиняться; я знаю, Вы скажете, что стыдно и позорно для христиан подчиняться правлению дикарей. Я думаю иначе, по крайней мере мой опыт подтверждает следующее: чем больше дикарей, тем больше гостеприимства, чем больше христиан, тем хуже вас принимают, и это может подтвердить всякий беспристрастный колонист» (М, 77–78).

Приступая непосредственно к изложению интересующих нас событий, начнем с момента встречи плимутцев с людьми Уэстона, которые прибыли на «Чарити» и «Сван».

По Брэдфорду, их приняли весьма дружески. Учитывались услуги, оказанные колонии их хозяином, проявлялось необходимое «христианское милосердие». Гостей разместили в собственных домах, кормили, лечили. Но они были недисциплинированны, скупы, нечисты на руку. Они ничем не поделились из своих запасов, а уезжая в Уэссагассет, бросили своих больных (Б, 136–137).

По Мортону, хозяева Плимута, проявив дружелюбие, по крайней мере внешне, «тем временем совещались, как им выгоднее поступить, напевая: «Frusratu sapit qui sibi non sapit…»[498]. Когда плимутцы заметили, что запасы провизии людей Уэстона на совместных празднествах сильно поуменыпились, они срочно отправили тех в место, именуемое Уэссагассет. Оставив их в трудном положении, поспешили уехать» (М, 72).

Если вспомнить, в какой момент прибыли люди Уэстона, мнение о них Кашмена и Джона Пирса, их положение как конкурентов, то картина, нарисованная Мортоном, представляется нам правдоподобной, а действия плимутцев, которые он описывает, до известной степени оправданными, допускающими поверить и в слова Брэдфорда. И Брэдфорд, и Мортон в один голос говорят о трудном положении людей Уэстона в Уэссагассете. Непримиримые расхождения начинаются позже.

Мортон посвящает специальную главу описанию похода плимутцев под командованием «великого капитана», как он иронически именует Стэндиша, в Массачусетс (так постепенно стали называть край, прилегающий к Массачусетской бухте). Здесь, по словам автора «Нового Ханаана», плимутцы похитили с индейской могилы украшавшие ее бобровые шкурки. Вождь близлежащей индейской деревни высказал англичанам свое возмущение. Тогда Стэндиш и его солдаты задали индейцам такую острастку (вождь был ранен), что те «никогда больше не отваживались спорить с ними» (М, 73). У Брэдфорда нет упоминания об этом случае. Мы знаем от него только то, что пилигримы действительно побывали в Массачусетской бухте и приобрели там меха.

Изложив историю об ограблении могилы, Мортон переходит к рассказу о другом случае ограбления, теперь одним из людей Уэстона. По его утверждению, этот человек очистил лесной склад индейцев, за что как мародер был казнен товарищами (М, 74–75). Брэдфорд не упускает возможности упомянуть о совершенном преступлении. Кроме того, он внушает мысль, что оно не было единичным, что грабежи и плохое отношение людей Уэстона к индейцам «вынудили тех составить заговор против англичан» (Б, 142). Во время посещения делегацией пилигримов больного Массасойта вождь якобы сообщил им, что индейцы Уэссагассета «решили перерезать людей Уэстона за причиненный вред и несправедливость, используя их теперешнюю слабость. Для выполнения этого замысла они подговаривали других индейцев примкнуть к их заговору. Полагая, что плимутцы будут мстить за смерть людей Уэстона, они решили расправиться и с этими англичанами, призывая его, Массасойта, присоединиться к ним» (Б, 143).

Далее в обеих книгах повествуется о событии, которое Брэдфорд называет «спасением людей Уэстона» (Б, 144), а Мортон «избиением дикарей Уэссагассета» (М, 75).

По Мортону, после казни упомянутого мародера к индейцам Уэссагассета приехали плимутцы якобы для торговли. Во время обеда, когда хозяева угощались привезенной гостями свининой, «не подозревая какой-либо западни», англичане неожиданно набросились на них и закололи всех «их же собственными ножами». Одного, оставшегося в живых, повесили. Сделав свое кровавое дело, ничего не сообщив людям Уэстона, они сели в лодку и уплыли. Узнав о побоище, но не ведая, кто учинил его, вождь соседнего племени напал на Уэссагассет и перебил ночью застигнутых там англичан, спавших и беззащитных. Мортон заключал: «Если плимутские колонисты действительно желали добра мистеру Уэстону или его людям, почему они просто не арестовали индейцев и не подождали прихода других англичан? Кто в результате их злодеяния потерял жизнь и чье поселение распалось, как можно судить, из-за страха мести со стороны индейцев, возмущенных жестоким поступком? …Дикари Массачусетса, которые не ведали, откуда и для какой цели пришли те люди, но знали о совершенном ими беспричинном зле, стали с тех пор называть английских колонистов «вотавкенанге», что на языке дикарей означает «коварные убийцы», или «головорезы»; и это наименование перешло также на тех, кто приезжал туда позже с добрыми намерениями…» (М, 76).

У Брэдфорда об избиении индейцев нет ни слова. Он лишь мимоходом замечает, что сведения об индейском заговоре «были серьезно обсуждены». После этого Стэндиш получил приказ отправиться на боте с небольшим отрядом в Уэссагассет. Прибыв туда, капитан нашел людей Уэстона «в ужасном положении» и в полном разброде. Он снабдил их небольшим количеством съестных припасов и предложил им плыть в Новый Плимут, чтобы там ожидать Уэстона, который должен был вскоре приехать в Америку, или отправиться в какое-либо другое место, по их желанию. Большинство предпочло больше не встречаться с пилигримами. «Таков был конец тех, кто некоторое время назад хвастался своей силой…» (Б, 143–144).

Рассказ экспансивного Мортона, при возможных натяжках, ближе к истине, чем рассказ «святого» Брэдфорда. Это становится очевидным при знакомстве с дополнительными источниками.

Через год после событий в Уэссагассете в Лондоне была опубликована небольшая брошюра, написанная Э. Уинслоу и названная «Добрые вести из Новой Англии»[499]. В ней говорилось, что указанным событиям предшествовала ссора Стэндиша с индейцами во время его торговых экспедиций. В результате в феврале 1623 г. индейцы деревни Маттачист на мысе Код (будущий Ярмут) и пришедшие туда другие индейцы «намеревались, объединившись, убить» капитана и его людей. В марте в деревне Маномет известный воин Ватавамат (Витувамат) грозил уничтожить всех англичан. В обоих случаях бдительность Стэндиша предотвратила нападение[500].

Джон Смит, который воспроизводил в своем труде обстоятельства, связанные с «заговором», со слов Уинслоу, внес, вероятно, представляя себе существо маневра плимутцев или зная о нем, своеобразный нюанс в описание событий: «Тогда они поручили Стэндишу и восьми избранным для этого колонистам под видом торговли устроить западню…»[501].

Стэндиш, продолжал Уинслоу, направился в Уэссагассет, где распорядился людьми Уэстона. Там к нему пришел индеец и принес для продажи меха. Стэндиш заподозрил его в недобром. Как раз в этот момент другой индеец, Пексаут (Пекснот), приблизился к Хобомоку и сказал, что ему известно намерение капитана убить всех здешних индейцев. Он добавил: «Мы его не боимся». После этого он начал угрожать англичанам. К нему присоединился Ватавамат. Чтобы сократить довольно длинный рассказ Уинслоу[502], обратимся опять к изложению Смита, которое сохраняет суть дела: «Все это Стэндиш вначале перенес терпеливо, но на другой день, видя, что ему не удается собрать много индейцев вместе, а только двух скандалистов и еще двух, он, находясь вместе с остальными своими людьми в удобном для этого помещении, одной рукой выхватил у Пекснота нож, а другой — согнув ему шею, перерезал горло, остальные убили Ватавамата и другого индейца, а захваченного юношу, брата Ватавамата, такого же подлеца, как он сам, повесили. Приходится удивляться, как долго и бесстрашно они сопротивлялись, все израненные, не произнося ни звука, пока не испускали последний вздох… Поселок Стэндиш оставил под охраной людей Уэстона; было убито еще три дикаря; узнав об этом, индейцы убежали из своих домов»[503].

На следующий день плимутцы встретились с группой индейцев, которые обстреляли их из луков. Завязался недолгий бой. Индейцы бежали. Многие из них, загнанные в болота, погибли от голода, холода и болезней. Уинслоу заканчивал рассказ, убеждая, что вмешательство небес спасло пилигримов в момент, когда они были «на краю пропасти», не ведая о грозящей им опасности[504].

Однако пилигримам не удалось оправдать жестокое кровопролитие ссылкой на ничем не подтвержденный «заговор» и на вмешательство высших сил, которые их руками покарали индейцев. Не одобрили действий пилигримов даже многие их друзья. Их духовный пастырь и наставник писал из Лейдена: «Что касается убийства тех несчастных индейцев… О! Насколько было бы лучше, если бы вы обратили нескольких из них в христианство, прежде Чем убить хотя бы одного из них; кроме того, там где кровь пролита однажды, она еще долго течет после этого, не останавливаясь. Вы скажете: они заслуживали этого. Я допускаю, но не были ли они спровоцированы теми жестокими христианами (людьми Уэстона. — Л. С.)? К тому же, не будучи их правителями, вы должны были беспокоиться не о том, чего они заслужили, а о том, что вы неизбежно причините страдания. Я не вижу необходимости причинять эти страдания, особенно убивая так много людей (а, как видно, если бы смогли, убили бы и больше)… Подумайте, следует ли вам в подобных случаях использовать капитана, которого я люблю и которого Бог послал вам на пользу, но прибегать к его услугам следует умело» (Б, 172–173).

Брэдфорд писал не по следам событий («История» начата в 1630 г.). Он мог считать, что случившееся в Уэссагассете — незначительный эпизод, не заслуживающий специального описания. Скорее, он избегал говорить об этом. Но нужно отдать справедливость Брэдфорду, он оставлял возможность познакомиться с фактами. У него есть упоминание о брошюре Уинслоу (правда, в другой связи) и приводится цитировавшееся выше письмо Робинсона. Иначе говоря, и при изложении событий в Уэссагассете Мортон оказывается в основном более точным и правдивым рассказчиком.

Представления американцев о рейде Стэндиша уже очень давно связаны с идеализацией ими жизни и поступков «отцов-пилигримов», а также тех побудительных мотивов, из-за которых американская литература превратила трагическую историю вытеснения индейцев в героическую эпопею «западной границы», где белая кожа символизировала добродетели и мужество, а также право на землю «дикарей», на убийство «краснокожего», заведомо «коварного» и «жестокого». Применительно к рейду Стэндиша это нашло выражение в поэме «Сватовство Майлза Стэндиша» Лонгфелло.

Поэт, изображая военный совет пилигримов по случаю известия о «заговоре» индейцев, писал:

Стэндиш выступает в поход. Достигнув индейской деревни, капитан начинает мирный обменный торг с ее жителями. В ходе этого занятия англичане вместо ожидаемых индейцами одеял стали предлагать им Библию. «Сразу их тон изменился и стал задорно хвастливым». Совершено, дает понять автор, святотатство (но не издевательство ли над индейцами, спросим мы, предлагать совершенно ненужный и непонятный им предмет?). Атмосфера особенно накаляется, когда гигант Ватавамат начинает глумиться над капитаном, указывая на его малый рост, выражая сомнение в его силе и храбрости. А тут Стэндиш обнаруживает, что индейцы готовят нападение: «Крались все ближе они, сужая петлю засады». Капитан решил действовать:

Стэндиш еще долго рыскал по лесам, «готовя погибель враждебным индейским отрядам. Звук его голоса вскоре внушать стал ужас народам»[505].

Как можно видеть, упомянутая традиция американской литературы увлекла даже Лонгфелло, чей гуманизм и сочувственное отношение к индейцам общеизвестны. Может быть, не случайно он связал рейд Стэндиша с рассказанной нами ранее историей о змеиной шкуре, присланной в Плимут наррагансетами. Это придавало расправе над индейцами вид спровоцированного поступка. И все же поэту претило жестокое кровопролитие. Поэтому героиня его поэмы «глаза отводила» от мертвой головы Ватавамата, «радуясь в тайне тому, что не стала женой капитана».

В американской историографии рейд Стэндиша обычно подается в духе Лонгфелло, но без переживаний, которыми наделил поэт свою героиню[506]. Иногда с оправданием жестокости англичан: «Больше не было беспокойства со стороны индейцев долгие годы»[507].

Встречается и другой подход. Джордж Уиллисон назвал пятнадцатую главу своей книги «Ликвидация Уэссагассета». Весьма убедительно он вскрыл мотивы операции плимутцев: избавление от беспокойных конкурентов — людей Уэстона, скупавших меха у индейцев, с которыми эти люди жили в мире, что усиливало их позицию как конкурентов. Именно поэтому пилигримам потребовалось нанести удар и по тем, и по другим, что они и сделали, выселив людей Уэстона под предлогом их неумения поддерживать отношения с индейцами, что якобы угрожало безопасности Нового Плимута, и устроив бойню индейцам под предлогом предотвращения «заговора», направленного против англичан.

Уиллисон, кроме прочего, обращает внимание на неувязку, обнаруживаемую в рассказе пилигримов о событиях в Уэссагассете. Действительно, внимательно прочитав их свидетельства, можно убедиться, что Стэндиш отправлися в поход еще до прибытия делегации, посетившей Массасойта и принесшей известие о «заговоре»[508]. «Истина очевидна и состоит в том, что история была сфабрикована после события, чтобы оправдать серию предательских действий, в которых пилигримам всегда было немного совестно признаваться», — заключал Уиллисон[509].

Ликвидацию Уэссагассета завершили выдворением из Новой Англии самого Томаса Уэстона. Он прибыл в страну уже после описанных событий. На лодке направился в Уэссагассет. Поднявшееся волнение опрокинуло лодку, к счастью, недалеко от берега. Купец спасся. Пешком, ограбленный по дороге индейцами, добрался до Плимута. Здесь возможного истца встретили очень холодно и постарались поскорее от него избавиться. Помог случай. Совет Новой Англии прислал тогда в Америку своего уполномоченного для управления всеми принадлежавшими совету владениями (сентябрь 1623 г.). Пилигримы поспешили представить внезапно обретенному начальнику гибель Уэссагассета как результат недостойного поведения тамошних колонистов, неудачно подобранных Уэстоном, человеком безответственным, который своим приездом мог внести в жизнь поселенцев Новой Англии пагубную дезорганизацию. Новоявленный администратор поверил наветам плимутцев, может быть, потому, что сам обосновался в Уэссагассете. Во всяком случае он приказал бывшему шефу пилигримов покинуть страну. Уэстон увел свой «Сван» в Виргинию, позже перебрался на родину. До конца жизни он проклинал коварных пилигримов.

В период между ликвидацией Уэссагассета и высылкой его хозяина в Новом Плимуте произошли важные перемены. Перед этим пережили трудную полуголодную зиму. Наступала весна 1623 г. «Все это время ничего не было слышно о помощи людьми и продовольствием, и никто не знал, когда можно было их ожидать. Тогда они начали думать, как им вырастить возможно больше зерновых и получить значительно больший урожай, чем раньше, чтобы не страдать от голода. Наконец, после долгого обсуждения губернатор (по совету главных плимутцев) разрешил, чтобы каждый сеял и выращивал хлеб для себя лично и полагался в этом деле только на себя; во всем остальном все должно было идти по ранее установленному порядку. Для каждой семьи выделили участок земли в соответствии с числом ее членов, но только на текущее время (без права наследования), присоединив детей и несовершеннолетних, не имевших родственников, к какой-либо семье. Эта мера принесла большой успех; она сделала всех работящими, и было посеяно больше, чем если бы это делалось по указанию губернатора или какого-нибудь другого лица, что избавило от многих осложнений и доставило всем большое удовлетворение. Женщины теперь отправлялись в поле добровольно и брали с собой малышей, которых тоже приспосабливали к делу. При прежних условиях они бы ссылались на болезни и неспособность работать, а в случае, если бы их заставили работать, они бы считали это тиранией и угнетением.

Опыт общего хозяйства, которое старались вести несколько лет, при этом с людьми набожными и рассудительными, убеждает в ошибочности суждений Платона и других древних, кому кое-кто рукоплескал и в более поздние времена, будто люди, отказавшись от собственности и создав общее хозяйство и имущество, сделаются счастливыми и процветающими, как если бы они были мудрее Бога. Для здешнего сообщества такое хозяйство, пока оно существовало, принесло много путаницы и беспокойства, а также замедлило развитие многих начинаний, которые могли бы принести им выгоды и удобства. Молодые мужчины, наиболее способные к труду и выполнению других обязанностей, роптали, что они должны тратить свое время и силы, работая без всякой компенсации за других мужчин, женщин и детей. Сильный взрослый мужчина имел столько же одежды и продуктов, сколько слабый и неспособный выполнить и четверти той работы, которую выполнял первый; это была обидная несправедливость. Пожилые и уважаемые люди, будучи уравненными в продуктах, одежде и т. п. с более молодыми, а то и юными, считали это неуважением к себе. Так как замужних женщин принуждали обслуживать других мужчин, готовя им пищу, стирая им белье и т. д., то они расценивали свое положение как рабское, а многие мужья не могли смириться с этим. Исходя из того, что все имели одно и то же, колонисты думали, что они в равных условиях и все обладают одинаковыми качествами, и хотя это не разрушало отношений, которые Бог установил между людьми, это во всяком случае во многом повредило взаимному уважению, которое им следовало поддерживать. А будь это другие люди, могло быть и еще хуже. Пусть не говорят, что дело не в системе, а в испорченности людей. Я отвечаю: видя, что все люди испорчены, Господь в мудрости своей предусмотрел другую систему, более для них подходящую» (Б, 146–147).

В приведенном отрывке Брэдфорд исключительно ярко и метко определил мотивы, побудившие колонистов Плимута осуществить реформу. Губернатор не мог, разумеется, предвидеть, что аргументы, которые он использовал для доказательства порочности системы хозяйства, существовавшей в колонии в первые годы, будут более трех столетий использоваться как серьезное оружие противниками «коллективизма» и «коммунизма». Как уже говорилось, такие противники среди американских историков полагают или делают вид, что уравнительная эксплуататорская система, навязанная поселенцам Виргинии и Нового Плимута, являлась типичным образцом «коллективизма» и «коммунизма», которые таким образом доказали свою несостоятельность и неспособность ужиться на американской земле.

Есть среди американских историков и такие, кто опровергает это мнение. В частности, Сэмюэл Элиот Морисон, имея в виду реформу 1623 г., писал: «Это мудрое решение считается ударом по коммунизму и началом «американского образа жизни». Однако отменили не коммунизм, а чуть смягчили очень примитивное и обременительное рабство, которое было введено английскими капиталистами»[510]. «Так было сделано, — не менее справедливо заключал Эндрюс, — заметное продвижение к частному владению землей…»[511]. Добавим: пилигримы теперь встали прочнее на тот путь, который они хотели избрать, споря с купцами при заключении договора, намечавшийся Соглашением на «Мэйфлауэр», а также решением строить частные дома и распределять среди колонистов приусадебные участки. Добавим: реформа приближала их умеренные сепаратистские религиозные взгляды к созданной этой реформой экономической действительности, где социальная несправедливость явствовала не со всей очевидностью, а собственность становилась осязаемой явью.

Мы помним, что Кашмен, навестивший Новый Плимут, с трудом заставил сохранить старую систему хозяйства, и на пилигримов, не страшись они голода, вряд ли подействовали бы его ссылки на Священное писание. Отмена же старой системы «доставила всем большое удовлетворение», и, следует полагать, не стоило никакого труда убедить колонистов в том, что «Господь в мудрости своей предусмотрел другую систему». Мы еще не раз увидим различия в толковании «слова Бога» в зависимости от условий жизни и положения, занимаемого в обществе.

Утверждение А. С. Самойло, что «весной 1623 г. поселенцы потребовали выделения индивидуальных наделов»[512], многозначительно, но ничем не подтверждается. Кто у кого потребовал? Это требование отстаивалось лейденцами еще во время переговоров с купцами, до отъезда в Америку. Оно отстаивалось теми, кого Самойло исподволь хочет выдать за противников реформы. Но эти люди, если и сомневались, вводить ли реформу, то только опасаясь нарушить договор с купцами. Это означало бы порвать последние связи с родиной и утратить последний шанс на материальную поддержку оттуда. Именно эти люди в первую очередь и более других выиграют от реформы.

Другую крайность можно обнаружить в статье К. С. Гаджиева. «Отцы-пилигримы» (и Робинсон) предстают в ней как поборники равенства и приверженцы общего хозяйства. Лишь «объективные условия жизни», по словам автора, «спутали их карты». Одновременно то, что в какой-то мере можно отнести к влиянию «плебейско-крестьянской ереси» на идеологию пилигримов (о чем мы уже говорили и будем говорить еще не один раз), в статье определяется неудачным словом «блеф»[513]. Отмечая это, мы не забываем, что К. С. Гаджиев — первый советский историк, подступивший к анализу сложной проблемы американского пуританизма колониального периода. Но вернемся к реформе.

Каждая семья получала 1 акр земли на человека, не считая уже имевшихся приусадебных участков, сроком на один год, точнее — до конца сбора урожая с правом распоряжаться им по своему усмотрению. Распределялась земля, прилегавшая к поселку. Это обеспечивало возможность быстрого сбора людей по военной тревоге, облегчало контроль над деятельностью и поведением колонистов. В соответствии с размерами семейного надела раздали семена. Определенная доля урожая должна была передаваться в пользу специалистов, труд которых шел на общую пользу и не прерывался во время полевых работ (рыбаки, плотники и др.), а также в пользу «public officers» — лиц, исполнявших общественные обязанности (губернатор, капитан и др.). Других колонистов все время, от начала полевых работ до конца сбора урожая, можно было использовать для общих нужд колонии только в случае самой крайней необходимости. Сохранение «ранее установленного порядка» означало, что в остальное время «любой человек мог быть использован для исполнения любых обязанностей, которые считались необходимыми для общей пользы»[514].

Дальнейший отход от коллективизма резче обозначил социальное неравенство. Наиболее четко это проявилось в том, что сервенты земли не получали. Губернатор и близкие к нему люди, которые осуществляли реформу, приобрели возможность использовать наделение землей в интересах проводимой ими политики и в своих собственных. Так, «чужак» Джон Биллингтон — «профан», по мнению Брэдфорда, на семью из 4 человек получил почему-то 3 акра земли. Губернатору, который жил один, выделили 3 акра. Стэндишу, тоже одному, — 2 акра. Землю ближе к городу (69 акров на 51 человека) получили пассажиры «Мэйфлауэр», подальше (33 акра на 35 человек) — пассажиры «Форчун»[515] (индивидуальные участки распределялись по жребию)[516]. Можно возразить: так справедливо отмечались заслуги и наказывались пороки (или была соблюдена какая-то оставшаяся неизвестной формальность). Верно. Однако без обусловленных законом рамок любое поощрение или наказание может оказаться в руках власти средством давления и подкупа.

Реформа обеспечила хорошее проведение посевных работ, но результатов следовало ожидать еще целое лето. До этого времени продовольственная проблема оставалась нерешенной и чрезвычайно острой. Чтобы остановить вновь подступавший голод, договорились создать специальные группы по добыче съестных припасов. Выделили несколько мужских команд по шесть-семь человек на единственный бот: для непрерывной сменной ловли рыбы. В лес направили несколько охотничьих отрядов. Женщины собирали в окрестностях поселка грибы, ягоды, съедобные ракушки, орехи. И как бы нарочно испытывая силы, стойкость и дух колонистов, небо не цринесло дождей ни в мае, ни в июне. Всходы на полях и огородах засыхали. Когда в бухту вошел корабль «Плантейшн» знакомого нам виргинца Френсиса Веста, к нему обратились за помощью. Он согласился продать излишки гороха, но заломил такую цену, что колонисты предпочли еще туже затянуть пояса. Капитан, вероятно, не пожалел о неудавшейся сделке. Патрулируя в качестве «адмирала Новой Англии» вверенные ему воды, он очень скоро понял, что съестные припасы здесь дороже золота. Понял он также, что на него возложена бессмысленная задача охраны пустынных берегов. «Плантейшн» ушел в Виргинию. Вскоре порадовались, что сделка не удалась, и плимутцы. Выпавшие дожди возродили их поля, сады и огороды.

Ушел «Плантейшн», а через две недели в бухте Плимута появился «Энн» Уильяма Пирса, а еще через 10 дней — пиннаса «Литл Джеймс» Джона Бриджа. Прибыло 60 новых колонистов. «Некоторые из них оказались очень полезными и стали достойными членами сообщества», «некоторые же — настолько плохими, что их на следующий год пришлось отправить обратно домой» (Б, 132). К «хорошим» губернатор относил вновь прибывших лейденцев (32 человека)[517]. «Плохие» проявили себя не сразу. Вначале определились «не самые подходящие», как назвал их Кашмен в сопроводительном письме (Б, 154). То были колонисты (10 человек), не принадлежавшие к конгрегации, приехавшие на собственные средства и не являвшиеся компаньонами старого предприятия, так называемые «частники» (those that came on their particulier). Губернатору предписывалось выделить им земельные участки за пределами территории, используемой колонистами-компаньонами.

С появлением кораблей подтвердились уже доходившие известия о сложностях с патентом на колонию (Б, 149–151). Если ранее Джон Пирс был лишь «юридическим лицом» предприятия, то 22 апреля 1622 г. он приобрел прежний патент у Совета Новой Англии в личную собственность. Как видно, он хотел стать полным хозяином колонии и изменить установившиеся в ней порядки. Он снарядил экспедицию, но из-за неисправности корабля она не достигла Америки. Воспользовавшись неудачей Пирса, лондонские компаньоны пилигримов предложили ему продать патент. Он согласился. Документ, когда-то стоивший ему 50 ф. ст., обошелся компаньонам, как они писали, в 500 ф.[518]

Первым предал пилигримов Уэстон, вторым — Пирс. Не предъявят ли купцы теперь какое-нибудь непосильное или разрушительное требование? Не служит ли признаком этого появление в колонии «частников»? Даже Робинсон не выполняет своего обещания и не приезжает в Плимут. Боясь оказаться перед неожиданно свалившейся бедой, плимутцы решили направить в Лондон своего полномочного представителя, избрав для этой роли Эдварда Уинслоу. Он отбыл на «Энн», который нагрузили лесоматериалами. Вновь отправили бобровые шкурки. Кроме всевозможных инструкций и писем, посланец вез с собой рукопись упомянутых ранее «Добрых вестей из Новой Англии», опубликованием которой надеялись поднять престиж колонии и авторитет ее руководителей — залог необходимого веса в предполагаемых переговорах с купцами, членами Совета Новой Англии и королевскими чиновниками.

«Энн» ушел, оставив колонистам очень немного припасов. «Литл Джеймс» приступил к ловле рыбы, но, как выяснилось, не для плимутцев! Дополнительная неприятность к проблеме пропитания, которая, казалось, была разрешена хозяйственной реформой. Старые колонисты с большим неудовольствием думали о том, что им придется выделить немалую часть своих запасов из будущего урожая вновь прибывшим. Последние, особенно «частники», в свою очередь не были расположены делиться со старожилами привезенными продуктами. Посовещавшись, решили, что до следующего урожая каждая из групп будет пользоваться тем, чем располагает.

«Частникам» выделили землю на тех же основаниях, что и старым колонистам, а также места в поселке для строительства домов. Им оказали необходимую помощь в первые дни устройства, освободили временно от значительной части общественных работ, но обязали выполнять все принятые ранее и все будущие законы и установления, регулирующие жизнь колонии. Опасаясь, что «частники» могут какими-либо самовольными действиями нарушить мир, установленный с соседними племенами, им временно запретили торговать с индейцами — до окончания их соглашения с купцами. Но дело, как можно полагать, заключалось не только в стремлении поддержать мир с индейцами. Так пресекалась возможность конкуренции в важнейшей отрасли хозяйства — мехоторговле. Уэссагассет был ликвидирован не для того, чтобы держать соперников у себя в доме и чтобы дать возможность купцам расколоть поселение на независимые, а то и враждебные группировки. На каждого «частника»-мужчину (старше 16 лет) возложили повинность — для «поддержания управления» и «обеспечения общественных должностей» сдавать в общий склад по 1 бушелю маиса (или что-нибудь равноценное). Кроме прочего, это было, несомненно, дополнительным средством подчинения «частников» местной власти. Перечисленные условия совместного проживания были закреплены специальным соглашением (Б, 158).

Пока новички устраивались, подошло время уборки урожая. «И результат их индивидуальной работы на полях стал очевиден: все так или иначе сумели обеспечить себя на год, а наиболее способные и работящие имели излишки и могли продавать кое-что другим, так что больше они уже не испытывали с этого времени общей нужды или голода» (Б, 157).

Обращает на себя внимание слово «общей». Оно означало: с отходом от общего хозяйства и появлением частных владений не стало «общего голода» или «общей сытости», пусть относительной. Колонисты вступили в новую фазу отношений, когда кто-то мог продавать излишки, а кто-то вынужден был голодать, лишенный помощи, не имея средств на покупку необходимого. То была почва для углубления социального неравенства, пока еще не ставшая тучной. Ведь все, кроме сервентов, пользовались равными правами на землю, если не считать уже сделанных исключений. Однако число возможных работников в той или иной семье, качество земли на отдельных участках, наличие инвентаря и т. п. служили удобрению почвы, на которой взрастало социальное неравенство. Все это, однако, еще не очень бросалось в глаза. Первый урожай прежде всего обезопасил наконец поселенцев от голода.

Не обходилось, правда, без неприятностей. Как упоминалось, в сентябре появился правитель Новой Англии. То был Роберт Горджес, сын главы Совета Новой Англии Фердинандо Горджеса. Приезд правителя автоматически лишал Новый Плимут его самостоятельности. Брэдфорд становился всего-навсего ассистентом Горджеса в пределах поселка пилигримов, причем временным — до утверждения или смещения советом по рекомендации правителя. Однако, не найдя для себя достойного поля деятельности, Горджес, «разобрав» дело Уэстона, покинул Новую Англию. Небольшое число привезенных им колонистов, оставленных в Уэссагассете, частью разбрелись, частью перебрались в Виргинию или на родину, частью осели в Плимуте.

Едва успокоились после отъезда Горджеса, вспыхнул пожар. Его удалось погасить, но причиненный им вред был очень ощутителен. В марте 1624 г. во время бури затонул «Литл Джеймс». Тем не менее общее положение колонии внушало в то время оптимистические надежды. Это нашло отражение в труде Джона Смита, где под заголовком «1624. Нынешнее состояние Нового Плимута» говорилось: «В Новом Плимуте около 180 жителей, некоторое количество крупного рогатого скота и коз, много свиней и домашней птицы; 32 жилых дома, 7 из которых сгорели во время пожара прошлой зимой, а также на 5 тысяч фунтов остального имущества и товаров; город занимает территорию в полмили в окружности… Они построили солеварню и коптильню, что позволяет им запасать пойманную рыбу. В нынешнем году нагрузили корабль в 180 тонн…»[519].

Упомянутые Смитом солеварня и коптильня строились на месте основанной пилигримами рыболовецкой фактории на мысе Энн — крайней северной точке Массачусетской бухты, довольно далеко от Плимута[520]. Мастер, руководивший строительством, оказался неквалифицированным, а к тому же, оставленный без присмотра, по небрежности почти дотла сжег коптильню. В 1623 г. недалеко от мыса Энн обосновались 30 англичан из Дорчестера.

Смит не знал, что увеличение числа поселенцев, а следовательно административных и хозяйственных забот губернатора колонии, вызвало необходимость выделить последнему несколько постоянных помощников. Общее собрание избрало пять человек (позже станет семь), которых называли «ассистентами» (assistants). Губернатор и ассистенты составляли «магистрат» (magistracy). Среди ассистентов оказался уже исполнявший подобную должность Исаак Эллертон, который неофициально считался как бы заместителем Брэдфорда. Остальными ассистентами, по предположениям американских ученых, были Стэндиш, Уинслоу, Гопкинс и Ричард Уоррен.

Смит еще не знал о реформе 1623 г., или она ему не представлялась достойной внимания. Даже Брэдфорд считал, что после нее все пойдет «по ранее установленному порядку». Он ошибался. Общее хозяйство, в котором уже была пробита значительная брешь, испытало новый удар. Несколько старых колонистов, имея перед глазами пример «частников», захотели получить большую самостоятельность в ведении своего хозяйства, меньше участвовать в общественных работах, прежде всего связанных с выполнением обязательств перед лондонскими компаньонами. Они требовали полного выделения. «Частники» поддерживали и стимулировали их, стремясь таким образом расшатать не устраивавший их жесткий порядок жизни в колонии, твердую власть Брэдфорда, ликвидировать преимущественное влияние лейденцев.

За интригами «частников», кроме сказанного, скрывалось подозреваемое губернатором и, судя по ряду признаков, действительное намерение лондонских купцов изменить характер предприятия. В это намерение входило, как видно, лишить колонию ее фактической самостоятельности. А так как поселенцы могли теперь обеспечить себя самым необходимым, то купцы полагали, что с них можно и нужно требовать двойных усилий по производству товаров, которыми бы покрывались долги колонии и от продажи которых наконец могла быть получена прибыль.

Магистрат после некоторых колебаний удовлетворил требования «фракционеров» при обязательстве выполнения ими условий соглашения, ранее заключенного с «частниками». Дополнительно на желавших выделиться возложили повинность сдавать в общий склад половину доходов, превышавших норму, которую магистрат сочтет разумной для прокормления той или иной семьи. Чтобы «фракционеры» не уклонились от выполнения обязательств, лежавших на всех колонистах по договору с купцами, им предписали оставаться в Плимуте до момента распределения дивидендов (Б, 166).

Начинание не получило развития. Новые «частники» теряли поддержку «общины», а без нее не обходились и старые «частники». Купцы ничем не помогали старым, а уж тем более новым «частникам», которые не были с ними связаны. Собственного инвентаря у последних не имелось или почти не имелось. Их поступок не одобрял губернатор, ассистенты, церковь. Как можно предположить, на них оказывалось и давление, что было легко осуществить, ограничивая пользование общими пастбищами, делянками и другими угодьями, сельскохозяйственными орудиями и необходимыми инструментами, находившимися на складе.

Губернатор, его ассистенты, а также их единомышленники, которые были сторонниками реформы предшествовавшего года, не могли в тот момент не оказывать сопротивления созданию совершенно независимого индивидуального хозяйства колонистов. Это грозило — с ликвидацией круговой поруки и взаимных обязательств — разрушить компанейское предприятие, а следовательно, создать огромные трудности в выполнении условий договора с купцами, при сборе средств для возвращения им долга, при дальнейшем строительстве поселка. Это грозило ослабить обороноспособность колонии, власть губернатора и преимущественное влияние сепаратистов. Что связывало бы хозяйственную, политическую и религиозную инициативу экономически независимых и обеспечивавших себя пропитанием колонистов? В конечном счете ограничения, наложенные на «фракционеров», неодобрение их поступка магистратом и церковью сделали свое дело. «Фракционеры» отказались от полученного права.

Во всем этом важнейшую роль играло то обстоятельство, что колонисты были только компаньонами во владении землей колонии, при этом компаньонами материально и юридически зависимыми, не располагавшими правом на раздел земли, а тем более на долгосрочное владение ею в каком бы то ни было размере до истечения срока договора с купцами. С последними, пользуясь отдаленностью колонии от метрополии, можно было в какой-то мере не считаться, но зримо нарушить условия договора, да еще в вопросе, связанном с королевскими прерогативами на верховное владение землей, означало поставить под удар само существование колонии, во всяком случае ее правовую основу, и без того не очень прочную. Более того, при любой официальной тяжбе неизбежно любой представитель власти спросил бы себя: не идет ли самоуправство колонистов от их «еретических» религиозных убеждений, не следует ли положить конец крамоле? Этот вопрос никогда не снимался, он только временно утратил остроту.

Иначе говоря, после реформы 1623 г. тенденция к образованию частновладельческого хозяйства колонистов развивалась. Лидеры колонии не признали желания «фракционеров» противоестественным и удовлетворили его. Однако обстоятельства, внешние и внутренние, требовали большой осмотрительности при движении туда, куда уже влекла инерция наметившегося развития.

Если «фракционеры» забежали несколько вперед, то остальные колонисты во всяком случае не собирались двигаться назад. Они «обратились к губернатору с просьбой продлить владение земельными участками; при этом уже имевшимися, и более чем на один год: в ином случае, тот, кто обработал свой участок лучше (ценой больших усилий), вынужден будет передать его другому, который воспользуется плодами его труда, а сам отдаст землю плохо подготовленную и поэтому менее выгодную» (Б, 175). Подобные просьбы стали, вероятно, особенно частыми и настойчивыми, когда подошло время подготовки к весенним полевым работам.

Вместе с заботой о закреплении земельных наделов появились и другие, прежде отсутствовавшие. Теперь каждый располагал тем количеством семян для посева, которые сумел сберечь от своей доли прошлого урожая. Те, у кого оказались излишки, сохраненные до весны, мог с выгодой продать их. Так расширился путь к частной торговле, которая прежде носила случайный характер, ограничивалась куплей-продажей вещей, привезенных еще из Англии или Голландии. После реформы главным предметом торговли становилось зерно, произведенное на месте. Оно даже стало играть роль денег, которых у большинства колонистов было совсем немного, а то и вовсе не было. «А если они и были, то им предпочитали зерно» (Б, 175). Меха, приобретаемые у индейцев, шли на оплату внешнего долга колонии.

Индивидуальное землевладение и расширение внутренней торговли, а также с самого начала существовавшее имущественное неравенство создавали условия для обогащения, первое время весьма относительного, главных руководителей колонии и ее наиболее влиятельных лиц. Ведь в их руках находились дополнительные возможности — деньги, сервенты и власть, которые позволяли использовать землю с большей эффективностью, а следовательно, получить излишки, идущие на продажу, приносящую прибыль.

При этом кто-то покупал по необходимости и на последнее, а кто-то при той же или даже большей нужде оказывался не в состоянии купить что бы то ни было.

Заинтересованность основной массы колонистов в закреплении результатов реформы 1623 г. и, вероятно, уже достаточно ощущаемые и сознаваемые выгоды от нее имущих и влиятельных колонистов обусловили тот факт, что весной 1624 г. «после тщательного рассмотрения» участки, розданные ранее и выделенные новым колонистам, были закреплены за их владельцами. Но только по акру земли на члена семьи и только до истечения семилетнего срока (Б, 175).

Сохранение прежних ограничений в размере землепользования и ограничение сроков владения объяснялось, кроме причин, указанных ранее, еще одной. Если вместе с крушением первоначальной системы хозяйства идеи, которые в свое время внушал колонистам Роберт Кашмен, уже не могли считаться «истинными», это не означало, что опыт их жизни и их вера не оставили у них осознанного или неосознанного страха перед крупной земельной собственностью. В их представлении такая собственность связывалась со всем тем злом, которое они испытали от ее владельцев в Англии. Примечателен в этом отношении комментарий Брэдфорда. Изложение ограничительных условий закрепленной реформы он сопроводил словами: «Введенное ими условие часто заставляло меня думать о том, что я читал у Плиния о начинаниях первых римлян времен Ромула: тогда каждый довольствовался двумя акрами земли, более чего он получить не мог… Считалось высокой наградой получить от народа Рима в собственные руки пинту зерна. Спустя долгое время самый большой надел, предоставляемый в награду военачальнику, одержавшему победу над их врагами, по размерам своим был не больше того, какой мог быть обработан за один день. Его переставали считать хорошим человеком и считали даже опасным, если он не удовлетворялся семью акрами земли» (Б, 175–176).

Заметим, что слова Брэдфорда написаны им не в 1624 г., а позже (уже упоминалось, что «История» была начата в 1630 г.), т. е. когда процесс имущественной дифференциации продвинулся много дальше, чем в описываемое время. Даже тогда губернатор рассуждал еще о вреде крупной земельной собственности. А в то время он становился уже достаточно крупным землевладельцем. Объяснение этому будет дано, когда наш рассказ подойдет к 30-м годам. Во всяком случае нельзя, как это делал Осгуд, утверждать, что с 1624 г. земля была передана колонистам «навечно»[521]. Утверждение Осгуда можно считать справедливым только в том случае, если иметь в виду не всех колонистов и не конкретный факт, относящийся к рассматриваемому моменту, а конечный результат процесса, начатого реформой 1623–1624 гг.

«Решили продолжать дело», — писал о купцах-компаньонах Джон Смит. Действительно, в марте 1624 г. Новый Плимут вновь встречал «Чарити», груженный припасами и доставивший колонистам небольшое стадо домашних животных. Вернулся Уинслоу с известием о получении патента на мыс Энн[522], где, как упоминалось, плимутцы пытались основать рыболовецкую факторию.

Добрые вести сопровождались обескураживающими. Казначей компании Джеймс Шэрли, на чье имя был оформлен прошлогодний патент на колонию, сообщал: число компаньонов резко сократилось; с уходивших с большим трудом удалось собрать 50 ф. ст.; купцы категорически отказываются субсидировать перевозку «святых» из Лейдена. Все это подтверждал Робинсон в том же письме, в котором он упрекал плимутцев за убийство индейцев Уэссагассета (Б, 167–168, 173–174). Оставшиеся в деле компаньоны обрушивали на колонистов бесчисленные обвинения. «Как говорят некоторые», писали они, хозяйство в Плимуте ведется нерадиво, люди работают плохо. Это и объясняет царящие в поселке разброд и общее неустройство, а также убыточность дела. Магистрат лживыми отчетами и фантастическими сообщениями вводит всех в заблуждение (Б, 166–175).

Не дожидаясь, когда «Чарити» будет готов к отплытию, Брэдфорд сел за составление ответов. Он отверг почти все обвинения, а ответственность за немногие признанные им упущения возложил на лондонцев. В частности, соглашаясь с тем, что дети в колонии почти не обучаются грамоте, он объяснял это отсутствием человека, который мог бы стать учителем, а главное — отсутствием средств на содержание такового. Проблема, легко разрешимая для радетелей об образовании колонистов, намекал губернатор.

На упрек, будто в колонии часты случаи воровства, Брэдфорд отвечал: «Если бы Лондон был свободен от этого порока, то мы бы не были обеспокоены им и подавно» (Б, 171). Дикие звери, действительно, водятся в здешних лесах, но это наименьшее из зол колонии, с которым она легко справляется. Питьевой воды более чем достаточно. Что касается угрозы со стороны голландцев, то «они придут сюда и заселят здешние места, если этого не сделаем мы или другие англичане, убегая отсюда домой и оставляя все им. Они скорее заслуживают похвалы, чем порицания» (Б, 172). Чтобы окончательно доказать необоснованность обвинений, выдвигавшихся против колонии и ее обитателей, Брэдфорд завершал свои возражения, остановившись на том обвинении, которое давало ему наибольший простор для иронии, даже сарказма: «Слишком деликатны и неспособны создавать новые колонии и поселки те, кто не может устоять перед москитами; пусть такие остаются дома — по крайней мере до тех пор, пока не станут москитоустойчивыми» (Б, 172).

Ответы Брэдфорда и его ирония не были оружием слабости, увиливающей от ответственности. То было оружие убежденности и веры в свою правоту. Поэтому он писал, что в Лондоне не в состоянии судить о положении, нуждах и добросовестности колонистов, питаясь слухами и преследуя только корыстные цели; Новый Плимут нуждается в помощи, с благодарностью ее принимает, продолжает выполнять лежащие на нем обязательства: но не следует, однако, забывать, что Плимут выстоял в самое трудное время и теперь уже выстоит наверняка, имея на это достаточно сил и пользуясь преимуществами реформированного хозяйства.

В письмах, доставленных «Чарити», затрагивался вопрос, особенно чувствительный для губернатора, вопрос о царивших якобы в колонии религиозных распрях. Если судить по «Истории» самого Брэдфорда, то можно считать, что укор неоправдан. С рассказа о путешествии «Мэйфлауэр» и до рассказа о вторичном прибытии «Чарити» в ней почти ничего не говорится о вопросах веры или спорах из-за веры. Исключение составляют ссылки автора на Священное писание в общем плане; сожаления об отсутствии Робинсона и других «святых», оставшихся в Лейдене; упоминание об инциденте, случившемся в рождественский день 1621 г. Кроме неизбежных ссылок на Библию и уже известных пам исключений, было еще одно: вскользь брошенные замечания о приезде с Робертом Горджесом суперинтенданта церквей всей Новой Англии Уильяма Моррелла. Однако суперинтендант, поселившись в Уэссагассете, никак не проявил себя в этом качестве, ни разу не показал бумаг, удостоверявших его должность, «он только упомянул о них в разговоре перед отъездом» (Б, 163). Не найдя в Новой Англии никаких других церквей, кроме плимутской, сколько-нибудь значительной паствы (дорчестерцы?) и другого занятия, кроме сочинения латинских стихов[523], он, пробыв в Америке год, покинул ее. В отношении суперинтенданта настораживает одна фраза «Истории». Говоря об отсутствии его намерений утвердиться в своей должности, Брэдфорд замечал: «Кажется, он считал это бесполезным». Считал или вынужден был считать?

Во всяком случае Брэдфорд, отвечая на обвинения купцов, утверждал: «…С момента нашего приезда у нас здесь не было никаких религиозных разногласий или оппозиции, выражавшейся (насколько нам известно) в частных разговорах или публично» (Б, 170). Можно предположить, что, излагая предшествующую историю колонии, Брэдфорд специально избегал касаться имевшихся в тот период религиозных разногласий, а теперь, защищая себя и «святых», кривил душой. Но нельзя, разумеется, также не учитывать того, что враги сепаратистов-«раскольников» могли сгущать тона. Даже людям нейтральным или сочувствовавшим многое в церковном быту плимутцев могло казаться достойным порицания. У них все еще не было специального церковного помещения (первую церковь построили в 1648 г.). У них все еще не было священника. Брюстер, не имея сана и не будучи пастором, совершал таинства. Он сам сомневался в своем праве на это. Плимутцы не по своей вине отступали от правил. Но блюстители «истинных» церквей и веры обычно считаются только с тем, что должно быть, а не с тем, насколько то или иное возможно.

Брюстер, чтобы разрешить свои сомнения и запастись доводами на случай враждебного вмешательства в дела плимутской церкви со стороны властей метрополии, обратился за разъяснениями к Робинсону. Как раз с «Чарити» ему пришел ответ: «Я считаю неправомерным, — писал лейденский пастор, — чтобы Вы, будучи старейшиной-управителем …препятствовали тем, кто призван осуществлять церковное и духовное руководство и кому надлежит осуществлять таинства, исполняя свои обязанности. Если даже считать исполнение Вами этих обязанностей правомерным, то исполнение их Вами при наличии священника вызвало бы известное неудобство. Прибудет ли к Вам какой-нибудь ученый муж или нет, я не знаю; если прибудет: Consilium сареге in arena» (Б, 174)[524].

Робинсон, это очевидно, предполагал, что в Плимуте может появиться священник, вероятно, даже знал что-нибудь определенное. Исходя из этого он отвечал Брюстеру. И поступил верно. Священник прибыл на «Чарити». «Мы надеемся, — писал Кашмен, — что он очень честный человек, хотя далеко не самый известный или чем-либо выдающийся. Избирая его для исполнения обязанностей, действуйте, как вы считаете нужным и удобным; он знает, что не является для вас каким-либо начальником, хотя, привыкнув к своей прежней роли, он может и забыть об этом. М-р Уинслоу и я позволили ему ехать, чтобы удовлетворить желание некоторых здесь, в Англии, и мы не видим в этом вреда, если не считать большого числа его детей» (Б, 168–169). То был Джон Лайфорд.

«Когда он впервые сошел на берег, он приветствовал их с таким уважением и покорностью, какие редко приходится видеть, и вызвал у них чувство неловкости своими поклонами и раболепием, и он стал бы целовать их руки, если бы они разрешили ему это сделать; он лил слезы, славя Бога, который привел его видеть их лица, восхищаясь тем, что они сделали в столь трудных условиях и т. д., как будто он был сама любовь и самый скромный человек в мире» (Б, 178). Наблюдая все это, памятуя о наставлении Робинсона и учитывая, что «некоторые в Англии» могут серьезно ополчиться против местной церкви, если Лайфорд будет встречен в штыки, губернатор и остальные члены магистрата приняли его достаточно радушно, во всяком случае внешне.

Священник, который, насколько можно судить, принадлежал к англиканской церкви, не примкнул к местным англиканам, вел себя очень лояльно в отношении сепаратистов, выказывал максимум уважения к Брэдфорду, сумев расположить его в свою пользу. По прошествии некоторого времени священник заявил о желании стать членом конгрегации. Подумав и подождав немного, ему ответили согласием, и он принял вероучение сепаратистов.

«Чарити» еще не отбыл в Англию, еще лежал в столе у Брэдфорда отчет о делах колонии, в котором губернатор отводил возведенные на нее обвинения, в частности о религиозных разногласиях, как эти разногласия возникли (или приобрели размеры, которые наконец стали зримы). Они возникли из-за оппозиции главенству сепаратистской церкви, «выражавшейся в частных разговорах или публичных высказываниях».

Началось с того, что Лайфорд, к удивлению «святых», стал часто встречаться с англиканами. Особенно подружился он с неофициальным руководителем «частников» Джоном Олдэмом, который недавно сам выражал желание вступить в конгрегацию. Теперь оба они старались объединить всех не входивших в нее колонистов. С какого-то момента Лайфорд стал выступать открыто в роли англиканского священника. Он позволил себе при крещении ребенка осенить его крестным знамением. А все, связанное со знаком креста, символом мучений Иисуса, было для сепаратистов ненавистно и оскорбительно. Им бросили вызов.

Сила врагов конгрегационалистской церкви могла многократно возрасти при опоре на официальные власти в Англии. Предвидя намерение Лайфорда получить оттуда поддержку, губернатор установил за ним тщательное наблюдение. Когда «Чарити», вернувшись с неудачного рыбного промысла, готовился к отплытию на родину, Брэдфорду стало известно, что священник и Олдэм отнесли капитану более 20 писем. Уступив просьбам губернатора, его друг капитан Уильям Пирс разрешил тому познакомиться с их содержанием.

Авторы писем сообщали своим адресатам: засилье сепаратистов в колонии совершенно нестерпимо; остальные третируются, и только отсутствие поблизости другого освоенного места удерживает их в Плимуте; при их отъезде колония станет цитаделью сепаратизма; продукты распределяются пристрастно, права «частников» ущемляются. В качестве ближайших мер по исправлению положения Лайфорд и Олдэм рекомендовали ни в коем случае не допускать приезда в Новый Плимут Робинсона и остальных лейденцев, что сильно укрепило бы конгрегацию; добиваться снятия Стэндиша, который «подобен глупому ребенку», с поста капитана; выбрать место для нового поселения, а пока обеспечить расширение прав «частников» (Б, 183–187).

Иначе говоря, в лице Лайфорда и Олдэма выступила как бы религиозная и политическая оппозиция существовавшему порядку, чтобы его разрушить, а с ним и самою колонию, начавшуюся Соглашением на «Мэйфлауэр». Поэтому не только вскрыли и прочли письма, но и с некоторых сняли копии, а часть оставили себе в качестве вещественных доказательств (в Англию отправили копии). Все делалось втайне. Когда «Чарити» ушел, Лайфорд и Олдэм, считая, что они обеспечили себе мощную поддержку и конечную победу, стали вести себя вызывающе. Магистрат со своей стороны ждал предлога, чтобы свести с ними счеты.

По рассказу Брэдфорда, Олдэм однажды отказался стоять на сторожевом посту. На все приказания Стэндиша он отвечал ругательствами и даже грозил ножом, ведя себя «как разъяренное животное». Его обезоружили, связали и посадили в карцер. Лайфорд, человек иного темперамента, хотя и не скрывал недовольства магистратом, старался не давать повода к открытому конфликту. Но за каждым его шагом следили и убедились, что он организует отдельную религиозную общину, враждебную конгрегации сепаратистов. Не только организует, но и сумел тайно провести «собственное отдельное собрание». Магистрат решил, что «как раз наступило время (чтобы предотвратить развитие зла) призвать их к ответу» (Б, 181).

Губернатор созвал всех жителей поселка и в их присутствии обвинил Лайфорда и Олдэма в нарушении мирной жизни колонии, в заговоре против ее «гражданских и церковных порядков, что было особенно предосудительно, так как оба они и все прочие знают, что старожилы прибыли сюда, чтобы обрести свободу совести и свободу следовать предписаниям Бога, ради чего они рисковали жизнью и испытали многие лишения» (Б, 181–182). Далее Брэдфорд напомнил, что священник со своей многочисленной семьей жил, получая все из общего склада, а следовательно за счет тех, против кого замышлял зло, проявив лицемерие и неблагодарность, надругавшись над оказанным доверием. Олдэм — сообщник Лайфорда по заговору, задуманному еще в Англии.

Обвиняемые все отрицали. Им предъявили перехваченные письма Олдэма. Он грозил привлечь членов магистрата к суровой ответственности за вскрытие чужой корреспонденции. Он надеялся, что его единомышленники «перейдут на его сторону и открыто восстанут. Но он обманулся в своих ожиданиях, так как ни один человек не открыл рта, и все хранили молчание, пораженные несправедливостью затеянного заговора» (Б, 182–183). Губернатор объяснил, что магистрат действовал вынужденно, ради спасения колонии, которую могла погубить клевета ее врагов. В подтверждение письма Олдэма были прочитаны.

Лайфорд, понимая, что он в западне, молчал. Огласили и его письма. «Все его друзья были озадачены и не находили, что сказать» (Б, 183). Священник пытался оправдать себя. Он утверждал, что его письма основываются на данных, сообщенных ему колонистами. Названные им лица отказались подтвердить это. Брэдфорд вновь взял слово. Чтобы окончательно выбить у Лайфорда почву под ногами и продемонстрировать беспристрастность обвинения, губернатор подчеркнул, что осуждению подлежит не приверженность обвиняемого к другому вероисповеданию, а то, что, имея намерение стать в колонии англиканским священником, он скрыл это, не дав «членам магистрата и братьям» обсудить вопрос и принять какое-нибудь решение, действовал предательски и во вред колонии. Лайфорд больше не отрицал своей вины. Он сам горячо осудил свое поведение. «И все это он выразил с такой силой убежденности, с какой это можно сделать с помощью слов и слез» (Б, 188).

Собрание постановило изгнать провинившихся из колонии: Олдэма — сейчас же; Лайфорда, как раскаявшегося, — через шесть месяцев (с возможностью полного прощения, если он докажет свое раскаяние примерным поведением). Олдэм обосновался в Нантаскете (южная часть Массачусетской бухты), куда позже перебралась и его семья, которой временно разрешили остаться в Плимуте. С Олдэмом в Нантаскете поселились и несколько его товарищей. Весной 1625 г. Олдэм без разрешения вернулся в Новый Плимут. По словам Брэдфорда, он вел себя вызывающе, всячески оскорблял пилигримов, никак не сдерживая «свой буйный нрав». Даже «чужаки», которые приехали с ним, «были пристыжены его бесчинством и упрекали его» (Б, 195). Кончилось тем, что, помяв ему бока, Олдэма с помощью вооруженной охраны силой усадили в лодку и заставили покинуть колонию.

Лайфорд за это время добился прощения. Его вновь приняли в члены церкви, ему даже разрешили «учить», т. е. объяснять верующим священные тексты. Однако через месяц-два вновь было перехвачено его письмо в Англию. Он передал его по секрету моряку из команды уходящего на родину «Литл Джеймс», который после многих трудов был поднят со дна и отремонтирован.

Лайфорд повторял все свои прежние обвинения, утверждал, что колонисты «со слезами на глазах» жаловались ему на притеснения со стороны сепаратистов, что он сам был наказан за исполнение своего священнического долга, что размер его содержания менялся произвольно «уже 10 раз» (Б, 189–190). Лайфорда осудила даже его собственная жена, дополнив обвинения против него сообщением о его супружеской неверности. Осужденный вновь, он, несмотря на зимнее время, вынужден был немедленно выбираться из Плимута и направился к Олдэму. Его семья временно осталась в поселке.

Рассказывая обо всем случившемся, Брэдфорд, нужно отдать ему справедливость, довольно подробно излагает содержание писем Лайфорда, в которых тот критикует сепаратистов, а одно из них приводит полностью. Как видно, Лайфорд представлялся губернатору настолько дискредитированным, что для читателя «Истории», как ему казалось, нелепость обвинений такого человека должна являться самоочевидной, а вина перед колонией не подлежащей сомнению.

Новый Плимут, однако, был не просто английской колонией, но «Новым Ханааном», где решающим влиянием пользовались сепаратисты. Поэтому у нас есть основания подозревать Брэдфорда в пристрастности. Вернемся к моменту, когда Лайфорд сошел с «Чарити».

Прибытие в Новый Плимут англиканского священника, особенно при отсутствии у «святых» своего пастора, не могло не показаться им подозрительным. В этом, кроме прочих признаков, усматривалось недоброжелательство лондонских компаньонов теперь в кровном для «святых» деле — вопросах веры. Нежелание купцов доставить в Америку Робинсона и остальных лейденцев раньше объяснялось прежде всего финансовыми сложностями. Теперь это предстало в ином свете. Доносы уехавших из колонии? Старания «некоторых в Англии»? Страх перед чем-то купцов? Неизвестно, как на подобные вопросы отвечал губернатору Уинслоу, согласившийся привезти священника в Новый Плимут. Вполне, однако, вероятно, что он рассказал о явном тогда намерении короля сблизиться с Испанией, о роспуске парламента, пытавшегося воспрепятствовать замышляемому браку принца Карла на испанской инфанте[525]. Пахло «папизмом».

Поведение Лайфорда в первые дни его пребывания в колонии несколько успокоило опасения, возникшие в связи с появлением среди них священника-несепаратиста. Чтобы гарантировать лояльность священника, его явно обхаживали, приняли в среду местной элиты. Он стал почти непременным участником совещаний магистрата. С ним советовался Брэдфорд. Принятие Лайфорда в конгрегацию как бы окончательно обезвреживало его и делало своим. Но доля сомнения оставалась. Священника, ставшего очевидным кандидатом в пасторы, избирать на этот пост не спешили.

Для чего приехал и чего хотел Лайфорд? Имеющиеся данные не позволяют точно установить мотивы его поведения. Он мог иметь задание, проникнув в конгрегацию, разрушить ее. Он мог сводить счеты, обидевшись на то, что его не избирают пастором, или на то, что ему выделяют недостаточное содержание. Он мог разочароваться в сепаратистском вероучении. Мог быть просто неуживчивым. Могло быть всего понемногу. Так или иначе, едва обнаружилось, что он изменяет плимутской церкви, восстанавливает и объединяет против нее англикан, Лайфорд превратился для конгрегации, для «Нового Ханаана», который «святыми» отождествлялся с Новым Плимутом, в опасного противника, куда более опасного, чем торговый конкурент Уэстон. Он стал для конгрегации и магистрата противником существовавшего режима.

Режим этот допускал присутствие в поселке англикан и пуритан[526]. С ними «святые» вынуждены были мириться с самого начала — с «Мэйфлауэр». «Чужаки», потом «частники». Колония не могла пренебречь рабочими руками. Она не могла пренебречь дипломатией веротерпимости перед лицом официальной Англии, тем более ожидая оттуда утверждения своих прав. «Святые» не могли взять численностью — только влиянием и организованностью. Оба эти фактора и позволили создать существующий режим, в основе которого лежало преобладающее влияние «святых» в лице их руководителей. Именно эти руководители осуществляли власть в колонии. Официально — через губернатора и магистрат, в котором бывшие «чужаки» (Стэндиш, Уоррен, Гопкинс)[527] были главными соратниками Брэдфорда и Брюстера. Неофициально — через членов церкви, которые поддерживали своих руководителей словом и делом. Сила режима возрастала за счет слабости возможного сопротивления англикан, о чем уже говорилось. Кроме того, их исподволь, конечно, разобщали, используя религиозную начитанность и авторитет влиятельных «святых». Кого-то обращали в свою веру убеждением. Кто-то склонялся К ней, ища выгоды. Кто-то поддавался давлению. Кто-то затаился. Деятельность Лайфорда, независимо от его личных мотивов, объединяла недовольных, вселяла надежду на возрождение «своей», «истинной» веры в колонии.

Чарлз Эндрюс определил «дело Лайфорда» как проявление религиозной нетерпимости (здесь он следовал за первым обвинителем пилигримов — автором «Нового Ханаана») и вместе с незаконным вскрытием писем как «неблаговидный эпизод» в истории Нового Плимута[528]. Действительно, не будь религиозной нетерпимости, хоть в самой малой мере, хоть глубоко подспудной, а с нею и политических ограничений, пусть почти незаметных или формально законных, Лайфорду вряд ли бы удалось получить даже ограниченную и временную поддержку.

Итак, мы столкнулись с важным, прискорбным и поучительным явлением: неспособностью людей, бежавших от религиозных преследований на родине, ради свободы совести эмигрировавших за океан, проявить истинную веротерпимость, защитить не только свою свободу совести. Убеждение в собственной «святости», «истинности» только своей веры, своего «служения Богу», своего понимания «слова Бога» — ортодоксия и догматизм — вечные противники настоящей свободы совести, веротерпимости, духовного равноправия, а в конечном счете — политической и гражданской свободы.

Определение Эндрюса все же страдает излишней категоричностью. В Новом Плимуте изучаемого нами момента религиозная нетерпимость скрывалась. Не только внешне — и от самих себя. Она не вылилась в религиозные преследования[529]. Преследование за веру считалось предосудительным. Недаром Брэдфорд в обвинительной речи убеждал слушателей, что Лайфорда порицают не за веру, а за вред, наносимый колонии. И осудили его не как иноверца, а как «низкого человека и врага колонии». Иначе говоря, религиозная нетерпимость в Плимуте была терпимой.

Руководители сепаратистов и колонии заботились о ее благополучии и проводили свою политику в форме, отличавшейся от той, к которой прибегали Лайфорд и Олдэм. Поэтому даже незаконное вскрытие ими писем не уронило их достоинства и не лишило их доверия большинства колонистов. И веришь БрэдфорДу, когда ой пишет, что история с Лайфордом имела «обратный эффект»: люди, которые прежде чуждались конгрегации сепаратистов, «потянулись к церкви и присоединились к ней». Тут, вероятно, сыграла свою роль и та общечеловеческая черта, которая влечет в стан победителей, чтобы разделить с ними плоды победы или избежать их гнева. В данном случае этой победой было утверждение главенства сепаратистов и власти их руководителей над колонией.

Стэндиш, человек крутой, чуть не довел «дело Лайфорда» до очередной «ликвидации». На знакомом нам «Чарити» он приплыл проведать место плимутской рыболовецкой фактории и увидел, что рядом осела группа Олдэма — Лайфорда. Она перебралась туда из Нантаскета, где было совсем пустынно. На мысе Энн уже прочно обосновались упоминавшиеся дорчестерцы и руководил ими бывший «частник» Роджер Конант, покинувший Новый Плимут в связи с «делом Лайфорда». Стэндиш тут же решил изгнать «мятежников», а заодно и дорчестерцев. Неизбежное столкновение предотвратило вмешательство капитана корабля Уильяма Пирса. Изгнанникам разрешили остаться при условии их участия в строительстве фактории[530]. Когда плимутский магистрат узнал о случившемся, чтобы избежать возможные осложнения, решили основать другую факторию — много севернее, на р. Кеннебек (в районе неудавшейся колонии Джорджа Попэма на р. Сагадахок).

До поездки Стэндиша к мысу Энн «Чарити» прибыл в Новый Плимут вместе с «Литл Джеймс» весной 1625 г., доставив небольшой запас продовольствия и снаряжения, а также несколько домашних животных. Вернулся домой уезжавший Уинслоу. Из его рассказа и привезенной им корреспонденции сделалось очевидным, что лондонское отделение компании «развалилось и большая часть членов полностью отказалась от колонии, не желая ни поставлять для нее припасы, ни заботиться о ее жителях» (Б, 201). Предлогом послужили письма Лайфорда. При этом купцы делали вид, что пилигримы ввели их в заблуждение относительно своих религиозных взглядов. Они же вовсе не собираются наводнять колонию «сектантами», а следовательно, перевозить туда Робинсона и его паству из Лейдена.

Немногие из купцов (Шэрли и еще трое), которые остались в деле, в своем письме не касались религиозных вопросов. Они выражали уверенность, что пилигримы как раз те люди, которые создадут колонию «в тех отдаленных странах, где все другие терпят неудачу и возвращаются на родину» (Б, 204). Но они не одобрили хозяйственную реформу: в ущерб возможным доходам компании от коллективного контролируемого труда она дает простор «личным целям и намерениям». Колония же должна стать доходной, «чтобы вы не потеряли своей жизни, а мы своих денег» (Б, 203). Только ее доходность удержит компаньонов, позволит собрать новые средства, отправить в Плимут необходимые продукты и товары, покрыть растущий долг. Купцы исчисляли его в 1400 ф. ст.! Это не помешало им установить на товары, отправленные в колонию (не в общий склад, а для продажи отдельным поселенцам), такие высокие цены, которые оказались не по карману большинству плимутцев (Б, 205).

Отвечая тем, кто упрекал плимутцев в «сектантстве», Брэдфорд утверждал, что плимутская церковь построена на принципах кальвинизма (купцы были пуританами), но «в соответствии с нашим пониманием»: «Апостол Павел не во всем мог скрупулезно следовать Христу, тем не менее он последователь Христа, и все христиане или церкви мира должны быть последователями Христа в меру своих сил и возможностей. Могут заблуждаться французы, можем заблуждаться мы, как и другие церкви, что, несомненно, и случается. Истинным и высшим критерием поэтому является только следование непогрешимому слову Божьему и Евангелию Христа…» (Б, 202).

Убеждение? Демагогия? Дипломатия? И то, и другое, и третье.

Понимая, что никакая переписка, да еще замедленная из-за огромного расстояния, не способна разрешить возникшие проблемы, магистрат постановил направить в Лондон для переговоров нового полномочного представителя колонии. Выбор пал на Стэндиша. Он отплыл на «Чарити». Закончив рыбный промысел, корабль этот вместе со своим обычным спутником «Литл Джеймс» покидал Плимут, увозя товары, добытые и произведенные его обитателями.

После взбудоражившего всех «дела Лайфорда» и отбытия кораблей жизнь колонии вошла в обычное русло. С нетерпением и надеждой ожидали нового урожая. Он удался. Часть зерна смогли выделить для продажи. Погрузили его на два имевшихся бота, которые под командованием Уинслоу ушли к р. Кеннебек. Поднявшись вверх по ее течению, обменяли зерно у индейцев на 700 ф. различных мехов (Б, 208).

Пришел 1626 г. В начале апреля вернулся Стэндиш. Миссия его окончилась неудачно: в Англии свирепствовала чума, деловая жизнь замерла, Совет Новой Англии не функционировал, связь с компаньонами наладить почти не удалось.

Компаньоны укрывались не только от чумы, но и от Стэндиша. Они боялись просьб о помощи, ничего не ждали от колонии. Их достигло известие, что «Литл Джеймс» попал в руки пиратов. «Чарити», который должен был с выгодой продать груз вяленой рыбы в Испании, неожиданно появился в Англии: его привел сюда слух о возможной войне с Францией. С большим трудом Стэндишу удалось получить у компаньонов 150 ф. ст. под огромные проценты (50%). На полученные деньги капитан приобрел самые необходимые вещи и с ними вернулся в Новый Плимут. Он привез туда весть о смерти Кашмена, Робинсона и нескольких других лейденцев.

Обсудив полученные сведения, магистрат решил возможно скорее направить в Лондон своего нового представителя. Для этой роли избрали Исаака Эллертона. Как и Стэндиш, он должен был добиваться пересмотра договора с купцами. Ему предписали действовать со всей решительностью. Полагали, что в крайнем случае колония сможет теперь прокормить себя, а в обмен на возможные излишки зерна приобретать ценную пушнину. Пока Эллертон находился в Лондоне, пилигримы вновь собрали хороший урожай, расширили торговлю с индейцами, совершили выгодный обмен товарами с зашедшим в Плимут французским кораблем. Их торговая активность стала даже наносить ущерб небольшим английским поселениям и факториям, которые возникли на побережье Новой Англии за истекшее время: индейцы, нуждаясь в зерне, предпочитали сбывать свои товары пилигримам, требуя за них большее количество товаров, чем то, которое могли предоставить им другие англичане.

Расширение торговых связей имело свою отрицательную сторону. Некоторые плимутцы стали продавать заготовленные бревна и доски, а также съестные припасы за пределы колонии. Специалисты (кузнецы, сапожники, столяры и т. д.), позарившись на хороший заработок, отправлялись обслуживать другие поселения. То были товары и люди, необходимые самому Новому Плимуту. Магистрат еще в марте 1626 г. ввел ограничительные меры[531]. Но даже отмеченная отрицательная сторона новых черт жизни колонии тем не менее являлась признаком несомненного экономического прогресса колонии.

Весной 1627 г. вернулся Эллертон. «Не без хлопот и волнений» 15 сентября предшествующего года ему удалось заключить с купцами соглашение, по которому те отказывались от своих прав на колонию: 42 бывших лондонских компаньона уступали их на условии выплаты поселенцами 1800 ф. ст. Выплата должна была производиться ежегодно начиная с 1628 г. долями по 200 ф. ст. (Б, 214–215). Если учесть, что купцы к тому времени вложили, по их данным, 7 тыс. ф. ст., то при всех возможных поправках они могли считать себя великодушными. В общем-то они просто развязались с делом, которое не принесло и не обещало принести никаких доходов.

В Новом Плимуте «соглашение было принято с радостью и одобрением всеми колонистами», хотя сумма в 1800 ф. ст. означала долг почти в 100 ф. на каждого поселенца. Большинство из них не могли представить такую сумму даже в рассрочку. Тогда восемь наиболее влиятельных и состоятельных колонистов (the cheefe of the Place) — У. Брадфорд, У. Брюстер, Джон Хауленд, Джон Элден, Томас Принс, М. Стэндиш, И. Эллертон, Э. Уинслоу, «идя на большой риск», сложились «в пользу остальных». Чтобы эти остальные были в состоянии вернуть со временем заплаченную за них сумму, решили провести новое распределение земли, продуктами которой и должен был возмещаться долг (Б, 217–218)[532]. Постановили разделить также все имущество колонии.

Под общим управлением и в общем фонде оставались промыслы, внешняя торговля, угодья (пастбища, лесные засеки, места рыбной ловли и т. д.). Каждый свободный колонист, независимо от времени его обоснования в Плимуте[533], мог иметь одну долю от распределяемых земли и имущества. Если он имел семью, то получал еще одну долю на каждого ее члена при условии выполнения обязательств, с которыми было связано приобретение каждой доли. Доля включала 20 акров земли, живность (одну корову, две козы, несколько свиней и определенное число домашней птицы — на каждых шесть основных дольщиков), прежний приусадебный участок и остальное имущество из общего фонда, после оценки разделенное поровну.

Дома оставались за их прежними владельцами, но с условием, что имевшие лучший дом уступали часть полученного имущества или оплачивали каким-либо другим способом разницу тому, кто жил в худшем доме. Исключение сделали для губернатора и еще для четырех-пяти «особых людей» (spetiall men), оставив им дома, в которых они прежде жили, не оценивая их, в награду за несение общественных обязанностей и заслуги перед колонией, которые в принципе материально не вознаграждались.

Доли распределялись по жребию. Те, кто получал более освоенную землю и ближе к поселку, были обязаны предоставить одному-двум соседям, чьи наделы были менее удобными, на четыре года участок на своей земле под посев зерновых, чтобы эти соседи не оказались в бедственном положении. Сервенты в число дольщиков не включались. Земля и имущество могли оказаться собственностью сервентов только в том случае, если они получали их от хозяина или от магистрата (разумеется, по истечении срока контракта) при признании этих сервентов достойными членами сообщества.

Основные дольщики (одинокие мужчины или главы семей), участвуя в выплате общей суммы выкупа, стали именоваться «покупателями» (purchasers, иногда associais). Их было 50–60 человек[534].

В целях сохранения связей с родиной, получения оттуда запасов продовольствия и снаряжения, для упорядоченного поступления от поселенцев их долга и облегчения взятых на себя материальных тягот магистрат разработал проект еще одного соглашения (июль 1627 г.).

По этому соглашению (Б, 227–228) восемь упомянутых колонистов и, как позже определилось, четыре лондонских купца (Джеймс Шэрли, Джон Бэчемп, Ричард Эндрюс, Тимоти Хэтерли) брали на себя обязательство выплатить все лежащие на колонии долги, исчисляемые в 2400 ф. ст. (упомянутые 1800 и 600, определенные как долг собственно колонии). За это указанные лица — «предприниматели» (undertakers) получали право распоряжаться флотом колонии (пиннаса, шлюпки), наличным и поступающим впредь содержимым ее общего склада (меха, рыба, лесоматериалы и т. д.), а также право в течение шести лет считая с сентября 1627 г. вести торговлю продуктами колонии в свою пользу. Каждый из «покупателей» обязан был передавать в их пользу в течение тех же шести лет ежегодно по 3 бушеля зерна или по 6 ф. табака[535] в зависимости от желания «предпринимателей». Последние со своей стороны обязывались в течение того же срока тратить ежегодно по 50 ф. ст. на одежду и обувь, которые предполагалось доставлять в колонию и здесь обменивать на зерно, определив его стоимость в 6 шилл. за бушель. По истечении шести лет «покупатели» становились равноправными участниками торгового предприятия, основанного на использовании общего фонда.

Заключение колонистами соглашений 1626–1627 гг. является подтверждением тех выводов, которые уже делались в связи с рассмотрением реформы 1623–1624 гг. В Новом Плимуте развивалось имущественное и социальное неравенство. Без этого заключение соглашений, а тем более их реализация, требовавшая немалых средств, были бы невозможны. Как раз те, кто за истекшие три-четыре года постепенно и постоянно укреплял свои руководящие позиции, занятые ими с основания колонии и определявшиеся их имущественным состоянием, административным положением и религиозным влиянием, стали главными «предпринимателями».

Возможности, открывавшиеся для частной инициативы с 1623 г., позволили и другим выдвинуться вперед. Так, Джон Элден, бывший наемный специалист, смог обзавестись состоянием: он стал вначале «покупателем», а потом и «предпринимателем». Такой же путь проделал бывший каретный мастер, «чужак», прибывший на «Форчун», Томас Принс, выгодно женившийся на дочери Брюстера (Пэшэнс), а также освободившийся сервент Карвера Джон Хауленд, получивший от хозяина солидное наследство. Однако подобный взлет, особенно для сервента, был исключением. Из бывших сервентов еще только Эдварду Дотею (служил у Гопкинса, подписал Соглашение на «Мэйфлауэр») удалось стать «покупателем». Положение тех немногих сервентов, которые еще были связаны контрактом, оставалось без изменений[536].

А. С. Самойло утверждает, что плимутцы с первых лет основания колонии и до 1627 г. предпринимали многочисленные шаги «для ликвидации зависимости от Совета Новой Англии, в том числе от обязательства платить феодальную ренту. В 1627 г., незадолго до установленного патентом срока уплаты куит-ренты, — пишет он, — восемь представителей колонии выкупили у Совета Новой Англии за 1800 ф. ст. все права на землю и другую собственность Плимута. Этой сделкой были ликвидированы и права Совета на взимание ренты»[537]. Утверждение по крайней мере спорное.

Можно предположить, что вопрос о квит-ренте играл определенную роль в расчетах колонистов, но далеко не определяющую. Пример Виргинии говорил о том, что это зло, от которого можно увильнуть. Правда, в соглашении 1627 г. о квит-ренте не говорится. Но оно заключалось не с Советом Новой Англии и не у него выкупались права. Более того, именно с выкупом этих прав у бывших компаньонов колонисты из косвенной зависимости от Совета Новой Англии переходили в прямую зависимость, что предполагало вероятность каких-то обязательств по отношению к нему, в том числе выплату квит-ренты, как обычно практиковалось[538]. Выполнение подобных обязательств было нежелательным, но только Совет Новой Англии мог закрепить права плимутцев на колонию и ее землю. Прежние патенты определяли их весьма расплывчато. О «ликвидации прав совета» не могло идти и речи. Во всяком случае начинать нужно было с утверждения своих прав через Совет Новой Англии, что, как мы увидим, плимутцы и делали, весьма вероятно сопровождая это хлопотами об официальной отмене квит-ренты, которую все равно не платили (ни ранее, ни в тот момент, ни позже). Однако это происходило уже после 1627 г.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ «ИДОЛОПОКЛОННИК». «БИЗНЕСМЕН». «ИСКАТЕЛЬ»

Для завершения дел, связанных с новыми преобразованиями, Эллертона опять послали на родину. Наряду с прочим ему поручили выхлопотать у Совета Новой Англии патент на основание фактории на р. Кеннебек.

В устье Кеннебека (теперешний штат Мэн) прибывали промысловые суда, где они кроме ловли рыбы занимались меновой торговлей с индейцами. Плимутцы хотели сохранить выгодное место для себя: колония пробовала силы, пока еще небольшие, в торговой и территориальной экспансии. Это не прошло мимо взора голландцев.

В марте 1627 г. в Плимут пришло письмо от губернатора Новых Нидерландов. Оно содержало поздравление с удачной колонизацией занятой пилигримами территории, выражение дружеских чувств, напоминание о наличии общего врага — испанцев, приглашение к установлению торговых отношений.

Брэдфорд отвечал очень доброжелательно, вспоминал с благодарностью о гостеприимстве голландцев, которые приютили в свое время будущих поселенцев Плимута. Одновременно он замечал, что, являясь колонистами Новой Англии, они не должны допускать на ее территорию иностранцев и разрешать им торговать в ее пределах. То был намек на вторжение голландцев на земли, которые Англия считала своими. Брэдфорд, однако, давал понять, что он далек от того, чтобы вмешиваться в дела, касающиеся заинтересованных правительств. Есть лишь одна просьба: не торговать с индейцами в пограничных с Новым Плимутом районах. Что касается взаимной торговли, то ее выгоды несомненны. Плимутцы могут предложить зерно, рыбу и табак. Их интересует, по какой цене голландцы продают меха (Б, 224–226).

В октябре завязалась торговля. Из плимутских товаров наибольшим спросом у голландцев пользовался табак. Соседи научили англичан новому виду торговли — бусами, которые индейцы использовали для изготовления вампумов.

Однажды Плимут посетил секретарь голландского губернатора Исаак де Расьер, оставивший описание английского поселения: «Дома построены из тесаных бревен, за ними сады, огороженные заборами; дома и дворы расположены в строгом порядке и обнесены частоколом на случай неожиданного нападения; в конце улиц находится трое ворот. В центре, на перекрестке улиц, — дом губернатора, перед которым лежит квадратная площадь, окруженная изгородью с четырьмя небольшими пушками над нею, направленными вдоль улиц. На холме у них солидное квадратное здание, построенное из толстых досок, укрепленных дубовыми брусьями; на плоской крыше этого здания установлено шесть пушек, господствующих над окружающей местностью и заряжаемых 4– или 5-фунтовыми ядрами. Нижнюю часть этого здания они используют в качестве церкви, где молятся по воскресеньям и праздничным дням. Под бой барабанов, одетые в плащи, каждый со своим мушкетом или кремневым ружьем, они собираются перед дверью капитанского дома, где выстраиваются по трое в ряд. Барабаны смолкают, и сержант ведет их. В первом ряду, в середине, идет губернатор в длинном одеянии, по его правую руку — проповедник, одетый, как ему полагается, по левую руку — капитан в плаще, с мечом на поясе и с небольшой тростью в руке. Так они маршируют в строгом порядке с руками по швам. Все это говорит о том, что ни днем, ни ночью они не забывают о необходимости быть на страже»[539].

Весной 1628 г. вернулся Эллертон. Переговоры в Лондоне закончились успешно. Четыре купца согласились стать «предпринимателями» и подписали привезенный Элдертоном документ. Они обещали оказать денежную помощь, чтобы в Плимут были доставлены последние члены лейденской конгрегации Робинсона. Совет Новой Англии выдал патент на Кеннебек. Туда сразу же отправили людей и товары. Все устраивалось наилучшим образом. Но именно тогда произошло событие, напоминавшее «рейд Стэндиша» и «ликвидацию Уэссагассета».

Как уже упоминалось, Томас Мортон — автор «Нового Ханаана» — в результате столкновения с плимутцами вынужден был покинуть Америку. Это было в 1628 г., но корни вражды уходят почти к самому началу существования Нового Плимута. Перед нами вновь две версии случившегося: Мортона и Брэдфорда. Сопоставление этих версий — наиболее верный путь приближения к истине.

Мортон начинает повествование со своего первого приезда в страну в июне 1622 г. «с 30 сервентами и всем необходимым для основания колонии» (М, 41)[540]. Как предполагается, в отряде Эндрю Уэстона на «Чарити»[541]. Прожив лето в Новой Англии, Мортон вернулся на родину. Весной 1625 г. он опять в Новой Англии[542]. На этот раз — с экспедицией Маунта Уоллстоуна на корабле «Юнити». Экспедицию составляли англичане, принадлежавшие к официальной государственной церкви. Поселение, основанное ими на месте индейской деревни Пассонагессит (ныне Куинси), немного севернее Уэссагассета, назвали, согласно Мортону, «Ма-ре Маунт». «Ма-ре» — индейское название протекавшего рядом источника, «Маунт» — имя главы экспедиции Уоллстоуна. Себя в ходе повествования Мортон именует «хозяином Ма-ре Маунта», не уточняя, в составе какой экспедиции и в качестве кого он прибыл в Америку.

В «Новом Ханаане» рассказывается, что руководимое «хозяином Ма-ре Маунта» поселение процветало, отношения с индейцами установились исключительно дружественные. Однажды «по старому английскому обычаю» колонисты устроили в день святых Филиппа и Якова большой праздник: «Они приготовили …Майское дерево[543], сварили бочку превосходного пива, разлили его по бутылкам, чтобы вместе с другими гостинцами раздать всем, кто придет в этот день» (М, 89). Праздник прошел на славу, но «водружение Майского дерева было огорчительным зрелищем для истинных сепаратистов, которые жили в Новом Плимуте. Они считали это идолопоклонством… Они называли поселение (Ма-ре Маунт. — Л. С.) Горой филистимлян и угрожали сделать его Горой печали вместо Горы веселья (Мэрримаунт. — Л. С.)» (М, 90)[544].

Глава пятнадцатая «Нового Ханаапа», носящая ироническое название «Об огромном чудовище, якобы живущем в Ма-ре Маунтс, и приготовлениях, сделанных, чтобы уничтожить его», начинается словами: «Сепаратисты, завидуя процветанию и высокому духу колонии Ма-ре Маунт (они убедились в ее прогрессе и в ее успешной торговле бобровыми шкурками), составили заговор…» (М, 93). Когда Мортон по каким-то делам отправился в Уэссагассет, прибывший туда отряд плимутцев во главе со Стэндишем захватил его, предъявив многочисленные обвинения. «Хозяин Ма-ре Маунт» оказался под замком. Ночью разразилась гроза. Ее шум и кромешная тьма позволили Мортону бежать. «Их великий вождь Коротышка пришел в бешенство и от злости разорвал свою одежду, видя гнездо опустевшим и птичку улетевшей» (М, 94). Тем не менее «они не отважились преследовать его, несмотря на их кажущуюся смелость» (М, 100).

Пробежав восемь миль, Мортон достиг Ма-ре Маунта. Через некоторое время он узнал от симпатизировавших ему индейцев, что «девять достойных» во главе с «главным военачальником страны (как он думал сам) идут на Ма-ре Маунт». Мортон и два поселенца, оказавшихся в его доме (остальные отсутствовали), приготовились к обороне. Плимутцы, «действуя подобно Дон Кихоту у мельниц», потребовали, чтобы Мортон сдался. «Сын солдата» отверг требование: при желании он мог легко перестрелять их, двигавшихся цепочкой, «как стаю диких гусей». Однако помощники Мортона явно трусили. Поэтому он вынужден был вступить в переговоры. Его заверили в безопасности. Когда Мортон открыл дверь, на него набросились, основательно помяли и в качестве пленника, предварительно все разграбив, отвезли в Плимут.

Магистрат намеревался выслать «идолопоклонника» в Англию. Но так как ни один капитан «не отваживался быть таким дураком, чтобы везти его туда насильно», то «хозяина Ма-ре Маунта» завезли на необитаемый остров и оставили там без крошки хлеба. От голодной смерти его спасли индейцы (опять они оказались гуманнее христиан, подчеркивал автор «Нового Ханаана»). С острова робинзона сняли моряки проходившего мимо корабля. На нем он уплыл на родину. Узнав об этом, плимутцы направили вслед письмо, изобличавшее «преступные действия» Мортона. В Лондоне обвинения, выдвинутые против «хозяина Ма-ре Маунта», основательными не признали. Ему разрешили вернуться в Америку.

Такова версия Мортона, незатейливая, шутливо-ироническая, порой саркастическая, когда он характеризует плимутских руководителей. Версия Брэдфорда сложнее, по-своему глубже, но не менее, если не более, пристрастная.

Брэдфорд предваряет рассказ о столкновении плимутцев с Мортоном описанием торговых отношений с голландцами. Казалось бы, без особой связи с тем и другим, автор «Истории» разражается филиппикой против «недостойных людей среди англичан, голландцев и французов», которые продают индейцам оружие, что может привести к «гибели многих людей» (Б, 236). Далее повествуется о возникновении колонии, основанной капитаном Маунтом Уоллстоуном, и подчеркивается, что большинство приехавших с ним людей были сервентами. Среди колонистов находился некто Томас Мортон, «который, как кажется, имел свой небольшой вклад в дело (личный или кем-то внесенный); но он не пользовался уважением, и даже самые ничтожные сервенты выказывали ему пренебрежение» (Б, 236–237).

Капитан Маунт Уоллстоун с частью сервентов уехал в Виргинию, где сдал их внаем тамошним колонистам. За ним через некоторое время последовал его помощник Рэссдалл. Он вез туда еще одну группу сервентов, оставив в качестве временного руководителя лейтенанта Фитчера. После отъезда Рэссдалла поселенцы устроили шумную попойку. В самый разгар буйного веселья Мортон произнес речь: «Если вы, ничего не предпринимая, будете дожидаться возвращения Рэссдалла, вас тоже увезут и продадут, как и остальных, в качестве рабов. Поэтому я советую вам прогнать лейтенанта Фитчера; а я, являясь одним из совладельцев колонии, буду считать вас своими партнерами и компаньонами; так вы освободитесь от своих обязательств, и мы будем действовать, торговать, возделывать землю и жить все вместе, как равные, поддерживая и защищая друг друга…» (Б, 237).

Так они и сделали. «А после того, как в их руках оказалось имущество и они стали богатеть от торговли с индейцами, они все растрачивали впустую, предаваясь пьянству…» (Б, 238). Они сочиняли и пели непристойные песни. Более того, уподобившись идолопоклонникам, они воздвигли «Майское дерево» и танцевали вокруг него. То была настоящая «школа атеизма», возмущался Брэдфорд. Колонию, носившую название «Маунт Уоллстоун», они переименовали в «Мэрримаунт». Самое же страшное заключалось в том, что Мортон подбил их продавать индейцам оружие. «О как ужасны дела этого негодяя! Как много голландцев и англичан позже были убиты этими индейцами, которых он вооружил» (Б, 240).

Подобная деятельность Мортона, по утверждению Брэдфорда, естественно, беспокоила плимутцев, а особенно других англичан, которые, как правило, жили в тех местах очень разбросанно и небольшими группами. «Кроме того, они поняли, что они не удержат своих сервентов, так как Мортон принял бы любого, даже самого подлого, и вся мерзость страны или все недовольные стали бы стекаться к нему отовсюду, если бы это гнездо не было уничтожено; и им приходилось больше бояться покушения на свою жизнь и имущество (правда, недолго) со стороны этих испорченных и распутных подонков, чем со стороны самих дикарей» (Б, 240–241).

Представители английских поселений отправили Мортону одно за другим два письма, убеждая его изменить свое поведение. Он высокомерно отвечал, что не собирается подчиняться кому бы то ни было. «Тогда они решили действовать. Губернатор Плимута дал разрешение, чтобы Стэндиш и еще несколько человек захватили Мортона силой… Они нашли его готовым к обороне: двери забаррикадированы, сообщники вооружены, порох и пули под рукой на столе; если бы они не были вдребезги пьяны, то могло бы быть много жертв» (Б, 242). После взаимных пререканий Мортон со своими людьми решили атаковать осаждавших. Они вышли из дома, но, будучи пьяными, как утверждает Брэдфорд, оказались не в состоянии использовать оружие. Их взяли в плен, не причинив вреда. Один из них, правда, спьяна поранил себе пос об острие меча. Мортона отвезли в Новый Плимут, а оттуда в Англию. Несмотря на очевидность его преступлений, он остался безнаказанным. Часть людей Мэрримаунта разбрелась, часть была изгнана оттуда новыми поселенцами, прибывшими в Массачусетскую бухту.

Трудно сказать, имели ли под собой какую-нибудь почву обвинения, которые выдвигали плимутцы против Мортона и которые Брэдфорд сформулировал в своей «Истории». Официальный Лондон, как мы уже знаем, признал их несостоятельными. Здесь, правда, могли играть роль антипатия к сепаратистам и связи Мортона с руководителями Совета Новой Англии. При вероятной пристрастности обеих сторон сопоставление версий невольно возвращает к истории ликвидации Уэссагассета. Разве и здесь не устранялись конкуренты и нежелательные соседи? Разве не богатели мэрримаунтцы от торговли мехами? Разве не лежало их поселение на пути к Кеннебеку? Не соблазнительно ли было отделаться от англикан, которые в отличие от плимутских чувствовали себя совершенно свободно, более того, могли служить приманкой и как бы представляли господствующую церковь метрополии? Не внушало ли опасения, что их нарочитая независимость и дружба с индейцами, а также торговые успехи постепенно сделают Мэрримаунт сильной англиканской колонией, опирающейся на королевскую поддержку?

Нельзя было, однако, ликвидировать Мэрримаунт как бы ни с того ни с сего. Самим плимутцам достаточным оправданием этого было «идолопоклонство» и «атеизм» Мортона и его товарищей. Однако официальная государственная и церковная власти в Лондоне такое обвинение сразу бы отвергли, справедливо усмотрев в нем критику англиканизма. Предосудительно веселый образ жизни? Это, конечно, могло бросить тень на «хозяина Ма-ре Маунта». Но облик тупых, хитрых, жадных, лицемерных и неграмотных[545] религиозных отступников-сепаратистов, который рисовал соотечественникам оказавшийся на родине Мортон, вряд ли был для английских властей более симпатичен, чем облик хотя и подгулявших, но верных церкви и традиционным обычаям жителей Мэрримаунта. Не потому ли губернатор Плимута выдвигал против Мортона еще два обвинения, которые могли считаться весомыми как в метрополии, так и в Америке: обвинение в подстрекательстве сервентов к мятежу и обвинение в продаже индейцам оружия. «Хозяин Ма-ре Маунта» ставился в положение ниспровергателя основ государства и нарушителя королевских распоряжений, касавшихся правил продажи оружия туземцам (требовалось по крайней мере специальное разрешение). В обоих случаях он представал человеком, создававшим угрозу безопасности колонистов, а следовательно, для власти английской короны в Америке. Поэтому Брэдфорд и предварял рассказ о Мортоне жалобами на продажу оружия и упомянул голландцев и французов (их поселения находились на северной границе Новой Англии).

Ликвидация Мэрримаунта — не единственное примечательное событие 1628 г. в жизни Плимута. «В этом году, — пишет Брэдфорд, — м-р Эллертон привез с собой в качестве священника для здешних людей молодого человека, не знаю, по собственному ли почину или по рекомендации своих лондонских друзей, во всяком случае без запроса церкви; так как плимутцы пережили много неприятностей из-за Лайфорда, то они хотели получше узнать человека, которого им приходилось принять у себя. Его звали Роджерсом; после знакомства с ним они убедились, что он не в своем уме; в связи с этим им пришлось потратиться, чтобы в следующем году отправить его обратно, а кроме того, возместить все расходы, по счетам Эллертона немалые, которые были сделаны, чтобы доставить самого Роджерса и все необходимое для него: провизию, одежду, белье и т. д. После своего возвращения в Англию он совсем сошел с ума. М-ру Эллертону был сделан выговор за то, что он привез такого человека, когда здесь хватает и других забот» (Б, 243).

Нет никаких источников, по которым можно было бы проверить сообщаемое Брэдфордом[546]. Избавились от психически больного? Или, как в случае с Лайфордом, от религиозного противника? Во всяком случае сепаратистская церковь бдительно охранялась и не было стремления найти ей нового руководителя. Священника вторично привозили «без запроса церкви». В связи с этим обратим внимание на ту часть рассказа Брэдфорда о ликвидации Мэрримаунта, где он высказывал опасение, что хозяева в результате деятельности Мортона «не удержат своих сервентов». Казалось бы, это не имеет отношения к говорившемуся о плимутской конгрегации, отославшей в Англию Роджерса. Тем не менее определенная связь была, во всяком случае возникала.

Победа над Лайфордом послужила утверждению власти руководителей колонии и укреплению конгрегации как главенствующей церковной организации, руководителями которой были в значительной мере те же люди, что и осуществляли управление колонией. Несмотря на возможно еще сохранявшиеся тогда различия в религиозной принадлежности членов магистрата (католик Стэндиш, англиканин или пуританин Гопкинс?) и других имущих колонистов, их все больше объединяла боязнь, «что они не удержат своих сервентов», т. е. стремление обезопасить свое имущество. Иначе говоря, сепаратизм, власть и зажиточность как бы сближались, если еще не сливались в лице определенной группы местной «аристократии». Поэтому режим, о котором говорилось в связи с «делом Лайфорда» и сущность которого заключалась в поддержании социального неравенства, привезенного еще из Европы, и преобладания сепаратистской церкви, становился все в большей мере режимом социального неравенства, развивавшегося также на местной почве при одновременном превращении сепаратистской церкви в идеологическую опору этого неравенства. Как это превращение могло происходить, мы уже имеем представление на примере различного толкования священных текстов Кашменом (для оправдания коллективизма) и Брэдфордом (для оправдания индивидуального хозяйства). На этот раз имелись готовые рецепты, освященные признанными авторитетами сепаратистской церкви.

В напутственном письме пилигримам, покидавшим Европу, Робинсон, мы помним, убеждал их, что «образ божественной власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было». В другой раз тот же Робинсон так определял принципы построения государства: «По отношению к Богу — монархия; по отношению к старейшинам[547] — аристократия; по отношению к остальным — народное государство». Генри Эйнсворт, по «Книге псалмов» которого пилигримы пели еще в Голландии, ту же мысль формулировал следующим образом: «Что касается народного правительства, мы его не поддерживаем, мы его не одобряем, так как если все (the multitude) управляют, то кто же является управляемым?» И опять Робинсон: «Во-первых, мы считаем, что правительство, следующее учению Христа, должно быть откровенно аристократическим и управление осуществляться избранными людьми, в то время как государство, которое часто неверно смешивают с правительством, должно быть народным и демократическим. Это означает, что народ пользуется правом свободного голосования при выборах и решении церковных вопросов. Что касается остального, то, мы полагаем, управлять народом должны старейшины… Пусть старейшины открыто ставят вопросы на утверждение и руководят всеми делами церкви… Пусть верующий народ предоставит своим старейшинам духовное и государственное управление»[548].

Сплоченным и гонимым сепаратистам из Скруби и Лейдена, если и не была слишком близка та «крестьянско-плебейская ересь», о которой говорилось в главе «Пилигримы», то в их тогдашнем положении не казалась она им и слишком предосудительной, тем более что она имела основой раннехристианские образцы, на которые старались равняться будущие пилигримы. Теперь, с развитием частного хозяйства и социального неравенства, шло отталкивание от этих образцов, а через руководителей пилигримов — утверждение тех кальвинистских догм, которые оправдывали привилегии «аристократов» и которые уже были наготове в заветах непосредственных учителей. Происходило это не просто, не без приливов и отливов, не без душевных изломов, в чем мы еще убедимся, но происходило несомненно, сказываясь на всем строе плимутской жизни.

Свободные колонисты, фримены, формально имели немалые права. Их голосами принимались решения на Общих собраниях, а эти собрания считались высшим законодательным органом колонии. На деле функции собрания сводились согласно установившейся традиции к переизбранию раз в год губернатора — неизменно Брэдфорда — и членов магистрата. Состав последнего согласно той же традиции определялся губернатором. Частное хозяйство, нанеся разрушающий удар по относительному имущественному равенству, вернее не слишком бьющему в глаза имущественному неравенству, неизбежно поколебало и политическое равенство. Престиж достатка, связанный тем более с религиозным престижем, а еще более — с престижем власти, не мог не оказывать влияния на весомость слов плимутских «аристократов». Бедный да еще малограмотный становился в значительной мере безгласным.

Прибытие в 1629 г. группы новых сервентов и возросшая с частным хозяйством заинтересованность в использовании рабочих рук, несомненно, изменяли внешне патриархальный облик отношений, существовавший прежде между немногими плимутскими сервентами, которые к 1629 г. почти все, вероятно, освободились, и их хозяевами, с которыми они вместе преодолевали трудности первых лет пребывания в Америке. Возможные прежде послабления в состоянии зависимости сервентов должны были прекратиться.

Иначе говоря, за семь лет с момента прибытия «Майфлауэр» к мысу Код колония заметно продвинулась в развитии частного хозяйства с соответствующими изменениями в общественной, экономической, духовной и моральной сторонах жизни колонистов. В этом процессе немалую роль играло развитие внутренней торговли, особенно поступление в торговый оборот земли, только недавно ставшей узаконенной частной собственностью (королевское владение землей и права на нее Совета Новой Англии не имели практического значения).

Как оформлялась купля-продажа, можно проследить на примере сделки, зарегистрированной в 1627 г.: «Филипп Дэлоне продал Стэфену Дину 1 акр земли (указывается местоположение. — Л. С.)… Упомянутый Стэфен получит и будет владеть указанным акром по собственному усмотрению и к собственной выгоде, а также его наследники, вечно — за сумму в 4 ф. ст. в английских деньгах, или за какие-нибудь товары или предметы колонии на ту же сумму при следующем порядке оплаты: первая половина суммы будет внесена Филиппу, его наследникам или доверенным лицам 1 октября 1628 г. в доме указанного Стэфена… другие 20 шиллингов — 1 октября 1629 г., а последние 20 шиллингов в anno 1630; каждая выплата — 1 октября в указанном месте»[549].

Сдвиги в области церковной нашли в известной мере отражение в том, как складывались отношения плимутцев с упомянутыми новыми колонистами Массачусетса.

К описываемому времени прежнее одиночество плимутцев на территории Новой Англии окончилось. На юго-западе от них прочно закрепились голландцы. Уэстон и Мортон были изгнаны, но часть их людей, а также люди из группы Роджера Конанта осели в разных местах побережья вдоль Массачусетской бухты. То были форпосты англичан, принадлежавших к официальной государственной церкви или пуританам-конформистам. Плимутцы всегда относились к ним с недоверием, если не с враждебностью. Враждебность отсутствовала в отношениях, которые начали складываться с вновь прибывшими поселенцами Массачусетса.

Эти поселенцы — пуритане, прибывшие в Америку осенью 1628 г. Их привели туда, в частности, религиозные гонения. Они составляли левое крыло ортодоксальных пуритан. Как гонимые и отколовшиеся от основной массы нонконформистов — из-за принятия принципа независимого конгрегационализма отдельных церквей — они были достаточно близки сепаратистам, хотя оставались убежденными противниками сепаратизма, окончательно порывающего с англиканской церковью. Плимутские сепаратисты со своей стороны в результате уже отмечавшейся социальной эволюции кое в чем постепенно приближались к ортодоксальному пуританизму. Робинсон предвидел это, когда еще провожал первых пилигримов из Голландии: «Различие между вами и священниками-нонконформистами будет совсем незначительным, когда они начнут осуществлять богослужение вне королевства»[550].

На земле Америки пуритан и сепаратистов объединяла общая неприязнь к соседям-англиканам. Пуритане проявили к плимутцам доброжелательство, привезя им на своих кораблях две группы колонистов — 8 и 35 человек[551]. Плимут представлял собой утвердившуюся и достаточно сильную колонию, с которой пуританам приходилось считаться. Не только считаться, но и рассчитывать на ее помощь, так как они переживали в первое время те же трудности, что когда-то выпали на долю пилигримов. Итак, Америка сближала конгрегационалистов-сепаратистов и конгрегационалистов-пуритан.

11 мая 1629 г. руководитель пуританского поселения в Наумкеаге Джон Эндикотт, подчинивший себе дорчестерцев, писал Брэдфорду: «Народ Божий имеет одинаковые признаки и отмечен одной и той же печатью, а главное — у него единое сердце, вдохновленное одним и тем же духом истины, а там, где все это налицо, там не может быть раздора; нет, там должно быть стремление к гармонии» (Б, 260). Далее пуританин сообщал, что в Наумкеаг из Англии прибыл плимутский дьякон Фуллер, который, располагая медицинскими познаниями, самоотверженно облегчал страдания больных массачусетских колонистов[552]. Рассказывая о своих разговорах с Фуллером относительно веры плимутцев, Эндикотт с удовлетворением отмечал: «Она, насколько я мог понять …та же, что исповедую и которой придерживаюсь я с тех пор, как Господь раскрылся мне; и она не имеет ничего общего с той, которую вам обычно приписывают…» (Б, 260).

В августе Брэдфорд получил еще одно письмо из Наумкеага, переименованного в Сейлем. Письмо было датировано 30 июля и подписано Чарлзом Готом. Он доводил до сведения плимутцев, что пуритане, обосновавшиеся в Массачусетской бухте, организовали свою церковь. Они избрали пастора, а также учителя или проповедника[553]. Процедура их введения в должность завершилась рукоположением. Предстояли выборы старейшины и дьякона (Б, 261). Иначе говоря, была основана конгрегационалистская церковь.

Через год Брэдфорду пришло письмо, теперь от Фуллера, датированное 2 августа 1630 г. Плимутский дьякон писал из Чарлзтауна — нового поселения в Массачусетской бухте, где в то время основывали колонию участники самой большой экспедиции англичан в Северную Америку (700 пуритан). Фуллер с радостью сообщал, что они после самых необходимых хлопот по устройству в незнакомом месте создали конгрегационалистскую церковь. Они, продолжал Фуллер, проявляют большой интерес к плимутцам и их вере. «Мы носим имя святых», — заключал он, а это возлагало на них «все большую и большую ответственность».

Приведя в своей «Истории» письмо Фуллера, Брэдфорд как бы продолжил его: «Так из малых начинаний проистекли великие дела — мановением руки Того, кто сделал все из ничего и создает все сущее; и как одной маленькой свечой можно зажечь тысячу, так свет, зажженный здесь, осветил многих, можно даже сказать — всю нашу нацию» (Б, 272)[554]. Брэдфорд явно гордился тем, что пилигримы были первыми и имеют последователей в основании «Нового Ханаана»[555].

Сказанное не означает, что различая исчезли[556]. В своей среде пуритане сепаратистов не терпели. Священнику Ралфу Смиту, приехавшему в их колонию на постоянное жительство вместе с семьей и сервентами, немедленно запретили церковную службу, как только обнаружились его сепаратистские убеждения. Боясь, что этим дело не ограничится, Смит перебрался в Нантаскет. В этом еще не обжитом месте священник испытал немало лишений. Здесь его встретили приплывшие туда на шлюпке плимутцы. Он им понравился, и они предложили ему переехать к ним. Он с радостью согласился. Священник, окончивший Кембридж, разделявший религиозные воззрения «святых» и оказавшийся покладистым человеком, пришелся в Плимуте ко двору. Через некоторое время Ралфа Смита избрали первым пастором местной церкви, и он оставался на этом посту до 1636 г.

Единая вера, совместная жизнь «святых» в эмиграции и в Америке служили тому, что взгляды, настроения, домашний быт и деятельность каждого находились перед глазами остальных и легко контролировались руководителями. Преимущественное влияние «святых» в колонии сделало постепенно их правила поведения и моральные нормы неукоснительными для всех поселенцев. Опасное влияние Лайфорда — Олдэма — Мортона было устранено. Когда появился свой пастор, местные руководители могли, казалось, считать порядок вполне налаженным, а поселенцев — стоящими на верном пути следования «божеским заветам». Но именно в то время на почве Плимута начали пробиваться ростки, тогда еле заметные, которым суждено было разрастись и существенно повлиять на жизненный уклад колонии. Ростки эти всходили, не считаясь с делением ее жителей на «святых» и «чужаков», в среде тех и других. Более того, ранее других и дружнее эти ростки взошли в «душе» одного из «святых».

Речь идет о влиянии на мировоззрение пилигримов развивавшегося в колонии частного хозяйства. Это влияние определяло соответствующие повороты во взглядах на «истинность» формы хозяйства, на формы и методы управления. Оно сказывалось на представлениях людей о моральных принципах. Никто открыто не покушался на «божественные предначертания», но понимание их кое в чем стало разниться. Строгая мораль «святых», строившаяся по наивно истолкованным библейским образцам, приспособленная для скромной жизни эмигрантов и общего хозяйства первых лет колонии, не могла не вызывать известного внутреннего противодействия в умах тех, кто активнее других занялся частным предпринимательством: частный интерес и частная инициатива всегда связаны с «секретами дела», всегда требуют «сделок с совестью» ради приобретения частной выгоды. Если для таких людей в то время и в том месте частное предпринимательство еще не превращало привычные моральные нормы в откровенное ханжество, то во всяком случае заставляло искать лазейки для обхода этих норм, замаливать свои отступления от них, совершать эти отступления вновь, и вновь замаливать.

Первым наиболее явно пошел по этому пути Исаак Эллертон, которого американские историки, часто не без гордости, называют «первым американским бизнесменом» или «первым торговцем-янки». Предполагается, что он присоединился к конгрегации Брюстера в Амстердаме. Являясь по убеждениям сепаратистом, он в то же время никогда не претендовал на апостольские роли, может быть не имея для этого необходимых способностей, знаний или фанатизма, а скорее будучи склонным к практической деятельности. Ранее лондонский сукноторговец, он среди немногих, «святых» сумел получить права лейденского гражданина, что значительно расширяло возможности для деловой активности. На «Мэйфлауэр» его вещи поднимал мальчик-сервент Джон Хук, которого он увез с собой в Америку[557]. Высокое для эмигранта положение и предприимчивость определили, вероятно, выдвижение Эллертона в помощники Брэдфорда. Женитьба на Фир, дочери влиятельного церковного старейшины, прибывшего в Америку с двумя сервентами[558] и хорошо устроенного в Новом Плимуте, еще более укрепила положение Эллертона как местного «аристократа». Он — «покупатель» и «предприниматель». Удачные поездки в Лондон сделали помощника губернатора признанным дипломатом колонии. «Святость» его не подвергалась никакому сомнению.

Посещая Лондон, Эллертон привозил часть товаров лично для себя. Он с выгодой продавал их, не вызывая этим, как видно, ни удивления, ни нареканий. Он тратил свои деньги, а продажа с выгодой товаров в Новом Плимуте могла рассматриваться как законное вознаграждение за дипломатические успехи. Из поездки в Англию в 1628 г. он вернулся с большим количеством собственных товаров. При этом он так смешал их с общими, а счета так перепутал и так безалаберно составил, что разобраться в этих счетах и принадлежности товаров не представлялось возможным. Получалось так, будто Эллертон за все платил из личных средств и будто почти все товары являлись его собственностью. Мало этого, плимутский дипломат стал продавать эти товары за пределами Плимута. Там он брал за них дороже и одновременно освобождался от угрызений совести за «обдирание» возлюбленных «братьев» по конгрегации.

«Братья», оказавшись в убытке и без товаров, тихо возроптали. Но престиж Эллертона был велик, велика неискушенность пилигримов в хитростях большой коммерции, велика привычка доверять членам магистрата. В 1629 г. его вновь послали в Лондон.

На этот раз Эллертону поручили выхлопотать наконец королевскую хартию для Нового Плимута и новый патент на Кеннебек, который расширял бы владения плимутцев. Поручили и хозяйственные дела, но сферу деятельности сильно ограничили. Он должен был привезти товаров на сумму, ни в коем случае не превышавшую 50 ф. ст. (Б, 251).

Эллертон не оправдал ни надежд, ни доверия. Дипломатическая миссия провалилась (при больших затратах на подкуп сановников). Провалилась она в значительной степени из-за неоправданных претензий плимутца, не санкционированных магистратом. Как позже выяснилось, они были придуманы им с целью затянуть дело, чем он хотел продлить свое пребывание в Лондоне для ведения собственных торговых операций. Затраты, произведенные Эллертоном на приобретение товаров для колонии, намного превысили установленный предел. Он, кроме того, втянул колонию в сомнительное пушное предприятие Эдварда Эшли[559], ссылаясь на то, что последний связан с компаньонами плимутцев, и на то, что это должно стимулировать купцов активнее хлопотать о предоставлении Новому Плимуту хартии и патента.

Пикантная подробность деятельности Эллертона заключалась в том, что он привез с собой в Плимут… Томаса Мортона! Не более не менее как в качестве личного секретаря, которого он поселил в своем доме и которому поручил ведение своих торговых дел.

Дела эти приносили прямой вред колонии, в чем уже не оставалось сомнений. А Мортон не отказывал себе в удовольствии напоминать «раскольникам» об их «напрасных усилиях» разделаться с «хозяином Ма-ре Маунта» (М, 105). Если плимутцы сносили надувательство «святого» Эллертона, то в отношении Мортона они действовали куда решительней. Не теряя много времени, может быть без особого основания, они выдворили его из колонии. Мортон вернулся в Ма-ре Маунт, который находился теперь во владениях массачусетских пуритан. Это не спасло его от старых врагов. Они всячески дискредитировали «идолопоклонника» в глазах его новых соседей. Так как те медлили принять против него серьезные меры, Стэндиш со своим отрядом вновь вступил в Ма-ре Маунт, Мортона там не оказалось. Капитан захватил все, что было под рукой, «оставив хозяину только небольшую горсть испорченного зерна — в качестве рождественского подарка» (М, 108).

Казалось бы ясно: Эллертон отделился от остальных, доверять ему ни в коем случае не следует. Однако вопрос о хартии и патенте стоял с прежней остротой, с большей — в связи с появлением на границах колонии пуритан. Опи имели в Англии влиятельных заступников и активно хлопотали о получении собственной хартии, которая могла затронуть интересы Нового Плимута. Эллертон заверял, что только он, установивший необходимые контакты, справится с делом. В том же уверяли Брэдфорда в своих письмах лондонские «предприниматели». Магистрат сдался, по взял с Эллертона обещание следовать данным ему инструкциям, не отступая от них ни на шаг.

В сентябре 1630 г. в жизни плимутцев произошло знаменательное событие: была совершена первая в истории колонии смертная казнь. Казнили Джона Биллингтона. На «Мэйфлауэр» он был среди «чужаков», в 1622 г. подвергся наказанию за невыполнение военного приказа, примыкал к группе Лайфорда-Олдэма. Осудили его за убийство. В пустяковой ссоре он застрелил одного из колонистов. В глазах плимутцев вина Биллингтона была очевидна и чрезвычайно тяжела: он запятнал колонию первой насильственной смертью (смерть индейцев в расчет не принималась). Тем не менее Общее собрание вынесло свой приговор нс без колебаний. Заповедь «не убий» нарушалась этим приговором вторично.

Незадолго до этого события Новый Нлимут встречал в своей гавани «Хэндмейд» — «последний корабль пилигримов». Он привез 60 новых колонистов[560] (одного из них и убил Биллингтон), в основном лейденцев. Таким образом лондонские «предприниматели» исполнили давнее обещание. Но благодеяние свое они оценили чрезвычайно высоко. Долг колонии принял в связи с этим угрожающие размеры.

Шло время, а от Эллертона не было никаких вестей. Вслед ему послали Уинслоу, снабдив мехами для оплаты счетов. Как понял Уинслоу и как это подтвердили последующие события, Эллертон и лондонские «предприниматели» фактически создали конкурирующую компанию, которая действовала в торговой сфере плимутцев.

В воды Новой Англии для рыболовства и покупки мехов пришел корабль «Фрэндшип» Тимоти Хэтерли, одного из «предпринимателей». Новому Плимуту он уступил лишь самую малую толику товаров. Зато он был уполномочен произвести ревизию дел колонии и передать распоряжение, которым плимутцев обязывали оплатить часть расходов, пошедших на покупку «Фрэндшип» и еще одного корабля — «Уайт эйнджел». На нем вскоре приплыл Эллертон, о делах которого Хэтерли не мог сообщить ничего утешительного.

В начале августа 1631 г. на борту «Уайт эйнджел» Эллертон наконец возвратился в Новый Плимут. Здесь относительно своего дипломата больше не заблуждались. Тем более, что по дороге, в Массачусетсе, он сбыл все ходкие товары, а «братьям» привез вовсе им ненужные, но купленные за их счет. Эллертона отстранили от всех обязанностей и приступили к ревизии составленных им документов и счетов.

«Обиженный» Эллертон пока суть да дело распустил паруса своего «Уайт эйнджел» и направил его на север ловить рыбу. Другой компаньон плимутцев, Эшли, как выяснилось (в результате инспекционной поездки Хэтерли на Кеннебек и Пенобскот), тоже не принес им ничего, кроме вреда. Он вымогал всяческую помощь, но не доставлял меха; продавал индейцам оружие и бессовестно обманывал их, таким образом восстанавливая против англичан и делая опасными противниками. Эшли арестовали и выслали в Англию. Там он угодил в тюрьму, как можно понять, потому что надувал не только плимутцев, по и лондонских компаньонов.

Эллертон основал на Пенобскоте торговую факторию, ничем не связанную с Плимутом, а следовательно конкурирующую с ним в коммерческих делах. Через год в отсутствие хозяина на факторию напали французы, убили двух сервентов и всю разграбили, так же как расположенную неподалеку факторию пилигримов (Б, 283–286)[561]. Эллертон вынужден был вернуться в Плимут. Отсюда его направили в Лондон — на этот раз не как представителя колонии, а как подозреваемого в мошенничестве. В столице его таскали по судам, и он с большим трудом избежал тюрьмы.

Через некоторое время «бизнесмен» вернулся в Америку, но не в Плимут, где ему не было места, а в Массачусетс. Не ужившись с пуританскими лидерами, которые предложили ему покинуть их колонию, он перебрался в Новый Амстердам, где пробыл 10 лет. Вновь вернулся в английские владения. Все эти годы он торговал, перепродавал, основывал фактории, приобретал и сбывал корабли, переезжал с места на место и заключал всевозможные сделки. Он терял и выигрывал, но к концу жизни удача ему окончательно изменила. Умер он банкротом.

История Эллертона символична. В ней с особой яркостью отразилась эволюция «святого» пилигрима, оказавшегося наиболее восприимчивым к деляческой, корыстной сути новых экономических отношений. Он проделал путь от традиционного занятия регламентированной гильдейской торговлей и традиционных представлений к поискам свободы совести, когда его торговая деятельность была прервана, как и у многих других в Англии, происходившими там социальными изменениями; от совмещения в Лейдене защиты свободы совести с защитой своих материальных интересов — к строительству «Нового Ханаана» в Америке; наконец, при развитии в Плимуте социального неравенства от положения одного из главных «святых», связанных строгими правилами, — к свободному предпринимательству и пренебрежению теми представлениями, которые когда-то были неотделимы от того, что понималось как черты «Нового Ханаана». Так возник прототип «бизнесмена» — американского буржуа.

Брэдфорд, рассказывая о «блудном сыне» Нового Плимута, замечал со скорбью: «Итак, даже когда дела ведутся друзьями, люди должны быть осторожны в отношении тех, кому они доверяют, и не должны пренебрегать отчетностью или надолго откладывать ее» (Б, 274). Мелкие кражи, вероятно, иногда совершались в колонии, но никто не преступал там заповеди «не укради» так далеко, как член магистрата и конгрегации, дипломат колонии «мейстер» (мистер) Эллертон.

Новые испытания и материальные потери не принесли Новому Плимуту серьезных потрясений. После десятилетнего преодоления трудностей они верили в себя и в возможности своей колонии. Они вели оживленную торговлю с индейцами, с Новыми Нидерландами, имели факторию на Кеннебеке и намеревались основать еще одну — на р. Коннектикут, отделявшей Новую Англию от Новых Нидерландов. Они начали снабжать съестными припасами пуритан Массачусетса.

Брэдфорд писал, начиная рассказ о 1631 г.: «Итак, после того как рука Бога удалила Эшли, а Эллертон был отстранен от исполнения своих обязанностей, дела плимутцев потекли по единому руслу, и они научились лучше управлять ими, к тому же Пенобскот перешел полностью в их распоряжение» (Б, 272). Издав в том же году «Советы неопытным колонистам», Джон Смит сообщал о пилигримах: «Живя столь хорошо, они нуждаются только в увеличении числа поселенцев; за все, что они покупают, они расплачиваются своими товарами…»[562]. И тогда же один из руководителей массачусетских пуритан сообщал в Англию о Плимуте: «…теперь он стал крупным поселением, благоустроенным, зажиточным, организованным и религиозным»[563].

При всех своих достижениях плимутцы не забывали о том, что являются должниками лондонских «предпринимателей», что у них нет королевской хартии на владение колонией. В какой-то момент, когда о ней хлопотал Эллертон, Карл I дал согласие на составление документа. Дело, однако, затянулось, а потом и лопнуло. Эллертон, как упоминалось, отчасти сам был повинен в этом. Мал оказался размер взятки, предложенный плимутцами лондонским сановникам. Комментируя неудачу, Шэрли жаловался Брэдфорду: «…Фест сказал Павлу: «Немалыми деньгами добыл я свободу». Действительно, много загадок можно разгадать и много замков открыть серебряным, нет — золотым ключом» (Б, 249)[564].

Наконец, 13 января 1630 г. с помощью графа Уорвика, который сочувственно относился к пилигримам и в то время возглавлял Совет Новой Англии, патент на владение Новым Плимутом был утвержден[565]. Совет Новой Англии жаловал колонию Брэдфорду и его компаньонам («старым колонистам», «покупателям») за заслуги в колонизации территории Новой Англии, а конкретно — за основание Нового Плимута и превращение его в благоустроенный поселок. «Патент Уорвика» закреплял за Новым Плимутом территорию от Атлантического океана на севере до р. Наррагансет[566] на юге[567].

Колония получила право на торговлю с другими английскими владениями и с индейцами. На нее возлагалось обычное обязательство (в данном случае, как и виргинском, формальное): пятина от добываемых золота и серебра — королю и Совету Новой Англии. Патент предоставлял право, придерживаясь по возможности ближе законов Англии и предписаний Совета, управлять колонией по своему усмотрению (make Orders Ordinances and Constitutions), a также передавал в вечное пользование и полное распоряжение ее богатства и земли (for Everer to tlie Only proper and absolute use and behoof). Плимутцам действительно удалось увильнуть от квит-ренты. О ней в документе не говорилось ни слова, в документе, который впервые узаконил права Нового Плимута по всей необходимой форме.

Приобретение патента вселяло, несомненно, радостные чувства. Эти чувства немного омрачались мыслью о том, что хартия, полученная пуританами Массачусетса от самого короля, могла дать последним некоторые преимущества в случае возникновения какого-нибудь спора. Как бы то ни было, существование колонии, ее границы и способ управления были утверждены и ее судьба передана в руки ее жителей.

В июне 1632 г. на «Уильям энд Френсис» вернулся домой Уинслоу. Он привез с собой значительный запас товаров, а также известие о том, что отделаться от долга, приписанного колонии купцами за «Фрэндшип» и «Уайт эйнджел», не удалось, что вина за это лежит на Элдертоне, который злоупотребил оказанным ему доверием и предоставленными ему полномочиями. Известие, никого не удивившее. Вопрос об Элдертоне был исчерпан. У плимутцев были новые дела и заботы.

В приведенном ранее отрывке из книги Джона Смита высказывается мысль о необходимости увеличить число поселенцев Нового Плимута. Несомненно, приезд новых людей сильно продвинул бы вперед дело колонизации. Но это уже создавало проблемы. Если в 1629 г., после обоснования в Массачусетской бухте первых пуритан, Новый Плимут перестал быть единственным относительно многолюдным и прочным поселением в Новой Англии, то в начале 30-х годов он заканчивал свое существование единственного поселения в колонии Новый Плимут. Число жителей поселка достигло 390 человек[568]. Наделение землей в его непосредственной близости становилось все затруднительней, да и сам поселок был уже зажат розданными участками, что ограничивало его собственный рост. Началось отселение.

Первое время отселялись семьями или небольшими группами, создавая отдельные фермы (хутора). В 1632 г. возник первый самостоятельный поселок — Даксбэроу (позже — Даксбери-Холл), заложенный на противоположной от Плимута, северной стороне бухты. Все это мешало губернатору следить за тамошними делами, и жители Даксбери начали кое-что решать сами. Губернатора беспокоило, что без его надзора они перестанут соблюдать установленные моральные нормы. А еще больше другое — их просьба создать в Даксбери «самостоятельный церковный организм». Просьба мотивировалась тем, что посещение Плимута для участия в богослужениях было сопряжено с большими трудностями: приходилось долго идти пешком или терпеть капризы моря, переправляясь на лодке. В магистрате сочли возникшую ситуацию «печальным фактом» и удовлетворили просьбу «очень неохотно»[569]. «И это, — писал Брэдфорд, — я боюсь, приведет Новую Англию к гибели, по крайней мере здешние церкви, и вызовет на них гнев Бога» (Б, 294). Прошло несколько лет, и возникли новые поселки — Маршфилд, Ситуэйт, Сэндвич, Тонтон, Ярмут, Барнстейбл.

Губернатор в немалой мере сохранял сепаратистские воззрения, а они уже не отвечали ни физическому, ни духовному состоянию колонии. Люди все больше заражались «эллертоновщиной», «аристократы» становились спесивыми, распадалась единая церковная община. Был убитый и казненный. В «Новом Ханаане» воспроизводились зло и пороки, от которых «святые» бежали в Америку. Они знали, что человек «испорчен». Им, однако, казалось, что в «Ханаане» делалось все возможное для очищения от «скверны». Они не ведали, что возникшие в их среде отношения социального неравенства в немалой степени сливались с унаследованными пороками и злом старого строя, от которого они спасались.

Сепаратистская церковь играла в этом процессе сложную роль. Она, как уже упоминалось, становилась орудием закрепления развивавшегося социального неравенства, но в то же время являлась хранителем нравственных норм, определяя их в основном привычными представлениями, которые сложились еще в годы скитаний. Этот процесс прослеживается в отношении Брэдфорда к социальным переменам в колонии.

Мы знаем, Брэдфорд испытывал страх перед крупным землевладением. Теперь — перед раздроблением конгрегации. То был страх перед утратой черт патриархальности в быте колонии, воспринимавшихся в свое время «святыми» как черты «Нового Ханаана», как богопоощряемое подобие библейскому образцу. Утрата этих черт вызывала у Брэдфорда не просто тоску по «доброму старому времени». Уходило то, что было ему очень дорого и что не возмещалось его растущим материальным благополучием. Ведь он верил, и верил искренне, в те «истины», в которых, пусть в самых малых долях и самой неясной форме, содержались элементы «крестьянско-плебейской ереси», в «истины», к которым он пришел не вдруг, за которые страдал и боролся.

«Истины» постепенно и понемногу деформировались. Вначале это происходило незаметно. Потом удовлетворяло нахождение в Священном писании корректирующей «истины». Позже такие поиски уже не обходились без душевного излома. Брэдфорд шел по тому же пути, что и Эллертон. Он был собственником и дельцом — «предпринимателем», не упускавшим материальной выгоды. Более того, он вел по пути Эллертона всю колонию. Однако внутренне Брэдфорд еще противился «эллертоновщине» — откровенному стяжательству любой ценой.

Весьма вероятно, что страхи и сомнения, которые беспокоили Брэдфорда в то время, в сочетании с возросшими трудностями по управлению колонией, с усталостью от долгого исполнения обязанностей губернатора, а также с чувством ответственности за недосмотр в «деле Эллертона» определили тот факт, что в 1633 г. Брэдфорд отказался от выставления своей кандидатуры на пост губернатора. Во всяком случае никаких данных, говорящих о конкретных мотивах отказа или недовольстве колонистов его правлением, не имеется. Губернатором избрали Эдварда Уинслоу. Перемена лиц на посту губернатора совпала с выходом из конгрегации одного из ее членов — Роджера Уильямса.

Роджер Уильямс родился в конце 1603 г.[570] в семье сукноторговца среднего достатка, проживавшего в оживленной деловой части тогдашнего Лондона — Лонг-Лейн. Его отец принадлежал к компании, которая являлась одним из коллективных пайщиков Виргинской компании. Семья была набожной и придерживалась англиканизма. Однако наивные детские религиозные представления Роджера не могли не осложняться происходившей вокруг него религиозной борьбой. В Лонг-Лейне и Коу-Лейне, куда переехала семья, жили бежавшие в Англию французские и голландские протестанты (от них он перенял знание их родных языков), там вылавливали сепаратистов. Не раз он мог быть свидетелем сожжения «еретиков». Иначе говоря, образ далеких колоний и картины религиозных преследований вошли в его жизнь с самого раннего детства.

Роджер посещал начальную и среднюю школу (grammar school). В 1617 г. поступил писцом к знаменитому Эдварду Коку — главному королевскому судье и одному из лидеров оппозиции, что приобщило юношу к политической борьбе того времени. Покровительствуя ему, Кок устроил Роджера в привилегированное учебное заведение — «Чартерхауз скул». По окончании курса Роджера направили в Кембридж, обеспечив стипендией. Университет был ареной острых религиозных споров[571], но Роджер, невидимому, не принимал в них активного участия. В 1627 г. он благополучно закончил университет и пробыл в нем еще полтора года. Однако магистерской степени он не дождался и покинул Кембридж, получив небольшое наследство, позволявшее вести самостоятельную жизнь. Он начал ее капелланом в Отисе, маноре пуританина сэра Уильяма Мэшема в графстве Эссекс. Там в 1629 г. Роджер женился на Мэри Бернард, служанке-компаньонке одной из местных дам.

Эссекс был тогда центром пуританизма и пуританской эмиграции. Склоняясь к пуританизму еще в университете, в Отисе Роджер Уильямс стал пуританским проповедником. Как полагают некоторые биографы, это послужило причиной разрыва с прежним покровителем — Коком, который был последовательным сторонником англиканизма. Конкретные причины отъезда Уильямса в Америку неизвестны. Если судить по его деятельности в Новой Англии, кроме других возможных причин, ими могли быть политика жестоких преследований, проводимая в Англии епископом Лодом, и переход Уильямса в лагерь радикальных пуритан.

В февраля 1631 г. Роджер Уильямс эмигрировал в Массачусетс, как к тому времени уже прочно именовалась колония пуритан в Массачусетской бухте. Молодого священника встретили радушно. Но очень скоро обнаружились его сепаратистские воззрения и произошел разрыв, так как прибывшие в 1630 г. новые руководители пуританской колонии отличались чрезвычайной ортодоксальностью и не терпели никаких отклонений от принятых ими религиозных воззрений. Спасаясь от неприятностей, Уильямс оказался в Новом Плимуте, не прожив в Массачусетсе и нескольких месяцев.

Священника приняли в конгрегацию, а потом избрали проповедником, и он стал помощником Ралфа Смита. По словам Брэдфорда, Уильямс был «человек благочестивый и усердный в делах церкви, имеющий много достоинств». «Проповеди его были хороши и получали одобрение». Он, правда, казался «очень непостоянным в суждениях», но это не помешало ему исполнять обязанности проповедника до 1633 г. «В этом году он стал высказывать странные суждения, а от них перешел к таким же странным действиям, что вызвало разногласия между ним и церковью, а в конце концов его недовольство, из-за чего он и покинул плимутцев несколько неожиданно» (Б, 299). Уильямс вернулся в Массачусетс.

Брэдфорд не указывает сути разногласий. Тем не менее их можно себе представить. Для этого следует вспомнить характер изменений в общественной жизни Плимута за 13 лет и знать, что Роджер Уильямс был сепаратистом и отличался горячей приверженностью к идеям, которыми он проникался в ходе жизни и размышлений. Следовательно, скорее всего разногласия возникли из-за расхождения при определении «истин», вероятнее всего религиозных. Появились они не сразу. Откуда же?

Сепаратистские убеждения «святых», не очень радикальные, с течением времени, как мы знаем, притуплялись. Сепаратистские убеждения Уильямса формировались позже, были еще очень свежи и заострились полемикой с пуританами Массачусетса. Уильямсу, бежавшему от них, Плимут мог казаться благодатным местом для проповеди сепаратистских идей. «Святым» в силу их формальной верности прежним идеалам его проповеди первое время не внушали опасений. Но если в 1632 г. Брэдфорд начал замечать пугавшие его изменения в жизни «Нового Ханаана», то разве эти изменения не должны были казаться злокачественными язвами на свежий взгляд сепаратиста-неофита Уильямса? Разве мог он не уловить тенденцию к сближению взглядов «святых» и пуритан? Не только в высоких сферах духа, но и в других вопросах. Биллингтон был, например, казнен по совету из Массачусетса: «Он должен умереть, и земля должна быть очищена от крови» (Б, 270). А «эллертоновщина»? В Массачусетсе ей не требовалось времени для созревания, ее привезли с собой из Англии, и в колонии она стала почти неприкрытой нормой жизни. Уильямс был тому свидетелем.

Таким образом, почва для разногласий между плимутцами и их новым священником существовала с самого начала. Если персонифицировать это утверждение, то можно сказать, что в лице Уильямса Брэдфорд времен Лейдена и первых дней Нового Плимута встретился с Брэдфордом начала 30-х годов. Кстати, Уильямсу в 1633 г., как и Брэдфорду перед отплытием из Лейдена, исполнилось 30 лет. Споря с Уильямсом, Брэдфорду приходилось отрекаться от части прежних убеждений и иллюзий молодости* Это не вызвало в нем, как это бывает у прямых и беспринципных отступников, озлобления к тому, кто мог казаться ему прямым укором. В критике Уильямса Брэдфорд очень сдержан. Более того, он записал и не исправил с течением времени в своей «Истории»: «…Я благодарен ему, несмотря на его резкие выпады и попреки, в той мере, в какой они справедливы… О нем следует пожалеть, за него следует молиться… Я верю, он принадлежит Господу и Господь проявит к нему свою милость» (Б, 299).

Покидая Плимут, Уильямс. оставил там друзей, даже среди очень влиятельных «святых». Один из них — Уинслоу, другой — Фуллер. Дьякон завещал Уильямсу участок земли и просил магистрат не взыскивать со священника долгов за лечебную помощь, которую он, Фуллер, оказывал проповеднику из личного расположения. Не был ли дьякон единомышленником Уильямса, спрашивает один из биографов последнего[572].

Главным врагом Уильямса был старейшина Брюстер[573], сохранявший свое влияние на членов конгрегации, имевший основания считать Уильямса своим соперником. Не только из-за разногласий в толковании священных текстов, но и из зависти к талантам проповедника. Тихий, ни на что не претендовавший Ралф Смит мог быть для него терпим, оставляя уверенность в том, что, замещая вакантное место священника, он, Брюстер, был как раз на своем месте и что ему не хватало только сана. При ярком и талантливом Уильямсе такой уверенности быть не могло.

Кроме религиозных, Уильямс имел к плимутцам и материальные претензии. Вспоминая свою жизнь среди них, он жаловался на то, что ему приходилось испытывать всевозможные трудности и добывать свой хлеб, «утомительно копаясь в земле, подобно большинству диггеров Старой и Новой Англии»[574]. Это обстоятельство нашло отражение в «Истории» Брэдфорда, хотя едва уловимое. Губернатор упоминает о «дружеском приеме» священника плимутцами «в соответствии с их небольшими возможностями» (Б, 299). Сам Брэдфорд, да и другие «аристократы», не копались в земле, «подобно диггерам». Зная последующую жизнь Уильямса, трудно представить себе, чтобы он мог пожаловаться на материальные и физические трудности и вспомнить о них через много лет, если они действительно не были достаточно серьезными.

Был и еще один пункт расхождений. Ранее говорилось, что плимутцы относились к своим непосредственным соседям-индейцам достаточно лояльно и не позволяли себе действий, подобных ликвидации Уэссагассета. Может быть, потому, что к этому не было повода. Во всяком случае мир не означал равноправия. Плимутцы считали себя полными и безраздельными хозяевами территории колонии и распоряжались ею по своему усмотрению, устраивая фактории, охотясь, ловя рыбу, вырубая лес и т. д. Для них не вставал вопрос, не повредит ли это соседям. В крайнем случае, как сделать, чтобы не спровоцировать опасного конфликта? Там, где такой угрозы возникнуть не могло, Стэндиш продолжал наводить страх на возможных противников, кого-то разъединяя, вставая на чью-то сторону, неожиданно нападая. Об этом умалчивает Брэдфорд, но это явствует из дневника Джона Уинтропа, губернатора Массачусетса[575].

Перед отплытием в Америку пилигримы одной из своих главных целей провозглашали распространение христианства среди индейцев. Эта цель указана в Соглашении на «Мэйфлауэр». Фактически пилигримы обращением «дикарей» никогда не занимались. Это, правда, было для индейцев много лучше чрезмерного миссионерского усердия соседей. А усердия не было, так как пилигримам хватало своих забот, зато не хватало людей и не имелось практики «обращения», которая к тому же считалась делом священников. Ни Лайфорд, ни Смит ею не занимались.

Роджер Уильямс был миссионером по натуре. Всю жизнь он убеждал, спорил, вел за собой, пропагандировал «слово Бога», искал «истину» и людей, до которых жаждал ее донести. Разве мог он пройти мимо тех, кто не ведал о «слове Бога»? Христианин, он верил в благо обращения, в спасение этим «невинных душ» индейцев. Но он не был фанатиком. Отправной точкой его миссионерской деятельности являлись сами индейцы, к которым он питал симпатию, чьи нравы и права уважал. Он действовал во имя Христа, но для индейцев. Поэтому священник стремился понять их и помочь им, хотел действительно найти в них «братьев», а не силой победить их души. И вместо миссионера он сделался защитником индейцев. Он не взывал к милосердию. Он требовал, чтобы колонисты считались с правами и нравами индейцев, прежде всего с жизненно важным для них правом на землю, где они родились и которая их кормила.

В специальном «Трактате», представленном магистрату, Уильямс оспаривал законность владения землей в колониях, основанного на чьем бы то ни было пожаловании, дарении, если на это нет согласия местных жителей-индейцев: «И королевский патент не может дать такого права, как ничто другое, кроме договоренности с туземцами»[576]. Крамольная идея в глазах плимутцев.

Забегая вперед, скажем, что после двух лет неравной борьбы, осужденный на изгнание Роджер Уильямс вновь был вынужден бежать из Массачусетса, где разошелся с пуританами и в религиозных вопросах, и в вопросе об отношении к индейцам, у которых на долгие годы и нашел убежище. Скажем еще, что он стал самым выдающимся пропагандистом свободы совести раннего периода истории английских владений в Северной Америке и утвердил ее в созданной им колонии (насколько это было возможно по тогдашним временам). В 1639 г. Уильямс ненадолго принял баптизм и тогда же, отказавшись от него[577], объявил себя «сикером» (seeker) — «искателем». Секта «искателей», существовавшая в то время в Англии, отрицала установление какого-либо постоянного вероучения и религиозных обрядов. Ее члены считали себя в непрерывном и вечном поиске духовной истины, озарение которой, по их представлениям, происходило светом собственной совести[578].

После всего сказанного о Роджере Уильямсе вряд ли приходится удивляться, что слова и дела этого священника показались в Плимуте «странными», что возникли «разногласия и недовольство», что он «покинул их». Роджер Уильямс «искал». Плимутцы, хотя и испытывали колебания, шли уже определившимся путем.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ «ВЕЛИКИЕ ОСНОВЫ» — «СТАТЬИ СОГЛАШЕНИЯ»

В июне 1633 г. голландцы купили у племени пекотов участок земли вдоль берега Коннектикута, ниже того места, где уже начали работы для основания своей фактории плимутцы. Чтобы закрепиться в новом владении, голландцы построили небольшой форт, скорее блокгауз, «Добрая надежда» и установили в нем два орудия. Когда к форту однажды приблизился двигавшийся вверх по реке отряд англичан, голландцы заявили им, что прохода дальше нет.

Пилигримы, узнав об этом, не сразу решили, что следует предпринять. Земля, на которой высились стены «Доброй надежды», примыкали к Новым Нидерландам, а от Нового Плимута лежала далеко и добираться туда нужно было в обход по морю, а далее — по Коннектикуту, устье которого голландцы могли легко блокировать. Но были и все основания отстаивать свое право на факторию. Во-первых, работы уже начаты. Во-вторых, те места сулили богатые возможности (меха, торговля коноплей, рыболовство). В-третьих, голландцы действовали в пределах территории, которую в Лондоне считали входившей в пределы английских владений.

Не полагаясь на собственные силы, пилигримы хотели заручиться поддержкой массачусетских пуритан. В середине июля Уинслоу и Брэдфорд отправились в их колонию. Насколько можно судить по дневнику губернатора Массачусетса, посланцы Плимута, ничего не сказав о своем конфликте с голландцами, пытались соблазнить пуритан выгодами торговли на р. Коннектикут и предлагали создать там общую английскую факторию. Однако пуритане считали те места негодными для заселения и очень отдаленными, реку — недостаточно проходимой, а живших там пекотов, многочисленных и воинственных, слишком опасными соседями[579].

Отказ пуритан, вероятно, огорчил плимутцев, но не обескуражил. Решили действовать сами. К месту будущей фактории послали пиннасу с военным отрядом, который возглавлял лейтенант Уильям Холмс. У «Доброй надежды» их остановили, повторив запрет. Плимутцы продолжали плыть. Из форта им грозили, но огня так и не открыли. Пройдя в назначенное место, люди Холмса построили там блокгауз. Когда осталось только завершить дело, возведя палисад, Холмс, поручив охрану фактории небольшому гарнизону, отбыл обратно.

Все это стало известно в Новом Амстердаме. Оттуда против англичан, засевших на Коннектикуте, направили по тем временам и местам значительное войско в 70 человек. Голландцы подошли к фактории «в боевом строю со знаменами, намереваясь атаковать ее, но, увидев, что она укреплена и что нападение на нее будет стоить крови, выслали парламентеров, а потом с миром удалились» (Б, 302). Вероятнее всего, они думали взять англичан на испуг, не имея намерения открывать военные действия. Голландцы не могли не понимать, что такой исход был чреват возможным столкновением со всеми английскими колониями в Северной Америке, а главное — заострил бы вопрос об их «незаконном» присутствии на «английской» территории. Так или иначе, плимутцы защитили свои интересы, а одновременно послужили своему королю.

Пока шел описанный спор, в Плимуте от какой-то болезни погибло более 20 человек, в том числе дьякон и лекарь пилигримов Фуллер. Эпидемия распространилась на соседние индейские деревни, а позже достигла Коннектикута. Брэдфорд рассказывает, что в это трудное время англичане из недавно построенной там фактории, преодолев первоначальный страх, чем могли, самоотверженно помогали погибавшим рядом людям, что «вызвало благодарную признательность всех индейцев, которые узнавали об этом» (Б, 313). Кроме эпидемии, плимутцам пришлось пережить налет саранчи, сильно повредившей их посевы. 1633 год порадовал, правда, успешной заготовкой мехов, что позволило разделаться со значительной частью долга колонии.

В 1634 г. плимутцы избрали нового губернатора. Им стал бывший «чужак», ловко устроивший свои дела, теперь, насколько можно судить, член конгрегации — упоминавшийся уже Томас Принс. Уинслоу понадобился для другой цели. Ему поручили еще раз поехать в Англию. На этот раз, чтобы пожаловаться на враждебные действия французов у Пенобскота и голландцев у Коннектикута.

В Лондоне Уинслоу выслушали и, казалось, хотели помочь. Но дело приняло совсем иной оборот, когда в него вмешался Лод, назначенный в 1633 г. архиепископом Кентерберийским, примасом англиканской церкви. Вопрос об инцидентах на границах далекой колонии отошел на задний план. Всплыл вопрос о правомерности присутствия нонконформистов в Новой Англии. Лод вознамерился направить туда англиканского священника с полномочиями епископа. Лода поддержал глава Совета Новой Англии Фернандо Горджес, который оспаривал права тамошних колонистов и был связан с Томасом Мортоном. Уинслоу вызвали к архиепископу и с пристрастием допросили. В результате плимутскую церковь признали крамольной, а Уинслоу как бывшего губернатора колонии, поощрявшего ее незаконную деятельность, препроводили в тюрьму, где он провел четыре месяца.

Уинслоу сидел в тюрьме, и о его жалобах забыли. Тем временем французы в 1635 г. окончательно уничтожили плимутскую факторию на Пенобскоте. Морская операция Стэндиша против них окончилась провалом. Французы, открыв жестокий огонь, не позволили англичанам, плывшим на двух кораблях, даже приблизиться к берегу. Из Плимута обратились за помощью в Массачусетс. Но как и в случае с «Доброй надеждой», на их призыв не откликнулись. Более того, пуритане установили с французами торговые отношения, а по утверждению Брэдфорда, даже продавали им оружие. «Таким образом, — жаловался Брэдфорд, в 1635 г. вновь ставший губернатором, — англичане фактически являются главными помощниками тамошних французов… Не удивительно, что эти французы укрепляются и наседают на англичан все больше и снабжают оружием индейцев… Легко себе представить, к чему это может привести…» (Б, 321–322).

Брэдфорд, затаив на массачусетсцев обиду, вероятно, сгущал краски. Вряд ли пуритане продавали французам оружие. Но они не были расположены помогать Плимуту. Весьма возможно, что пуритане считали для себя даже выгодней иметь соседями тех, кого позже можно было «на законном основании» прогнать с занятой территории, чем конкурентов-соотечественников, которые могли закрепить ее за собой «навечно». Плимут и Массачусетс уже конкурировали, торгуя с голландцами. Проведя разведку на Коннектикуте, некоторые пуритане собирались туда переселяться. На Кеннебеке между плимутцами и прибывшим туда торговать капитаном пиннасы из Массачусетса произошла стычка, в результате которой погиб капитан и один из плимутцев[580].

Предвидя дальнейшие осложнения, магистрат Нового Плимута решил отказаться от своих территориальных претензий на Коннектикуте в пользу пуритан: «Оказывать вооруженное сопротивление они не собирались (у них было достаточно забот на Кеннебеке) и считали неудобным и слишком тяжелым бременем жить в постоянной вражде со своими друзьями и братьями. Поэтому ради сохранения мира (хотя они были убеждены, что несут большую потерю) они сочли за лучшее уступить на возможно более выгодных условиях; дело завершилось заключением договора» (Б, 321). По этому договору плимутцы за отказ от своих прав получили от Массачусетса материальное вознаграждение. «Так разногласия были ликвидированы, но взаимное недоброжелательство существовало еще долго» (Б, 327).

Уинслоу, выпущенный из тюрьмы, вернулся домой, где узнал о том, что «друзья и братья» оказались чуть ли не опаснее иностранных обидчиков, на которых он ездил жаловаться в Лондон.

Так как в 1636 г. его вновь избрали губернатором, именно ему предстояло теперь оберегать границы колонии.

Если жизнь на границах Плимута стала беспокойной, то в их пределах она окончательно вливалась в уже определившееся русло в области хозяйственной, церковной и административной, утрачивала характер как бы социального эксперимента. Это отразилось и на «Истории» Брэдфорда. События, происходившие в Плимуте с середины 30-х годов, изображаются в ней значительно суше и с меньшей заинтересованностью, чем предшествующие. «Новый Ханаан» уходил все дальше от прежних мечтаний. Закреплялась жизнь новая, но не «ханаанская».

Плимутцы уже мало зависели от своих лондонских компаньонов. Оставаясь в деле, те не имели прежнего влияния. Когда выяснилось, что торговый агент колонии, «предприниматель» Джеймс Шэрли, взыскивая с нее долги, стремится увеличить свое личное состояние, его лишили всех полномочий. Подсчитав свои расходы на компаньонов, постановили: им выплачено «все, что необходимо, и даже более того» (Б, 344).

Уинслоу опять привез с собой из Лондона нового священника — Джона Нортона. «Им были довольны и его любили». Нортон пробыл в Плимуте всего несколько месяцев и в декабре 1635 г. уехал в Массачусетс, «где было много знающих и богатых людей и где у него имелись знакомые» (Б, 327). Как можно заключить по «Истории» Брэдфорда, Нортон искал более образованную компанию и более доходное место.

Губернатор пуританской колонии Джон Уинтроп, делая в дневнике записи, также отметил, что Нортоном в Плимуте были довольны, и добавлял: «…Он оставил их и приехал в Массачусетс, утверждая, что не мог сойтись с ними по духу»[581]. В те времена и в тех местах это скорее всего означало религиозные разногласия.

Плимутская церковь того времени, вероятно, более или менее спокойно терпела у себя священника с убеждениями пуританина-конгрегационалиста. Он же, очевидно, не пожелал терпеть даже ржавевший сепаратизм пилигримов. Напомним, что декабрь 1635 г. — как раз тот момент, когда из Массачусетса бежал Роджер Уильямс. Пуританские лидеры ни за что бы не приняли у себя сепаратиста. Нортон мог занять освободившееся место пастора, однако он покидает Плимут.

Ралф Смит отказался от своего поста «частично добровольно, считая его слишком обременительным, а частично по желанию и внушению других» (Б, 334). Известно, что, оставив кафедру, бывший пастор испытывал нужду. Делами конгрегации, пока «церковь искала другого, часто разочаровываясь в своих надеждах и желаниях» (Б, 334), руководил Брюстер. Не он ли стоял за отставкой Смита? Не поддался ли Смит влиянию соседей-пуритан? Во всяком случае в 1640 г. он перебрался к ним.

Плимутская церковь искала нового священника не слишком долго. В 1636 г. из Массачусетса к пилигримам приехал в роли, обратной роли Нортона, не сошедшийся с пуританами священник Джон Рейнор (Рейнер): «Способный и набожный человек, кроткого и скромного нрава, не отклонявшийся от истинной веры, безупречный в своей личной жизни и в общении с людьми…». По прошествии испытательного срока Рейнора избрали проповедником, а потом и пастором. «Плодами его трудов они пользовались долгие годы: с удовлетворением, в мире и в добром согласии» (Б, 335)[582].

Почти двадцатилетнее служение в плимутской церкви священника «кроткого и скромного» можно в определенной мере рассматривать как этап в развитии этой церкви. Из организующей силы возникшего режима она все больше превращалась в его подсобное орудие. При этом режиме господствовали плимутские «аристократы», главным образом в лице возглавляемого губернатором магистрата, члены которого фактически не сменялись.

Сепаратистская церковь Плимута, являясь единственной, не претендовала, однако, на то, чтобы стать узаконенной «государственной» церковью, а «государство» не объявляло неверие, или отступничество от поддерживаемой им веры, государственным преступлением. Тем не менее тенденция такая существовала. На одной из книг библиотеки Брэдфорда была обнаружена запись: «Имеет ли магистрат право вмешиваться в церковные дела?» Далее, после ссылок на авторитеты протестантизма, Брэдфорд отвечал: «Да, имеет, поддерживая религию»[583]. Как далеко это от истинного сепаратизма! Неизвестно, когда сделана приведенная запись. Судя по всему, не ранее середины 30-х годов. Весьма вероятно, она навеяна событиями, которые в 1635–1637 гг. происходили в Массачусетсе, где вопрос, поставленный Брэдфордом риторически, в ходе размышлений, был одним из острейших вопросов религиозной и политической борьбы. Может быть, запись сделана позже. Так или иначе, это свидетельствует об указанной тенденции. В Новом Плимуте изучаемого времени она не получила заметного развития. В Массачусетсе, где тенденция превратилась в реальную политику, колония стала заповедным полем «охоты на ведьм». Жестокой политикой религиозной нетерпимости массачусетские «аристократы» защищали свое господство, режим теократической олигархии.

Термин «государственность» взят нами в кавычки. Действительно, Новый Плимут являлся всего-навсего английской колонией, небольшой и не имевшей даже хартии. Все же употребление этого термина представляется уместным. Зависимость колонии, особенно ее внутренней жизни, от Англии во всех отношениях была номинальной. Рост колонии, стирая последние черты патриархальности в характере управления ею, потребовал определенного изменения формы управления, точнее говоря, — создания определенных форм управления, которые отвечали бы изменившимся условиям жизни поселенцев. В этих формах и проявились черты «государственности».

Новый Плимут — вначале крохотный поселок с одним бессменным губернатором; затем небольшой городок (за которым числилась обширная неосвоенная и практически неохраняемая территория), управляемый магистратом; потом административный центр, столица колонии, которая насчитывала около десятка поселений, вынужденная заботиться о границах возглавляемой территории.

Возникшие поселения, едва окрепнув, претендовали на право решать собственные дела самостоятельно и на право принимать какое-то участие в решении общих дел колонии, тем более их касающихся. Плимутский магистрат на удовлетворение этих претензий шел очень неохотно, поскольку всегда вникал во все мелочи жизни подвластных ему людей и регулировал ее по своему усмотрению. Но жители новых поселений были настойчивы. Молодые и недавно приехавшие не испытывали к членам магистрата того пиетета, который выработался у «старых колонистов». Выдвигая свои претензии, поселенцы обосновывали их теми же доводами, которыми первые пилигримы когда-то обосновывали свои собственные права на самостоятельность, апеллировали к Соглашению на «Мэйфлауэр», напоминали об увеличении числа церковных конгрегаций.

Так в Новом Плимуте возникла необходимость перейти от регулирования жизни колонистов путем личного вмешательства губернатора, решений магистрата и постановлений Общего собрания, которые почти механически санкционировали указанное вмешательство и решения, к установлению более четкой и общей правовой системы. Именно поэтому в октябре 1636 г. специальному комитету (восемь членов магистрата, четыре представителя от Плимута, два — от Даксбери, два — от Ситуэйта)[584] была поручена кодификация существовавших законов, приведение их в соответствие с требованиями текущего времени и выработка новых установлений, диктуемых жизнью. Рекомендации, предложенные комитетом, одобренные 15 ноября Общим собранием и зафиксированные в протоколах, получили потом название «Великие основы 1636 года» (The Great Fundamentals of 1636).

В американской историографии этот документ нередко называют, подчеркивая его значение, Декларацией прав, Биллем о правах. При этом Основы почему-то не публиковались в наиболее известных и распространенных сборниках документов по колониальной истории США. Даже в последней, едва ли не самой полной и лучшей публикации, осуществленной У. К. Кэйвенагом[585], Основы фигурируют без названия, приведены неполностью и произвольно разбиты на части, помещенные порознь, что затрудняет работу и мешает воссоздать «образ» источника.

Американские историки, упоминавшие Основы, цитируют из них не более нескольких фраз, часто без ссылки на источник, излагают их не во всем идентично[586]. У Морисона, в частности, документ модернизируется в соответствии с тезисом: «Основы были фактически конституцией колонии. Они были эквивалентны Биллю о правах и были первым Биллем о правах в Америке»[587]. Все это создавало для нас трудности в уяснении сути и деталей очень важного документа. Благодаря дружеской помощи профессоров Висконсинского университета (Милуоки) Рассела X. Бартли, к которому мы обратились за консультацией, и Кэрол Шамас, которая была столь любезной, что прислала нам ксерокопию документа, проблема была разрешена. Мы пользуемся случаем выразить своим американским коллегам глубокую признательность за благожелательное содействие[588].

В «Великих основах», после изложения обстоятельств, связанных с созданием комитета, а также упоминания о Соглашении на «Мэйфлауэр» и о патенте 1630 г., говорилось: «…Мы, являясь свободнорожденными подданными Английского государства и располагая поэтому всеми привилегиями, которые им принадлежат, мы прежде всего считаем правильным провозгласить — в соответствии с упомянутыми привилегиями указанных подданных, — что никакой закон или ордонанс не может быть принят нами или кем-либо другим в отношении нас иначе, как в соответствии с признанными свободами Английского королевства» (р. 6).

Таким образом, как и в Соглашении на «Мэйфлауэр», в Основах подтверждалась лояльность колонистов Англии и королю, их «верноподданность». И более четко — в той части Основ, где излагается текст присяги губернатора, ассистентов, других должностных лиц и фрименов. Каждая присяга неизменно начиналась словами об «истинной преданности нашему суверенному государю королю Карлу, его наследникам и преемникам». Административную и судебную системы колонии Основы ориентировали на то, чтобы та и другая системы возможно больше соответствовали нормам метрополии. Администраторы и судьи должны были действовать «от имени Его Величества короля Англии».

В то же время предварительная ссылка на Соглашение 1620 г. и на «патент Уорвика», а также настойчивое напоминание о привилегиях и свободах английских подданных являлось не чем иным, как подтверждением права на самоуправление. Более того, в присяге губернатора говорилось о его обязанности, заботясь о благе колонии, «сопротивляться всему, что будет признано противоречащим этому благу». После этих слов следовало: «Да поможет вам Бог, Бог истинный и карающий отступление от истины» (р. 8). Это также было не чем иным, как подтверждением и утверждением права на самоуправление и более того, на избранное вероисповедание[589].

Если вспомнить Лейденское соглашение 1617 г., то можно увидеть, как изложенные там правовые посылки обрели форму закона. Однако, что касалось вероисповедания, плимутцы все же не чувствовали свое положение прочным в правовом отношении. Здесь не было ничего, подобного «патенту Уорвика», на что можно было бы опереться. Вероятно поэтому в одном из приложений к Основам, где речь шла совершенно о другом предмете, о правах на владение землей колоний, как бы между прочим говорилось: отправляясь в Америку, мы еще «не имели специального патента на указанную часть Новой Англии, а имели только общее разрешение и благоволение… Его Величества на свободное вероисповедание нашей веры и общественное богослужение, где бы мы ни оказались» (р. 20). Ни разрешения, ни благоволения не было!

Следует полагать, что обман при появлении документа в Лондоне не мог ускользнуть от внимания правительства и особенно от пристрастного внимания официальных церковных властей. Но пилигримы, как видно, чувствовали определенную уверенность в себе. Эту уверенность, кроме достигнутых ими успехов в колонизации, им придавала отдаленность от Англии, отдаленность, которая как бы увеличивалась с приближением страны к революции. У короля и англиканской церкви хватало забот по борьбе с крамолой в самой метрополии. Поэтому виргинцы позволили себе прогнать наместника короля и губернатора Харви. Поэтому плимутцам можно было отделаться выражением формального верноподданства и, скрываясь за ним, сказать желаемое — о свободе вероисповедания. Из осторожности — достаточно дипломатично. Осторожность эта вызывалась не только страхом перед королевским гневом.

Верноподданность — при утверждаемых явочным порядком правах на самостоятельность — была осознанной политикой со времен «Мэйфлауэр». Только от короля можно было получить долгожданную хартию и санкцию на утверждаемые Основами права (в той или иной форме), на худой конец — их молчаливое допущение. Политическая зависимость от Англии и ее помощь были необходимы на случай посягательств со стороны иностранцев. Нахождение в составе английских владений делало неоспоримыми права хозяев на законтрактованных ими сервентов. Метрополия была по необходимости терпима к своеволию колонии. Все это создавало между Англией и Новым Плимутом отношения взаимосвязанности, при которых первая сохраняла правовой суверенитет над колонией, а вторая, признавая его, — свою самостоятельность.

В общих чертах «Великие основы» подтверждали и вводили следующие правовые нормы.

Высшая законодательная власть признавалась за фрименами всей колонии (body of freemen, whole body of this Comonweale, freemen of this Corporation). Законы и налоги могли вводиться только с их одобрения. Участие фрименов в голосовании было обязательным, и неявка на собрания по неуважительной причине каралась штрафом. Так как созыв всех фрименов ко времени составления Основ стал из-за отдаленности друг от друга возникших поселений очень затруднительным, то вводился институт «законным образом созванных представителей» — депутатов от «городов»: четыре депутата от Плимута и по два — от Даксбери и Ситуэйта (позже и от других поселков, ставших «городами»). Губернатор и семь его ассистентов (избирались в Плимуте), а также депутаты составляли Общее собрание (Generali Court), которое являлось законодательным органом колонии[590]. Все члены собрания избирались на один год, будь они депутатами или должностными лицами. Избирались также на один год секретарь собрания, казначей, следователь и констебли. Имелась должность посыльного магистрата[591].

В силу традиции, влияния «отцов» колонии и господствующего в ней положения Плимута вся власть в колонии практически сосредоточивалась в руках плимутского магистрата, или, как он еще именовался, Собрания ассистентов (Court of assistants), в котором губернатор имел два голоса. Депутаты от поселков привлекались к обсуждению возникавших вопросов только тогда, когда эти вопросы касались местных интересов этих поселков. Насколько можно судить по имеющимся данным, институт депутатов начал действовать не ранее 1639 г.

Плимутский магистрат упорно не хотел выпускать из своих рук такую, например, функцию, как наделение землей, хотя после введения Основ она должна была перейти в ведение Общего собрания. Он сохранял за собой право выдавать лицензии на строительство, открытие и заведение мельниц, кузниц, таверн, рыболовецких и охотничьих угодий. Любая сделка, касающаяся земли и стоявших на ней построек, должна была объявляться заранее губернатору или одному из ассистентов, а также регистрироваться в специальной книге (с выплатой заинтересованными сторонами определенной суммы). Регистрировалась в магистрате и продажа скота. Магистрат распределял наделы в 1 акр, некогда выданные по реформе 1623–1624 гг. и оставшиеся в пределах городской черты Плимута, но хозяева которых перебрались в другое место (там им предоставлялся такой же надел взамен оставленного). Магистрат имел право конфискации в пользу колонии земель, которые не возделывались их хозяевами, «ибо земля дается для пропитания, пользования ею и блага сообщества». Все эти многочисленные права давали магистрату возможность не только контролировать важнейшие экономические стороны жизни колонистов, но и оказывать на колонистов влияние или давление угрозой принятия неблагоприятного для них решения.

Плимутский магистрат являлся высшей судебной инстанцией[592]. Его решения считались правомочными при наличии на заседании суда губернатора и большинства ассистентов. Мелкие проступки и имущественные тяжбы (до 40 ш.) решал губернатор в присутствии двух ассистентов. Согласно Основам серьезные дела следовало слушать в присутствии присяжных, назначаемых губернатором и ассистентами из числа «достойных подданных Его Величества», избираемых в поселках (без участия сервентов).

Судопроизводство и уголовные законы должны были, насколько возможно, походить на «судопроизводство и законы Англии». Предписывалось беспристрастное отношение к подсудимому, независимо от его общественного и имущественного положения. Человек мог быть лишен жизни, членов тела, свободы, доброго имени и имущества только по приговору суда и в законном порядке, а осужден — только при наличии неопровержимых улик или при показаниях не менее двух свидетелей. Смертная казнь назначалась в исключительных случаях, которыми считались измена и мятеж, преднамеренное убийство, колдовство, преднамеренный поджог корабельных верфей, половые извращения. Строго наказывались внебрачные связи (особенно строго — измена женщин). Моральные провинности поменьше (пьянство, безделье, сквернословие и т. д.) влекли за собой, как правило, телесные наказания или штрафы. Молодые женились только с разрешения родителей и при согласии магистрата.

В Основах предусматривалось возведение специальных сооружений, где должны были производиться телесные наказания (например, площадки и столбы для бичевания). Вводилась шкала материального возмещения убытков, нанесенных потравой, неосмотрительным или жестоким обращением с чужими животными, разрушением изгородей и т. д.

В судебно-правовых установлениях отражался довольно сложный комплекс компонентов, включавший английские традиционные представления о правах личности, элементы зарождавшегося буржуазного правосознания и религиозные моральные нормы, заимствованные из Библии.

Наличие верховной судебной власти в руках магистрата давало ему дополнительные к перечисленным возможности поддержания своей власти и влияния, которое распространялось и на Общее собрание, делая магистрат в значительной мере если не законодательным органом, то органом законодательной инициативы, а когда ему было нужно, — сдерживания такой инициативы.

В «Великих основах» получили узаконенную форму социальные различия, существовавшие в колонии. Как мы помним, Соглашение на «Мэйфлауэр» подписали собственно колонисты, нанятые на время работники-специалисты, а также несколько сервентов, допущенных к подписанию документа, несмотря на то что по английским законам они фактически были неправомочны. Иначе говоря, обстоятельства привели в определенный момент как бы к уравнению прав путешественников в осуществлении проявленной инициативы, а также в отношении законов, «которые в то или иное время будут считаться наиболее подходящими и соответствующими благу колонии…». Это уравнение в правах было фиктивным, о чем уже говорилось и что подтверждает изложенная история Плимута, где после подписания соглашения на «Мейфлауэр» сервенты оставались столь же бесправными, как и в Англии и Виргинии.

В Основах бесправие сервентов подчеркивалось резко и недвусмысленно. Указывалось, что выборы в колонии «должны осуществляться только фрименами в соответствии с прежним обычаем» (р. 7), что «все законы и ордонансы колонии, а также основные административные правила утверждаются только фрименами и никем другим…» (р. 11). Сервент в отличие от фримена не приносил присяги, что также являлось показателем его неправомочности.

Чтобы дать более полное представление о правовом статуте колонистов, в дополнение к сказанному сделаем небольшое отступление для ознакомления с термином «фримен».

Буквальный перевод английского слова «freeman» — «свободный человек». Однако как социальный термин он имеет специфическое значение, которое изменялось в ходе английской истории и порой определяется с трудом. Мы не намерены выявить все связанные с ним понятия, да и не в силах, так как это является задачей весьма трудной даже для специалистов по истории Англии[593]. Для нас достаточно сказать, что термин в его социальном значении возник на базе гильдейских, торговых и ремесленных привилегий, которые слились постепенно с муниципальными правами городов.

Первоначально фримены — горожане, освобожденные от ряда феодальных повинностей, которые участвовали в сборе средств, передаваемых королевским властям единовременно, взамен периодически взимаемых феодальных повинностей. Тогда фрименами могли быть только состоятельные люди, занимавшиеся в первую очередь торговлей или ремеслом. С развитием института «ливрейных компаний» (со строгим разделением на мастеров, подчиненных им подмастерьев и учеников), а также городского муниципального управления фримены — это горожане, которые в силу своего благополучного материального положения и места на иерархической гильдейской лестнице (мастера, реже подмастерья) имели право голоса при избрании членов правления гильдии (компании, корпорации) и при избрании городских властей. Иначе говоря, то были люди, пользовавшиеся привилегиями в правовом и податном отношениях, составлявшие сравнительно небольшую часть членов гильдий и горожан. При этом система выборов и занятия постов, а также ряд традиций приводили к тому, что большинство должностей делались не только пожизненными, но и наследственными.

В изучаемое время развивавшиеся буржуазные отношения и соответствовавшие им взгляды проникли в рассматриваемую нами сферу. Часть горожан, особенно члены вновь создаваемых торговых и ремесленных объединений, где в большей или меньшей степени присутствовали буржуазные начала, всеми силами старались пробиться в органы муниципального управления. Без этого они были лишены возможности принимать участие в решении интересовавших их вопросов, защищать свои коммерческие и гражданские интересы. Естественно, они настаивали на расширительном толковании термина «фримен» для приобретения соответствовавших ему традиционных прав. Но то было не только время развития буржуазных отношений, но и предреволюционное время. Многие в Англии тогда вели борьбу против всяких привилегий, связанных со строем сословной монархии и феодальной регламентацией. В сознании этих людей, особенно из низших слоев общества, все чаще стала возникать мысль о том, что привилегии фрименов — по сути дела права всех английских подданных, которых они незаконно лишены. Так термин «фримен» приблизился к буквальному понятию «свободный человек», а также — «полноправный человек».

Если вспомнить Соглашение на «Мэйфлауэр», то можно сказать, что пилигримы действовали тогда как фримены в последнем из указанных значений. Но себя они фрименами по-настоящему не считали, привыкнув, как видно, видеть во фрименах людей, чье общественное положение было выше их собственного положения беженцев и эмигрантов.

В Англии никто из них, вероятно, к числу традиционных фрименов не принадлежал. Многие из них, напомним еще раз, были сельские жители, к тому же небогатые. В Лейдене права и привилегии гражданства получили очень немногие. Некоторые пассажиры «Мэйфлауэр» были компаньонами осуществляемого колонизационного предприятия, но компаньонами зависимыми, практически в решении общих дел предприятия голоса не имевшие. Они привлекли к подписанию документа, которым определялись контуры общественной жизни колонии, сервентов.

Поэтому термина «фримен» нет в Соглашении на «Мэйфлауэр», хотя термин, казалось бы, был уместен там, где говорилось о намерении ввести самоуправление. Термин «фримен» не используется Брэдфордом при изложении реформы 1623–1624 гг., хотя правовое разделение между свободными колонистами и сервентами там отчетливо выражено. Чтобы в официальной терминологии пилигримов появилось слово «фримен», понадобилось не только разделение колонистов на свободных и сервентов в правовом отношении, но и разделение колонистов в имущественном отношении, которое существовало и прежде, однако получило материальную базу в самой колонии после земельной реформы.

Впервые термин «фримен» мы встречаем там, где Брэдфорд рассказывает о мерах, принятых в связи с заключением Соглашения 1627 г.: «single free теп» (Б, 217). В самом соглашении, что примечательно, этого термина нет, там употребляются термины «колонисты», «компаньоны». У Брэдфорда слова «single free теп» стоят в прямой связи со словом «покупатели», а их, как мы помним, было не более 60 человек. Иначе говоря, в среде пилигримов термин «фримен» приобретал опять традиционный смысл и прилагался к людям, которые были наделены особыми обязанностями, правами и привилегиями. В условиях Нового Плимута, где феодально-сословные перегородки отсутствовали, этими правами было участие в голосовании, обязанностями — выполнение условий Соглашения 1627 г., а привилегией — имущественное положение, обусловленное прежде всего владением землей. Как и во многих других чертах жизни плимутцев, так и в эволюции для них значения термина «фримен» сказывалось имущественное расслоение в их среде.

В «Великих основах» термин «фримен» выступает как совершенно официальный и означает «полноправный колонист» в отличие от неполноправного или бесправного, «имущий колонист» в отличие от неимущего. Гражданская суть термина «фримен» иногда подменяется или сплетается с имущественной. При этом обнаруживается стремление законодателей — фрименов-«покупателей» — укрепить свое имущественное положение.

Основы предусматривали выделение «покупателям», имевшим малое количество земли или плохую землю, «столько земли и в тех местах, сколько и где они это сочтут удобным для себя и своих наследников» (р. 16)[594]. После этого остальная земля колонии должна была поступить «в ведение правительства, состоящего из членов магистрата и фрименов корпорации». «…Город Плимут, т. е. «покупатели» и фримены, — говорилось далее, — имеют полную свободу распоряжаться принадлежащей им землей как им заблагорассудится и как угодно использовать ее для своего наибольшего удобства и выгоды с условием, что это не будет противоречить законам правительства» (р. 18). Землю можно было покупать, продавать, дарить, обменивать, закладывать, сдавать в аренду, а также производить «другие операции по передаче имущества». Иначе говоря, предоставлялся широкий простор для частной инициативы (и дальнейшего развития социального неравенства).

Основы, вероятно отражая в какой-то мере христианскую идею благотворительности, а главным образом заботу законодателей-фрименов о самих себе, стремились не допустить окончательного разорения наследника умершего землевладельца: «Если умирает человек, чьи долги превышают стоимость его имущества и скота, а этот человек когда-то в течение своей жизни купил себе землю… то такая земля должна быть продана для удовлетворения претензий кредиторов; но если этот человек владел землей, достаточной только для его (ее) собственного прокормления и прокормления его (ее) семьи, то такая земля остается пережившим его (ее) наследникам и конфискация ее кредиторами не допускается» (р. 15). Согласно Основам жена в случае смерти мужа при любых условиях наследовала ⅓ находившихся в его владении земли и имущества (р. 13).

В связи с вопросом о правах землевладения представляет большой интерес упоминавшееся выше приложение к Основам (р. 20–24). Оно называлось «Образец, долженствующий быть помещенным перед протоколами различных пожалований, дарованных всем и каждому из королевских подданных, населяющих территорию, находящуюся под управлением правительства Нового Плимута». То было краткое изложение истории и правовых основ земледержания в колонии.

Первая цель, которую преследовали составители документа, — устранить индейцев как претендентов на уже занятые колонистами земли (вспомним «Трактат» Роджера Уильямса). Поэтому в документе утверждалось, что земли, прилегавшие к поселку Новый Плимут, основанному на месте оставленной индейцами деревни, добровольно уступлены колонистам вождем Массасойтом, а другие земли куплены ими у других индейских вождей. При этом размеры полученной и купленной земли не указывались, что создавало впечатление, будто у индейцев выкуплена уже вся земля колонии. Это впечатление усиливалось тем, что далее все излагалось таким образом, будто индейцы к владению землей колонии больше не имеют никакого отношения.

Наоборот, в документе неоднократно упоминались обязательства колонии по отношению к королю, от которого она «держала» землю и которому поэтому должна была неукоснительно отчислять пятину от добытых золота и серебра, как и Совету Новой Англии, выдавшему патент на территорию колонии Брэдфорду и его компаньонам. Однако при этом настойчиво подчеркивалось, что земледержание основано на нормах свободного и обычного сокеджа, а не рыцарского держания; что патент 1630 г. предоставлял колонии право самой определять порядок распределения земли. Далее кратко излагалось содержание Соглашения 1627 г., которое, полагали составители документа, освободило плимутцев от совладельцев колонии. В заключение делался вывод: вся территория Нового Плимута в конечном счете получена Брэдфордом и его компаньонами, а также их наследниками «в вечную собственность с абсолютным правом использования и получения выгоды», включая, кроме прочего, ввоз сервентов, заселение, торговлю, охоту, рыболовство, а также исключительное право на торговлю с индейцами, проживавшими на территории колонии.

Земли, выделенные в соответствии с изложенными правовыми основами, «какому-либо лицу или лицам, чье имя или имена будут внесены в протоколы с указанием размеров земли и всех связанных с этим привилегий, будут считаться принадлежащими этому лицу или лицам или их наследникам и их доверенным лицам соответственно навечно» (р. 23). Все пожалования следовало регистрировать в специальных книгах, а губернатору Нового Плимута впредь выдавать «копии пожалований, заверенные главной правительственной печатью» (р. 24).

К «Образцу» прилагалась «Форма удостоверения частного (pticular) держания земли на территории Нового Плимута» (р. 24): «Да будет сим всем известно, что такой-то участок земли, определяемый такими-то границами и исчисляемый в такое-то число акров, был пожалован такому-то лицу, и это пожалование подтверждено У. Брэдфордом и его компаньонами… и является достаточным удостоверением того, что данное лицо, его наследники и его доверенные лица являются вечными владельцами вышеуказанного участка…». Далее следовало напоминание условий держания и обязательств колонии, а следовательно, и каждого колониста, владевшего землей, перед королем и Советом Новой Англии.

Подводя итог изложению документов, дополнявших Основы, можно сделать вывод, что формально земля колонии находилась в рамках феодального держания. В пределах свободного и обычного сокеджа это держание было достаточно свободным, так как связанное с ним конкретное обязательство являлось чисто условным: за отсутствием в колонии золота и серебра, за невозможностью королевским властям контролировать их возможную добычу. Вероятно поэтому так смело и многократно говорилось во всех документах о пятине. Этим лишний раз делали верноподданнический поклон, добиваясь достижения нужных целей, ничего при этом не теряя. Квит-рента нигде не упоминалась ни единым словом. Полученная колонистом земля практически становилась его частным владением, где крылись зачатки будущего фермерского хозяйства, при котором по сути дела крестьянское хозяйство плимутцев, направленное прежде всего на обеспечение собственного существования, превратится для части колонистов в хозяйство, направленное на продажу произведенных продуктов и получение от нее выручки. Тенденция к такой эволюции имелась в обществе поселенцев Нового Плимута с его основания. Сама эволюция началась с реформы 1623–1624 гг., эволюция в буржуазном направлении.

Ко времени составления Основ в колонии сформировалась новая категория поселенцев, которые, являясь свободными, в то же время не были фрименами. Их называли «обитатели» (inhabitants). Они приносили специальную присягу «проживающего в колонии», которая накладывала на них обязательство подчиняться ее властям (р. 9). Если это были люди, недавно прибывшие в Новый Плимут, то по прошествии годичного испытательного срока их в ограниченной мере допускали к участию в общественной жизни. Они, в частности, согласно Основам могли входить в число присяжных. Состав «обитателей» был неоднородным. Ими могли быть совершеннолетние члены семьи фримена (мужчины, не имевшие собственного хозяйства), бывшие сервенты, наемные специалисты, «новые колонисты». Среди них более высокое положение занимали налогоплательщики, которых было немного и которые появились не сразу[595]. В 1633 г. фрименов насчитывалось 54, а налогоплательщиков — 35. Переход из категории «обитателей» в категорию фрименов был сложен и постепенно затруднялся[596].

Ниже всех на общественной лестнице стояли сервенты. В Новом Плимуте их было немного. К моменту составления Основ — 50–60 человек. «Белый раб» Плимута принципиально ничем не отличался от «белого раба» Виргинии. Факты, собранные в архивах Ричардом Б. Моррисом и относящиеся к 1638–1667 гг., говорят о том, что судебная практика плимутского магистрата обеспечивала прежде всего интересы хозяев[597]. Сервентов за проступки, как правило, наказывали отработками и бичеванием, если речь не шла о серьезных уголовных преступлениях, за которые сервентов наказывали строже хозяев. Сервенты-женщины могли выходить замуж только с разрешения хозяев (магистрат мог вмешаться, если злая воля хозяев была совершенно очевидна). Практиковалась сдача сервентов в наем. Уже за пределами изучаемого нами периода (1658 г.) в Плимуте было принято решение о создании исправительного дома: для бродяг, лентяев, непокорных детей, а также сервентов, плохо работавших и грубивших своим хозяевам. Для хозяев, плохо обращавшихся со своими сервентами, нахождение в исправительном доме, разумеется, не предусматривалось.

Магистрат иногда вступался в защиту сервейта, которого хозяин истязал или явно морил голодом. Но заступничество сводилось главным образом к назиданиям. Исключение составляли случаи убийства сервентов или обращение с ними, приводившее к смерти. Известен случай (1655 г.), когда хозяин, замучивший сервента, был приговорен к клеймению руки и конфискации имущества[598]. Вместе с исполнением правосудия (не очень сурового в сравнении с тяжестью преступления) здесь, вероятно, демонстрировалась забота магистрата об институте сервентов вообще, тем более что сервентов в колонии было мало. Забота, сходная с той, которая в известных пределах ограничивала даже неограниченную власть рабовладельцев над жизнью их рабов. Сервент — рабочие руки, столь необходимые колонии, важнейшее средство обогащения.

С развитием в Плимуте частного хозяйства и увеличением заинтересованности хозяев в эксплуатации сервентов не только возрастала строгость в отношении последних, но, как и в Виргинии, хозяева всеми способами старались продлить срок контракта или под любым предлогом задержать сервента у себя. Не случайно наказания сервентов сводились главным образом к отработкам. Но срок контракта рано или поздно истекал. Для тех, кто, освободившись от кабалы, не покидал колонию, главным вопросом становился вопрос о получении земли. Он разрешался для сервентов трудно.

По договору пилигримов с купцами мужчина, отправлявшийся в Америку «со своей женой и детьми или сервентами», должен был получить там «на каждого из них, если им исполнилось 16 лет», одну долю из подлежащих разделу (через семь лет) прибылей, имущества и земли колонии. «На каждого из них» отнюдь не значило каждому из них. Это мы знаем по Виргинии. Специфика общества пилигримов, особенно «святых» перед путешествием на «Мэйфлауэр», дает право предположить, что некоторые хозяева могли обещать своим сервентам участок земли. Такое обещание могло быть включено в контракт. Реформа 1623–1624 гг. была проведена, когда до истечения срока контрактов оставалось еще много времени. Ни о каком наделении сервентов землей поэтому тогда не шло и речи. Соглашение 1627 г. было заключено, когда срок некоторых контрактов истек или подходил к концу. Однако сервенты могли тогда рассчитывать только на благоволение своих хозяев, которые при желании, как это видно из «Истории» Брэдфорда, могли выделить своим сервентам какое-то имущество или участок земли при условии, если магистрат считал их достойными членами колонии. Хозяева не отличались щедростью. По существу известен единственный достоверный факт благодеяния — завещание, по которому упоминавшийся Джон Хауленд наследовал имущественные права своего хозяина.

В 1634 г., когда поселок Плимут стал достаточно многолюдным, а колония расширялась и для заселения обживаемых мест требовались люди, магистрат постановил: «В случае, когда хозяева по истечении срока контракта обязаны передать своим сервентам участки земли, то эти участки следует выделять в Ситуэйте или в другом подходящем месте, где это определяется необходимостью»[599]. Иначе говоря, наделение шло из общественного фонда.

Такая практика длилась недолго. Развивавшаяся торговля зерном, табаком и другими продуктами земли, особенно прибыльная торговля с соседними колониями, разжигала земельные аппетиты, повышала цены на землю. С 1630 по 1635 г. эти цены выросли больше чем в 2,5 раза[600]. Для хозяев стали привлекательными и отдаленные земли.

«Великие основы», во-первых, ограничили право наделения сервентов землей — «только 5 акров», а во-вторых, ввели правило, по которому хозяева, обязанные предоставить сервенту эти 5 акров, «должны выделять их впредь из своей собственной земли, так как колония (Governm^t) свободна от такого обязательства» (р. 18). В случае если хозяин все же решился бы предоставить сервенту земельный участок, то необходимыми условиями для этого были истечение срока контракта и санкция магистрата, определявшего, достоин ли сервент получить землю, можно ли выделить ему ее в данном месте. И еще одно: в состоянии ли он хозяйствовать, т. е. снабдил ли его бывший хозяин необходимыми средствами и инвентарем добровольно или в оплату использованного труда (р. 17). Если этого почему-либо не случилось, бывший сервент должен был заработать необходимые средства, нанявшись к какому-нибудь другому хозяину.

В 1639 г. Общее собрание ввело постановление, гласившее: «Сервент, прибывший из Англии или какого-либо другого места, чтобы служить какому-либо хозяину, не может быть отпущен на свободу и быть предоставлен самому себе, пока не отслужит всего срока этому хозяину или какому-нибудь другому, даже если он может откупиться; за исключением того случая, когда он уже является домовладельцем или главой семьи или обладает средствами и качествами, достаточными, чтобы быть таковым»[601].

Какова была судьба тех сервентов, которых отпускали без земли?

Они становились «наемными работниками» (hired hands). Эта категория работников появилась в Плимуте, как мы помним, с первых дней его основания. Но то были специалисты, и размер оплаты их труда оговаривался еще в Англии. Все они, кроме Джона Элдена, погибли или через год жизни в колонии покинули ее. Элден стал полноправным, даже весьма влиятельным поселенцем. В последующие годы специалистов прибывало очень немного. Сервенты же, отпущенные без земли, чаще всего особых знаний или навыков труда не имели. Они становились тем, кто именовался просто «работник» (labourer) и что по значению напоминает русское «батрак».

В Плимуте, где сервентов было немного и где часть из них землю все-таки получала, работников насчитывалось совсем мало. Спрос же на них соответственно был велик: дополнительные рабочие руки при обработке поля или строительстве дома в тогдашних условиях — огромное подспорье и преимущество. Это, однако, не означало льготного положения работников. Магистрат, преследуя имущественные интересы своих членов и других «аристократов», периодически устанавливал максимум допустимого заработка работников. Так как заинтересованные в найме порой готовы были обойти запрет и платить выше «максимума», то в случае обнаружения этого «излишек» заработка отбирался. Одно из постановлений Общего собрания гласило: «Те, кто требует чрезвычайно высокой оплаты, а именно 3 шиллинга за рабочий день, должны явиться (в магистрат. — Л. С.) если еще не вернули взятое»[602]. В 1638 г. максимум составлял 18 пенс. (12 — со столом).

В 1639 г. под предлогом борьбы с бродяжничеством и леностью Общее собрание предписало местным властям поселков «осуществлять надзор над всеми лицами, женатыми и холостыми, проживающими в пределах их управления, которые не имеют достаточных средств для собственного обеспечения… и требовать от них отчета об их образе жизни»[603]. Типичная полицейская мера, к которой власть предержащие прибегают для учета рабочих рук и пресечения какого-либо сговора тех, кто подвергается эксплуатации, в целях обеспечения хозяев дешевой рабочей силой и поддержания существующего порядка.

Из частных установлений, вводимых «Великими основами», следует упомянуть единую систему мер и весов, определяемую Общим собранием; право магистрата в случае необходимости призывать для несения военной службы любого мужчину и приобретать необходимое число лошадей; материальное обеспечение ставших инвалидами во время войны до конца их жизни; предоставление только Общему собранию права объявления войны и заключения мира, исключая случай, когда созыв собрания невозможен из-за непосредственной военной угрозы; наказ провести перепись; введение определенной шкалы оплаты за исполнение всевозможных официальных поручений и т. д. (обмер земли, регистрация документов, оповещение о свадьбе, приведение в исполнение наказаний и т. п.).

Важно подчеркнуть, что «Великие основы» формально не ограничивали и не расширяли гражданских прав в зависимости от вероисповедания поселенцев. В Основах вообще нет статьи, определявшей вероисповедание (намек на это сделан только в цитировавшемся документе, где говорилось о благоволении короля «нашей вере»). Однако при официальной, скорее необъявленной, веротерпимости установившаяся традиция и позиция «отцов» колонии делали члена сепаратистской церкви гражданином, заслуживавшим большего доверия, большего покровительства, а следовательно, располагавшим известными привилегиями, хотя и негласными.

Здесь требуется несколько дополнительных замечаний, относящихся к правилам приема в конгрегацию. В первые годы существования колонии стать членом сепаратистской церкви было нетрудно. От неофита требовалось прежде всего следовать «истинным» религиозным правилам и наставлениям, соблюдать ковенант. В остальном конгрегация не проявляла большой разборчивости и как бы брала на себя моральное и духовное совершенствование «брата во Христе». Ко времени составления Основ, т. е. ко времени развившегося социального неравенства, в члены церкви стали принимать людей, уже проявивших до этого свое благочестие, естественно в рамках сепаратистских требований[604].

Степень благочестия при установившихся в колонии порядках определялась руководителями церкви и неофициально — магистратом. Понятие «благочестия» в этих условиях не могло в какой-то мере не подменяться понятием «благонравия», которое не могло не отождествляться с лояльностью существовавшему режиму. Кальвинистская идея о том, что материальное благополучие — косвенное свидетельство правильно избранного «призвания» и «служения Богу», своего рода признак «святости», потускневшая в ранних общественно-религиозных схемах сепаратистов Скруби, Лейдена и первых лет «Нового Ханаана», не могла не высветиться вновь и не становиться все отчетливей по мере роста имущественного расслоения колонистов. В понятие «благонравия» поэтому в той или иной мере проникало представление о материальном благополучии.

«Великие основы» предоставили магистрату законное право устанавливать дни отдыха и религиозных церемоний, ранее осуществлявшееся им явочным порядком. Если и ранее в поведении колонистов более или менее дипломатично пресекалось все то, что не отвечало религиозной морали сепаратистской церкви, то теперь каждый колонист был еще обязан присутствовать на богослужениях. Нарушители подвергались осуждению и разного рода наказаниям. Иначе говоря, тенденция к превращению сепаратизма в государственную религию развивалась. Мы не знаем, много ли осталось в Плимуте к рассматриваемому времени тех, кто открыто придерживался, например, англиканского вероисповедания. Насколько можно судить, очень мало, может быть, никого.

Отсутствие в Основах специальной статьи о вероисповедании оценивалось нами ранее как факт, в какой-то мере доказывающий веротерпимость. Но именно отсутствие специальной статьи, говорящей об этом, могло служить религиозной нетерпимости. В 1645 г. Общему собранию была представлена петиция, авторы которой настаивали на введении законодательства, запрещавшего дискриминацию по религиозному признаку и связанную с этим гражданскую дискриминацию[605]. Собрание отклонило требование. И то и другое говорит о многом.

Ознакомившись с «Великими основами» и некоторыми имеющими к ним отношение штрихами общественной жизни Нового Плимута, перейдем к изложению событий, которые последовали после 1636 г.

Создание единой системы административно-правовых норм не было единственной заботой плимутцев. Со все возраставшим беспокойством наблюдали они за быстрым усилением соседней пуританской колонии. Та явно претендовала на главенствующее положение в Новой Англии и распространяла свое влияние в глубь материка. Поэтому, когда массачусетсцы, занявшие место пилигримов на р. Коннектикут, натолкнулись на сопротивление племени пекотов, в Плимуте втайне радовались. Весной 1637 г. между массачусетсцами и пекотами начались вооруженные стычки. Лидеры пуритан обратились к соседям с просьбой принять участие в карательной экспедиции против индейцев.

Брэдфорд, которого тогда вновь избрали губернатором, дал понять своим ответом, что плимутцы спешить с этим не собираются, что это «не их война». Он воспользовался случаем напомнить, как пуритане вытеснили пилигримов с Коннектикута, как реагировали они на просьбу Плимута помочь выдворить французов из Пенобскота, как в Массачусетсе однажды оскорбили приехавшего туда Стэндиша и прочие обиды. Брэдфорд считал, что пуритане своей агрессивностью сами Спровоцировали пекотов на военные действия. Он обещал оказать помощь, если на это даст согласие Общее собрание (Б, 335–336).

Начались военные действия. Плимутский магистрат набрал отряд в 50 человек, «но когда они уже готовы были выступить (вместе с подкреплениями из Массачусетса)[606], они получили приказ остановиться, так как враг был уже побежден, и в них не было нужды» (Б, 338).

То, что в американской историографии называется «пекотской войной», на деле было безжалостным избиением индейцев, застигнутых врасплох в одной из их деревень. «…Огонь сжигал тетиву и делал их луки бесполезными. Те, кто избежал смерти от огня, пали под мечами… Это было страшное зрелище: видеть их горящими в огне, огонь, гасимый потоками крови; нестерпимо было вдыхать ужасное зловонье…» Так рассказывает «История» Брэдфорда (Б, 339). Было убито 600–700 индейцев. Оставшихся пекотов добили позже. Когда-то воинственное и сильное племя исчезло с лица земли. Плимутцы в общем с удовлетворением восприняли победу соотечественников «над гордым и наглым врагом» (Б, 339). Индейцы, по их мнению, заслуживали наказания, и церемониться с ними не следовало. Но плимутцы не жалели, что обошлось без их участия. Кроме прочего, это освобождало их от обвинения в невиданном для Новой Англии кровопролитии. Лучше было не вызывать на себя лишние упреки в жестокости. Сепаратистов английские власти не любили и могли из всего сделать предлог для нападок. Не забыли, вероятно, плимутцы и отповеди Робинсона. Так или иначе, в деле с пекотами пилигримы умыли руки[607]. В их интересах было даже противопоставить свое миролюбие агрессивности пуритан, которая пугала не только индейцев. Поэтому Брэдфорд не упустил случая описать кровавый «подвиг» соседей.

В 1638 г. губернатором колонии стал еще раз Томас Принс. В этом году плимутцы чуть сами не оказались втянутыми в войну с индейцами. То были наррагансеты, чьи земли лежали между владениями Массасойта и бывшими владениями разгромленных пекотов. Поводом к конфликту послужила смерть индейца от руки колониста Артура Пича.

Юный колонист решил отправиться на поиски лучшей судьбы в Новые Нидерланды. Он уговорил последовать за собой трех сервентов, которые «сбежали ночью от своих хозяев» (Б, 344). По дороге беглецы встретили индейца-наррагансета, который шел торговать в пуританскую колонию. Его пригласили к костру. Здесь Пич напал на него и тяжело ранил. Полагая, что индеец убит, англичане забрали его товары и меховую одежду, а сами пошли дальше. Когда они удалились, индеец сумел доползти до лагеря соплеменников. Он рассказал им о случившемся и вскоре умер. Индейцы догнали преступников и взяли в плен, кроме одного, которому удалось бежать. Пленников доставили в Плимут и потребовали, чтобы англичане их наказали. При этом наррагансеты заявили, что теперь они понимают справедливость действий пекотов, которые в свое время предлагали им заключить союз для совместной борьбы против чужеземцев.

Решимость наррагапсетов не оставлять преступление безнаказанным — вплоть до открытия военных действий — заставила членов магистрата задуматься. Это племя славилось многочисленностью, силой и мужеством своих воинов. Срочно вызвали к себе Роджера Уильямса, зная о его дружбе с наррагансетами, и поручили ему заверить индейцев в том, что виновные предстанут перед судом, и позвать представителей племени присутствовать на нем. Приглашение на суд послали и в Массачусетс. Оттуда пришел холодный отказ, который давал понять, что плимутцам не простили их медлительности в сборах на «пекотскую войну».

Суд состоялся. Все трое обвиняемых были приговорены к смерти. Приговор привели в исполнение в присутствии индейцев. Заканчивая рассказ об этом событии, Брэдфорд заметил, что справедливое наказание преступников «принесло наррагансетам и всей стране большое удовлетворение. Но факт смертной казни опечалил плимутцев, ибо это была у них вторая казнь, и обе — за предумышленное убийство» (Б, 346).

Замечание Брэдфорда не исчерпывает значения события. Предложение о военном союзе, сделанное пекотами наррагансетам, а также использование этого факта последними для нажима на плимутцев являлось признаком того, что часть индейцев стала яснее сознавать опасность для себя вторжения на их землю «бледнолицых»[608]. Согласие же плимутцев на суд и суровый приговор — признак еще не изжитого страха перед войной с сильной конфедерацией наррагансетов, отсутствия уверенности в помощь соседей-англичан.

Описанное событие примечательно и еще одной чертой. Артур Пич, судя по имеющимся данным, скорее всего искал в Новых Нидерландах легкой жизни и острых ощущений. Трое его спутников-сервентов — свободу от кабалы. Не потому ли так легко пожертвовал ими магистрат? Ведь одновременно наказывался побег от хозяев. И не знаменательно ли появление в набожном Плимуте ищущего приключений юноши, готового на ограбление, убийство и преступный сговор?[609] А строительство в том же году первой тюрьмы в колонии? Эллертон — Биллингтон — Пич.

Приблизительно в то же время, когда состоялся суд над Ничем, произошло землетрясение. Оно не было очень сильным и длилось недолго, но суеверным людям оно казалось «немилостью Неба». Долгие годы после землетрясения они считали, что именно оно на несколько лет снизило урожайность их полей.

Закончив рассказ о случившемся в 1638 г., Брэдфорд следующий раздел «Истории» озаглавил: «Год от рождества Христова 1639 и год от рождества Христова 1640». Отступление от принятой ранее системы изложения по отдельным годам автор объяснял: «Я объединяю два этих года, так как все шло обычным чередом и не произошло ничего особенного, о чем стоило бы говорить» (Б, 349). Отчасти Брэдфорд был прав. Его вновь избрали губернатором и надолго (до 1657 г. с единственным перерывом в 1644 г.). Продолжался раздел земли. К 1639 г. ее получили пять переселенческих групп, основавших новые поселки, и 130 отдельных лиц (участками по нескольку акров) — фримены-«покупатели» и недавно прибывшие колонисты. Большой надел в 3 кв. мили в районе Ситуэйта был предоставлен лондонским компаньонам Шэрли, Бэчемпу, Эндрюсу и Хэтерли[610].

Наиболее примечательным событием 1639 г. был территориальный спор с Массачусетсом, колонисты которого основали севернее Ситуэйта поселок Хингем. Жители поселков, вначале добрые соседи, через некоторое время затеяли тяжбу из-за размеров своих владений, претендуя на одни и те же выгоны и лесные угодья. Магистрат Массачусетса выделил для разбора дела специальную комиссию. Ей поручили решить и более важный вопрос: о границах между двумя колониями. Комиссия пришла к заключению, что в соответствии с официальными документами граница эта должна проходить южнее Ситуэйта. Магистрат Плимута возражал: севернее Хингема. Спор длился год. Закончился он полюбовной сделкой: границу провели между названными поселками (Б, 351–352). Однако сам спор был дурным предзнаменованием: пуритане наступали и наседали.

В 1640 г. произошло событие, которое, вопреки оценке Брэдфорда, следует определить как достаточно необычное и особенное. Событие по-своему не менее важное, чем хозяйственная реформа 1623–1624 гг. или Соглашение 1627 г. Но из скромности или обиды Брэдфорд изложил его до пределов лаконично: «…Так как теперь число фрименов возросло, возникли различные поселки в различных частях колонии, такие, как Плимут, Даксбери, Ситуэйт, Тонтон, Сэндвич, Ярмут, Барнстейбл, Маршфилд, а чуть позже Сиконк, Рэхобот и Наусет, Общее собрание пожелало, чтобы Уильям Брэдфорд передал патент в руки этого собрания. Он охотно это сделал» (Б, 352–353).

Дело заключалось в следующем. До 1640 г. распределением земли фактически занимался магистрат, который действовал от имени «Брэдфорда и его компаньонов» или «покупателей». С увеличением числа поселков, а также числа фрименов, которые стали ими после 1636 г., т. е. не являлись «покупателями», произвол магистрата в жизненно важном вопросе стал казаться все более нетерпимым[611]. В то же время «Великие основы» давали право считать распределение земли прерогативой всех фрименов или Общего собрания. Если ранее губернатор и ассистенты, которые пользовались почти непререкаемым авторитетом «отцов» колонии, хранителей ее лучших традиций и праведников, более или менее легко отводили требования колонистов, то теперь они оказались бессильными. Общее собрание запретило магистрату заниматься распределением земли и решать земельные вопроса, выходящие за рамки частных и местных конфликтов и претензий. Оно также настояло на том, чтобы впредь владельцами всех земель колонии считались не «Брэдфорд и его компаньоны», как определялось в патенте 1630 г., не «покупатели и фримены», как значилось в «Великих основах», а просто «фримены».

Оппозиция фрименов магистрату, «аристократам» Плимута привела к заключению «Соглашения 1641 года». В нем говорилось: «…Уильям Брэдфорд и другие первые орудия Господа в начинании великого дела основания колонии, а также вскоре присоединившиеся к ним приложили огромные усилия для приобретения земель, привилегий и свобод, хлопоча о документах, расширении пожалований, осуществляя покупки и выплачивая долги, в силу чего патент записан на имя указанного Уильяма Брэдфорда, его наследников, компаньонов и доверенных лиц; отныне для лучшего управления этими землями (которые определены пожалованиями, или иначе — патентом) указанный Уильям Брэдфорд и упомянутые первые орудия, определяемые в официальных документах названием Покупатели или Старые колонисты …уступают эти земли в руки Общего собрания (of the whole courte), состоящего из фрименов колонии Новый Плимут, все свои права, полномочия, власть, привилегии, иммунитеты и свободы, дарованные им упомянутым патентом высокочтимого Совета Новой Англии» (Б, 353–354).

Брэдфорду и «покупателям» в награду за их заслуги перед колонией были предоставлены, не считая имевшихся у них индивидуальных наделов, в общее пользование на компанейских началах три больших земельных участка в десятки миль[612].

Соглашение о передаче прав было заключено 2 марта 1641 г. Но дело не считалось законченным, пока грозила опасность претензий со стороны лондонских компаньонов. Хотели послать в Лондон Уинслоу, но события, происходившие тогда в Англии, пугали плимутцев. Ни Уинслоу, ни кто-либо другой не хотел оказаться в тюрьме. В конечном счете договорились через посредников. 15 октября 1641 г. составили «Статьи соглашения», которые отправили в Лондон. В них компаньонам предлагали ликвидировать последние лежащие на обеих сторонах обязательства, принимая на себя выплату откупных сумм. Те согласились, полагая, что лучше получить что-нибудь, чем иметь дело с неконтролируемой и строптивой колонией. В 1642 г. ликвидация в принципе была завершена (Б, 354–362).

В промежуток времени между заключением Соглашения 1641 г. и принятием «Статей соглашения» в Плимут пришло письмо от Шэрли, который писал 18 мая 1641 г.: «Сейчас, слава Богу, времена здесь меняются, и я надеюсь увидеть многих из вас опять в родной стране, пользующихся той свободой и независимостью, какие предписывает слово Божье. Наши епископы никогда не были так близки к падению, как сейчас; Господь чудесным образом поразил их и обратил все их папские и макьявеллевские заговоры и проекты против них самих» (Б, 357–358). Таким в колонию пришло известие о начинавшихся в Англии революционных событиях. Как реагировали на это известие и на сами события плимутцы и другие английские поселенцы в Америке, тема специального исследования.

Рассказ о первом двадцатилетии Нового Плимута мы закончим словами Брэдфорда, которыми он подводил итог усилиям пилигримов по возведению «Нового Ханаана»: «Удивительно видеть и наблюдать, как развиваются и прорываются здесь злые силы — в стране, где, казалось бы, все противостоит этому, где за ними тщательно следят и где, когда их распознают, то сурово наказывают, суровее, чем где бы то ни было… Однако все это не смогло помешать появлению многих грехов… Это поистине может удивлять и внушать нам страх при созерцании нашей испорченной природы… Может быть, Дьявол особенно ожесточен против местных церквей и верующих, тем больше, чем с большим рвением они поддерживают в своей среде святость и чистоту… Может также быть (в этом я особенно убежден), что здесь зла не больше, чем в других местах, но здесь оно лучше видно и легче обнаруживается… ибо церкви пристально следят за своими прихожанами, а магистраты — за всеми делами, более внимательно, чем в других местах» (Б, 363–364). Через несколько страниц губернатор вновь сокрушается: «…Спустя 20 лет возникает вопрос: не стала ли большая часть колонистов хуже, чем раньше?» (Б, 368).

Брэдфорд пытается искать причину случившегося в том, что вместе с «праведными людьми» в Америку приехали сервенты, обладавшие отрицательными качествами; что на колонистов оказывали дурное влияние наезжавшие купцы, распространявшие болезнь стяжательства; что в Новую Англию стали проникать сектанты, которые «внушают народу недоверие к магистрату, священнослужителям, церквам и церковным порядкам» (Б, 365). Брэдфорд недоумевал: «Как произошло, что столько духовно слабых и столько испорченных людей так быстро наводнили эту страну?» (Б, 367). Брэдфорд находит ответ: «И за Христом следовали многие ради хлебов… И из древнего Египта с божьим народом, замешавшись в нем, вышли и другие» (Б, 368; От Иоанна, VI, 26; Исход, XII, 38). Будь «святые» одни, казалось Брэдфорду, быть в Америке «Новому Ханаану».

Содержание данной главы, можно надеяться, свидетельствует об ошибочности предположения автора «Истории».

«Святые» были ранними посланцами буржуазного мира из числа левых пуританских «сектантов», которых порождало разорение крестьян и ремесленников в предреволюционной Англии. Они хотели воздвигнуть «Новый Ханаан», но основали Новый… Плимут. Он, если не считать очень незначительных формальных черт, был свободен от стеснений, которые делали невозможной жизнь «святых» на родине, — от старого общественного строя и связанного с ним гонения на сепаратистскую «ересь». Не сознавая этого, ощущая несоответствие реальной жизни со своими «ханаанскими» представлениями, перетолковывая эти представления в соответствии с происходившими изменениями, «святые» создавали новый строй — буржуазный. Не только «святые» — пилигримы, новоплимутцы.

Брэдфорд — один из главных, можно сказать, главный строитель Нового Плимута. Его сомнения и переживания — сомнения и переживания тех, чья мечта, осуществляемая на практике, приносила неожиданные результаты. Но при всех душевных сомнениях и переживаниях он творил как раз то, что отвечало его социальной миссии создания на новой земле зачатков буржуазных отношений. «Новый Ханаан» был тем, без чего ему и другим «святым», может быть, не хватило бы духа покинуть Англию и Голландию, без чего им было бы много труднее организовать управление, проложившее путь от «Нового Ханаана» к Новому Плимуту.

Сепаратизм пилигримов в силу его первоначальной окрашенности тонами «крестьянско-плебейской ереси» явился тем, что дало возможность Новому Плимуту обойтись без жесткости и жестокости, которые сразу обнаружились в церковной и социальной политике массачусетских пуритан, начавших возводить свой «Ханаан», опираясь на «Образец христианского милосердия», гласивший: «Всемогущий Бог, в своей святости и мудрости, так определил условия человеческого существования, чтобы во все времена кто-то был беден, а кто-то богат, кто-то стоял выше и имел власть и достоинство, а другие — ниже и находились в подчинении»[613].

Новый Плимут, двигаясь далее по пути буржуазного развития, взял для себя тот же «образец христианского милосердия», пошел вслед за пуританами Массачусетса, пошел вместе с ними.