У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642.

ГЛАВА ПЕРВАЯ ВИРГИНСКАЯ КОМПАНИЯ

В конце июля — первых числах августа 1588 г. близ Британских островов произошла грандиозная битва между испанским и английским флотом. Испанцы потерпели жестокое поражение. Ветер, погнавший их корабли на север, и буря у Оркнейских островов завершили дело. Так погибла «Непобедимая армада». Англия устояла. Ее адмиралы и «джентльмены удачи» рвались в решительный бой. Страна, однако, испытывала тогда немалые экономические трудности, вызванные процессом обезземеливания крестьян, революцией цен, ростом торговых монополий; сложности политические, связанные с проблемой престолонаследия; большую напряженность в религиозной жизни. Испанский король Филипп II располагал еще ресурсами огромной империи, испытанной армией и немалым флотом. Все это вынуждало правительство Англии быть осмотрительным. Оно продолжало борьбу, но воздерживалось вступать в генеральное сражение.

Один из героев разгрома «Непобедимой армады», Уолтер Рэли, вспоминая о последних годах царствования Елизаветы I, замечал: «Ее Величество все делала наполовину и незначительными вторжениями своих вооруженных сил научила испанцев обороняться…»[14]. Мнение Рэли разделяли те, чья жизнь заключалась в войнах и грабительских набегах, чьей целью было, по словам Рэли, «искать новые земли: для золота, для почестей, для славы»[15]. В 1603 г. королева умерла. На английский престол вступил Яков I Стюарт. Он заключил мир с Испанией и фактически признал правомерность ее претензий на владение Новым Светом[16]. Для тех, кто оставался верен елизаветинским традициям вражды к испанцам, уроком служила судьба Рэли, обвиненного в государственной измене и осужденного на казнь. Она не состоялась. Рэли был не один. Чрезмерная строгость могла сделать оппозицию таких людей открытым мятежом. Король заменил смертную казнь тюремным заключением. Не удалось королю осуществить и свое основное намерение — установить добрые отношения с Испанией. Это намерение, продиктованное его абсолютистскими и прокатолическими воззрениями, коренным образом противоречило интересам управляемой им страны. Рэли был выпущен из тюрьмы ни более ни менее как для пиратского рейда в принадлежавшую испанцам Гвиану! Правда, когда он вернулся, Яков I, уступая настояниям Мадрида, в 1618 г. предал его казни. Но смерть Рэли означала только конец авантюр елизаветинских корсаров, отнюдь не английской колониальной экспансии, в частности в Америке.

Когда Рэли еще томился в Тауэре, а наиболее непоседливые «джентльмены удачи» продолжали войну с Испанией, перейдя на голландскую службу, люди влиятельные и состоятельные стали добиваться от короля разрешения на новую колонизацию Виргинии. Они говорили ему: эта страна открыта англичанами и уже побывала под властью Англии, а потому как бы выходила за рамки испанской империи, ее заселение закрепит права английской короны. В Виргинии можно найти золото и водный путь к сокровищам Индии и Китая. Если здесь постигнет неудача, страну можно сделать рынком английских товаров, а оттуда вывозить железо, лесоматериалы, меха, табак и многое другое. Опыт Ост-Индской и прочих торговых компаний доказывал возможность прибыльной реализации заокеанских богатств. Сторонники колонизации подсказывали королю: в Америку можно будет отправить бедняков, бродяг и преступников, освободив от них королевство, одновременно дав Виргинии работников и поселенцев. Воздевали руки; разве Англия может стоять в стороне, не принимая участия в распространении христианства, в утверждении норм английской церкви?

Более вкрадчиво, зная слабость монарха в отношении Испании, упорно внушали: отказываясь от политики колонизации, государство наносит себе непоправимый ущерб как перед лицом держав Пиренейского полуострова, так и Нидерландов и Франции, которые успешно и с выгодой оспаривают испано-португальскую колониальную монополию. Чтобы не вызвать у испанцев и других иностранцев особой ревности, все дело следует представить частной инициативой, за которую корона не несет ответственность. В случае же успеха правительство сумеет извлечь для себя немалую выгоду. Король не должен забывать, что прекращение набегов на испанские владения в Америке оставит без движения средства, ранее тратившиеся предприимчивыми людьми, которые теперь проявляют недовольство.

Поборники заморской экспансии заключали: прежняя форма колонизации, когда патент на ее осуществление выдавался одному или нескольким лицам, себя не оправдала главным образом из-за недостатка средств, а потому целесообразно для освоения Виргинии создать акционерную компанию или компании[17].

В 1605 г. граф Саутгемптон снарядил разведывательную экспедицию[18], которую возглавил капитан Веймаут. Он вернулся из Виргинии, привезя с собой пятерых индейцев и известие о том, что страна отвечает предполагаемым «планам открытия» и «годна к заселению»[19]. Вскоре была опубликована брошюра анонимного автора «Доводы в пользу сбора средств для поддержания колонии в Виргинии». «Даешь Восток!», — так называлась поставленная тогда же пьеса Чэпмена и Мэрстона, которая пользовалась большим успехом. Ее герои призывали продолжить путь Колумба — через Америку к Индии и Китаю. Один из них восклицал: «В Виргинии больше золота, чем у нас меди!»[20].

Неизвестно, убедили ли Якова I доводы сторонников колонизационной политики. Очевидно, однако, что их напор и влияние были очень сильны. Среди ходатаев по виргинскому делу были приближенные короля, министры-парламентарии, графы, лорды, бароны. Подобные им еще со времен Генриха VIII старались извлекать выгоду из промышленного развития страны. В данном случае их объединяло с купцами стремление сделать источником наживы, обращаемой на основание и расширение всевозможных предприятий, торговлю с заморскими странами, создание заморских колоний. Существовали Московская, Левантийская, Ост-Индская торговые компании. В надежде на барыши, ожидаемые от колонизации Виргинии, в новую компанию готовились войти не только представители самого высшего и зажиточного слоя английского общества, но и те, кто мог рискнуть относительно небольшой суммой денег: купцы и владельцы мануфактур среднего достатка, ремесленники (суконщики, виноторговцы, портные, книготорговцы, повара, галантерейщики и др.) и их всевозможные коммерческие и профессиональные объединения, джентри и сквайры, офицеры армии и флота, судовладельцы и моряки, а в лице Ричарда Гаклюйта, главного пропагандиста заморской экспансии[21], — священники, ученые и литераторы[22]. Король уступил.

10 апреля 1606 г.[23] была пожалована хартия[24], которая давала право на создание двух монопольных акционерных компаний, в Лондоне и Плимуте, для колонизации «части Америки, обычно называемой Виргиния, и других областей и территорий в Америке», лежащих вдоль восточного океанского побережья в пределах от 34° до 45° с. ш. Лондонской компании отходили земли между 34° и 41° («Первая колония»), а Плимутской[25] — между 38° и 45° («Вторая колония»). Участок от 38° до 41° могли занимать обе компании, но с тем, чтобы их поселения не располагались ближе чем на 100 миль друг от друга. Каждая компания получила 100-мильную прибрежную зону, считая по 50 миль на север и юг от места первого поселения, с прилегающими островами в пределах до 100 миль от берега и 100 миль в глубь материка. Здесь в их владение предоставлялись все земли, недра и природные богатства, а также право на строительство портов и другую хозяйственную деятельность. Наделение подобными правами на остальной территории колонии передавалось в ведение самой компании.

Земельное держание учреждалось по образцу манора Ист-Гринвич в графстве Кент — «исключительно в форме свободного и обычного[26] сокеджа (free and common socage), а не in capite». To был льготный институт земле держания, введенный для Кента еще Вильгельмом Завоевателем[27]. Он включал право на неограниченное во времени наследственное владение (fee simple), на свободное отчуждение земли, на раздел ее по завещанию, а в случае отсутствия завещания — на переход ее (в равных долях) сыновьям, а при их отсутствии — дочерям. При этом владелец земли освобождался от обязательств личного рыцарского держания (in capite), которые заменялись материальными, часто фиксированной рентой (квит-рентой — quit-rent). Обязательства эти были, как правило, не очень обременительны, иногда условны. В нашем случае компаниям предписывалось отчислять королю пятину от добытых золота и серебра.

Символом верховного королевского владения землей колонии являлось наделение акционеров компании и колонистов земельными участками от имени монарха. Права и повинности таких владельцев в хартии не указывались. Как можно судить, решение этого вопроса передавалось в ведение правления каждой компании, которое должно было исходить из норм того же сокеджа. Что касается размеров земельных участков, то ни хартия, ни какие-либо другие документы не содержат материала для уточнения (давняя жалоба исследователей)[28]. Организация хозяйства, созданного в Виргинии в первые годы основания колонии, позволяет считать, что немедленное наделение землей — колонистов или акционеров — вообще не входило в планы учредителей предприятия. «Первые акционеры приобретали акции исходя из того, что они получат соответствующую часть дохода из общего капитала, а также землю, когда придет время раздела дивидендов», — писал Филипп Александер Брюс в «Экономической истории Виргинии» — классическом труде по этому вопросу[29].

Верховное управление компаний формально сосредоточивалось в руках короля. От его имени издавались общие инструкции и ордонансы, на них ставилась государственная печать. Монарх назначал королевский Виргинский совет, члены которого приносили ему присягу. Этот совет, призванный руководить деятельностью компаний и колоний, издавая для них законы и распоряжения, «как можно более сходные с общими законами Англии», состоял из 13 человек (уже в следующем году он был значительно расширен — почти до 40 человек) и включал представителей обеих компаний. Управление заморскими поселениями на месте возлагалось на периодически сменяемые советы колоний (назначались Виргинским советом). Принимая решения большинством голосов, они избирали на один год своего «президента», могли сместить его, ввести новых членов (в пределах 13 человек) и исключить провинившихся. При равном числе голосов исход дела решал голос председателя, за которым в таких случаях числилось два голоса[30]. Совет колонии избирал также (ежегодно, с правом переизбрания) казначея-кладовщика (cape merchant) и двух его помощников, ответственных за склады, хранение, распределение и учет их содержимого. Совет имел полномочия издавать временные законы и распоряжения, служить высшей судебной инстанцией колонии[31], апеллировать к королю (через Виргинский совет) с просьбами о земельных пожалованиях для поселенцев, осуществлять все меры, необходимые для обороны колонии.

Административные права рядовых акционеров ограничивались избранием временных (на пять лет) органов («компаний») с резиденцией в Англии или Виргинии, которые осуществляли конкретные хозяйственные операции (закупка и отправка товаров, вербовка поселенцев и т. д.). Как можно заключить, постоянного акционерного капитала не имелось. Он составлялся, по-видимому, по мере подписки и в ходе снаряжения очередной экспедиции; распределение дивидендов предполагалось через определенный срок, в случае удачи предприятия[32].

Колонисты в своих правах приравнивались к остальным английским подданным, «как если бы они находились или были рождены» во владениях английского короля. Перед отправлением в Виргинию они присягали на верность монарху и давали обязательство исполнять законы, регулирующие морскую торговлю. В течение пяти лет с момента высадки на виргинский берег колонисты должны были работать все вместе или группами под присмотром членов совета колонии. Продукты их труда, а также все предметы и товары, привозимые из Англии или других мест, необходимо было хранить в специально построенных для этого складах. Поселенцам и компании предписывалось всеми мерами способствовать распространению среди «дикарей» христианства и поддерживать с ними добрые отношения. Совету вменялось в обязанность следить за исполнением предписания.

Хартия 1606 г. создавала организм, основные части которого не имели прочной функциональной связи. Под единым руководством находились две компании — неизбежные конкуренты (соперничество двух портовых городов, борьба за акционеров, за поселенцев, поиски влиятельной поддержки, выгодных торговых клиентов и т. д.). Король являлся центральной фигурой и как бы покровителем предприятия, но не брал на себя ни политических, ни материальных обязательств, не внес в дело ни одного пенни. Правда, он на семь лет освободил обе компании от пошлин на транспортировку ими из английских владений людей и товаров в обе колонии. На 21 год колонии получили право свободной торговли с английскими подданными и иностранными купцами и право облагать пошлинами первых в размере 2,5% и 5% — вторых. Пошлины эти должны были поступать в казну колоний для их благоустройства. Непосредственная торговля самих колоний с иностранными державами без королевского разрешения запрещалась под страхом конфискаций.

Предоставив хартию для колонизации Виргинии, Яков I, однако, оговорил в ней, что компании имеют право занимать земли, «не находящиеся в настоящее время под властью какого-либо христианского государства или народа». Это ставило будущих виргинских колонистов в затруднительное положение, ибо всех проникавших в Америку испанцы считали пиратами и при поимке казнили. В хартии специально оговаривалось, что разбой и грабеж на суше и на море в пределах Виргинии против подданных английского короля или других государей (!) должны быть материально возмещены. В случае отказа сделать это совершивший преступление, если он был англичанином, лишался защиты своего короля и мог подвергаться любым преследованиям со стороны государей. Послу испанского короля Филиппа III в Лондоне объяснили, что английский король не может помешать частной инициативе своих купцов в делах колонизации, но он ни в коей мере не собирается выступать их защитником, если они нарушат признанные права Испании. Послу к тому же намекали, что все предприятие — лишь уловка, чтобы под благовидным предлогом вывезти из страны преступников, которых, вероятно, утопят, не довезя до Виргинии[33].

Иначе говоря, с одной стороны, Яков I проявлял известную заинтересованность в виргинском деле, по крайней мере уступчивость, а с другой — стремился умыть руки на случай серьезных трений с Мадридом. Однако те, кто получил хартию, готовы были идти на риск: в царствование Елизаветы они приобрели опыт борьбы с испанцами, располагали средствами, которые жаждали умножить, их глаза по-прежнему слепил блеск сокровищ Нового Света. Виргиния представлялась «поистине райской землей», где счастливые путешественники кроме изобилия всевозможных благ обретут «жемчуга и злато», как писал в те дни поэт Микаэл Дрейтон в оде «По поводу путешествия в Виргинию»[34].

12 августа 1606 г. Плимутская компания отправила свою первую экспедицию на корабле «Ричард» капитана Генри Чейлона (Challons). В Вест-Индии корабль был захвачен испанским дозором. Второй корабль, капитана Томаса Хейнхэма и штурмана Мартина Принта, отплыл в октябре. Не найдя в назначенном месте партии поселенцев, вернулся на родину. 31 мая следующего года из Плимута вышли «Гифт оф год» и «Джон энд Мэри». 19 августа 1607 г. их пассажиры (120 человек) обосновались на севере Виргинии, в устье р. Сагадахок. Однако смерть главы экспедиции Джорджа Попэма, неподготовленность колонистов к новым условиям существования, голод и вражда с индейцами вынудили снять поселение (17 октября 1608 г.)[35].

Лондонская компания отправила свою первую экспедицию 20 декабря 1606 г. Она состояла из трех кораблей: «Дискавери», «Годспид», «Сьюзн Констант»[36]. На их борту находилось 144 человека (104 колониста). Возглавлял экспедицию капитан Кристофер Ньюпорт. У американского берега, войдя в устье реки, названной Джеймс, 14 (24) мая 1607 г. основали поселение Джеймстаун[37]. После этого Ньюпорт еще два раза посетил Виргинию, доставив туда новые партии колонистов и припасы.

Жизнь колонии налаживалась очень трудно. Первые добытые и произведенные там товары, доставленные в Англию в январе 1609 г., хотя и могли считаться перспективными, были все же достаточно скромны — сассафрас (американский лавр), зола для мыловарения, лес, железная руда, смола, деготь[38]. То, что колонисты прислали как «золотую руду», оказалось пустой породой. Тем не менее Лондонская компания, имея радужные отчеты Ньюпорта и совета колонии[39], сочла, что начальный этап колонизации завершен и для развития дела требуются лишь некоторые изменения в его организации, диктуемые приобретенным опытом. Разведывательные походы первых колонистов оставляли мало надежд на открытие в Виргинии золота, водного пути в Китай и Индию, а также на бойкую торговлю с индейцами[40]. Стало очевидным, что привозить в Америку сравнительно небольшие партии поселенцев нерационально: ко времени прибытия очередной партии («пополнения») предыдущая, испытывая многочисленные трудности (голод, стычки с индейцами, болезни и т. д.), катастрофически редела. Члены совета колонии, подобранные не очень заботливо в условиях только что возникшего бедствующего поселения, среди наспех завербованных людей, много спорили, часто враждовали, осложняя и без того трудную жизнь колонии. Отсутствие у рядовых членов компании, рисковавших своими деньгами, возможности влиять на ее дела при полном безразличии к этим делам короны и незначительности достигнутых пока успехов не позволяли увеличивать число пайщиков, набирать нужное число поселенцев, а следовательно, активизировать торговую и колонизационную деятельность. Этот, опыт и подсказывал необходимые изменения.

Одно из них произошло само собой. Успех Ньюпорта и охлаждение к делу плимутских участников привели к тому, что название «Виргинская компания» закрепилось за столичным отделением предприятия, чему способствовало также нахождение в Лондоне Виргинского совета. Указанием на другие изменения было появление в начале 1609 г. брошюры, озаглавленной «Доводы против присоединения к Виргинии королевского титула и в пользу колонизации Виргинии»[41]. В феврале того же года олдермен[42] столицы Роберт Джонсон, процветавший бакалейщик, член Ост-Индской и Виргинской компаний, написал памфлет «Новая Британия: чрезвычайные выгоды от колонизации Виргинии». Здесь делался прямой намек на перемены: «Его величество пожаловал нам расширенную хартию с многими и большими привилегиями»[43]. Автор памфлета подчеркивал, что акционерные начала компании будут усилены, а это позволит сделать из «земного рая» — Виргинии и при отсутствии в ней золота доходное предприятие[44].

Идеалом Джонсона была продуктивная колония, которая обеспечивала бы себя всем необходимым, снабжала бы Англию нужными ей сельскохозяйственными товарами и предметами местных промыслов (железоделательных, деревообрабатывающих и пр.) и куда можно было бы поставлять основные предметы английского вывоза, прежде всего шерстяные ткани. На первых порах «особенно нужны люди, чтобы создать колонию, деньги, чтобы обеспечить снабжение и доставку». Поселять в колонию следует людей, «которые, не находя работы, чтобы выбиться из нужды, предаются преступности и разврату» и которые, оставаясь в этом положении, будут все в большем числе пополнять тюрьмы. Отправив их в Виргинию, Англия выиграет вдвойне. Нужно сразу же обеспечить колонию всевозможными специалистами, может быть бедными, но честными людьми, которые будут содействовать экономическому развитию и благоустройству колонии, что «сделает их одновременно богатыми».

Джонсон советовал жить в мире с индейцами, «не прогонять и не изгонять их», а стараться «создать для них условия, лучшие, чем те, в которых они живут», работая вместе с ними на благо колонии и цивилизации. Прежде всего, напоминал он еще раз, для создания колонии нужны деньги, и, «чем скорее и чем большее число людей внесут их, тем скорее они к ним возвратятся и тем больше будет полученная ими прибыль…». Автор «Новой Британии» играл и на патриотических чувствах: «Где наша сила и прежняя храбрость? Наша слава спит, запыленная? Нет, нет! Пусть мир не обманывается, мы остались прежними… Наш саженец, верим мы, дал глубокие корни, наши стволы и ветви крепки, наши побеги растут и страстно тянутся за пределы страны»[45].

За Джонсоном выступил Ричард Гаклюйт, который перевел работу португальского путешественника, назвав ее «Драгоценная Виргиния, как можно судить по описанию материка Флориды — ее ближайшего соседа». «Успеха Виргинии!» — озаглавил свое сочинение Роберт Грей. Священники читали проповеди сходного содержания[46]. Виргинский совет обратился к городским властям столицы с письмом, призывая содействовать отправке в Виргинию новых «пополнений», в частности направляя туда людей, не находивших себе занятий в пределах Лондона и его окрестностей. «…Вы можете сообщить им, — говорилось в письме, — что для своего поддержания они сразу же будут иметь пропитание и одежду, а также дом, фруктовый сад и приусадебный участок для каждой семьи, а также земельный надел для их потомков: сто акров на каждого мужчину, который имеет специальность или силы, достаточные, чтобы трудиться в течение рабочего дня, а также для его жены и для его ребенка, если они способны служить компании, не считая особых вознаграждений — в соответствии с их заслугами и работоспособностью»[47]. Пропаганда виргинского предприятия и намеки на его реорганизацию предваряли важное официальное сообщение.

23 мая 1609 г. Лондонская компания получила новую хартию, по которой она конституировалась как совершенно самостоятельная и абсолютно не связанная со своими бывшими плимутскими компаньонами. Хартия называлась «Казначей и компания пайщиков (adventurers), а также колонистов (planters) города Лондона для первой колонии в Виргинии»[48]. Это означало, что компания рассматривалась теперь как более самоуправляемая организация с собственным руководителем. Король (как можно полагать, по рекомендации лидеров компании) составил Виргинский совет из 52 пожизненных членов. Одного из них — сэра Томаса Смита он назначил казначеем. Однако в дальнейшем общее собрание членов Виргинского совета и пайщиков могло избирать новых советников большинством голосов в случае смерти прежних или каких-либо других особых обстоятельств. Обязательства компании перед короной оставались теми же.

Виргинский совет, как и ранее, должен был определять всю деятельность компании и осуществлять верховное руководство колонией, назначать служащих и офицеров. Из его среды избирался заместитель казначея (deputy). В совет вошли лорд Делавэр, упоминавшийся ранее граф Саутгемптон (известен тем, что покровительствовал Шекспиру, который посвятил ему свою «Венеру и Адониса»), лорд-мэр Лондона Хэмфри Велд, сэр Оливер Кромвель (дядя будущего протектора), Френсис Бэкон (знаменитый ученый, литератор и государственный деятель), сэр Эдвин Сэндис (сын архиепископа Йоркского, лидер оппозиции королю в парламенте) и другие видные и высокопоставленные люди королевства. Казначей, или правитель, как нередко стали называть позже, сэр Томас Смит был сыном торговца и сам торговец, богач и один из руководителей объединенного общества галантерейщиков и скорняков, пайщик торговых, колонизационных и полупиратских экспедиций, член Левантийской и Московской компаний, правитель Ост-Индской компании[49], носитель дворянского титула[50].

Число членов компании, заботливо перечисленных в хартии, превышало 700. Из них более 500 были коллективными (ремесленные цеха, торговые объединения и др.). Компания насчитывала 8 графов, 12 лордов, 106 рыцарей, 5 священнослужителей (1 епископ), 57 морских капитанов, 4 ученых. Более 100 членов компании были бывшими и действующими членами парламента. Однако, чтобы войти в компанию, достаточно было приобрести одну акцию. Принимали в члены компании казначей и Виргинский совет с последующим утверждением на общем собрании акционеров.

Акционерный капитал должен был пополняться в течение семи лет по подписке и продажей акций стоимостью в 12 ф. 10 ш. По истечении указанного срока предполагалось распределение дивидендов — части прибыли и земельных участков в соответствии с числом приобретаемых акций. Предусматривалось наделение землей за особые заслуги перед компанией. Размеры возможных владений ни в том, ни в другом случае не указывались (как и в 1606 г.)[51]. Члену компании, который соглашался поселиться в Виргинии (planter-adventurer), зачислялась лишняя акция; одна акция должна была числиться за теми, кто ехал в Виргинию за свой счет, но не приобретал акций, в вознаграждение за семилетний труд. Вероятно, какие-то обещания будущих благ давались и тем, кого на определенный срок для работы в колонии нанимала сама компания, оплачивая их снаряжение и переезд через океан.

Компания в соответствии с хартией получала в свое распоряжение территорию в 400 миль, включая морскую зону в 100 миль (по 200 миль на север и юг от мыса Комфорт) вдоль Атлантического побережья, а внутрь страны — от моря до предполагаемого «Южного моря». Прежние привилегии компании распространялись на всю эту территорию. В статью, освобождавшую на семь лет от пошлин на транспортировку в колонию людей и товаров из английских владений, вносилось уточнение, говорившее о таком же праве при движении в обратном направлении. Семилетний срок отсчитывался теперь с 1609 г. Ввоз в Англию и вывоз из нее товаров облагался 5-процентной пошлиной «в соответствии с давними нормами». Пошлины на товары, ввозимые в колонию, повышались с 2,5 до 5% для английских подданных и с 5 до 10% для иностранных купцов. В обязанность колонистов входило теперь присягать не только на верность королю, но и на верность акту о супрематии[52].

Главные поправки вносились в систему управления колонии. Прежняя коллегиальность работы совета колонии была заменена единоначалием губернатора, назначаемого Виргинским советом. Губернатор являлся главным администратором, главным судьей и главнокомандующим. В случае измены или мятежа на вверенной ему территории он имел право казнить виновных. Ему, его помощникам, служащим и офицерам компании вручались «полная и абсолютная власть, а также полномочия указывать, наказывать, прощать, управлять и командовать»[53]. Совет колонии подчинялся губернатору, являясь теперь лишь совещательным органом.

В нововведениях хартии 1609 г. получили развитие буржуазные начала в организации компании. Она приобрела большую независимость (фактическую, если не формальную) от королевской власти; увеличилась роль общего собрания в ее делах, т. е. роль пайщиков — совладельцев акционерного капитала. Все это — для расширения инициативы, которая обеспечила бы наконец доходы от вложенных средств. Компания существовала уже три года — и только одни расходы. А она была коммерческим, а не филантропическим предприятием. Для той же цели ввели должность губернатора. Ему следовало навести нужный порядок, заставить людей работать и обеспечить производство колониальных товаров, а следовательно — выгодную торговлю.

Хартия была окончательно составлена в конце февраля 1609 г. и ждала только королевской печати. А ранней весной компания уже сумела снарядить большую экспедицию из девяти кораблей (третье пополнение) под командованием Томаса Веста, лорда Делавэра, «губернатора и капитан-генерал а Виргинии». Однако лорд Делавэр не смог отправиться в путешествие. Его место временно занял другой член Виргинского совета, сэр Томас Гейтс. Секретарем колонии назначили Уильяма Стрэчи[54]. Эскадра под флагом адмирала Соммерса, имея на борту своих кораблей несколько сот человек[55], покинула Англию, следуя двумя эшелонами (шесть — 15 мая 1609 г. из Лондона, три — 2 июня из Плимута). В Вест-Индии поднявшийся ураган разметал корабли. «Си адвенчэр» капитана Ньюпорта, теперь вице-адмирала, 25 июля выбросило на один из островов Бермудского архипелага. Судно затонуло, но все пассажиры и экипаж (около 150 человек), а с ними Гейтс и Соммерс благополучно достигли берега. На острове, где изобиловали дикие свиньи и плодовые деревья, прожили 10 месяцев[56]. За это время построили два небольших корабля, на которых добрались до Виргинии. 23 мая 1610 г. они подошли к Джеймстауну. Он предстал их глазам в ужасном виде…

Бедствия колонии начались давно. Главными из них, как во времена первой виргинской колонии, были голод, вызванный недостатком завезенных припасов, неумение наладить земледелие и установить дружественные отношения с индейцами.

ГЛАВА ВТОРАЯ КАПИТАН ДЖОН СМИТ

Нижеследующий рассказ о жизни виргинских колонистов но необходимости одновременно будет рассказом об авторе книги, из которой исследователи черпают главные сведения о Виргинии первых лет ее существования, о самой этой книге и других трудах того же автора. Такое отступление от начатого повествования, очень немного нарушив его последовательность, позволит, однако, дать более полное представление об изучаемой эпохе, о месте действия, о людях, которые участвовали в колонизационных экспедициях, характере сохранившихся исторических источников, столь немногочисленных, а потому особенно драгоценных.

Итак, Джон Смит. Его похождения — эпос американской литературы, художественной и исторической. Этот англичанин в какой-то мере узурпирован ею. В многовековой истории Британских островов Джон Смит — яркая фигура, но среди многих-многих других не очень респектабельная. В американской истории он — один из первых и самых главных поселенцев Виргинии, первый исследователь и картограф Атлантического побережья будущих Соединенных Штатов, автор первой истории британских владений в Америке. Ему Новая Англия обязана своим названием. Его считают прародителем американской литературы: первым писателем на территории США, писавшим на английском языке[57]. В его сочинениях можно найти далекие истоки лонгфелловской «Песни о Гайавате». Он — родоначальник будущих «пионеров Запада». Словом, Джон Смит — неотъемлемая часть американской истории эпохи завоевания и колонизации Нового Света.

Вокруг его имени ведутся нескончаемые горячие споры[58]. Критики утверждают: похождения Смита описаны им самим, являются вымышленными и придуманы для самовосхваления; они не имеют достаточного подтверждения в документальных источниках; неправдоподобность его приключений явствует, в частности, из того, что в свой главный труд — «Общая история Виргинии, Новой Англии и островов Соммерса» (1624) — он включил красочные эпизоды, которые отсутствовали в его «Правдивом рассказе о событиях, случившихся в Виргинии» (1608). Критикам возражают: выпячивание собственной персоны, главным образом в «Общей истории», объясняется мемуарным характером произведения и необходимостью полемики автора с врагами; скудость источников объясняется местом и временем происходивших событий, косвенные же данные позволяют признать основу рассказов Смита достоверной; отличия между указанными книгами — естественные отличия между воспоминанием и компилятивным сочинением («Общая история») и получастным письмом — полуслужебным отчетом («Правдивый рассказ»), в котором Смит оговаривался, что сообщает не все имевшиеся материалы.

Первыми критиками Смита были некоторые его спутники по путешествию. Он отвечал им изданием собственных сочинений, в которые включал мемуары своих горячих приверженцев. Именно этими сочинениями положено начало иконографическому изображению его персоны. Смит писал, например: «Я знаю, что меня будут осуждать за то, что я пишу так много о себе самом, но меня это не волнует… Пусть бы мои критики поменялись со мной местами хотя бы на два года или сделали бы столько, сколько я, тогда бы они, вероятно, были более снисходительны к моим недостаткам»[59].

В год смерти Смита (1631) Дэвид Ллойд издал разоблачительный памфлет «Легенда о капитане Джоне Смите», многократно переиздававшийся — вплоть до второй половины XVIII в. К этому времени, однако, Смита уже стали называть «знаменитым английским открывателем», «самым прославленным Смитом Англии», человеком, чья жизнь «подобна жизни самых знаменитых героев древности»[60], героем, «энергии, бесстрашию духа и решительности которого обязана колония своим становлением и укреплением»[61].

В конце XVIII – начале XIX в. развитие исторической науки, растущая приверженность исследователей к документальной достоверности увеличили число тех, кто сомневался в истинности фактов, приведенных Смитом в его сочинениях. Вместе с тем установление в этот период независимости Соединенных Штатов стимулировало поиски героев американской истории. К их числу отнесли «героя Виргинии». В течение XIX–XX вв. критики и защитники Смита сходились на том, что его географических и картографических трудов достаточно, чтобы он занял выдающееся место в истории Англии, а тем более в истории Нового Света независимо от отношения к его рассказам о самом себе. Но и к этим рассказам не следует относиться пренебрежительно: «житие Смита», написанное им самим, — главный источник не только сведений о нем, но и один из главных источников по истории первых лет английской колонизации Америки.

«…Они долго совещались. Приняв решение, они принесли два больших камня и положили их перед Паухэтаном. После этого все, кто только сумел дотянуться, схватили его и поволокли к камню, на который положили головой, а сами приготовились размозжить ее дубинками. В последний момент, когда уже, казалось, ничто не могло спасти его, Покахонтас, любимая дочь короля, бросилась к пленнику, схватила его голову руками и накрыла своим телом, чтобы защитить от смерти…»[62].

Приведенный отрывок — самое романтическое и самое спорное место «Общей истории». Вымысел ли это? Весьма вероятно. Но разве неизвестны другие случаи подобного спасения? Разве главные действующие лица описываемого эпизода не реальные лица: Джон Смит — уроженец Линкольншира, его имя еще при жизни было знакомо значительному числу англичан; «король» Паухэтан — могущественный вождь индейцев, воглавлявший конфедерацию племен, коронованный Яковом I в качестве вассального государя[63]; Покахонтас (Матоака) — его дочь, вышедшая замуж за видного виргинца и умершая в Англии, где была принята с почестями? И все же не имеющий неоспоримого подтверждения отрывок представляется частью красочной легенды.

Итак, мы приступаем к изложению легенды, без которой история США оказалась бы несправедливо обедненной. Легенды, но не голого вымысла. И как всякая легенда, в основе которой лежит историческая реальность, та, что повествует о Джоне Смите, — необходимый источник для восстановления черт жизни первых английских поселенцев в Америке.

На одном из ранних портретов Джона Смита можно прочесть надпись: «Медь снаружи[64] — золото внутри». Это скорее всего отголосок давних споров, в частности о том, следует ли считать Джона Смита джентльменом. В официальных документах Виргинской компании, на службе которой он состоял, его относили к таковым. Но он не имел благородного происхождения и не занимал высоких постов, которые могли бы заменить родовитость. Поэтому при его жизни и в первые полвека после его смерти английские аристократы произносили его имя с пренебрежением. Таким образом, кроме прочего, они мстили ему за его нелестные отзывы о поведении джентльменов в Виргинии. Англиканский богослов Генри Вартон, написавший «Жизнь Джона Смита»[65] в 1685 г., когда Англия переживала период католической и абсолютистской реакции, всячески противопоставлял простое происхождение Смита, его народный здравый смысл, работоспособность и предприимчивость тщеславию и тунеядству «благородных» колонистов. Прошло время, и в середине XVIII в. виргинский историк Уильям Стит без обиняков писал о капитане: «Он был рожден джентльменом»[66]. Этого хотелось виргинским «аристократам». Через 100 с лишним лет американский историк Джон Эндрю Дойл, удовлетворяя уже снобистские претензии американского обывателя, утверждал, что Смит — «сын линкольнширского джентльмена»[67]. Так находило выход желание одних — принизить составителя «Общей истории» и желание других — возвысить его. В XX в. более внимательное отношение к документам позволило приблизиться к истине.

Джон Смит, вероятнее всего, родился в 1580 г. во владениях лорда Уиллоби в Линкольншире. По свидетельству самого Джона, его отец происходил из семьи Смитов — старожилов местечка Крадли, а мать — из семьи Рикандс, уроженцев селения Хэк в Йоркшире[68]. Больше о своем происхождении Джон ничего не сообщает. Будь он урожденным джентльменом, он бы, судя по всему, не преминул бы упомянуть об этом. По имеющимся косвенным данным, принято считать, что семья его крестьянская, немалого достатка. Мальчик посещал приходскую школу, а затем школу соседнего городка (grammar school). В 1595 г. его отдали в учение к купцу из Линна — «крупнейшему тамошнему торговцу»[69]. Смерть отца в следующем году и ссора с матерью толкнули юношу на поиски новой судьбы. Он отправился в Нидерланды, где сражался против испанцев в армии Соединенных провинций. Какое-то время Джон был компаньоном-слугой сына лорда Уиллоби, проводившего время во Франции. Вернувшись на родину, Джон служил на конном заводе графа Линкольна. Это сделало из него хорошего наездника, но явно не удовлетворяло честолюбия и авантюристских наклонностей. Он опять во Франции, чтобы воевать на стороне Генриха IV против Гизов. Но среди французов преобладали интриги, а он жаждал ратных подвигов.

Джон решил посвятить себя защите христианской веры. Для этого в 1602 г. он отправился в Венгрию, отражавшую вторжение турецких полчищ. На пути туда в одном из французских портов у Джона украли весь багаж. Когда после долгих испытаний он взошел на борт другого корабля, то оказался в компании пилигримов-католиков. Считая англичанина, на родине которого не признавали «божественной» власти папы, злокозненным еретиком, они выбросили Джона за борт. Он едва спасся, доплыв до небольшого острова, недалеко от которого проходил корабль. Несчастного подобрали бретонские пираты. Вместе с ними он участвовал в нападении на венецианское судно. Во время абордажа Джон так отличился, что пираты, согласно легенде, отдали ему значительную часть захваченного золота и, по его просьбе, высадили на итальянском берегу.

Странствуя по Апеннинам и Балканам, Джон наконец прибыл в армию эрцгерцога Фердинанда Австрийского. С его войсками и войсками владетеля Трансильвании Сигизмунда Батория юный искатель приключений участвовал во многих сражениях и довольно скоро получил чин капитана. Под именем «капитана Джона Смита» он и вошел в историю. Приобрел он и дворянское звание с пожалованием герба, на поле которого были изображены головы трех турецких воинов. Этой чести Смит удостоился, победив в поединке одного за другим трех турок. Вдохновленные христианские войска сумели завладеть крепостью, защитники которой до подвига Смита отражали все их атаки. Это, разумеется, легенда. Но она имеет под собой реальные основания[70]. У Виргинской компании, как можно судить, не было других мотивов для включения Смита в число джентльменов.

В одной из битв Джона серьезно ранили. Обессиленный, он попал к туркам в плен и вскоре был продан в рабство. В Константинополе, куда его отослали, жена отсутствовавшего хозяина нашла в образованном невольнике интересного собеседника, прониклась к нему сочувствием и симпатией, если не любовью, на что прозрачно намекает легенда. Заподозрив недоброе, родственники турчанки отправили Джона к ее брату в Северное Причерноморье. Здесь англичанин испытал все ужасы жестокого рабства. Не вытерпев угнетения и издевательств, капитан убил хозяина и бежал. С большим трудом удалось ему уйти из турецких владений. Через Трансильванию, где, повествует предание, его встретили с почестями и снабдили деньгами, через всю континентальную Европу и Африку Смит в 1606 г. возвратился на родину.

«Как раз в это время англичане основали колонию в Виргинии. Однако из-за раздоров, беззаботности и беспечности поселенцев колония переживала очень трудное время… Наконец, когда колония оказалась на краю гибели, туда был послан Джон Смит, чтобы исправить положение»[71]. Так представлял дело упоминавшийся Вартон. Представлял не совсем точно, явно преувеличив тогдашнюю роль Смита. Его герой, вопреки сказанному в приведенном отрывке, находился среди самых первых поселенцев Виргинии, вместе с ними ему суждено было переживать «очень трудное время». Никто не вручал ему особых полномочий. Смит, вероятно, даже не подозревал, что окажется членом совета колонии. Как говорится в «Общей истории», «инструкции по управлению находились в запертом ларце, и имена руководителей хранились в тайне до прибытия в Виргинию»[72]. Более того, еще в пути Смит, обвиненный в мятеже, был арестован. Вартон объяснял случившееся завистью остальных лидеров экспедиции, которые «боялись, что его достижения могут их заслонить и оставить в топи. Поэтому они клеветали на него повсюду — среди солдат и матросов, внушали подозрительность к нему, обвиняли его в честолюбивом замысле стать королем…»[73].

Что послужило конкретной причиной ареста и был ли он справедлив, истории неизвестно. Судя по тому, как складывались отношения лидеров в дальнейшем, можно предполагать пристрастие, тем более что один из обвинителей, Эдвард Уингфилд, был осужден за клевету и приговорен к штрафу в пользу Смита, который, согласно легенде, передал деньги на нужды колонии[74]. «Какова бы ни была причина, Смит оказался в кандалах. То обстоятельство, что самый способный из колонистов, когда они сходили на берег, сидел под арестом, служило недобрым предзнаменованием для создаваемого поселения», — так расценивается обычно упомянутый эпизод английскими и американскими авторами[75].

26 апреля 1607 г. подошли к Американскому материку, где в море вдавался мыс, названный ими в честь принца Уэльского мыс Генри. Прошли далее по открывшемуся заливу (Чесапик) до удобной стоянки. Там бросили якоря. Место это назвали мыс Комфорт (утешение, покой, отдых). «Этой же ночью был открыт ларец и прочитан приказ[76], согласно которому Бартоломью Госнолд, Джон Смит, Эдвард Уингфилд, Кристофер Ньюпорт, Джон Рэтклиф, Джон Мартин и Джордж Кэндалл назначались членами совета и им следовало избрать президента на один год. До 13 мая искали место для поселения; в этот день члены совета приняли присягу, президентом избрали капитана Уингфилда. Капитана Смита из-за речи, произнесенной президентом, в совет не допустили»[77]. На другой день в устье реки на полуострове, соединенном с берегом узкой косой, основали, как уже упоминалось, Джеймстаун. «Теперь каждый приступил к работе: совет планировал расположение форта, остальные рубили деревья, расчищали место для палаток; некоторые ремонтировали корабли, другие обрабатывали землю, готовили сети и т. д. Дикари часто посещали нас, выражая свое дружелюбие»[78].

Первоначальный энтузиазм, однако, скоро остыл. Взятых с родины запасов было немного, и их приходилось экономить. Место, избранное для поселения, оказалось сырым и малярийным. Хорошей питьевой воды поблизости не было. Девственная природа с трудом поддавалась усилиям людей. Индейцы, обнаружив, что англичане собираются обосноваться надолго, никак не считаясь с хозяевами земли, не проявляли прежней доброжелательности, иногда совершали нападения на удалявшихся от форта. Среди членов совета продолжались раздоры, сильно вредившие колонии. Как можно судить, спорили главным образом о том, следует ли прежде всего строить склады и укрепления, за что ратовал Смит, или заниматься благоустройством поселка, на чем настаивал президент. Колонисты-джентльмены, возглавляемые Уингфилдом, уклонялись от работы, считая ее уделом остальных колонистов. Смит утверждал, что на новой земле, где ничто еще не приспособлено для привычной жизни, работа — неотложная и насущная необходимость. Исходя из этого, как рассказывает «Общая история», он «мудро препятствовал их политике»[79]. Если правильно предположение о причине спора, то Смит действовал не просто мудро, но прямо следовал инструкциям компании[80]. Разумеется, при всей своей правоте Смит не вносил этим мира в жизнь колонии. Отчасти поэтому, отчасти потому, что Смит отличался храбростью, капитан Ньюпорт взял его с собой в экспедицию.

Согласно приказу, полученному от правления Виргинской компании, путешественникам предстояло разведать места возможных залежей золота, а также найти водный путь через континент. Ньюпорт, Смит и еще 20 человек направились на небольшом судне — пиннасе — вверх по р. Джеймс. Выйдя из форта 22 мая и посетив ряд индейских селений, где «их повсюду дружелюбно встречали»[81], англичане достигли порогов, которые преградили им путь. Во второй половине июня они вернулись в форт, в их отсутствие подвергшийся нападению. Индейцы убили одного и ранили 17 колонистов. «После этого президент согласился на то, чтобы форт был окружен палисадом; установили орудия, людей при них вооружили и обучили…»[82].

«Капитан Ньюпорт, приведя все в порядок, — как писал Смит в «Правдивом рассказе», — 22 июня отплыл в Англию, оставив провизии на 13–14 недель»[83]. Среди приведенных в порядок дел было и дело капитана Смита. Сторонники Уингфилда, по-прежнему обвиняя его в мятеже, хотели отправить капитана в Лондон. Ньюпорт и священник Роберт Хант воспротивились. Тогда и оштрафовали президента на 200 ф. в пользу Смита, который «так хорошо проявил себя, что все убедились в его невиновности»[84]. 20 июня его ввели в совет колонии.

Хотя, по свидетельству Смита, поселенцы имели провизии на 13–14 недель, по рассказу другого очевидца, приведенному в «Общей истории», «уже через 10 дней 10 человек едва волочили ноги или едва могли стоять — столь слабы и больны мы были… Будь мы свободны от всех грехов, как мы освободились от обжорства и пьянства, нас можно было бы причислить к лику святых…»[85]. Домов еще не построили, а палатки уже совершенно износились. Зерно и мука — главные продукты питания загнили, и в них завелись черви. Пытались охотиться и ловить рыбу, но делали это неумело. Основным подспорьем стал сбор крабов и моллюсков. К сентябрю из 100 колонистов от голода и лихорадки умерло 46. Среди них опытный и влиятельный человек капитан Госнолд[86]. С его смертью при тогдашнем положении дел работа совета колонии фактически оказалась парализованной. Джордж Перси, будущий президент колонии, в своих «Замечаниях» («Отчете»), вспоминая, подчеркивал, что причиной этого были «раскольнические действия капитана Кэндалла». Уингфилд докладывал позже правлению компании: «Капитан Кэндалл был выведен из совета и посажен в тюрьму, поскольку стало совершенно очевидно, что он сеял вражду между советом и президентом». Как писал Смит, Кэндалла вывели из совета «по многим причинам». Он добавлял: «Из-за этих раздоров Бог, разгневавшись на нас, обрушил такой голод и болезни, что живым едва доставало сил хоронить мертвых».

Вражда между Уингфилдом и Смитом достигла высшей точки. Последний во всеуслышание и где только мог обвинял президента в неумении управлять колонией, в нетерпимой грубости, в неспособности наладить отношения с индейцами, а главное — в расхищении общественных запасов. «Капитан Уингфилд довел дело до того, что все его ненавидели, а потому, со всеобщего согласия, он был снят с поста президента; избрали — в соответствии с его поведением — капитана Рэтклифа». Не хотел ли Смит, записывая это, свести личные счеты? Вероятно, не без того. Однако данная им характеристика Уингфилда подтверждается в «Замечаниях» Джорджа Перси: «…Против капитана Уингфилда был выдвинут ряд обвинений… Поэтому он был не только снят с поста, но и выведен из совета». А Перси вовсе не был приверженцем Джона Смита, как самый родовитый джентльмен колонии (сын графа Нортумберлендского), как человек, участвовавший в заговоре против «героя Виргинии», о чем речь пойдет впереди. Даже из отчета, составленного самим Уингфилдом по приезде в Англию, видно, что его отношения с другими членами совета были очень натянутыми[87].

Враждующих, болеющих и голодающих поселенцев дважды спасали от смерти их соседи-индейцы: «Бог, видя нашу крайнюю нужду, соблаговолил растрогать индейцев, и они принесли нам зерна, правда, недозрелого, чтобы поддержать нас, хотя мы более ожидали, что они нас уничтожат»[88]. Подаяний индейцев хватило ненадолго. «Поэтому, хотелось того врагам Смита или нет, они вынуждены были передать ему руководство делами — иначе они погибли бы от голода… Смит сразу же приступил к строительству укреплений и бараков, установке орудий и обеспечению благополучия и безопасности поселенцев»[89]. Так писал Вартон, вероятно, и на этот раз преувеличивая заслуги капитана. Неоспоримо, однако, что Смит, научившийся говорить на языке индейцев, предпринял спасительный шаг: он отправился к ним за продуктами, захватив для обмена безделушки и хозяйственный инвентарь, в том числе особо ценимые ими топоры. По словам Вартона, остальные колонисты, особенно джентльмены, испытывали такой страх перед индейцами, что не рисковали покидать пределы форта, да и за его стенами не чувствовали себя в безопасности. «Чтобы умерить позорный страх благородных, Смит оставил для их защиты 44 из 50 вооруженных колонистов»[90]. Взяв всего шесть человек, он пустился в путь, как обычно, по реке.

Индейцы удивились дерзости капитана и, не усматривая в небольшой экспедиции угрозы для себя, пропустили ее в свои владения. Смит вспоминал: «Они дружно торговали со мной и моими людьми, не более сомневаясь в моих намерениях, чем я в их…»[91]. «Общая история» сообщает подробности. В первой индейской деревне жители в обмен на предлагаемые им предметы принесли горстку кукурузных зерен. Смит с презрением отверг то, что он считал жалкой подачкой, и англичане во главе с капитаном напали на хозяев, от неожиданности со страхом бежавших. Ворвавшись в деревню, колонисты поживились из индейских запасов и нагрузили ими свою лодку. Индейцы, оправившись от первого испуга, бросились на пришельцев. Завязался жестокий бой, во время которого пал, сраженный Смитом, носитель тотема. Видя в этом дурное предзнаменование, индейцы отступили. Через некоторое время за возвращенный им тотем они принесли англичанам большое количество продуктов. К Смиту они прониклись суеверным уважением и ужасом, что сильно помогло капитану в его дальнейших предприятиях.

Лодка, груженная продовольствием, вернулась в Джеймстаун. Вскоре Смит совершил еще один рейд и вновь пополнил запасы колонии. Тут выяснилось, что некоторые поселенцы, главным образом моряки, готовятся удрать на родину, для чего погрузили на пиннасу значительную часть продуктов. Смит поднял тревогу. Орудия форта были наведены на корабль и всем, кто находился на нем, приказали сойти на берег. Они подчинились. Кэндалл, оказавшийся зачинщиком и как католик, заподозренный в измене[92], был расстрелян.

Поздней осенью 1607 г. Смит, как повествует легенда, пережил свое главное приключение. С 11 спутниками он опять был в дороге, исследуя течение р. Чикахомини. Пока она была проходимой, двигались на лодке. Далее Смит, оставив часть людей на стоянке, с двумя англичанами и двумя проводниками-индейцами поплыл на каноэ. Удалось преодолеть еще 20 миль. Дальнейший путь был прегражден лесным завалом. Чтобы посмотреть, что за ним, Смит и один из проводников углубились в чащу. Перед уходом капитан приказал остальным ни в коем случае не разлучаться, не уходить от каноэ и при любой тревоге предупредить его выстрелом.

Смит шел не более четверти часа, как услышал крики, доносившиеся с места привала. Выстрелов не было. Предполагая, что проводники завели англичан в засаду, Смит схватил шедшего с ним индейца и привязал к своей левой руке. Держа пистолет в правой, он готов был спустить курок при малейшей попытке сопротивления. Тот старался убедить капитана в своей невиновности и уговаривал бежать от возможных преследователей, которые прежде всего убьют его за помощь «бледнолицым». Слишком поздно. Послышался свист многочисленных стрел. Одна из них ранила Смита в бедро. Капитан отстреливался из пистолета, прикрываясь телом проводника, вскоре убитого нападавшими. Отвязав его, англичанин, окруженный индейцами, стал отползать к кустам. Ему кричали, что его товарищи погибли, что ему остается только сдаться. Когда Смиту казалось, что он достиг укрытия, он с ужасом обнаружил, что земля под ним проваливается…

Сзади лежала непроходимая трясина, куда его, как видно, специально оттесняли. Впереди поджидали многочисленные враги (по словам легенды, около 200 воинов). «Оказавшись в западне, я решил сдаться на их милость и отбросил свое оружие в сторону. До этого ни один не отваживался приблизиться. Теперь они схватили меня и повели к королю. Я подарил ему компас, объяснив, насколько возможно понятнее, его употребление; король был столь удивлен и заинтригован, что дал мне возможность рассказать о шарообразности земли, о движении солнца, луны, звезд и планет. Под доброжелательные возгласы они накормили меня и свободного повели туда, где я оставил каноэ. Там лежал мертвый Джон Робинсон, пронзенный 20–30 стрелами. Эмри я не увидел»[93].

Смита водили по деревням и показывали их обитателям. Капитан все время ожидал смерти. Но индейцы обращались с ним «со всей возможной добротой». «Чем больше мы знакомились, — вспоминал Смит, — тем лучше друг к другу относились»[94]. Англичанин подружился с вождем племени, которому он много рассказывал о европейских странах, вере и обычаях. От него он узнал, что готовится нападение на Джеймстаун. Капитан убеждал вождя, что такое нападение принесет индейцам большой урон от пушек форта, а по возвращении Ньюпорта — страшную месть этого «главного белого воина». Под предлогом отправки в Джеймстаун известия о добром к нему отношении индейцев Смит попросил вождя доставить в форт составленное им письмо. Капитан предупреждал в нем товарищей о грозящей им опасности.

Однажды к вигваму, где под охраной жил Смит, пришел индеец с намерением убить пленника. То был отец воина, которого путешественник смертельно ранил во время перестрелки. Стража предотвратила убийство. Вождь, чтобы обезопасить Смита, отправил его в Веромокомоко — резиденцию Паухэтана. Он оказался не менее любознательным и гостеприимным, чем прежний хозяин англичанина, интересовался намерениями чужеземцев. Чтобы отвратить нападение индейцев на Джеймстаун, Смит старался внушить им уважение и страх к пришельцам. Как объяснял Вартон, «вожди индейцев стали уже обдумывать широкие планы в связи с создавшейся ситуацией. Главной темой их размышлений было, как наилучшим образом избавиться от неминуемого ига и уничтожить англичан. Джон Смит, считали они, был самым большим препятствием на их пути, так как он помешал англичанам покинуть Виргинию, когда они собирались вернуться в Англию, и так как только он смог поднять их дух, когда их осталось так мало»[95]. Индейцы, угрожая смертью, предложили капитану перейти на их сторону. Но, как продолжал Вартон, «Смит, верный королю и присяге, с презрением отверг их домогания»[96]. Тогда и произошла та драматическая и романтическая сцена, столь украсившая легенду о Джоне Смите, сцена со счастливым спасением путешественника юной индианкой. «Она бросилась к Смиту, как безумная, и, закрывая его голову своими руками, просила, чтобы предназначавшиеся ему удары обрушились на нее», — так изобразил эту сцену Вартон[97].

Фактом остается то, что капитан вернулся в Джеймстаун живым и невредимым. Здесь Смит вновь обнаружил заговор с целью побега (правда, не зашедший так далеко, как первый) и возросшую ненависть к себе членов совета. За время его отсутствия, полагая, вероятно, что он погиб, Рэтклиф ввел в совет Габриэла Арчера, давнего врага Смита. Последнему было предъявлено обвинение в гибели Джона Робинсона и Томаса Эмри[98]. Как рассказывал позже сам обвиняемый, «в самый роковой момент Бог соблаговолил прислать капитана Ньюпорта»[99]. Вынесенный Смиту смертный приговор был отменен.

Ньюпорт прибыл на корабле «Джон энд Френсис» 8 января 1608 г. На землю Виргинии сошло «первое пополнение» — около 70 новых колонистов. Один из них, Метью Скривинер, стал членом совета. Джеймстаун опять насчитывал около 100 человек. Однако на колонию обрушились новые несчастья: вспыхнул пожар, который охватил почти все постройки форта, включая склады, только что загруженные; поселенцев ожидал холод и голод. К тому же Виргинская компания прислала строгий приказ заготовить к отплытию Ньюпорта возможно больше товаров, продажей которых она могла бы возместить понесенные расходы. Без того неустроенная жизнь и тяжелый труд колонистов стали невыносимыми. Полусгоревший поселок не отстраивался, скудное хозяйство было совсем запущено. Рубили лес, пилили его на доски, готовили золу, смолу и деготь, собирали сассафрас, добывали руду. Грузили и ремонтировали корабль. Скудость питания, переутомление и болезни косили людей.

Для пополнения съестных припасов опять пришлось прибегнуть к помощи индейцев. Посредником, как обычно, выступал Смит: «Я был настолько известен среди индейцев и они мне так доверяли, что подходили к форту только тогда, когда я выходил к ним; все они звали меня по имени и не хотели ничего продавать, пока я первый не принимал их приношения…»[100]. Вартон, рассказывая попутно о тогдашних приключениях и подвигах капитана, делал разумную оговорку: «Больше всего он боялся, что англичане погибнут от недостатка пищи в случае, если индейцы, напуганные кровопролитием и войной, покинут свои деревни и уйдут куда-нибудь»[101].

Индейцы, обитавшие поблизости от Джеймстауна, не могли предоставить всего необходимого. Поэтому Ньюпорт, сопровождаемый Смитом и Скривинером, отплыл на пиннасе во владения Паухэтана. Оттуда они вернулись с грузом зерна, бобов и других продуктов. Это опровергает версию Вартона о злокозненном поведении главы индейской конфедерации, в частности о его намерении во что бы то ни стало убить Смита и напасть на форт, чему помешала Покахонтас. Она якобы, проделав немыслимо трудный путь через девственный лес, появилась в Джеймстауне, чтобы сообщить англичанам о коварных планах своего отца.

Итак, пиннаса вернулась с продуктами. Колонисты приготовили достаточное количество груза для «Джон энд Френсис». Ньюпорт оставлял Виргинию с небольшим запасом продовольствия и далеко не в лучшем состоянии. В этом отчасти был повинен он сам, но в первую очередь член совета Мартин, которому показалось, что он обнаружил запасы золотой руды. Ради ее добычи забросили все прочие занятия, включая подготовку к посеву. Так как Виргинская компания давно мечтала о подобной находке, то «золотоискателем», по ироническому замечанию одного из колонистов, стал и Ньюпорт. По свидетельству того же колониста, Смит глубоко возмущался, что всю работу забросили из-за погрузки корабля «таким огромным количеством позолоченного дерьма»[102]. Ньюпорту предстояло в этом убедиться по прибытии на родину[103]. А пока, снявшись с якоря 10 апреля 1608 г., он увозил с собой «золото» и другие плоды тяжелого труда колонистов. С ним уплывали капитан Уингфилд и капитан Арчер. Рэтклиф болел, и временно обязанности президента были возложены на Мартина.

20 апреля в Виргинию привел свой «Феникс» капитан Френсис Нельсон, имея на борту около 40 новых поселенцев (задержавшаяся в пути часть «первого пополнения»). Как раз тогда сильно ухудшились отношения англичан с индейцами, которых они пытались сделать своими постоянными данниками. Во время одного из столкновений колонисты захватили нескольких пленных. Угрожая убить их, они предъявили Паухэтану ряд требований. Вождь послал для переговоров одного из своих наиболее уважаемых воинов и с ним — в знак доверия и особого значения миссии — «девочку 10 лет, которая превосходила всех своих соплеменников не только милыми чертами и выражением лица, но и не имела себе равных по остроте ума и доброте»[104]. То была Покахонтас. Ученые поправляют Смита, указывая, что ей было 13 лет. Но и тогда поражает читателя, что именно эта девочка — героиня в истории спасения капитана. Так или иначе, дипломатический демарш Паухэтана достиг цели: пленных отпустили и подарили «принцессе» набор безделушек. Мир был восстановлен.

2 июня 1608 г. «Феникс» поднял паруса. С ним покидал Виргинию Мартин. «Капитану Мартину, — говорится в «Общей истории», — вечно нездоровому, бесполезному в делах и одержимому идеей добиться доверия якобы присущим ему искусством обнаруживать золото, с удовольствием позволили вернуться в Англию»[105]. Рэтклиф, все еще недомогая, поддерживал свое здоровье кражей продуктов из общего склада, которые он к тому же продавал, «будто это было его наследственное имущество»[106]. В связи с продолжавшейся болезнью президента Смит сделался фактически руководителем колонии. Он вспоминал: «На этот раз мы остались все здоровые и довольные, не имея раздоров, любя друг друга и, как мы надеялись, обеспечив длительный мир с индейцами»[107].

Радость была преждевременной. Во время стоянки «Феникса» колонисты заготовляли для него грузы, приостановив полевые работы и без того малопродуктивные в условиях девственной природы и неопытности колонистов. Запасы продовольствия, привезенные на корабле, быстро таяли: Виргинская компания не была щедрой, моряки, зная о скором уходе из Виргинии, не экономили. Голод — бич Джеймстауна — вновь стоял у ворот.

Смит в это время не только управлял сложными делами Джеймстауна, но и составлял важные документы, которые намеревался отправить в Лондон: письмо казначею Виргинской компании; набросок карты Виргинии; «Правдивый рассказ о событиях, случившихся в Виргинии». В письме казначею Смит резко осуждал деятельность «болячки» Рэтклифа, предупреждал, что возвращение Арчера в колонию вызвало бы там «вечные раздоры». Он брал на себя смелость резко критиковать правление компании, которая жадно стремилась добиться от колонии прибылей, не дав ей встать на ноги, губя людей[108].

Еще до ухода «Феникса» в глубь страны отправилась продовольственная и географическая экспедиция, возглавляемая, как и прежние, капитаном Смитом. Она прошла берегом Чесапикского залива, по Раппаханноку, Потомаку и Патуксенту. Когда 21 июля путешественники вернулись в Джеймстаун, то застали его обитателей в состоянии, близком к бунту. Рэтклиф в их отсутствие не только бездействовал и по-прежнему расхищал содержимое складов, но и затеял еще строительство «президентского дворца». «Наши запасы, наше время, наши силы и труд бесполезно расходовались на исполнение его фантазий», — свидетельствовал очевидец[109]. После бурных споров решили сместить Рэтклифа с поста президента. На его место выдвигалась кандидатура капитана Смита. Он согласился принять на себя управление колонией. Однако, учитывая, что Уингфилд и Мартин по прибытии в Лондон не преминут очернить его, боялся, как бы после смещения Рэтклифа правление компании действительно не посчитало его мятежником и узурпатором. Кроме того, он вновь отправлялся в поход. Поэтому договорились, передав фактическую власть Смиту, а на время его отсутствия Скривинеру, формально дождаться истечения президентского срока Рэтклифа.

24 июля Смит и с ним 12 человек покинули Джеймстаун. Они пробыли в пути до 7 сентября, сделав много полезных открытий. Когда они вернулись, Рэтклиф сидел под арестом, обвиненный в мятеже. 10 сентября он был смещен окончательно. Смит возглавил колонию.

Согласно легенде, настало время разумного спасительного труда, военных упражнений, мирных сношений с индейцами. Однако к моменту нового посещения колонии Ньюпортом, в конце сентября, она насчитывала в живых только 50 человек. Невозможно, правда, определить, когда умерли их товарищи: при правлении Рэтклифа или после прихода к власти Смита. Так или иначе, упомянутая цифра омрачает радужные тона легенды.

Ньюпорт подошел к Джеймстауну 29 сентября 1608 г. Он доставил туда «второе пополнение» — 70 колонистов. Среди них два новых члена совета колонии (Ричард Вальдо и Питер Винн), несколько ремесленников (стеклодувы, мыловары, смолокуры), две первые белые женщины Виргинии. Из Англии был получен приказ короновать Паухэтана. Этой акцией его превращали в вассала английского короля, приобретая таким образом формальное право требовать повиновения. В качестве королевского уполномоченного Ньюпорт отправился в «столицу» индейской конфедерации. Вождь принял посланцев дружелюбно, но так и не понял смысла процедуры, превратив в фарс серьезно разыгрываемую церемонию. Он долго сопротивлялся возложению короны, а когда это удалось сделать и вручить ему другие знаки монаршей власти, он в обмен на них передал гостям снятые с ног мокасины и шкуру, покрывавшую его плечи.

В конце 1608 г. Ньюпорт покинул Виргинию, увозя с собой Рэтклифа. В начале следующего года из всех членов совета в живых остался один Смит — теперь неограниченный правитель Виргинии. Легенда в связи с этим повествует о его необычайной активности и предприимчивости. Действительно, как можно судить, кое в чем Джеймстаун продвинулся вперед: наконец соорудили колодец, давший свежую чистую воду, построили несколько домов и два блокгауза, церковную крышу покрыли гонтом, расчистили и засеяли кукурузой поле в 30–40 акров, наладили производство стекла. Как видно, кроме энергии Смита сказалось присутствие специалистов-ремесленников.

Тем не менее рассматриваемые годы истории Виргинии если и не составляют неотъемлемую часть, то предваряют «голодпос время», или «время уныния», как принято называть в американской и английской историографии следующий период истории этой страны. Ньюпорт оставил провизии всего на два месяца. Неожиданно напавшие крысы, а также сырость нанесли непоправимый урон. Люди гибли в стычках с индейцами, от голода, переутомления и болезней. Голландцы, стремившиеся обосноваться по соседству, стали настраивать индейцев против англичан. Некоторым подспорьем для колонистов явилось неожиданное прибытие небольшого корабля капитана Сэмюэла Эргалла (9 июля 1609 г.). Он имел поручение проложить наиболее короткий путь в Виргинию, а в случае неудачи посвятить время ловле осетров в устье реки Джеймс. Моряк поделился с поселенцами своими запасами и снабдил их рыбой. С ним пришла весть о реорганизации управления Виргинской компании, о ликвидации прежнего совета колонии и назначении полновластного губернатора — лорда Делавэра, который должен был появиться с большой эскадрой.

Поселенцы с нетерпением ожидали ее прибытия, надеясь вырваться наконец из тисков голода и страха перед индейцами. Их надежды не оправдались. Семь кораблей «третьего пополнения», прибывшие в августе 1609 г., привезли большое число больных и мизерный запас продуктов, к тому же испорченных морской водой. Трудное положение осложнялось раздорами лидеров колонии.

Как уже упоминалось, корабль, на котором плыли руководители пополнения (замещавший лорда Делавэра сэр Томас Гейтс и адмирал Соммерс), не достиг Виргинии. Зато среди прибывших находились Рэтклиф, Мартин и Арчер. Они возобновили нападки на Смита и, ссылаясь на новые инструкции, настаивали на его уходе с поста президента. Капитан не уступал, отвечая, что передаст власть только губернатору (может быть, не без тайной надежды, что тот погиб) или уступит ее к концу своего президентского срока, т. е. не раньше 10 сентября 1609 г. Против Смита возник заговор. Согласно легенде, в нем участвовали главным образом джентльмены, не желавшие подчиняться худородному капитану, да еще принуждавшему их работать. «Несколько неуравновешенных юношей высокого происхождения, но морально испорченных, были вдохновителями этого мятежа. После того как они промотали свое состояние в Англии, они бежали от своих кредиторов в Виргинию. Внеся разложение в среду привезенных ими колонистов и соблазнив большую часть ветеранов Смита, они отказались ему подчиниться», — писал Вартон[110]. На защиту Смита встали моряки кораблей, что решило дело в его пользу. Сосредоточение в Джеймстауне большого числа поселенцев обеспокоило индейцев, тем более что, получив подкрепление, пришельцы стали смелее и агрессивнее. Вооруженные столкновения участились. Самое серьезное из них произошло, когда Смит направил два крупных отряда для географических исследований. Неизвестно, как и из-за чего начались враждебные действия, но они приняли такой оборот, что оба английских отряда вынуждены были вернуться под защиту стен и орудий форта. Враги Смита заявили, что вражда индейцев — результат его тайного подстрекательства.

Джон Смит, чтобы снять с себя обвинения и урегулировать отношения с индейцами, отправился к Паухэтану. На пути произошло таинственное и трагическое событие. Капитан спал в лодке, когда раздался взрыв. Раненый и обожженный, он бросился в реку и едва добрался до берега. В тяжелом состоянии он проделал долгий путь к Джеймстауну. Здесь, как повествует «Общая история», Рэтклиф, Арчер и их сообщники хотели убить президента, пока он лежал в постели. Смелости, однако, не хватило. Ее достало лишь на то, чтобы, пользуясь болезнью Смита, созвать совет и избрать нового президента. Им стал Джордж Перси.

В первой половине октября 1609 г. на одном из покидавших Виргинию кораблей капитан Джон Смит, еще больной, возвращался на родину.

Легенда утверждает, что именно поэтому и с этого момента началось страшное время «уныния и голода»: колония лишилась своего истинного и самого способного руководителя. Может быть, «то неверно, ибо приближалась зима, которая несла с собой неизбежные трудности. Но остается фактом, что период с конца осени 1609 г. до 23 мая 1610 г., когда, счастливо пережив кораблекрушение у Бермудских островов, в Виргинию прибыл сэр Томас Гейтс, — самый мрачный период в истории Джеймстауна. Стычки с индейцами стали постоянными. Голод довел людей до каннибализма. Близкая гибель колонии, не появись там Гейтс, была неизбежна.

В Лондоне Смит не нашел приема, который подобал «герою Виргинии». Недруги оклеветали его. Но и правдивые вести из колонии не давали повода правлению компании восторгаться тамошними руководителями. Компания при этом, естественно, считала, что она-то сделала все возможное для успеха предприятия. С капитаном иногда советовались, использовали как горячего приверженца колонизации Америки, но и только. Вернувшись на родину, он уже никогда больше не играл видной роли в истории Виргинии и Виргинской компании. Однако именно это скорее всего послужило тому, чтобы капитан стал со временем легендарным героем.

«Предприимчивый джентльмен капитан Джон Смит, еще живущий Виргинией», как о нем писал современник, знаменитый географ и издатель его трудов Сэмюэл Парчас, взялся за составление карты своих путешествий, дополняемой обширным комментарием. В 1612 г. в Оксфорде была издана книга под традиционно длинным названием «Карта Виргинии с описанием страны, ее природных богатств, народа, его правительства и религии, составленная капитаном Смитом, который некоторое время являлся правителем страны… С описанием событий в тамошних колониях со времени первого отплытия поселенцев из Англии…»[111]. Книга состояла из двух частей: переработанного «Правдивого рассказа» и компиляции свидетельств очевидцев. Первая часть носила в основном деловой характер и элемент личного находился явно на заднем плане. Вторая часть, как бы составленная из рассказов сторонних свидетелей деятельности капитана Смита, представляла собой резкий выпад против его врагов и являлась началом легенды о «герое Виргинии»[112].

Собственно карта, изданная в том же году, исполненная известным гравером Уильямом Хоулом, привлекала внимание своим щедрым художественным оформлением и богатством историкогеографического материала. И по сей день каждый пишущий о тех местах и временах стремится сделать ее иллюстрацией или приложением к своей книге. Но эта карта не только образ отдаленной эпохи. Она — важный исторический источник, практическое пособие для археологов и этнографов, которые с ее помощью устанавливают нахождение индейских деревень и племен, исчезнувших вскоре после отъезда Смита из Джеймстауна.

Удел мемуариста и картографа не мог удовлетворить энергичного капитана. Он предложил свои услуги Плимутской компании, которая все еще собиралась заселять принадлежавшую ей по хартии северную часть Виргинии. Однако его попытки основать там поселение (первое путешествие было разведкой, второе, в 1615 г., — неудавшейся попыткой колонизации) не увенчались успехом. Тем не менее Джону Смиту принадлежала честь быть крестным отцом Новой Англии, как он назвал северную часть Виргинии; Компания, взявшая его к себе на службу, пожаловала ему в 1615 г. звание «адмирала Новой Англии»; он предлагал будущим основателям первого поселения в этой стране доставить их в Америку; составленная им и подаренная принцу Карлу карта Новой Англии — еще одно его достижение.

Карту Новой Англии Смит, как и в виргинском случае, прокомментировал в книге «Описание Новой Англии» (1616), а позже — в «Путешествии в Новую Англию» (1620). В 1624 г. капитан издал свою знаменитую «Общую историю Виргинии, Новой Англии и островов Соммерса: с именами акционеров, колонистов и губернаторов от основания поселений в 1584 году до настоящего времени». Он надеялся, что этот труд вновь распахнет ему двери к деятельной жизни. Еще в 1622 г. Смит пытался убедить правление Виргинской компании, что, получив 100 солдат и 30 моряков, он возродит колонию, переживавшую тогда трудные дни. У компании были другие заботы и собственные планы. Услуги Смита отклонили. Отклонили их и в 1624 г., когда капитан предлагал, имея полторы тысячи человек, «вновь подчинить дикарей, возвести необходимые укрепления, сделать новые открытия, защитить и прокормить колонию»[113].

Капитан вновь сел за стол. После «Общей истории», изданной трижды при его жизни, он составил несколько практических пособий для юных моряков и неопытных колонистов, а также еще одно описание своих путешествий. Но прославила Джона Смита именно «Общая история», его главный труд, как своими достоинствами, так и своими недостатками.

Джон Смит скончался еще нестарым человеком (ему шел 52-й год) в июне 1631 г. в Лондоне. Начальные строки эпитафии на могильном камне гласили:

Уходя из жизни, капитан Смит не подозревал, что станет героем легенды, начало которой положил он сам, которую подхватили и приукрасили его почитатели, а обессмертила — необходимость по его воспоминаниям восстанавливать самую раннюю историю английской колонизации Северной Америки, предысторию Соединенных Штатов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ТРУДНОЕ СТАНОВЛЕНИЕ

К моменту появления в Виргинии Т. Гейтса и Соммерса из нескольких сот поселенцев, отвезенных туда с основания колонии, в живых осталось только 60, голодавших, бродивших без дела среди разрушавшихся построек, ютившихся в чудом державшемся блокгаузе. Они враждовали друг с другом и с индейцами, от которых их не мог защитить рухнувший палисад. Привезенных продуктов — при минимальном пайке — могло хватить не больше чем на два месяца. 7 июня 1610 г. решили снять колонию. Погрузились на корабли. Неожиданно с тремя кораблями прибыл лорд Делавэр, а с ним здоровое пополнение и припасы. Колония сохранилась. Чтобы упрочить ее положение, на Бермуды отправили специальную экспедицию за дополнительным продовольствием. Ее возглавил Соммерс. За островами, где он год назад спасся и где умер во время этой экспедиции, закрепилось его имя[115].

Пока происходили эти события, в конце 1609 г. в Лондой пришли из Америки первые корабли с вестью о гибели, как считалось, руководителей виргинской колонии и ее печальном положении. В столице стал широко известен «Правдивый рассказ» Джона Смита, изданный в предыдущем году, и письмо Смита казначею компании. Сообщения из Америки изменили тот благоприятный климат, в условиях которого действовала Виргинская компания после опубликования новой хартии и шумихи, поднятой по этому поводу. Сократилось число людей, желавших участвовать в деле или ехать за океан. Нашлись такие, и немало, которые, дав в свое время подписку, стремились уклониться от выкупа акций. Чтобы поправить дело, компания ускорила отъезд в Виргинию лорда Делавэра (весна 1610 г.). Рассказ вернувшегося из колонии Гейтса (осень), хотя и подтверждавший прежние сообщения, но достаточно оптимистичный, был подан лондонцам как «добрые вести». Виргинский совет опубликовал «Честное и искреннее заявление о целях и задачах колонии, основанной в Виргинии», а позже памфлет Сильвестра Джордана «Открытие Бермудских островов» и поэму члена компании Роберта Рича «Новости из Виргинии. Триумф считавшихся погибшими». Священники привлекались для чтения соответствующих проповедей. Еще одно «Честное заявление о состоянии колонии» заканчивалось словами: «Нет сомнений, что Бог — чудесным спасением главных руководителей, попавших на Бермуды, — явил свою волю возвысить наше государство и утвердить свою церковь в той прекрасной стране, если делам будет сопутствовать решительность и вера»[116].

Пропаганда сопровождалась практической деятельностью. Лорд-мэр обратился по просьбе Виргинского совета к лондонским торговым компаниям с призывом активно откликнуться на новую подписку. Старых пайщиков убеждали в интересах дела и их собственных подписаться сразу еще на три акции с льготной оплатой в течение трех лет. Те же условия предложили всем желающим стать новыми членами компании. Казначей Томас Смит и один из главных энтузиастов дела сэр Эдвин Сэндис, чтобы показать пример, приобрели по два тройных пая. Подписчиков, уклонявшихся от выкупа акций, Виргинский совет привлекал к суду лорда-канцлера. К весне 1611 г., по имеющимся данным (отчетность содержалась очень небрежно), собрали 18 тыс. ф. ст. Это не составило желаемой суммы в 30 тыс., но значительно превысило подписку 1609 г. (около 10 тыс. ф.)[117]. После весьма скромных достижений первых трех лет такой взнос явился немалым успехом, который свидетельствовал о неутраченных надеждах на возрождение и процветание Виргинии, о вере англичан в деятельность тогдашних крупных акционерных обществ, о желании старых членов компании гарантировать получение прибыли от вложенного капитала.

Ранней весной 1611 г. одна за другой в море вышли две экспедиции: ветерана войны в Нидерландах, временного губернатора и «маршала Виргинии» Томаса Дейла (три корабля, 300 человек) и Гейтса, возвращавшегося в Джеймстаун (шесть кораблей, 300 человек, 100 голов крупного рогатого скота, 200 свиней, много домашней птицы). Вновь ободряюще звучало: «Успеха Виргинии!»

28 марта на родину вернулся лорд Делавэр, увы, больной (малярия, цинга, дизентерия). Он сообщил, что поселение к моменту его отъезда насчитывало около 200 человек — немногим более половины тех, кто населял Джеймстаун, когда он появился там в 1610 г.[118] А в Лондоне столько говорилось о живительном и целебном виргинском климате, о безусловном прогрессе колонии, управляемой лордом Делавэром! С целью смягчить новый удар компания объявила, что прогресс все же налицо, что, поправившись, губернатор вернется в колонию, чтобы с удвоенной энергией продолжать успешно начатое им дело. Однако зарождавшиеся и ранее сомнения в успехе предприятия стали проникать в души значительного числа людей. Вербовка новых пайщиков затруднялась, должники проявляли большую изворотливость и упорство, уклоняясь от выполнения обязательств. В 1612 г., чтобы пополнить казну компании, Виргинский совет с разрешения правительства учредил лотерею[119].

В том же году в рамках Виргинской компании часть ее видных членов создала новую — Компанию островов Соммерса[120]. Виргинский совет получил за это 2 тыс. ф., а устроители — отдельную колонию и надежду на то, что она принесет те прибыли, которые так и не удавалось получить от Виргинии: там были более благоприятные климатические и природные условия, там легче решалась проблема обеспечения колонистов продовольствием, все говорило о возможности разведения сахарного тростника, табака, имбиря, винограда, которые испанцы с выгодой сбывали в Европу. Кроме того, острова Соммерса лежали на пути в Вест-Индию, которую «елизаветинцы» продолжали считать объектом «законного морского разбоя» (среди них упоминавшийся ранее Роберт Рич). Казначеем и здесь избрали сэра Томаса Смита. Так как острова не попадали в пределы 100-мильной морской зоны, которая предоставлялась Виргинской компании по хартии 1609 г., то Виргинский совет ходатайствовал о внесении в нее дополнений.

12 марта 1612 г. король даровал Виргинской компании новую хартию[121]. Она подтверждала прежние льготы и вводила новые правила. Во владения компании кроме прежних включались «различные острова, заброшенные и необитаемые, те из них, что уже стали известны и открыты благодаря стараниям, морским путешествиям и расходам указанной компании, и те, которые остаются еще неизвестными и неоткрытыми, но которые могут быть важны для этой компании в интересах ее безопасности, а также для ее торговли, освоения и заселения»[122] в пределах 300 лиг[123] от любой точки побережья колонии между 41° и 30° с. ш.

Для решения текущих дел общие собрания должны были теперь собираться регулярно не реже одного раза в неделю при кворуме из пяти советников (включая казначея или его заместителя) и 15 рядовых членов. Кроме обычных собраний (assembly, court), предусматривались квартальные большие собрания (Great or General Courts): в январе (Hillury), на пасху (Easter), на троицу (Trinity) и в сентябре (Michas Terms). К ним полностью перешло право избрания членов Виргинского совета, казначея, его заместителя, а также функции, принадлежавшие ранее совету: назначение всех служащих и офицеров, издание законов и постановлений, определявших деятельность компании и колонии, наделение землей, решение главных коммерческих и организационных вопросов. А так как окончательный прием в члены компании решался тоже общим собранием, где каждый, независимо от числа приобретенных им акций, имел один голос, то совершенно очевидной становилась наметившаяся еще в 1609 г. «демократизация» управления, дальнейшая эволюция компании к буржуазной форме организации.

Хартия рекомендовала судам оказывать компании в пределах закона всяческое содействие в получении с подписчиков числившейся за ними задолженности. Хартия узаконила виргинскую лотерею и предоставила казначею и совету право составить ее условия по своему усмотрению. С новой даты, 1612 г., устанавливался срок освобождения компании от пошлин на ввоз в Виргинию и вывоз из нее товаров и людей. Срок распределения дивидендов оставался прежним — через семь лет считая с 1609 г.

В мае 1612 г. Виргинский совет опубликовал памфлет «Новая жизнь Виргинии — вторая часть новой Британии», авторство которого приписывается Роберту Джонсону и в котором в радужных тонах излагалась история колонии за первые пять лет; в 1613 г. были изданы «Хорошие новости из Виргинии», рассказанные тамошним священником Александером Уитекером, и «Описание Бермудских островов, раньше называемых островами Соммерса»[124].

Желая сделать колонию полем более широкой деятельности, Виргинский совет переправил туда шелковичных червей (1612 г.). Они не прижились. Дали, правда, хорошие всходы посадки табака, но главными предметами вывоза оставались лесоматериалы и сассафрас. Высокая смертность, вызванная трудными условиями жизни и болезнями, не позволяла добиться ощутимых результатов в экономическом развитии колонии.

Как уже указывалось, в колонию уезжали владельцы акций (adventurer-planters), главным образом из числа колониальной администрации; те кто уплатил за свой проезд и считался обладателем одной акции в будущем (planters); те, чей проезд оплачивался их родственниками, приходом или хозяевами (судьба будущей акции зависела от отношений и договоренности отправляемого и отправляющего); те, кого компания посылала за собственный счет (их число постепенно стало превышать остальные категории поселенцев). С последними заключался контракт (indenture) на определенный срок (семь лет, иногда менее), в течение которого они обязывались (bind themselves, were bound) за «достаточное и разумное» питание и снаряжение выполнять поручаемую им работу по специальности или любую, предписанную колониальной администрацией.

Законтрактованные поселенцы назывались «сервентами» (bound, indented, indentured servants). Будущие колонисты, чей отъезд кем-либо оплачивался, рекрутировались в основном из крестьян, оказавшихся без дома, земли и занятий главным образом в результате обезземеливания; из военных, не находивших себе применения; из бедняков, от которых хотел отделаться приход; из неугодных членов семей, должников, и т. д. Сервентов набирали из тех же категорий населения, а также в значительной мере из осужденных[125].

Таким образом, значительное число колонистов отправлялись в Виргинию против собственной воли или из-за крайней нужды. Ехали они в неизвестную страну и без уверенности получить земельный надел, о котором велись ни к чему не обязывающие разговоры. Часть колонистов, особенно в самые первые годы колонизации, составляли «джентльмены» (порой самозванные и неимущие), как правило, презиравшие труд, мечтавшие о приключениях и случайном обогащении. Иначе говоря, колония не изобиловала равноправными единомышленниками, заинтересованными в деле тружениками, хорошими и нужными специалистами, в частности земледельцами[126]. К неизбежным трудностям жизни в девственной стране прибавлялись трудности, проистекавшие от подбора людей[127].

Джонсон в «Новой Британии» предупреждал о такой опасности. В памфлете «Нужды Виргинии» компания признавалась, что отправила туда «большое число бездельников, готовых скорее умереть от голода, чем работать»[128]. В этом была доля истины. Но не бездельники создавали главные препятствия прогрессу колонии. Ведь тот же Джонсон считал необходимым как можно быстрее вернуть вложенные в дело деньги и получить возможно большую прибыль. Из этого следовало, и об этом уже во всеуслышание сказал Джон Смит, что колонистов, при всех трудностях еще не устроенного заокеанского быта, заставили сразу же работать на компанию, отрывая от насущных забот, всегда недостаточно снабжая припасами. При обязательности многолетней и совместной жизни и работы, при абсолютной власти губернаторов, лично заинтересованных в получении крупных дивидендов, к тому же имевших дело с «преступниками» и «отребьем», стремление к прибыльности колонизации вылилось в установление поистине каторжного голодного режима с непосильным трудом и палочной дисциплиной.

Положение сервентов немногим отличалось от положения рабов. Закабалявший их контракт даже при желании не мог быть выполнен в том единственном пункте, который формально защищал их интересы, где говорилось о достаточном и разумном питании и снаряжении. Администрация колонии не располагала ими в нужном количестве, более того — в минимально необходимом. Хозяева сервентов сами в них нуждались, получая, как правило, продукты и снаряжение из общего склада в мизерных нормах. Отдаленность от родины, а следовательно, отсутствие какого-либо контроля над деятельностью губернатора и других должностных лиц открывали широкий простор для произвола администрации. При совместном труде колонистов и скудости припасов это в немалой степени низводило почти всех жителей Виргинии до положения сервентов[129].

Как всегда, труд в таких условиях оказывался малопроизводительным. Губернаторы[130], особенно Дейл, стремились стимулировать его мерами принуждения. Не давая искомого результата, эти меры в сочетании с трудными условиями существования порождали недовольство в среде колонистов, всякое проявление которого жестоко каралось. Хартия 1612 г. предусматривала строгие наказания для тех, кто, согласившись стать поселенцами и получив за это какую-либо плату или заключив контракт, пытались потом скрыться, отказывались отправляться в колонию, возвращались с полпути, бежали из нее, распространяли о ней порочащие сведения. Таких людей предписывалось привлекать к ответственности на месте, в Англии, с последующей отправкой в колонию для исполнения ими там взятых на себя обязанностей или сразу посылать в колонию для наказания, с последующим исполнением этих обязанностей. В самой Виргинии сурово наказывали за самые небольшие проступки. Мучительные пытки и смертная казнь были обыденным явлением. Смерть ожидала похитившего несколько колосьев, не успевшего в течение часа донести о «заговоре». Драконовский режим был узаконен специальными постановлениями и приказами[131].

Отражением тогдашнего положения в колонии является содержащееся в «Общей истории» Джона Смита свидетельство очевидца, жившего в Виргинии при правлении Дейла, и комментарий к этому свидетельству самого Смита. Очевидец оправдывал строгость виргинских законов необходимостью поддержания дисциплины и подавления недовольства. «Не исполняйся они со всей точностью, я не знаю, как бы была предотвращена полная гибель колонии при имевших место заговорах Веббса и Прайса — в первый год его (Дейла. — Л. С.) правления, а позже — при заговорах Эбботса и других, еще более опасных». Смит замечал: «Указанного Джеффри Эбботса, которого осуждает автор приведенных строк и которого казнил губернатор, я знаю. Он долго служил в Ирландии и Нидерландах. В колонии он был сержантом в моем отряде, и я никогда не видел в Виргинии лучшего солдата, более дисциплинированного и сообразительного, а также более выносливого и трудолюбивого, более враждебного тем, кто хотел бежать из колонии или причинить ей вред; я не знаю, были ли недостаточны его заслуги или в нем взяли верх скрытые низменные страсти… Как бы то ни было, кажется, он был наказан за свои проступки, никогда не будучи награжден за свои достоинства»[132]. В другом месте «Общей истории» рассказывалось о попытке «недовольных… бежать на маленьком судне, которое было перехвачено, а часть беглецов казнена»; о бедствующих сервентах, которые не желали своим трудом пополнять казну компании[133].

Мрачная слава о нестерпимости виргинской жизни, о несоблюдении там прав колонистов, оговоренных хартиями, распространилась по всей Англии[134]. Это, естественно, сказывалось на возможности привлечения новых поселенцев и средств для развертывания дела. Наступил новый спад в деятельности компании, который всеми силами старались преодолеть ее лидеры. В 1614 г. Виргинский совет, учитывая, что 140 пайщиков его предприятия являются членами палаты общин, обратился к парламенту с просьбой о предоставлении субсидий. Парламент просьбу отклонил, боясь спровоцировать этим войну с Испанией. Более удачной была апелляция к Тайному совету, но помощь его ограничилась призывом к купцам столицы (1614 г.) и других городов (1615 г.) активней участвовать в виргинской лотерее[135]. Так как вера в доходность предприятия была подорвана, то на призыв откликнулись немногие. Один из лондонских купцов писал в 1615 г.: «Я не могу найти ни одного заморского владения [для помещения капитала или торговли]; о Бермудах еще ничего не известно в этом отношении; о Виргинии известно немногое; теперешний доход от этих колоний не превышает груза одного корабля»[136].

В том же 1615 г. Яков I назначил комиссию, которая была призвана отбирать будущих поселенцев из числа осужденных. Ограничением для такого отбора служили только приговоры, вынесенные за убийство, изнасилование, колдовство и вооруженный грабеж. Срок пребывания в Америке определялся самой комиссией. Деятельность последней возобновлялась несколько раз[137]. Чтобы приукрасить все эти вынужденные меры, приобрести новых акционеров и набрать добровольцев для отправки за океан, компания издала «Рассказ о теперешнем положении в Виргинии»[138]. Его автор, секретарь и член совета колонии, красочно описывая наблюдаемую им жизнь Джеймстауна, много писал о развитии там табаководства, которым особенно успешно с 1612 г. занимался поселенец Джон Ролф. Первый выращенный им виргинский табак был доставлен в Лондон капитаном Робертом Адамсом на корабле «Элизабет» 20 июля 1613 г.

Так как имевшихся у компании средств хватало только на ведение самых насущных текущих дел, то лотерея осталась почти единственным источником финансовых поступлений. Для снабжения колонистов, оставленных фактически на произвол судьбы, наиболее предприимчивые и не терявшие надежд ведущие члены компании создали «Особое акционерное общество для торговли с Виргинией», чаще именовавшееся «Мэгезин» (Magazine). Оно, как ранее Компания островов Соммерса, считалось входящим в сферу деятельности Виргинской компании. Влиятельность пайщиков «Мэгезин» (главные из них — Томас Смит и его зять Роберт Джонсон) позволила им монополизировать торговлю с колонией. Формально их финансовая отчетность должна была контролироваться правлением Виргинской компании. Фактически «Мэгезин» оставил компании наиболее трудные и накладные функции: управление и колонизацию. Сам же, используя свою монополию, получал немалые выгоды, особенно когда колонисты оказались способными оплачивать поставки произведенными ими продуктами[139].

«Мэгезин» приступил к торговым операциям в 1616 г. Осенью этого года в Виргинию прибыл первый его корабль — «Сьюзн». Ранее, 12 июня, в Англию вернулся губернатор Дейл. Он объявил, что осуществленные им преобразования дали положительные результаты и компания может наконец надеяться на прогресс в делах колонии.

Преобразования состояли в частичном отказе от существовавшей системы принудительного совместного труда колонистов на компанию и для собственного прокормления, труда, организуемого, распределяемого, контролируемого и руководимого губернатором, его помощниками и надсмотрщиками, ничем не оплачиваемого, кроме голодного пайка, ничем не стимулируемого, кроме наказаний. Имеющиеся данные не позволяют воспроизвести новую систему с абсолютной точностью. Кратко она изложена в «Общей истории» Смита[140]. Большинство авторов отталкиваются от труда Ф. А. Брюса[141]. С учетом всех материалов, которые удалось обнаружить, в общем виде система представляется следующей.

Наиболее дисциплинированным и работоспособным колонистам (протеже губернатора?) выделялись участки по 3 акра расчищенной земли (private garden). Их держатели — тенанты (tenants) несли определенные повинности: выплачивали натуральную ренту — с каждого работающего мужчины 2,5 барреля[142] зерна (corn)[143] в год, поступавшего в общий склад; были обязаны отработать месяц, исключая время жатвы и посева, на «общей земле» компании (common, publique garden).

11 месяцев на «общей земле» работали сервенты. Все произведенное ими за это время, исключая 2 бушеля зерна, которые шли в их распоряжение, сдавалось в склады компании. Один месяц они работали на себя. Был ли это какой-то определенный месяц или проводился подсчет отдельных дней, используемых для работы на себя, установить не удается. Неясно также, выделялись ли сервентам особые участки (какого размера?) в пределах «общей земли» или они пользовались приусадебными участками, если владели домом, что представляется маловероятным.

Когда основывалась колония, все обитали в палатках и построенном вначале «общем доме». Позже построили дом губернатора, склады и другие общественные здания. Постепенно в собственные дома переселялись свободные колонисты. Переселение шло медленно, так как возведение домов затруднялось занятостью на общих работах, нехваткой строительных материалов (их отправляли в Англию), отсутствием нужного числа специалистов необходимых транспортных средств. Сервенты компании, как правило, продолжали жить в «общем доме», а сервенты отдельных колонистов — в доме или при доме хозяина.

В американской исторической литературе часто упоминается прокламация Дейла, в которой он якобы обещал каждому приехавшему в колонию (с семьей) за свой счет четырехкомнатный дом, огороженный приусадебный участок в 12 акров (только для разведения продовольственных культур), необходимый инвентарь, живность и запас продовольствия на год[144]. Однако имеющиеся данные о тогдашних возможностях колонии, страдавшей от нехватки жилья, снаряжения, рабочих рук и продуктов питания, не позволяют поверить в серьезность изложенного обещания. Скорее всего то был посул для привлечения новых колонистов. В этом убеждает знакомство с последующей историей Виргинии. Маршалл Харрис в своем фундаментальном исследовании обращает внимание на то, что «бедные люди не располагали достаточными средствами для отъезда в Америку. Хотя точную цену стоимости снаряжения и проезда установить не удается, она должна была быть сравнительно велика, так как для возмещения затрат, если нужную сумму выплачивала компания, требовалось семь лет службы по контракту. С другой стороны, предложение вряд ли было привлекательным для тех, кто был в состоянии оплатить свой проезд. Сомнительно, чтобы многие воспользовались предложением Дейла»[145].

Элфрид Н. Чэндлер утверждает, что в результате реформы Дойла получил землю «каждый колонист, многие из которых были законтрактованные сервенты, чей срок службы истек»[146]. Какая-то связь с окончанием обязательного срока службы для колонистов, быть может, имелась, но относительная. Поселенцев, отправленных в Виргинию в первые годы существования колонии, в живых почти не осталось. Первый раздел дивидендов, при котором распределялась земля, производился уже в 1616 г. Сервенты к нему никакого отношения не имели. Документальных данных, говорящих об освобождении сервентов и передаче им земельных наделов в период второго правления Дейла (1614–1616), не имеется. Не говорят об этом и наиболее авторитетные исследователи, в частности Ф. Брюс и Джеймс Кортис Бэллаг. Они убедительно доказали, что даже свободные колонисты, ставшие тенантами, ни свободой, ни землей в полной мере не располагали. При этом тенантами становились немногие: «те, кто был способен выплатить очень большое вознаграждение за свою свободу и наделение землей», — как утверждал Брюс[147]. Бэллаг писал: «Нет никаких указаний на то, что виргинские колонисты, за исключением крупных акционеров, таких, как капитан Джон Мартин и лорд Делавэр, и, может быть, тех, кто был освобожден в 1617 г. за строительство Чарлз-сити, участвовали в разделе земли»[148].

Тем не менее даже небольшая возможность проявления инициативы и предприимчивости, открывшаяся после реформы Дейла, дала ощутимый толчок к более производительному труду, а кроме того, несколько облегчила задачу обеспечения колонии продовольствием. Колонист Ралф Хеймор, доверенное лицо губернатора, сообщал в те дни на родину: «Когда мы питались, получая продукты из общего склада, и работали совместно, каждый норовил увильнуть от своих обязанностей или исполнял их нерадиво, даже самые честные делали за целую неделю столько, сколько теперь они делают для себя за один день; никто тогда не заботился производить больше, считая, что при удачном урожае они получат свое пропитание, а поэтому тридцать человек выращивали кукурузы меньше, чем теперь трое или четверо, работая на себя»[149]. В 1616 г. в отчете администрации колонии, присланном в Лондон, говорилось: «Они сеют и выращивают зерновые (corn) в достаточном количестве, без понукания и принуждения; их крупный рогатый скот исчисляется сотнями голов, свиньи — многими тысячами, у них множество коз и домашней птицы; каждый имеет дом и землю для собственных нужд»[150].

В новых условиях колонисты перестали держаться за Джеймстаун, где прежде хранились все основные запасы, и начали искать места для новых поселений, правда неподалеку. Появилось несколько поселков: Энрико, Бермуда, Кикаутан, Чарлз, Вест, Ширли. Некоторые из них по числу жителей быстро догоняли Джеймстаун.

Вот как описывал Энрико упомянутый ранее Ралф Хеймор: «Город расположен на небольшой возвышенности, с трех сторон окружен рекой и на перешейке отгорожен палисадом, что делает его подобным острову; он имеет три улицы с хорошо построенными домами и красивой церковью, а также более фундаментальные здания (они построены из кирпича): склад, сторожевые башни и др. На берегу реки стоит несколько домов, где живут наиболее солидные люди типа английских фермеров, которые принимают участие в постоянном дежурстве по охране города.

На расстоянии приблизительно 2 миль от города, на той же стороне реки, опираясь концами в ее берега, тянется еще один палисад длиной около 2 миль, охраняемый часовыми; там расположены огороженные поля, которых, я думаю, с избытком хватит на всех, кто сможет приехать сюда в ближайшие три года.

На другой стороне реки для защиты города и для охраны наших свиней предполагается выгородить участок в две с половиной мили… защищенный небольшими фортами, вернее палисадами…»[151].

Увы, при действительных изменениях к лучшему оптимизм компании и колониальных властей, заинтересованных в пропаганде своих административных способностей, был чрезмерным, картины, рисуемые в отчетах правлению компании, чуть ли не фантастическими. К описываемому времени в Виргинии не было еще ни одного плуга. В результате реформы часть людей занялась в основном собственным хозяйством, а из Лондона настойчиво требовали виргинскую продукцию. Это вело к усилению эксплуатации сервентов, работавших на «общей земле» непосредственно для компании. Большая смертность продолжала оставаться страшным бичом колонии, несмотря на то что обжита она была теперь гораздо лучше, чем во времена Джона Смита. Из более полутора тысяч завезенных с того времени поселенцев к маю 1616 г., после 10 лет существования компании, в Виргинии насчитывалось всего 350 человек[152]. Разочарование в деятельности компании, слухи о трудностях виргинской жизни, о произволе губернаторов затрудняли вербовку новых колонистов. Испанский посол Гондомар писал со злорадством из английской столицы в Мадрид: «…Здесь, в Лондоне, эта колония Виргиния пользуется столь плохой репутацией, что не могут найти ни одного человека, который бы поехал туда»[153].

Единственное, в чем колония достигла ощутимого успеха, — табаководство. В 1616 г. в Лондон прибыл первый значительный груз: 2500 ф. виргинского и бермудского табака[154]. В немалой степени в расчете на торговлю табаком создавался упоминавшийся «Мэгезин». Иначе говоря, в Виргинии освоили выгодную колониальную культуру. Однако это завоевание таило в себе немалую опасность. Страна, которую долгое время всячески расхваливали, откуда сулили доставить в метрополию драгоценные товары, оказалась не только гибельным местом, но и рассадником «сорняка», как назвал табак Яков I, решительно осудивший «богопротивное» курение. Тем не менее ни нравоучения монарха, ни возможное недовольство испанцев — до сих пор монопольных поставщиков табака на европейские рынки — не были особенно страшны виргинцам. Их табак легко и с выгодой сбывался. Это охлаждало табакофобию короля, умеряло его страх перед Испанией, которая пока не принимала контрмер. Однако опасность надвигалась на виргинцев, и исходила она… от табака!

Поселенцы, напав на единственную прибыльную отрасль хозяйства, не только всеми возможными способами уклонялись от работы на компанию, но ради табаководства оставляли в пренебрежении собственные поля и дела. Более того, табак очень быстро начал вытеснять все другие культуры. Попытки Дейла приостановить «табачную лихорадку» приказами об обязательном выращивании зерновых (не менее чем на 2 акрах), трав и овощей не увенчались успехом. Новый губернатор сэр Джордж Ирдли (июнь 1616 г. — май 1617 г.) не препятствовал разведению табака, лично в нем заинтересованный. Когда в Виргинию прибыл следующий губернатор, Сэмюэл Эргалл, «в Джеймстауне он нашел пять или шесть домов, разрушенную церковь, развалившиеся палисады, сломанный мост, загрязненные источники питьевой воды, здание склада, используемое вместо церкви; торговую площадь и улицы, а также все другие свободные места засаженными табаком; дикарей, которые чаще посещали дома колонистов, чем те сами, и которые научились владеть нашим оружием, пользовались им и имели в собственном распоряжении; совершенно расползающуюся колонию, сажающую табак»[155]. Картина, далеко не сходная с той, которую рисовали Дейл и Хеймор за год до этого. Еще не став богатством колонии и компании, табак принес им новые заботы. А забот и без того было достаточно, и старых, и новых.

1616 год, когда колонию покинул Дейл, — год окончания семилетнего срока, который должен был завершиться распределением дивидендов. Однако у компании не имелось для этого никаких доходов. Более того, она сильно задолжала и с трудом финансировала самые насущные коммерческие операции. Оставить акционеров без всякого поощрения означало окончательно подорвать кредит. Решили распределять землю. Затруднение состояло в том, что освоенных территорий было для этого недостаточно. Предложить людям, уже потратившимся на нужды компании и колонии, лесные дебри не представлялось возможным. Поэтому первое наделение землей оказалось скромным, составляя 7ю того, что когда-то обещал Роберт Джонсон в «Новой Британии». О принятом решении сообщалось в документе под названием «Краткая декларация о современном положении вещей в Виргинии и о предстоящем распределении части земель, находящихся в нашем владении, как всем тем, кто внес свой пай, так и тем, кто стал там колонистом»[156]. Каждому владельцу акции (12 ф. 10 ш.) полагалось получить 50 акров земли в качестве первой доли дивиденда, который должен был составить позже 200 акров.

В тогдашней Англии ценилась даже заморская земля, но не настолько, чтобы сделанное обещание вдохновило людей пополнять акционерный капитал компании. Поэтому Виргинский совет объявил о предоставлении еще 50 акров на вновь приобретаемую акцию с преимуществом при выборе участков и возможной отсрочкой на полгода для уплаты половины стоимости акции. Желание отдельных лиц обзавестись землей побыстрее, а также огромная заинтересованность компании в деньгах обусловили еще одно нововведение. Внеся деньги, патент на землю можно было получить сразу (те же 50 акров за 12 ф. 10 ш.), но без приобретения акций, т. е. без членства в компании и без участия в разделе будущих прибылей. Так как право на получение земли таким способом оформлял казначей, оно получило название «казначейского права» (treasury right grants). Чтобы привлечь в Виргинию новых колонистов и задержать там старых, постановили предоставлять надел в 50 акров тем, кто на свои средства снаряжал и отправлял туда будущего поселенца, и тем, кто сам ехал туда в качестве поселенца, оплачивая свой проезд или отрабатывая его. Право на получение этих 50 акров стало называться «подушным правом» (head right). В рассматриваемое время институт «подушного права» возник как идея. Оформился и утвердился он в последующие несколько лет.

Новое законодательство, несмотря на сравнительно небольшой размер исходного надела, создало условия для быстрого возникновения в Виргинии крупного землевладения. Так, ветеран колонии и акционер компании капитан Джон Мартин при первом же наделении землей получил 500 акров. В виде исключения (за заслуги перед компанией) — на правах манора, т. е. с сеньоральными привилегиями по отношению к земле и проживавшим на ней людям. Прошло немного времени, и он владел уже 800 тыс. акров земли[157].

В 1617 г. некоторые состоятельные люди для приобретения в Виргинии земли, ее заселения и совместного использования стали объединяться в ассоциации. Они заключали соглашение, по которому договаривались основать общее поселение, или «плантацию»[158], и отправляли туда на работу обусловленное для каждого из них число людей. Инициативу в этом деле проявили виргинские старожилы: Ралф Хеймор, ставший вице-адмиралом колонии (6 компаньонов, 16 поселенцев), губернатор и адмирал Сэмюэл Эргалл (5 компаньонов, 4 поселенца)[159].

Во время правления Эргалла (май 1617 г. — апрель 1619 г.), который, занимаясь личными делами, не особенно стеснял инициативу наиболее влиятельных поселенцев, хозяйство последних оживилось. Один из самых преуспевающих, Джон Ролф, тогда секретарь колонии, писал в Лондон сэру Эдвину Сэндису 18 июня 1617 г.: «Все радостно работают на своей земле не покладая рук, хотя у некоторых нет и лоскута, чтобы покрыть обнаженное тело. Посеяно много английской пшеницы, индейского злака, ячменя и табака»[160].

Сомнительная радость тех, кто «не имел лоскута, чтобы покрыть тело». «Посеяно» — не значит собрано. Что посеяно? Главным образом табак. В 1617 г. в Англию отправили 18 839, а в 1618 г. — 49 518 ф. табака[161].

Табак не шел в пищу. «Мэгезин», торгуя им с большой для себя выгодой, снабжал колонию продовольствием из рук вон плохо и по очень высоким ценам[162]. Поселенцы нуждались в самом необходимом, жили под страхом голода[163]. Губернатор, радея только о собственной выгоде, запустил хозяйство компании и постепенно стал использовать ее сервентов и других колонистов для работы на своей земле[164].

Эргалл был послан в Виргинию временным губернатором. Его должен был сменить лорд Делавэр, который на пути в колонию умер. Среди документов, где нашла отражение его деятельность накануне отплытия в Америку, сохранился один, особенно интересный, проливающий свет на отношения, возникавшие между остававшимся на родине владельцем земли, его компаньоном-колонистом и законтрактованными сервентами. Документ этот — соглашение, заключенное между лордом Делавэр и лордом Сауч[165]. Последний вручил лорду Делавэру 100 ф. ст. с тем, чтобы тот отвез в колонию семь работоспособных мужчин[166]. На месте назначения следовало «использовать их труд с наибольшей выгодой». «Третью часть прибыли, полученной от их труда», лорд Делавэр обязывался отсылать в Англию. После истечения «установленного для той страны срока» законтрактованным работникам надлежало предоставить свободу и земельный надел, за владение которым они должны были выплачивать ренту, «какую могут выдержать». Эта формула, с одной стороны, говорит о явно эксплуататорской сущности заключенного соглашения в отношении контрактуемых работников, а с другой — о том, что вводимая система находилась еще в стадии становления.

Прошло около года с момента получения в Лондоне цитировавшегося письма Джона Ролфа, когда Сэндис, которому он писал, сообщил на собрании компании, что дела Виргинии весьма печальны. К 1 апрелю 1618 г. в колонии насчитывалось всего 400 человек, из которых сельским хозяйством умела и могла заниматься лишь половина. На всех имелся только один плуг. Если в 1617 г., когда писал свое письмо Ролф, на «общей земле» компании работала солеварня, трудились 54 сервента и 81 тенант, выращивая кукурузу, а на выделенных лугах паслись 80 коров и 88 коз; если эта земля приносила тогда прибыль в 300 ф., то теперь она опустела, не давая ни зерна, ни пенни дохода, и на ней паслось всего шесть коз. Долг компании достиг в 1618 г. 8–9 тыс. ф. ст. Это, восклицал Сэндис, «результат 12 лет деятельности и расходов более чем на 100 000 марок!»[167]

Позже виргинские колонисты, рассказывая о своей жизни до 1618 г., утверждали, что их уделом была гибель от голода или невыносимых условий жизни: «Те, кто выжил, а это были те, кто поставил на карту свою голову и состояние, принуждались служить компании, будто они были ее рабами; семь-восемь лет они были обречены добывать свою свободу тяжелым и рабским трудом, подобно самому подлому преступнику, вывезенному из Ньюгетской тюрьмы»[168]. Это обвинение, выдвинутое в 1624 г. при особых обстоятельствах, не отличалось беспристрастностью. Не отличались беспристрастностью письмо Ролфа и заявление сэра Эдвина Сэндиса. Тем не менее критики находились ближе к истине[169]. Это явствует хотя бы из того, что именно в 1618 г. компания вынуждена была серьезно задуматься над своей дальнейшей судьбой, над тем, какие спасительные меры надлежало принять.

Казначей сэр Томас Смит и его сторонники, как правило, участвовавшие с ним в различных коммерческих делах, приносящих доходы (в частности, «Мэгезин»), склонны были ожидать лучших времен. Наиболее важным — до их наступления — они считали привлечение новых пайщиков, что обеспечило бы временное удовлетворение насущных финансовых нужд. Другие — граф Саутгемптон, Роберт Рич, ставший в 1618 г. графом Уорвиком, и особенно сэр Эдвин Сэндис — полагали, что необходимы перемены в организации и политике компании. Приведенное выступление Сэндиса — отголосок возникших споров[170].

Прежде всего решили отозвать Эргалла, как можно судить, не только за совершенные им проступки, но главным образом чтобы создать видимость его исключительной персональной вины, которая прикрыла бы неудачи деятельности самой компании.

Губернатором вновь назначили Ирдли (апрель 1619 г. — ноябрь 1621 г.). Данные ему рекомендации предусматривали ограничение табаководства и стимулирование производства продуктов питания для колонии, а также товаров, в которых нуждалась и была заинтересована метрополия (кроме прочего, для реабилитации компании как «национально полезного» предприятия); возрождение хозяйства на «общей земле» компании как резервного источника снабжения колонии и источника регулярных доходов; доставку в колонию возможно большего числа поселенцев, используя, в частности, принудительные меры в отношении тех, кто, подписав контракт, укрывался от отправки в Америку; ограничение деятельности «Мэгезин» четырьмя годами (до окончания соглашения с ним), установление для него максимальной прибыли в 25%, контроль над его операциями со стороны губернатора; разрешение купцам, не имевшим отношения к «Мэгезин», доставлять в колонию необходимые товары, которыми он в данный момент не располагал; использование табака в качестве средства оплаты с обязательством для купцов принимать его в качестве такового (устанавливалось два сорта табака и их денежные эквиваленты); предоставление виргинцам права сбывать свою продукцию колонистам других английских колоний[171].

Компания, таким образом, стремилась учесть накопившийся опыт и использовать инициативу колонистов для развития колонии, без чего не могли оправдаться даже самые скромные надежды на прибыль. Однако наиболее важными являлись не перечисленные хозяйственные рекомендации и распоряжения, а реформа землепользования, связанная с другими нововведениями. Она излагалась в инструкциях от 18 ноября 1618 г.[172], получивших в американской историографии название «Великой хартии».

В общей части этих инструкций говорилось о намерении «заложить фундамент процветающего состояния» колонии. Для этой цели вводилась более четкая система земельных разграничений и пожалований. Во владениях компании выделялись четыре административно-территориальных единицы — «боро» (borough)[173]. Их центрами являлись уже существующие поселки (towns, cities), названия которых и носили боро: Джеймстаун (chief city — главный город, столица), Чарлз-сити, Энрико-сити, Кикаугхтан, или Кикаутан (позже — Элизабет-сити). В каждом из них 3 тыс. акров составляли «землю компании» или «общую землю» (companies land; common or publique garden). Из нее предусматривалось выделять «достаточную часть» для выгона скота. На остальной должны были работать тенанты — колонисты (tennants on the Companies land)[174], посылаемые и снаряжаемые за счет компании. В течение семи лет обязательного труда им причиталась половина доходов, получаемых с этой земли. Пятая часть доходов из половины, отходившей в казну компании, предназначалась на содержание прикрепленных к ней управляющих, надсмотрщиков (bailiffs, overseers).

В каждом боро выделялась церковная земля (glebe land) для нужд священников (100 акров). Содержание священников, кроме предоставления им земельных участков, включало сбор в их пользу специальной повинности (как видно, натурой) с каждого землевладельца, которая в целом по приходу должна была исчисляться не меньше чем в 200 ф. ст. в год.

«Чтобы уменьшить число обязанностей и повинностей колонистов, а одновременно обеспечить содержание местных представителей власти (magistrates) и служащих (officers), а также средства для местных нужд», в каждом боро выделялось 1500 акров земли (borough lands). Надел губернатора (governor land) в Джеймстауне (3 тыс. акров) должны были обрабатывать на упомянутых условиях 100 тенантов компании; казначея и военачальника, или маршала (по 1200 акров) — 50; суперинтенданта (1200 акров) — 40; секретаря и лекаря (по 500 акров) — 20; вице-адмирала (300 акров) — 12 тенантов[175]. Наделы и приписанные к ним работники по окончании срока службы перечисленных лиц переходили к их преемникам.

В Энрико-сити 10 тыс. акров составляли территорию «индейского колледжа» («университета»). Нужды персонала и учеников этого миссионерского учебного заведения предполагалось обеспечивать с принадлежавшей ему земли. В том же Энрико-сити персонально Дорджу Ирдли «в награду, а также учитывая два его значительных денежных вклада» (в казну компании) были дарованы несколько участков земли общей площадью в 2200 акров в вечное наследственное пользование.

В колонии устанавливалось три категории землевладельцев: акционеры, которые получали землю в качестве дивиденда, «старые» и «новые колонисты», которым она причиталась за поселение в Виргинии. В соответствии с инструкциями за каждую акцию полагался надел в 100 акров. Он должен был удваиваться во время следующего распределения дивидендов при условии «достаточного заселения» первого надела. «Старый колонист», приехавший за свой счет до весны 1616 г. (когда уехал Дейл) и проживший в колонии три года, имел права, равнозначные правам владельца одной акции. «Старый колонист», привезенный в Виргинию за счет компании, но отслуживший свой срок на «общей земле», получал тоже 100 акров, с которых полагалось выплачивать ежегодную квит-ренту[176] в пользу компании: 1 ш. с каждых 50 акров. «Новый колонист», прибывший в колонию за свой счет (или за счет какого-либо лица) после весны 1616 г. (считалось, что к этому времени условия жизни поселенцев значительно улучшились), получал (или лица, оплатившие его проезд) после трехлетнего пребывания в Виргинии 50 акров при ежегодной ренте в 1 ш. (12 пенс.). Прибывший тогда же за счет компании должен был получить те же 50 акров при той же ренте, но по истечении семилетнего срока. Земля предоставлялась всем в вечное наследственное пользование (for ever).

Самое раннее упоминание о патентах, выданных в соответствии с изложенными условиями, относится к 20 февраля 1619 г. Некто Фейрфакс, прожив к этому времени в Виргинии восемь лет, получил 100 акров земли на себя и 100 акров на жену. По сохранившейся записи от 6 марта 1620 г., получил патент на 200 акров земли некто Джордж Харрисон, проживший в Виргинии три года, оплативший собственный проезд и проезд еще трех человек. В последующие годы в правила получения земли были внесены некоторые изменения, что было вызвано сложностью ее освоения и необходимостью обеспечить колонию рабочими руками. В первые семь лет владения землей ее хозяин освобождался от обязательства выплачивать квит-ренту. Лицо, оплатившее проезд в колонию (свой или другого лица), получало землю без трехлетнего ожидания[177].

Для удержания в колонии столь необходимых там специалистов инструкции предусматривали возможность для ремесленников и мастеровых всех видов, которые отслужили свой срок, продолжения их занятий без обязательства обрабатывать землю (ранее они не освобождались от этого). Им предоставлялось право на получение 4 акров земли для возведения жилого дома и служб. Земля оставалась за ними и их наследниками до тех пор, пока они продолжали свое дело, при обязательстве выплачивать ежегодно ренту в 4 пенса.

Инструкции запрещали произвольное и без равнозначной компенсации перемещение колонистов с обжитого ими места или с полученного ими надела в случае, если это место или надел оказывались на территории, отходящей компании или ее служащим. В то же время если оказывалось, что земля занята без оформления прав на владение (до или после издания излагаемых инструкций), то занявшие ее лица обязаны были впредь до оформления этих прав, на что давалось два года с момента прибытия в Виргинию, передавать компании ¼ получаемого ими дохода. Предусматривался пересмотр старых патентов на землевладение для приведения содержащихся в них условий держания в соответствие с вводимыми правилами.

В инструкциях получил развитие институт объединенного землевладения, начало которому было положено два года назад. Устанавливалось три типа владения: объединение нескольких акционеров (например, «Ассоциация Смита», позже — «Ассоциация Саутгемптона», включала Т. Смита, Э. Сэндиса, Ирдли и др.); объединение лиц, оформляющих владение на имя члена компании, который являлся их представителем и официальным носителем приобретаемых прав (например, ассоциации под именами Эргалла, капитана Дж. Мартина и лорда Делавэра); объединение лиц, не входивших в компанию, но намеревавшихся создать поселение (например, «Ассоциация Кристофера Лоуна»), чьи права оформлялись на одного из членов объединения («пожалования по праву казначейства»).

Принадлежавшие ассоциациям (корпорациям) земли чаще всего назывались «хандрид»[178]. Размеры их могли быть очень велики. Так, Беркли-хандрид при заключении соглашения составило 4500 акров, а позже вдвое больше; Саутгемптон-хандрид некоторыми исчисляется в 80 тыс., другими — в 200 тыс. акров[179]. Инструкции, учитывая это, предусматривали выделение в каждом из них 100 акров для церковного участка и 1500 акров для общественных нужд поселения. Хандрид мог быть расположен в любом незанятом месте — с согласия губернатора, но не ближе 5 миль от центра боро (тауна, сити) и не ближе 10 миль от другого хандрид (если их не разделяла река, которая служила границей).

Чтобы облегчить управление и предотвратить часто возникавшие конфликты между колонистами, инструкции обязывали владельцев земли создавать поселения возможно более компактно и выделять специальных администраторов, ответственных за порядок. В остальном организация жизни хандрид возлагалась на усмотрение его хозяев, ограниченных лишь рекомендацией возможно ближе придерживаться английских законов и общих правил, которые компания вводит для Виргинии, а также распоряжений губернатора (например, определение участков для церковного владения и общественных нужд). Жители хандрид имели те же права английских подданных, что и остальные поселенцы Виргинии. Кроме того, власти колонии не могли использовать их для собственных нужд и вне пределов данного владения. Как и все колонисты, жители хандрид были обязаны принимать участие в обороне страны.

Сохранившиеся документы не позволяют воспроизвести с абсолютной точностью все детали взаимоотношений, которые складывались между компанией, владельцами хандрид и вербуемыми ими людьми. Тем не менее некоторые важные черты этих взаимоотношений в их официальной форме все же могут быть восстановлены и выглядят (на примере «Ассоциации Беркли») следующим образом[180].

Права ассоциации определялись специальным соглашением, утверждаемым общим (квартальным) собранием Виргинской компании. По этому соглашению компания предоставляла членам ассоциации[181] и их наследникам (или доверенным лицам) в вечное пользование земельное владение (держание типа сокедж), размеры которого обусловливались выплаченной суммой или числом приобретенных акций (100 акров за каждую), или числом отправленных ассоциацией (с 1618 г.) поселенцев (50 акров за каждого пробывшего в Виргинии три года, умершего в пути или в колонии), или всеми этими условиями вместе[182]. Членам ассоциации и жителям создаваемого ими поселения предоставлялось право свободной торговли при пошлинах, не превышающих те, которые налагались короной на компанию. В качестве настойчивой рекомендации в соглашение включался пункт, предусматривавший необходимость сеять в колонии злаки, полезные травы, лен и коноплю; говоривший о полезности виноградарства, шелководства, разведения оливковых деревьев; подчеркивавший выгодность и насущность основания различных промышленно-ремесленных предприятий (мыловаренных, солеваренных, деревообрабатывающих, железоделательных и др.) Излагаемый пункт заканчивался призывом производить «не только и не главным образом табак».

С каждых 50-ти акров земли — за отправленного в Виргинию колониста, прожившего там три года или там умершего, — ассоциация (или колонист, получивший этот надел) через семь лет владения считая с 1618 г. должна была выплачивать ренту в 1 ш. Если же на землю ассоциации приезжал колонист, оплативший расходы по переезду, то на него распространялись права, предусмотренные общими инструкциями для «новых колонистов» компании, ехавших за свой счет. Как можно судить, именно эти колонисты становились «капитанами» и «ассистентами», т. е. руководителями создаваемого поселения[183]. Ассоциация Беркли, например, главой морской экспедиции, а потом управляющим хандрид подрядила одного из ветеранов Виргинии, капитана Вудлифа, на условии отчисления ему ⅕ предполагаемых доходов от «плантации». При этом заключенное соглашение предусматривало, что он ни в коем случае не должен вести собственное хозяйство или коммерческие дела, отдавая все время управлению и благоустройству поселения[184].

Лица, законтрактованные ассоциацией для работы на «плантации» (около 40 человек), — разного рода специалисты и простые сервенты, срок службы которых варьировался от трех до семи лет, получали наделы площадью от 15 до 40 акров и денежное вознаграждение от 30 ш. в месяц (лекарь) до нескольких шиллингов в год. Согласно наиболее подробному из сохранившихся документов Роберт Купи, например, заключил контракт на три года. В Виргинии «его труд должен был использоваться законно и разумно». Купи обязывался «быть послушным», во всем подчиняясь администрации, назначенной землевладельцами. Последние отправляли и обеспечивали его за свой счет «необходимым рационом и одеждой, соответствующей такому сервенту». По истечении трех лет Купи предстояло стать «фрименом той страны», пользующимся «всеми свободами и привилегиями тамошних фрименов»[185]. Он становился также владельцем 30 акров земли на территории хандрид, обязанным выплачивать ежегодную ренту в 1 ш. и нести другие повинности, которые предусматривалось «оговорить позже». Жене Купи, оставшейся на родине, полагалось содержание (на срок контракта) в 10 ш. за квартал каждого года (30 ш. авансом) в счет будущего заработка мужа.

Чтобы не возвращаться вновь к вопросу о форме составления контрактов и эволюции этой формы (более точное определение обязательств сервента), приведем в качестве образца текст документа, датированного 25 сентябрем 1622 г.: «…Я, Вессел Веблинг, сын Николаса Веблинга из Лондона, пивовара, принимая во внимание то, что меня снаряжают и перевозят в Виргинию на средства Эдварда Беннетта из Лондона, торговца, и его компаньонов, а также то, что меня обещали обеспечивать в достаточном количестве пищей и питьем, а также кровом, сим обязуюсь быть подмастерьем упомянутого Эдварда Беннетта полных три года… Я также обещаю и обязуюсь исполнять и выполнять все условия моей службы честно и преданно на любой работе и во всяком деле, которые упомянутый Эдвард Беннетт или его доверенные лица будут поручать мне, а также быть сговорчивым и послушным, как полагается хорошему сервенту, во всех случаях, когда мне будет что-либо приказывать упомянутый Эдвард Беннетт или его доверенные лица в Виргинии. По истечении указанного срока в три года упомянутый Эдвард Беннетт обещает дать во владение мне, упомянутому подмастерью, моим наследникам и доверенным лицам навечно дом и 50 акров земли в Виргинии в соответствии с обычаями держания земли в тех местах, а также снабдить меня, упомянутого подмастерья, необходимой и добротной одеждой, после чего я, упомянутый подмастерье, смогу жить и обосноваться в той стране, платя за указанные 50 акров земли упомянутому Эдварду Беннетту вечно, пока земля находится в моем владении, ежегодную ренту в 50 шиллингов, а также работая на него два дня в год…»[186].

Обращает на себя внимание терминология: хозяин «обещает», сервент «обязуется». От имени обязующегося и составлен документ. Далее мы увидим, как хозяева выполняли свои обещания. Пока заметим только, что встречающееся в документе слово «подмастерье» (apprentice) в практике Виргинии не имело своего прямого значения. Этим словом, как правило, обозначали малолетнего сервента, а также сервента, не имеющего специальности.

Безвыходное положение английских бедняков толкало отчаявшихся искать в Америке спасения от голода и нищеты «перенаселенной» родины, где для них не было ни земли, ни работы, и где за то, что они не находили работы, их же жестоко наказывали. Кабальный контракт, окрашенный мечтой о счастливой перемене судьбы, представлялся спасением. На деле чаще всего он оказывался хорошо расставленной западней, из которой не было выхода. Неграмотных обманывали при подписании контракта, всем сулили фантастические блага, многих подпаивали. Так как среди колонистов оказывались осужденные, постылые родственники и неугодные прихожане, то контракты, считавшиеся заключенными добровольно, на деле нередко навязывались шантажом или силой. Задавленные нуждой бедняки сдавали вербовщикам своих детей, чей труд ценился особенно дешево. Формально требовалось согласие родителей на предлагаемые условия, но подпись родителей под контрактом не считалась обязательной, а следовательно, условия могли быть произвольно изменены, тем более в далекой Америке и в отношении беззащитного ребенка. Со временем установилась практика прямого похищения детей, отправляемых в колонию.

Вернемся, однако, к изложению инструкций от 18 ноября 1618 г. Учитывая бесчисленные жалобы на произвол губернаторов и вызванные этим затруднения с набором новых колонистов, компания предусматривала установить «подходящую форму» местного представительства (Government by Majestracy) и справедливые законы «для благотворного руководства и управления обитающим там народом»[187]. Именно эта часть инструкций послужила для многих американских историков поводом назвать их «Великой хартией», которая санкционировала создание на территории США первого представительного учреждения.

Характер и форма нового управления излагались в «Ордонансе и установлениях для совета и ассамблеи Виргинии»[188]. Ордонанс предусматривал сохранение совета колонии (Council of State) как судебного учреждения, а также консультативного совещательного органа при губернаторе, не более, что дважды подчеркивалось в документе. Члены совета назначались в Лондоне. Новым являлось создание законодательного органа колонии — Генеральной ассамблеи (General Assembly), включавшей членов совета, а также двух представителей — «бэрджис»[189] — от каждого поселка (сити, тауна, боро) и хандрид. Инициатива созыва ассамблеи исходила от губернатора, обязанного, однако, собирать ее не реже одного раза в год. Законы и постановления, принимаемые ассамблеей, по своему духу и букве должны были максимально приближаться к правовым нормам, существовавшим в Англии. Губернатор располагал правом «вето». Принятые законы входили в силу только после их ратификации квартальным собранием компании в Лондоне[190].

Инструкции губернатору Ирдли (и Ордонанс) получили в американской историографии название «Великой хартии» не только потому, что ими санкционировалось создание Генеральной ассамблеи, но и потому, что авторам этих инструкций, особенно некоторым из них («партия патриотов», «партия страны», возглавляемая Э. Сэндисом, в отличие от «придворной партии», возглавляемой Т. Смитом), приписывается намерение ввести в Америке демократические институты в противовес и вопреки самодержавным устремлениям Якова I. Эта трактовка воспринята А. С. Самойло — автором самого значительного в советской историографии труда по истории английских колоний в Северной Америке[191].

Бесспорно, что среди членов компании были видные оппозиционеры, а в будущем сторонники парламента в борьбе с королем[192], однако нам представляется правильным мнение Уэсли Крэвена — автора интересной и обстоятельной книги о роспуске Виргинской компании. После тщательного анализа имеющихся документов он пришел к выводу, что нововведения 1618 г. были лишь косвенно связаны с политическими мотивами, являясь прежде всего следствием материальной заинтересованности членов компании, включая «придворную партию»[193]. К той же мысли еще раньше склонялся известный американский историк Чарлз М. Эндрюс, который писал, что учреждение Генеральной ассамблеи «было, по всей вероятности, делом сэра Эдвина Сэндиса, хотя нет никаких указаний на то, что другие руководители компании возражали против этого плана в то время… Сэр Томас Смит был еще казначеем, а олдермен Джонсон — его заместителем и членом совета. Уорвик и Сэндис, помощник казначея, были в полном согласии»[194].

Действительно, все руководители компании искали путь, который вывел бы предприятие из затруднительного положения, а главное обеспечил бы получение доходов, ради которых они создавали колонию. Предложенные ими меры не выходили за рамки установлений и практики, существовавших в Англии, за рамки прав, предоставленных хартией 1612 г. Полномочия ассамблеи, как мы видели, были весьма ограниченны. Ничто не говорит о стремлении руководителей компании (того же Сэндиса) к демократизации колониального режима, как и о враждебности короля осуществляемой мере. Это стремление приписывается руководителям компании, «партии страны» или лично Сэндису американскими историками в поисках наиболее ранней даты рождения американской демократии[195]. Демократия же эта была буржуазной. Рождалась она в недрах английского общества. Это очевидно даже из изложенной схемы. Как пишет автор солидного труда по истории американской общественной мысли Чарлз А. Бэркер, «колониальное представительство началось в Джеймстауне в 1619 г., когда Виргинии исполнилось уже 12 лет. Но инициатива фактически была проявлена Англией, а не самой колонией»[196]. Колониальное представительство возникло не в результате намерения воплотить в жизнь демократический идеал (хотя бы в Америке), а в результате намерения найти наконец способ получить прибыль от капитала, вложенного в виргинское предприятие.

Акционерной компании прежде всего требовалось возможно большее число пайщиков. Для них участие в управлении, дававшее возможность защищать собственные интересы принятием мер, направленных на достижение главной искомой цели, являлось лакомой приманкой и стимулом к активности в делах. Так появились квартальные собрания акционеров. Со времени наделения этих акционеров землей в Виргинии, особенно с возникновением института крупного ассоциированного землевладения, нужны были новые приманка и стимул. Ассоциации в немалом числе составлялись из ведущих членов компании, от которых зависел успех попытки путем раздачи земли возродить колонию, увеличив ее население и продуктивность. Ассамблея должна была служить этим целям. Не случайно на ее первой сессии поселенцы были представлены землевладельцами, жившими в Виргинии, или агентами лондонских акционеров.

Играло роль желание компании получить от депутатов ассамблеи более ответственную, чем получаемую прежде от губернатора, информацию о положении колонии и более согласованные рекомендации к улучшению этого положения.

Ассамблея неизбежно должна была стать органом если не контролирующим, то наблюдающим за деятельностью губернаторов, нередко злоупотреблявших своей властью для личной выгоды или из прихоти. Созданием ассамблеи хотели умерить тот страх, который внушал режим, существовавший до 1618 г., успокоить возможных поселенцев, соблазнить их участием в представительном учреждении. Ассамблея должна была придать больший вес и авторитет постановлениям, адресованным колонии, придать им вид вводимых с согласия колонистов, что отражало существовавшую парламентскую практику. Но, как явствует из документа, Генеральной ассамблее отводилась весьма подчиненная роль. Решающее слово принадлежало губернатору и компании.

Кроме перечисленных, в задачи ассамблеи входило защищать интересы крупных и влиятельных землевладельцев, а также их представителей перед лицом простых колонистов, в первую очередь сервентов. Как уже отмечалось, депутатами ассамблей оказались землевладельцы, а ими успели стать к этому времени либо акционеры компании, либо члены ассоциаций, так как оформление прав на владение землей для прочих колонистов требовало длительной процедуры из-за нежелания компании лишаться работников. Согласно данным Брюса, к приезду Ирдли в Виргинию на свободу были отпущены только те, очень немногие, которые смогли откупиться[197]. Бэллаг писал: «До прибытия губернатора Ирдли в 1619 г. в Виргинии, кажется, не существовало частного владения землей. Колонисты были насильно лишены всех прав, а если имели участки земли, то до указанного времени не имели никаких гарантий, которые закрепляли бы за ними эти участки»[198].

Американский историк Чарлз Хэтч, рисуя картину избрания депутатов ассамблеи, представляет процедуру весьма демократичной: «Собирались все жители, исключая женщин, детей и несовершеннолетних подмастерьев, и они определяли свой выбор viva voce или поднятием рук»[199]. Однако к тем, кто не участвовал в голосовании, нужно отнести еще всех сервентов, а также тенантов, не отслуживших срок. Те же, кто участвовал в голосовании, вовсе не были совсем свободны в выражении своего мнения. Эндрюс, чье описание выборов сходно с приведенным выше, тем не менее справедливо завершает его словами: «Более чем вероятно, что влиятельные «управляющие и руководители плантаций» делали указания относительно избрания представителей своих плантаций и, вероятно, контролировали голосование в их пределах»[200]. Примечательно, что спикером ассамблеи депутаты избрали члена совета и секретаря колонии Джона Пори, второе должностное лицо в Виргинии после губернатора.

Первая сессия Генеральной ассамблеи состоялась 30 июня – 4 августа 1619 г. На ней были представлены четыре поселка (сити, тауна) и семь частных плантаций (хандрид). Всего 30 депутатов (бэрджис), один из которых умер в дни работы ассамблеи[201]. Представители «Плантации Мартина» в ее работе не участвовали. Их не допустили, так как патент капитана не соответствовал нормам земледержания, принятым к тому времени[202]. Ассамблея приняла серию законов[203], правда, в немалой степени это сводилось к одобрению инструкций и рекомендаций, присланных в колонию компанией.

Часть законов касалась моральной сферы. Здесь были статьи, направленные против безделья, пьянства, азартных игр, излишней роскоши в одежде, богохульства, сквернословия. Имелись статьи, которыми стремились поддержать в колонистах уважение к церкви, двинуть вперед дело обращения индейцев в христианство. А. С. Самойло, пожалуй, прав, когда усматривает в этих мерах влияние кальвинизма, все более укоренявшегося в Англии[204]. Но нам кажется, что в основе этих мер лежала подневольность жизни и труда большинства колонистов, порождавшая стремление избавиться от нее, найдя выход чувствам и страстям в занятиях, которые отвлекали от тяжелой обыденности. Вводимые правила преследовали цель сковать жизнь работника, направить ее только на служение хозяину. Если во времена Дейла, Гейтса и Эргалла драконовские законы касались всех колонистов, находившихся в более или менее одинаковом положении, то теперь эти законы были направлгны главным образом против сервентов и тенантов компании. Среди мер наказания особенно настоятельно вводился штраф. Это позволяло имущему откупиться от наказания. Неимущий подвергался телесному наказанию или осуждался на дополнительный срок принудительного труда.

Социальное законодательство ассамблеи предписывало зарегистрировать всех сервентов Виргинии и впредь регистрировать всех прибывающих с указанием даты окончания срока контрактов, чтобы предотвратить всякую возможность уклонения от обязательств. Несоблюдение сервентами и тенантами условий контрактов, заключенных в Англии, предписывалось наказывать по усмотрению губернатора и совета колонии. Сервент, который договорился еще в Англии служить кому-либо, но, приехав в Виргинию, почему-либо нанялся к кому-то другому, наказывался отбыванием службы по обоим контрактам. Под угрозой наказания запрещалось сманивать чужих сервентов и тенантов. При этом наказывали и соблазнившего, и соблазненного.

Статья, направленная против «лентяев», имела характерное дополнение: «…Всякий, кто будет признан бездельником или уклоняющимся от обязательств, даже если он окажется свободным человеком, может быть вполне законно той корпорацией или поселением, к которому он принадлежит, передан какому-нибудь хозяину, которому он должен служить за жалованье, пока не проявит очевидных признаков исправления». Все это говорит о заинтересованности в эксплуатации сервентов, о желании оставить их за хозяевами, увеличить число рабочих рук на плантациях.

Сервентам категорически запрещалось торговать с индейцами. При нарушении запрета, если хозяин не выплачивал штрафа, их подвергали бичеванию. Сервент женщина или девушка не имела права выходить замуж без разрешения родителей, хозяина, местных властей и священника. Если последний совершал обряд без соблюдения этого правила, он подлежал суровому осуждению со стороны губернатора и совета колонии. Кустари и всевозможные специалисты, прибывшие и прибывавшие в Виргинию после отъезда из нее Дейла, были обязаны продолжать работать на какого-либо хозяина, получая плату «в соответствии с качеством работы». Качество же ее определял хозяин, а в случае конфликта — губернатор и совет колонии, что, естественно, не сулило работнику поблажек.

Как и законы, интересам хозяев служила судебная практика ассамблеи, которой она занялась явочным порядком. Когда один из землевладельцев пожаловался ассамблее на грубость и нерадивость своего сервента, то она приняла постановление каждодневно пороть последнего при четырех днях стояния у столба с прибитыми ушами[205]. В то же время ассамблея сочла нужным объявить, что считает неприемлемыми телесные наказания для «достойных людей» (men of quality) и несение военной службы «старыми колонистами»[206].

Часть законов касалась взаимоотношений с индейцами. Сурово пресекалось все, что хоть в какой-то мере могло усилить коренных жителей перед лицом европейцев: продажа аборигенам всех видов оружия и собак, установление с ними слишком близких отношений, неконтролируемое и неограниченное их присутствие и проживание в поселках. Предписывалось соблюдать исключительную бдительность, так как, «хотя некоторые из них могут быть и хорошими людьми, они чрезвычайно вероломный народ и, совершив зло, умеют быстро скрыться». Эти законы — результат все обострявшихся отношений с индейцами, о чем еще пойдет речь.

Законодатели старались принять меры против спекулятивной деятельности «Мэгезин». Объявили табак платежным средством, так как денег у колонистов почти не было. Постановили доставлять табак в склады компании по твердым ценам: высший сорт — по 3 ш., низший — по 18 пенс, за фунт.

Землевладельцев обязали иметь в запасе с каждого урожая 1 баррель зерна для обмена или продажи на случай, если в колонии возникнет острая необходимость в нем (обязательство не касалось живущих в колонии первый год). Без разрешения губернатора запрещалось забивать скот. Так находил выражение неизбывный страх колонистов перед угрозой голода.

Разделяя мнение Крэвена об основных причинах проведения реформ в колонии, подтверждая его приведенными фактами, считаем, однако, нужным добавить, что попытка компании решить стоявшие перед ней задачи учреждением Генеральной ассамблеи, хотя и не была осознанным стремлением к насаждению в Америке освободительных идей и демократических институтов, к ослаблению эксплуатации сервентов и тенантов, тем не менее являлась составной частью прогрессивного для того времени процесса — процесса буржуазного развития. Именно в ходе этого процесса возникла и эволюционировала сама Виргинская компания, возникали идеи «народного представительства», пусть весьма ограниченного, а вместе с этим родилась и виргинская Генеральная ассамблея, или Ассамблея представителей колонии.

ГАВА ЧЕТВЕРТАЯ «ВЗЛЕТ» И БАНКРОТСТВО

Новая система земледержания и землевладения, а также некоторое расширение прав колонистов — при продолжавшем ухудшаться положении народных масс в Англии и жадном стремлении к земле — активизировали колонизацию. Составлялись новые ассоциации, увеличилось число выданных патентов на землю, облегчился набор поселенцев. Удалось собрать 1,5 тыс. ф. ст. на создание упоминавшегося «индейского колледжа»[207].

Казалось, компания обрела новое дыхание. И как раз в это время среди ее руководителей и наиболее влиятельных активных членов произошел раскол по намечавшейся уже ранее линии: Томас Смит — Эдвин Сэндис. Их расхождения усилились при обсуждении и утверждении реформ и привели к разрыву, когда Сэндис начал настаивать на проведении дополнительных мер, которые стимулировали бы экономическую жизнь колонии. Кроме прежних влиятельных союзников, Сэндис приобрел новых. Держатели одной-двух акций, порой вносившие за них свои последние сбережения, видели в реформах единственный шанс на удачу. Они были не прочь отделаться от самоуправства старых «тузов» компании, которые не сумели сделать ее прибыльной, но вели себя как хозяева, при явных с их стороны финансовых и прочих злоупотреблениях, что показала ревизия[208]. Учитывая влияние, связи и опыт Смита, его противники незадолго до предстоящего отчетного собрания, используя свое большинство, сумели утвердить новую процедуру голосования: поднятие рук было заменено тайной баллотировкой. Наличие одного голоса у каждого держателя акций независимо от их числа позволило Сэндису, который вел за собой мелких акционеров, одержать победу. 28 апреля 1619 г. он был избран казначеем[209].

Выборы проходили в соответствии с новыми правилами, которые официально были приняты несколько позже, 7 июня, и после некоторых дополнений и изменений зафиксированы в документе, получившем название «Приказы и установления с целью лучшего управления делами компании, находящейся в Лондоне»[210]. В документе получила развитие система управления, установленная еще в 1612 г., по которой квартальное собрание акционеров оказывалось фактически главным органом, определявшим деятельность компании, избиравшим всех главных ее служащих (теперь тайным голосованием).

Проведение этих собраний подчинялось отныне строгому распорядку. Они начинались в 2 часа дня, и после 6 часов вечера запрещалось ставить на обсуждение важные вопросы. Здесь, как правило, утверждались решения обычных собраний. Несколько сузились обязанности и полномочия казначея, который не решал теперь важные вопросы. Он лишь подготавливал для их рассмотрения соответствующие заседания Виргинского совета, а также собрания компании, на которых, правда, председательствовал.

Согласно новым правилам должность помощника казначея[211] стала постоянной. Ее занял союзник Сэндиса Джон Феррар (с 1622 г. — его брат Николас). На помощника и состоявший при нем Комитет шестнадцати (ежегодно обновлялся на ¼) ложилась значительная доля обязанностей, исполнявшихся ранее казначеем. Учреждался институт ревизоров. Пятеро из них избирались собранием, двое назначались из состава Виргинского совета. Все это говорило о стремлении не только повысить роль квартальных собраний, но и поставить под наблюдение ранее фактически не контролируемую деятельность казначея.

Для исполнения канцелярской и бухгалтерской работы компания ввела оплачиваемые должности низших служащих: секретаря, который вел и хранил протоколы (records) всех собраний и совещаний, архивариуса, делопроизводителя, счетовода и посыльного. Регулярная оплата высших должностей правилами не предусматривалась. Исполнявших эти должности поощряли от случая к случаю. Для этого требовались решения квартальных собраний, которые награждали «за заслуги» акциями или земельными наделами в Виргинии.

Виргинский совет формально оставался верховным правящим органом компании, утверждавшим и скреплявшим печатью важнейшие постановления, предлагавшиеся собраниями или правлением и подготовленные для него специально выделенными комитетами. Однако его действительное участие в делах становилось все незаметнее, и он все больше превращался в репрезентативный, а не рабочий орган. К собранию перешло право пополнения выбывавших по какой-либо причине членов совета (ранее назначенных королем пожизненно). Собрание обязано было, правда, избирать новых членов из числа лордов или высокопоставленных лиц (principall Magistrate), но с существенной оговоркой: они должны были не менее чем за год до этого активно проявить себя в делах компании или на службе в Виргинии, получив одобрение своей деятельности. Для работы Виргинского совета достаточен был кворум в семь человек. Так как казначей являлся членом совета, а в совете были его единомышленники, можно полагать, что он использовал возможность созывать «своих» людей.

Став казначеем, Сэндис проявил исключительную энергию, действовал с большим размахом. Не возлагая никаких надежд на открытие в Виргинии золотых россыпей или водного пути к сокровищам Востока, он, судя по всему, решил в кратчайший срок осуществить давний проект Р. Джонсона и превратить колонию в поставщика необходимых Англии товаров, сбывая которые компания добилась бы давно ожидаемых прибылей. В его планы входило как можно скорее увеличить население Виргинии, по мере возможности специалистами, способными наладить регулярную эксплуатацию имевшихся там ресурсов; увеличить эти ресурсы разведением новых культур; сделать «общую землю» гарантом поступления доходов, покрывающих хотя бы текущие затраты.

В 1619 г. в Виргинию отправили 1216 человек, из них 871 за счет компании, в том числе 650 на «общую землю»; тогда же 90 женщин, а на следующий год еще 100 — будущих жен колонистов[212]. Везли в колонию и детей в качестве слуг и «учеников-подмастерьев», которые после семи лет обучения земледелию или ремеслу должны были еще семь лет оставаться тенантами компании, после чего им полагался земельный надел в 25 акров при ежегодной ренте в 6 пенс, и свобода в выборе занятий[213]. Посылали, как и прежде, немало преступников, людей с сомнительной репутацией, людей, не имевших трудовых навыков. Но стараниями Сэндиса в Виргинию приезжало теперь гораздо больше специалистов: земледельцев, плотников, виноделов (с 10 тыс. лоз лучших сортов), лекарей, льноводов, мыловаров, смолокуров, корабельщиков, бондарей, дубильщиков, гончаров, горняков, рыбаков, солеваров, шелководов, стекольщиков и др. К 1623 г. всего в колонию отправили 3,5 тыс. человек[214]. Стимулировалось развитие самых различных отраслей хозяйства[215], в частности земледелия, скотоводства, рыболовства, чтобы поселенцы могли обеспечить себя продуктами питания. С той же целью издавали распоряжения ограничить посадки табака.

Из Виргинии приходили обнадеживающие известия. Джон Пори писал 16 сентября 1619 г.:«…Мы не последние нищие на свете: наш здешний джеймстаунский пастух прогуливается по воскресеньям весь разодетый в новый яркий шелк, а жена одного из поселенцев, который в Англии промышлял «черной магией», не как ученый, а в качестве угольщика в Кройдоне, носит свою шляпу с ниткой жемчуга вместо ленты и соответствующий шелковый костюм»[216]. Росла уверенность в успехе и на берегах Темзы. Френсис Бэкон говорил, выступая в парламенте 3 февраля 1620 г.: «Во времена Его Величества королевство впервые получило целый край или область в Новом Свете путем колонизации Виргинии и островов Соммерса. И в земных царствах и в царстве небесном порой горчичное зерно превращается в большое дерево. Кто знает?»[217] В июле того же года компания опубликовала «Декларацию о состоянии колонии и делах Виргинии», где утверждалось, что положение колонии, благодаря стараниям правления компании, губернатора и колонистов, внушает уверенность в росте и процветании заморского владения[218].

За три месяца до опубликования декларации, 17 мая 1620 г.произошло многозначительное событие. Когда члены компании собрались на отчетное годовое собрание, они получили королевское повеление не избирать вновь своим казначеем Эдвина Сэндиса, а вернуться к кандидатуре Томаса Смита или избрать из троих других: Роберта Джонсона, Томаса Ру и Мориса Эбботта. Иначе говоря, сказались интриги противников Сэндиса, к которым теперь присоединился могучий клан Ричей и их клевреты[219]. Действенность их интриг повышалась, вероятно, из-за политической оппозиции Сэндиса королю в парламенте. Вмешательство Якова I было неожиданным, не имело формального повода и никак не объяснялось. Большинство членов компании восприняли его как покушение на их права, но не посмели бросить королю открытый вызов, отказавшись подчиниться монаршей воле. Но ее и не выполнили. Просто не стали избирать казначея, одновременно выделив специальный комитет для объяснения с королем. Последний не пожелал выслушать жалобу. Тогда 28 июня собрание избрало казначеем графа Саутгемптона, что внешне выглядело компромиссным решением возникшей проблемы. На деле это было одобрением деятельности Сэндиса: Саутгемптон являлся его союзником и единомышленником, в значительной мере подставным лицом. За спиной графа Сэндис, внушивший к себе своими планами и энергией доверие большинства акционеров, продолжал руководить компанией.

Его не обескуражил выпад короля и даже финансовые затруднения, унаследованные от старого казначея и катастрофически растущие по мере осуществления намеченной программы. Так как акции почти не раскупались, он пытался оживить лотерею, и действительно компания получила от нее в 1620/21 финансовом году 8 тыс. ф. ст. из бюджета в 18 тыс. Принимались меры, чтобы получить деньги с подписчиков-должников, за которыми числилось 16 тыс. ф. ст. Велись переговоры с епископами о субсидировании ими миссионерской деятельности[220].

При всех стараниях Сэндиса только средства, полученные от лотереи, являлись наличным фондом, который мог быть использован для дальнейшего финансирования колониального предприятия. Он расходовался главным образом на отправку новых колонистов. Неожиданно компания лишилась и этого источника средств. В марте 1621 г. лотерея как мероприятие, дававшее возможность к злоупотреблениям, вызывавшее нездоровый ажиотаж и бесчисленные жалобы, была ликвидирована правительственным распоряжением[221]. Трудно сказать, было ли это новым выпадом короля, но во всяком случае казна компании в результате оказалась в таком плачевном положении, что помощник казначея Феррар не смог подготовить годового финансового отчета. Акции, стоившие по номиналу 12 ф. 10 ш., продавались по 40–50 ш.[222]

К тому времени поступавшие из колонии сообщения, прежде полные оптимизма, делались все тревожнее. Еще в разгар оживленной деятельности компании капитан Томас Дермер, посетивший Джеймстаун, писал оттуда в конце 1619 г.: «…Развитие Виргинии не отвечает надеждам. Нечему радоваться, если здешние раздоры, а также кровожадные индейцы и гибельные болезни препятствуют осуществлению благородных и тщательно продуманных стремлений»[223]. С тех пор положение изменилось к худшему.

Прибытие в Виргинию значительного числа новых поселенцев создало многочисленные трудности. Отправляя людей, в Лондоне по халатности, а главным образом из экономии и нехватки средств, не заботились должным образом о снаряжении, экипировке и санитарной проверке будущих поселенцев. В Джеймстауне в свою очередь не имели ни времени, ни возможности для обеспечения, размещения и лечения прибывавших, для их целесообразного распределения на работу. В результате часть путешественников погибала еще в пути. Приехавшие больными заражали старых колонистов. Здоровые, но ослабленные дорогой, сваливались, скошенные лихорадкой — бичом Джеймстауна. Из-за нехватки жилищ многие оставались под открытым небом. Те, кого размещали у старожилов, стесняли своих хозяев.

Однако главной и самой неразрешимой оставалась проблема пропитания. В Виргинии она была перманентной, то чуть упрощаясь, то вырастая в смертельную опасность. Такой она угрожала стать и на этот раз. Тем более что, посылая людей, компания не считалась со временем года, и они очень часто прибывали как раз тогда, когда заканчивались и без того скудные запасы последнего урожая. Для прокормления новичков был установлен строгий рацион, а так как и это не спасало положения, то их распределяли по частным плантациям независимо от специальности, где они работали в качестве сервентов, получая за тяжелый труд немного кукурузы и несколько фунтов табака, служившего деньгами. Обо всем этом сообщал в Лондон губернатор Ирдлп. В письме Сэндису от 7 июня 1620 г. он с тревогой отмечал, что, считая себя обманутыми, «люди близки к мятежу… Я при всем старании не смогу осуществить Ваши проекты»[224].

Верно, как представляется, оценил особенность положения американский историк Эдмунд С. Морган: «…Проблема состояла не только в наличии или отсутствии запасов. Она состояла также в том, кто располагал запасами и кто мог платить за них. В год, когда запасов хватало в избытке[225], губернатор и совет колонии оказались неспособными или не пожелали использовать 50 человек, прибывших без запасов, в то время как другие виргинцы оказались способными на это и пожелали сделать это. Огромная нехватка запасов, которой мы приписываем неудачу программы Сэндиса, была не абсолютной их нехваткой, не все виргинцы страдали от нее в равной степени. Это была нехватка, от которой страдала компания и зависящие от нее люди, но эта же нехватка открывала большие возможности для частных предпринимателей (for private enterpreneurs), а также для руководителей колонии, которые умели использовать общую беду для собственной выгоды»[226].

Не забудем этого важного вывода. Он облегчит понимание тех изменений в жизни колонии, которые станут очевиднее в последующие годы. Добавим только, что приблизительно через год после получения Сэндисом упомянутого письма губернатор утвердил, «по совету благоразумных людей», распоряжение, которым устанавливался максимум оплаты труда за день (без указания числа часов работы!) для мастеровых-специалистов (пильщиков, каменщиков, портных, плотников и т. д.). В документе содержалось специальное указание: «Сервентам мастеров всех перечисленных специальностей следует выплачивать четвертую часть получаемого за день работы их хозяевами»[227]. «Благоразумными людьми» были, несомненно, те самые люди, которых члены Генеральной ассамблеи называли «достойными людьми».

Правление компании не придало должного значения тревожным предупреждениям, идущим из Виргинии. Оно продолжало хлопотать об отправке туда новых поселенцев. Весной 1621 г. компания обратилась в парламент с просьбой принять решение о высылке в колонию людей, «сильно обременяющих» Англию своей бедностью и возрастающим числом[228]. Для составления законопроекта был создан специальный парламентский комитет. На этом, однако, дело приостановилось.

Писал из Виргинии о тамошних трудностях не один Ирдли, писали не только Сэндису[229]. Возрождение Виргинии стало многим казаться сомнительным. В него еще, правда, верили в какой-то мере новые руководители компании. Когда к Феррару 31 октября 1621 г. пришли обеспокоенные акционеры, он убеждал их «не отчаиваться» и заверял, что «Бог, который покровительствует Виргинии, направит все к лучшему»[230]. Но это было скорее упование, чем убежденность.

«Бог» и энергия Сэндиса оставались последними резервами компании. К 1622 г. стало очевидным, что оживление в делах, наметившееся после 1619 г., не привело к существенному перелому. Наступил новый спад. Казна была пуста. Колония переживала большие трудности. Обнадеживающие начинания потерпели фиаско. Горнорабочие, посланные добывать в Виргинии железо и основывать медеплавильные мастерские, частью погибли в пути, а достигшие Америки так и не сумели приступить к делу. Ремесленники почти не использовали своего мастерства, запятые устройством на новом месте и добыванием куска хлеба любой работой. Провалилась попытка обеспечить новой подпиской на акции отправку в Виргинию итальянских стекольщиков. Семилетний срок службы при чрезвычайно трудных условиях жизни, жестокости и произволе хозяев и надсмотрщиков, при большой смертности лишал уверенности на перемены к лучшему, на возможность владеть земельным наделом. Все это вселяло уныние, лишало стимула к работе. В создавшихся условиях Ирдли просил освободить его от исполняемых обязанностей. Правление компании для собственного утешения сочло, что он едва ли не главный виновник неудач, и удовлетворило его просьбу. Он остался в колонии.

Новым губернатором избрали Френсиса Вайатта, который 18 ноября 1621 г. приплыл в колонию, где пробыл до 1626 г. Инструкции для него (от 24 и 25 июля[231]) были полны оптимизма. В них выражалась уверенность, что усилия, которые предполагает сделать компания и которые приложит губернатор, неизбежно приведут к осуществлению задуманных планов. С Вайаттом в качестве казначея колонии ехал брат Эдвина Сэндиса Джордж Сэндис[232]. В его задачу прежде всего входило собрать квит-ренту[233].

Это была почти последняя надежда на пополнение казны. Была, правда, еще одна надежда, которая поддерживала дух Сэндиса, — табак[234]. Тот самый табак, разведение которого старались все время ограничить и который вопреки этому все ощутимее занимал первое место среди производимых в колонии товаров.

В 1619 г. в связи с истечением льготного срока на ввоз в Англию товаров из Виргинии ее табак облагался пошлиной в 1 ш. за фунт. Виргинский табак из-за его невысокой сортности продавался значительно дешевле иностранного — 3 ш. за фунт (испанский — 20 ш.). С учетом транспортных и других расходов продажа фунта табака давала прибыль не больше 2 ш. Введенная пошлина уменьшала ее вдвое. Виргинская компания попыталась ввозить свой табак в Нидерланды, минуя английскую королевскую таможню. Эту попытку пресек приказ Тайного совета от 24 октября 1612 г.[235] Переговоры с правительством об уменьшении пошлины не дали результатов. Тогда Сэндис, общепризнанный лидер борьбы против королевских монополий, ради спасения виргинского предприятия предложил предоставить Виргинской компании и Компании островов Соммерса (ее налоговые льготы истекали в 1622 г.) монополию на все снабжение Англии табаком, включая в определенной пропорции доставку испанского табака, от ввоза которого по политическим и коммерческим мотивам не хотело отказываться правительство. Выращивание табака в Англии и Ирландии предполагалось запретить.

Компания, ввозя в метрополию от 40 тыс. до 60 тыс. ф. табака, должна была выплачивать королю, как предусматривал проект «табачного контракта», 6 пенс, с фунта скрученного и 4 пенса с фунта листового табака, а также треть суммы, полученной от продажи всего импортируемого табака. Король со своей стороны должен был оплачивать треть расходов, которые несли бы поставщики с момента прибытия груза в Англию до момента доставки его покупателям (разгрузка, хранение, сортировка, транспортировка), треть жалованья используемых в это время служащих, а также треть судебных издержек и других расходов, возможных при урегулировании правовых вопросов.

Проект встретил решительное сопротивление старых противников Сэндиса, особенно Томаса Смита и Ричей, которые вместе со своими союзниками и ставленниками являлись главными акционерами Компании островов Соммерса. Так как бермудский табак производился в меньшем количестве и был по своим качествам ниже виргинского, они боялись быть вытесненными с табачного рынка Англии и не желали нести равные расходы. Некоторые не хотели мириться с необходимостью ввозить испанский табак. Иные считали слишком большой королевскую долю доходов. Тем не менее собрание членов обеих компаний после долгих дебатов 27 ноября 1622 г. утвердило контракт[236].

Эта победа Сэндиса уже не играла существенной роли в судьбе Виргинской компании. В марте 1622 г. индейцы напали на английскую колонию и подвергли ее опустошению. В американской историографии это событие получило название «бойни 1622 г.» Погибло 347 колонистов[237]. Столько же, если не больше, умерло несколько позже от голода и лишений. Значительная часть имущества и строений были уничтожены огнем. На руках у оставшихся в живых, в том числе женщин, оказались раненые, больные, дети, голодные и без крова.

Известие о «бойне», достигшее Англии, явилось толчком, опрокинувшим ширмы, которыми компания прикрывала истинное положение. Финансовое банкротство было налицо. О сборе ренты после «бойни» не могло идти и речи. Дело с «табачным контрактом» тогда еще почти не продвигалось. Колония перманентно испытывала трудности и, как выяснилось, оказалась совершенно неспособной к действенной обороне. А ведь кроме индейцев можно было ожидать нападения более грозных противников: испанцев — с юга, голландцев и французов — с севера, где они уже нарушали границы Виргинии. Разоренную колонию после трагической весны и тяжелого лета ожидала страшная голодная зима.

Трудно сказать, рассчитывало ли на что-то правление компании («табачный контракт»?), боялось ли признаться в постигшем ее банкротстве или не могло в него поверить, но после «бойни» оно выпустило новую «Декларацию о состоянии колонии и делах Виргинии»[238]. В декларации повторялись все прежние доводы в пользу колонизации (климат, плодородие и т. д.), отмечались заслуги компании, сумевшей отправить за океан значительное число поселенцев. «Бойня» представлялась случайным событием, вызванным нерадивостью, неосторожностью и распущенностью колонистов, получивших полезный урок, который научит их усердию и бдительности. Приблизительно такого же содержания письмо отправили в Виргинию, одновременно напоминая, что отсутствие у компании средств лишает ее возможности чем-либо поддержать колонистов; умудренные опытом, они должны найти в себе силы, чтобы прокормиться и пополнить казну компании: «Пролитая кровь оплодотворит плантацию… Мы убеждены, что было бы грехом и неуважением к памяти павших забросить, не завершив его, дело, за которое отдали жизнь так много наших братьев».

Бравада и цинизм не могли обмануть надолго даже самих руководителей компании. В октябре 1622 г. Феррар сообщил Сэндису, которого тогда не было в Лондоне, «об отчаянном положении Виргинии»[239]. Не лучшими были финансовые дела компании.

Враги Сэндиса решили свести наконец с ним счеты, захватить компанию в свои руки. Их стимулировал к этому успех Сэндиса в деле с «табачным контрактом», а также охлаждение к Сэндису части акционеров, которые шли за ним с 1619 г., а теперь считали его обманувшим их надежды. Так как Сэндис уже два года не был официальным руководителем, то направленный против него удар облекался в форму критики деятельности правления компании за весь период со времени ухода с поста казначея сэра Томаса Смита, что одновременно должно было служить реабилитации последнего.

Наступила весна 1623 г. — время отчетного собрания компании. Сэндис, Саутгемптон и Феррар пытались защищаться. Они собирали факты, которые подтверждали бы целесообразность существования виргинского предприятия, говорили бы о его прогрессе. Они судорожно искали новый источник средств, убеждая пайщиков, что лучше сделать еще одно усилие, которое наверняка даст ожидаемый результат, чем оказаться банкротами. В какой-то степени они преуспели. Акционеры, особенно вложившие в дело свои последние сбережения, не хотели мириться с мыслью, что все усилия были напрасны, что неизбежны убытки, для кого-то из них непоправимые, а может быть, роковые. Как показали события, правление компании могло рассчитывать на большинство голосов.

Понимая это, партия Смита — Уорвика начала атаку, не дожидаясь собрания. В начале апреля 1623 г. Роберт Джонсон подал королю петицию, прося его вмешательства в дела компании, обстоявшие, как писал он, из рук вон плохо с того времени, как прекратилось «счастливое», по его словам, правление Томаса Смита: «Наше единство и мир здесь, в Англии, превратились во вражду и раскол, а в Виргинии — в бойню и враждебные действия между туземцами и нашими колонистами»[240]. Вслед за петицией Джонсона отправил королю жалобу на правление компании губернатор островов Соммерса Натаниэл Батлер, назвавший ее «Незамаскированное лицо нашей колонии в Виргинии, каковым оно было зимой 1622 г.»[241] Тогда он лично посетил колонию, и, как утверждал, нашел ее в самом плачевном состоянии с точки зрения обороны, расположения Джеймстауна, общих условий жизни и хозяйства.

Пока жалобы лежали, ожидая королевского решения, противники Сэндиса апеллировали к Тайному совету с просьбой аннулировать «табачный контракт». Они утверждали, что голосование на объединенном собрании компаний в предыдущем году проводилось при нарушении необходимых правил. Учитывая, как видно, плачевные дела виргинского предприятия, влиятельность партии Смита — Уорвика, политическое лицо Сэндиса, а главным образом нежелание короля портить из-за контракта отношения с Испанией, Тайный совет 23 апреля 1623 г. аннулировал его.

Составители жалоб были лично заинтересованные люди: Джонсон — доверенное лицо Томаса Смита, Батлер — графа Уорвика, чьими стараниями он стал губернатором. Тем не менее, даже принимая во внимание их пристрастность, Тайный совет, несомненно, имел основания заняться расследованием. 9 мая он учредил специальную комиссию из шести человек во главе с сэром Уильямом Джонсом — членом суда общих прошений (Court of Common Pleas). С этого момента деятельность правления компании фактически прекратилась, а ее документация оказалась под контролем комиссии. Все время уходило на составление отчетов, на беготню за свидетелями, на явку с показаниями. Сэндис, граф Саутгемптон, лорд Уильям Кавендиш (с 1623 г. казначей Компании островов Соммерса) горячо отстаивали компанию и ее мероприятия последних лет, направленные, как они утверждали, на возрождение и прогресс Виргинии. Они обвиняли противников в развале дела в предшествующий период (1606–1618), а также в саботаже (1618–1623)[242]. На их стороне оказалась Генеральная ассамблея Виргинии и колонисты, получившие землю после проведенных реформ, боявшиеся возвращения к режиму общего принудительного труда и безграничной власти губернатора[243].

Нападавшие говорили о финансовом банкротстве компании, о бедствиях Виргинии. Особенно веско звучало их заявление о катастрофической смертности среди колонистов. Из 4,5 тыс. человек, которые находились в Америке после 1618 г. (около 1 тыс. было там к этому моменту; 3,5 тыс. привезены позже), в живых осталось около 1250 человек[244]. Можно было, конечно, возражать, что и при Смите смертность была не меньшей, но слишком свежа была еще память о «бойне», сократившей число колонистов до 894 и говорившей о пренебрежении делом обороны колонии.

Комиссия признала необходимым принять немедленные меры для исправления неудовлетворительного состояния компании и колонии, без чего банкротство всего предприятия признавалось неминуемым. 8 октября 1623 г. Тайный совет рекомендовал аннулировать хартию компании или по меньшей мере поставить все дело под королевский контроль и лишить компанию льгот, которые она приобрела после 1609 г. 20 октября квартальное собрание, где большинство противников Сэндиса отсутствовали, отвергло рекомендации. 26 апреля 1624 г. Сэндис и его сторонники из числа парламентариев попытались выручить компанию, используя анти-испанские настроения палаты общин. Однако дело компании прямого отношения к обсуждавшимся там вопросам не имело. Поданная петиция не встретила большой поддержки. Ее и вовсе отложили в сторону, когда король в специальном письме от 28 апреля предупредил палату, что вопрос о Виргинской компании он решит сам, вмешательство парламента только осложнит проблему. Скорее всего обе стороны боялись осложнить другую проблему — отношения между Англией и Испанией в момент, когда король наконец отказался от сближения с Мадридом. Дело перешло в королевский суд (Court of King’s Bench), который 24 мая 1624 г. постановил лишить компанию, как обанкротившееся предприятие, всех прав и привилегий, т. е. ликвидировать ее[245].

В заключение следует сказать, что «придворная партия» в борьбе с Сэндисом не прибегала к политическим обвинениям, хотя к этому могли дать повод парламентская деятельность Сэндиса, его связи с религиозными сектантами (об этом пойдет речь в следующей части), а конкретно — донос, поданный Натаниэлу Ричу капитаном Джоном Берграйвом. Капитан приписывал Сэндису намерение создать в Виргинии «свободное государство»[246]. Рич не использовал документа. Сдержанность «придворной партии» определяли, как можно полагать, следующие факторы. Противники в делах Виргинской компании были союзниками в испанском вопросе и в вопросе о церкви — главных вопросах, которые как бы вбирали в себя всю суть тогдашнего политического конфликта в стране. Донос Берграйва не подкреплялся сколько-нибудь солидными аргументами и мог быть просто попыткой свести личные счеты. Король, до сих пор не усматривавший в деятельности компании политических мотивов, вряд ли был в тот момент заинтересован обострять и без того очень сложную ситуацию. Ведь правление компании, защищая себя, уже пыталось использовать недовольство парламента испанской политикой короля.

Сказанное не означает, что Яков I не хотел наказать лидеров компании. Он с основанием считал их своими политическими противниками. Но наказал он не поборников насаждения в Америке «демократии», как определял сторонников Сэндиса А. М. Саймонс[247], а всех, включая «придворную партию» вместе с Ричем, приняв решение, которого, судя по всему, не ожидали те, кто поднимал руку на Сэндиса, — решение о ликвидации Виргинской компании[248]. При этом король ничем не показал своего недовольства «демократическим» институтом — Генеральной ассамблеей Виргинии, а тем более намерения уничтожить ее. Как раз в то время от нее были получены ходатайства, противоречившие королевской воле: о сохранении компании[249]. Как писал Эндрюс, ни король, ни Тайный совет «никогда открыто не возражали против народных форм управления колонии»[250]. Добавим, потому что они не усматривали этих «народных форм». Во всяком случае не считали их сколько-нибудь опасными.

В этой связи представляется неточным утверждение А. С. Самойло, будто только после ликвидации компании и специально с целью насаждения абсолютистских порядков ассамблея была «низведена» до роли «совещательного органа при губернаторе, так как последний имел право налагать «вето» на любое решение или постановление палаты. Действие всех высших колониальных чиновников, ведавших делами Виргинии, не подлежали теперь контролю со стороны представительного органа колонистов»[251]. Но именно так было, как мы знаем, и во времена Виргинской компании. Наоборот, мы увидим, как после ее ликвидации, при всей нелюбви короля к представительным учреждениям, Генеральная ассамблея укрепит свое положение, а одновременно проявит свой далеко не народный характер.

Пока скажем только, что именно тогда, когда решался вопрос о судьбе компании, а следовательно, власть назначенного ею губернатора оказалась как бы под сомнением, Генеральная ассамблея активно функционировала. Она приняла решение об учреждении в округах (corporations) Чарлз-сити и Элизабет-сити первых местных судов[252]. Они должны были, собираясь раз в месяц, решать мелкие уголовные дела и гражданские тяжбы, не выходящие за пределы имущественных претензий, оцениваемых в 100 ф. табака. Судьями должны были стать руководители отдельных селений (the commanders of the places) и лица, назначаемые «губернатором и советом колонии» (узаконенная формула). Верховным судом, судом Джеймстауна и апелляционным судом оставался совет колонии, на котором председательствовал губернатор. При всей ограниченности функций «ежемесячные суды» (Monthly courts), как они именовались, расширяли несколько общественные функции колонистов, конечно, достаточно влиятельных и состоятельных. Ведь только они могли быть «руководителями (командирами) селений»[253]. Из них, конечно, назначали судей губернатор и совет, куда входили именно состоятельные и влиятельные колонисты.

Но вернемся к решению короля о ликвидации Виргинской компании и постараемся ответить на вопрос, почему она потерпела неудачу?

Не потому, что остыл дух колониальной предприимчивости. Именно в 1624 г., когда компания была ликвидирована, вышла в свет книга Джона Смита «Общая история Виргинии», воспевавшая деятельность англичан в Америке. В том же году появилась книга Ричарда Эберна «Очевидный путь колонизации»[254]. Автор приветствовал все колониальные предприятия, но прежде всего рекомендовал сделать английской колонией Ньюфаундленд, а освоить его было по крайней мере не легче, чем Виргинию. В 1625 г. Френсис Бэкон опубликовал свой опыт «О колониях»[255], ценность которых защищал со свойственной ему страстностью, со всей силой своего авторитета. Имея в виду Виргинию, он писал: «…Нет тяжелее греха, как покинуть на волю судеб однажды основанную колонию; не говоря уже о бесчестьи, это означает верную гибель многих невинных». Ликвидировали Виргинскую компанию, но продолжала существовать Компания островов Соммерса, существовали и множились другие компании.

Быть может, Виргинская компания имела плохих руководителей? Нет. Те же люди с успехом вели коммерческие дела, участвовали в правлении других компаний, были опытными парламентариями. Политические мотивы? Таковые не использовались противниками внутри компании и при ее роспуске. Личные? Они играли немалую роль. Но зашла бы вражда так далеко, чтобы осмелиться поставить на карту судьбу предприятия, от которого ждали доходов? Доходов уже не ждали. Здесь находился корень. Он питал всю оппозицию Виргинской компании, с какой бы стороны она ни исходила, в частности недовольство правлением Сэндиса — Саутгемптона. Экономический и финансовый крах, с которым было связано неустройство и неблагополучие колонии, — причина ликвидации Виргинской компании.

Но почему потерпела неудачу именно эта компания?

Бэкон, развивая в упоминавшемся «Опыте» идеи Р. Джонсона, продолжал настаивать на преимуществах того типа колоний, какой хотели создать в Виргинии руководители компании: колонии земледельческой и производящей товары, которые служили бы подспорьем хозяйству метрополии. Бэкон считал нецелесообразным «чересчур много рыться в земле», надеясь найти там золото или серебро, «ибо рудничные предприятия не сулят верной прибыли, а между тем заставляют колонистов пренебрегать другими делами». Говоря о возможных неудачах колонизации, Бэкон наставлял: «Колонизация стран подобна насаждению лесов; ибо при этом приходится отказаться от прибылей лет на двадцать и пожать плоды трудов своих лишь спустя долгое время. Самым пагубным для большей части колоний было низкое и алчное стремление извлекать из них барыши с первых же лет. Разумеется, что и скорой прибылью пренебрегать не годится, но лишь поскольку она совместима с благом колонии, не более».

Кроме «насаждения лесов», Бэкон советовал поразмыслить, «какие из местных продуктов могут быть предметом торговли и давать прибыль, дабы сколько-нибудь окупить первоначальные расходы; но только, как уже было сказано, без ущерба для главного дела, как это было в Виргинии с табаком». «Постыдно и греховно заселять колонию отбросами общества и преступниками… Подобные люди остаются негодяями и вместо работы предаются лености и бесчинствам, поглощают припасы, а вскоре, наскучив всем этим, сообщают на родину ложные вести, порочащие колонию».

Иначе говоря, там, где имелись все условия для создания процветающей колонии, Виргинская компания своей жадностью, колонисты табаководством, а некоторые из них нерадивостью погубили дело «насаждения лесов». Однако «низкое и алчное стремление» к быстрой наживе обнаруживали и другие компании. Виргинская как раз проявила немалое терпение. Что касалось добросовестного труда, то тут не было преимуществ у «процветавших» испанских или каких-либо других колоний. При этом, вопреки рассуждениям Бэкона, опыт учил, что «процветали» именно те колонии, где было найдено золото или серебро (Мексика, Перу), те, где не приходилось тратить время и средства на «насаждение лесов» (земли богатого Востока), в худшем случае те, где условия позволяли за сравнительно короткий срок, при сравнительно небольших издержках и усилиях наладить производство «местных продуктов», в частности табака (вест-индские, включая острова Соммерса).

Виргинская компания потерпела крах именно из-за необходимости «насаждать леса». Компания хотела видеть и стремилась сделать Виргинию источником наживы. Но здесь не оказалось доступных сразу богатств, неверно расценили возникшее табаководство, рабочая сила обходилась дорого, была временной, недостаточной и неустойчивой. Акционерный капитал безостановочно таял, не только не принося прибыли, но и не покрывая насущных расходов.

Виргиния в тогдашних условиях не могла стать составной частью капиталистического предприятия, какое интуитивно проектировал Р. Джонсон и которое интуитивно хотел создать Э. Сэндис, объединив акционерный капитал компании, рабочую силу поселенцев и природные ресурсы колонии. Тем более что хотели наладить для сбыта и получения прибыли производство продуктов и товаров, в которых Англия хотя и нуждалась, но которые она производила сама с меньшими затратами и которые с меньшими затратами имела возможность купить в Европе.

Могла бы существовать Виргинская компания долее, не приведи стечение обстоятельств к ее насильственной ликвидации? Вероятно, могла бы, но неизбежно изменяя хозяйственную ориентацию, уже намечавшуюся проектом о «табачном контракте» и развившуюся позже в плантационное хозяйство; может быть, что почти невероятно, реформируя систему землепользования, которая стимулировала бы колонизацию и зарождение фермерского хозяйства. Как бы там ни было, компания проявила бы все то же «низкое и алчное стремление извлекать барыши».

Суть дела не менялась, расцветала ли в поисках этих барышей Ост-Индская компания, приходила ли в упадок, не сумев обрести их, Виргинская компания.

ГЛАВА ПЯТАЯ «РАССКАЗ О НАСИЛИИ И МОШЕННИЧЕСТВЕ»

В 1624 г. Виргинская компания прекратила свое существование. Это, естественно, должно было вызвать перемены в судьбах колонии. Но первая из важных перемен произошла раньше. Она связана с упомянутым ранее нападением индейцев на англичан весной 1622 г. Корни ее, однако, лежат глубже: в характере взаимоотношений колонистов и аборигенов. О том, как складывались эти взаимоотношения в первые годы колонии, шла речь в гл. II. Суть этих взаимоотношений в целом можно изложить, как сделал автор книги «Происхождение прав на землю. Рассказ о насилии и мошенничестве», в нескольких словах: «Белый человек хотел иметь земли индейцев, и он шел отбирать их. Если его политика вторжения вызывала возмущение или сопротивление краснокожего, то уничтожение краснокожего считалось оправданным»[256]. Насколько позволяет место, проиллюстрируем этот вывод, что одновременно даст возможность коснуться внутренней жизни колонии, о которой с момента отъезда оттуда Смита говорилось лишь в связи с делами Виргинской компании.

Как мы помним, враги автора и героя «Общей истории», изгоняя его из Виргинии, приписали ему подстрекательство индейцев к нападению на англичан. Но Смит уехал, а вражда между поселенцами и аборигенами разгоралась все сильнее. Очевидец, доктор богословия Уильям Симмондс, вспоминал: «Теперь мы поняли, что значило потерять капитана Смита; даже самые главные его недоброжелатели: вместо зерна, провизии и другой помощи (contribution) от дикарей мы получали только смертельные раны от их дубинок и стрел»[257]. Прибытие в 1610 г. лорда Делавэра с подкреплениями несколько изменило положение. «Наши силы стали теперь таковы, что мы оказались способными смирять ярость дикарей и обезвреживать их коварство. Наши укрепления защищали безопасность жителей и противостояли всем нападениям», — писал другой очевидец, Уильям Бокс[258].

Поселившись на земле индейцев, англичане хотели сделать их своими данниками. Так было во времена «потерянной колонии» и капитана Смита. Так было и позже. Не только данниками. По рассказу знакомого нам Ралфа Хеймора, в 1611 г. губернатор Дейл выступил против «причинивших вред» индейцев деревни Апаматук. Неожиданно ворвавшись в эту деревню, англичане убили нескольких ее жителей, не успевших бежать, и принялись за грабеж. Они унесли с собой все обнаруженные запасы зерна. Дейл счёл, что «обладание этим местом, лежащим менее чем в 5 милях от Энрико, может быть очень полезно». «Он решил захватить его и заселить колонистами, немедленно дав ему название Новые Бермуды»[259]. Легко представить себе, что желание индейцев «причинять вред» чужеземцам в результате подобной политики последних могло только увеличиться.

Весной 1613 г. Эргалл предпринял очередную экспедицию к соседним племенам, добывая у них продукты для колонии. В пути, продвигаясь по реке, он познакомился с индейцем Айпазосом (Ipazaws), которого уговорил привести к нему «принцессу» Покахонтас, пообещав ему медный котел. Индеец и его жена, как писал Хеймор, «предательски завлекли бедную невинную Покахонтас на борт судна»[260]. Как только она оказалась там, Эргалл поспешил в Джеймстаун. Зная о привязанности Паухэтана к дочери, объявили ее заложницей. От вождя потребовали, чтобы он вернул всех захваченных пленных, европейское оружие и инструменты, а также обеспечил регулярное снабжение колонии продуктами. Прошло несколько месяцев, а от Паухэтана приходили лишь устные заверения в «вечной дружбе». Решили подкрепить требование военной демонстрацией. Губернатор Дейл отправился к Паухэтану во главе 120 солдат. Покахонтас он взял с собой, чтобы вождь убедился, что она во власти англичан и что она невредима.

После долгого пути по реке незваные гости вступили во «владения» Паухэтана. У одной из деревень их лодки остановил сторожевой отряд индейцев. На вопрос, зачем они явились, англичане ответили: получить обещанный (?) выкуп или взять его силой. Их попросили вернуться домой, а когда те отказались, обстреляли из луков. Хеймор, участвовавший в походе, рассказывал: «Мы быстро подгребли к берегу и, высадившись, сожгли все их дома и уничтожили все, что смогли найти». Индейцы отступили, но на следующий день англичане натолкнулись на сильный заслон из 400 хорошо вооруженных воинов, «которые вовсе не проявили страха». Индейцы предупредили, что, если посланные ими к вождю гонцы принесут боевой приказ, они «будут воевать и защищаться до последней капли крови». Англичане решили ждать, но Паухэтан так и не явился для переговоров. Понимая, что вождь «стремится выиграть время и унести подальше запасы провизии», Дейл повернул обратно, тем более что подходило время посева. Покахонтас осталась пленницей. «Задолго до этого мистер Джон Ролф, благородный джентльмен, человек очень благовоспитанный, влюбился в Покахонтас, а она в него…» Могло быть и так. Во всяком случае ее крестили, и она стала Ребеккой, а в апреле 1614 г. состоялась свадьба. «С этого времени мы жили дружно и торговали как с самим Паухэтаном, так и с его подданными», — вспоминал Хеймор[261].

Склонили к миру и индейцев чикахомини[262] — «сильный, смелый и независимый народ», — которые не признавали над собой власти вождя конфедерации и враждовали с англичанами. Чтобы оградить себя от посягательств Паухэтана, чикахомини согласились стать подданными английского короля и признать губернатора его полномочным представителем при условии, что они будут «управляться собственными законами, которые поддерживаются восемью их старейшинами»[263]. Чикахомини обязались не убивать англичан и не захватывать их в плен; не угонять их скот; выставить 300 воинов в случае нападения на колонию испанцев или других ее врагов; с началом уборки урожая пополнять склад поселенцев маисом «в качестве дани, за что они будут получать ножи и топоры». На старейшин возлагалась личная ответственность за выполнение договора. Колонисты по этому договору на себя никаких обязательств не брали. Они полагали, что сделали достаточно, объявив старейшинам о введении их в дворянское звание. При этом им были вручены красные одеяния и на медной цепи медали с изображением Якова I: процедура, которая посвящаемым говорила не больше, чем когда-то Паухэтану его коронование. Власти колонии это не волновало. Для них было важно подчинить беспокойное племя.

Успехи англичан можно объяснить явным ослаблением влияния и энергии Паухэтана, сильно постаревшего, утратившего веру в возможность действенного сопротивления, искавшего покоя в уступках. Принимая посланца Дейла, уже после того, как он отдал Покахонтас замуж за англичанина, Паухэтан просил передать губернатору, предлагавшему заключить новый мир: «Я рад принять весть о любви и мире, и он будет существовать, пока я жив… Слишком много было убито людей с обеих сторон; больше никогда не будет убитых по моей вине — это говорю я, от которого это зависит, даже если у меня будет много причин для войны, так как я теперь стар и был бы рад закончить свои дни в мире; если вы будете причинять мне вред, я просто уйду от вас, имея в своем владении такую большую страну. Я надеюсь, что, узнав об этом, мой брат будет доволен»[264]. Подобное поведение вождя конфедерации ослабляло и без того непрочные связи объединенных в ней племен. Англичане с их огнестрельным оружием, растущие в числе, представали в глазах индейцев все более неуязвимыми, особенно после смерти Паухэтана, в апреле 1618 г.

В 1616 г., возвращаясь в Англию, Дейл взял с собой Покахонтас и Джона Ролфа. Индейскую «принцессу» встретили в столице с большой помпой. Ее обхаживали высокие сановные особы. Она появлялась при дворе. Когда Покахонтас находилась в Бренфорде, туда, чтобы повидаться с ней, приехал Джон Смит. Их изменившееся общественное положение лишило встречу сердечности. Как выяснилось, Покахонтас долго считала капитана умершим и узнала, что он жив, только на его родине. «Ваши соотечественники очень любят лгать», — заметила она, рассказывая об этом[265].

Покахонтас недолго исполняла роль «символа мира» и «цивилизованной дикарки». В 1617 г. она умерла, заболев оспой, во время сборов к возвращению в Америку. Покахонтас, не считая героинь индейских преданий, — первая женщина, чей образ вошел в американскую историю.

В Виргинии в это время чикахомини решили вновь обрести независимость. Они отказались выполнять заключенный с англичанами договор, ссылаясь на то, что Ирдли, заменивший Дейла на посту губернатора, не имеет достаточных полномочий, чтобы вмешиваться в их жизнь или что-либо им приказывать. Ирдли пригрозил, что направит для усмирения непокорных военную экспедицию. Чикахомини взялись за оружие и пустили его в ход, когда англичане вознамерились собрать с них дань насильно. Англичане призвали на помощь индейцев конфедерации. Те, надеясь задобрить грозных соседей, откликнулись на призыв. Совместными усилиями чикахомини были усмирены.

Хеймор писал: «…Мы теперь могли работать спокойно и в такой безопасности, что индейцы многих племен ежедневно посещали нас и приносили нам, сколько могли, продуктов, а также выражали желание служить проводниками на охоте, а иногда охотились для нас сами»[266]. Через три года, в 1621 г., правление Виргинской компании сообщало: «…Теперь все пишут оттуда с уверенностью и спокойствием о мире с дикарями, и больше нет страха, нет опасности какой-либо измены или военного нападения с их стороны; поэтому все селятся там, где им хочется, и спокойно занимаются своими делами»[267]. Новый губернатор колонии, Френсис Вайатт, прибывший туда осенью того же года, получил от Опеканкана (Opechancanough)[268], который после смерти Паухэтана возглавил конфедерацию, клятвенное заверение: «Скорее упадет небо, чем я нарушу мир»[269].

22 марта 1622 г. индейцы, как обычно, пришли безоружные навестить своих соседей-англичан, принеся им дичь и фрукты, заходили в дома, соглашались присесть к столу — наступало время завтрака. Вдруг в одно и то же время индейцы бросились на англичан, «убивая их их же собственным оружием — с варварской жестокостью, не считаясь с возрастом и полом, будь то мужчины, женщины или дети; при этом нападение было столь неожиданным, что никто или почти никто не смог заметить наносимый ему смертельный удар… Таким образом они убили многих наших колонистов, а также сервентов, находившихся на работе в поле, прекрасно зная* где й кого из наших людей можно найти… Неотвратимым ударом кровавых и варварских рук этого вероломного и бездушного народа было убито 347 мужчин, женщин и детей…», — так повествует «Общая история» Смита[270].

Невредимым остался только Джеймстаун, спасшийся благодаря счастливой случайности. В ночь на 22 марта к индейцу, который служил на плантации колониста Ричарда Пейса, пришел брат. Он склонял его принять участие в нападении. Но индеец Пейса, давно живший среди англичан, крещеный ими и чем-то обязанный хозяину, выдал тому намерения своих соплеменников. Пейс сейчас же тайком отправился в столицу колонии. Когда наутро к ней подошли отряды индейцев, ее жители были готовы к отражению атаки. Не отважившись на штурм укреплений форта, индейцы ушли.

Большинство современников-англичан, а позже немалое число американских историков представляли случившееся результатом добродушной беспечности колонистов и «вероломства» индейцев[271] — «драконов», как названы они после описания «бойни» в «Общей истории». Но не являлась ли внезапность нападения («вероломство») по-своему оправданной военной хитростью индейцев, единственным оставшимся у них средством борьбы? Элден Т. Воген сформулировал это следующим образом: «Они скоро поняли, что у англичан имеются пушки, корабли, стальные мечи и другое оружие, которое делает открытое сопротивление безрассудством»[272]. Добавим: не слишком скоро. Еще первый виргинский историк Роберт Беверли 270 лет назад и знаменитый английский историк Уильям Робертсон 200 лет назад, рассказывая о мартовских событиях 1622 г., употребляли применительно к индейцам слова и выражения: «отпор», «месть», «план мести», «день мести»[273]. Почему? Ответ — в приведенном ранее рассказе Хеймора о разрушении и захвате индейской деревни Апаматук, в словах Паухатана: «Я просто уйду от вас», в заверении Виргинской компании: «Все селятся там, где им хочется», а в конечном счете — в цитировавшемся выводе Чэндлера.

Доброжелательство индейцев, их гостеприимство отмечали все первые английские путешественники в Америку. До начала раздоров, спровоцированных колонистами, они не раз спасали последних от голодной смерти. Мы видели это на примере раннего Джеймстауна. В течение 10 лет после основания этого поселения потенциально силы индейцев превосходили силы англичан. Будь первые более сплоченными, менее простодушными, сознавай они последствия чужеземного вторжения, Джеймстаун мог, вероятно, погибнуть, как погибла первая английская колония Рэли на о-ве Роанок, как колония Плимутской компании на р. Сагадахок. Этого не случилось главным образом потому, что колонизация Виргинии приобрела регулярный характер. Англичан стало много больше. Они приобрели опыт жизни в новой стране, лучше узнали индейцев, научились разъединять и обманывать их. Словом, сделались сильнее и уверенней.

Индейцы отступали в глубь страны, на места, менее удобные для ведения привычного им хозяйства и образа жизни. По неписаным, но твердым законам аборигенов, каждое племя имело свой точно определенный регион оседлости и миграции, где его члены занимались земледелием, охотой и рыболовством. За пределами этого региона обитало другое племя, защищавшее свою землю.

Таким образом индейцы, отступавшие от англичан, независимо от своего желания, провоцировали и так нередкие межплеменные войны. Это ослабляло их и без того раздробленные силы, противостоящие чужеземцам. Что, кроме военной хитрости, мог применить рискнувший на решительную борьбу с ними?

Опеканкан задумал осуществить то, о чем, по словам знакомого нам Вартона, индейские вожди начали помышлять еще во времена Джона Смита: «как наилучшим образом избавиться от неминуемого ига», как «отстоять свободу, которая была под угрозой».

И Опеканкан прибег к военной хитрости.

Кроме общих веских причин желать избавления от чужеземцев, у индейцев был непосредственный повод для возмущения. Дней за десять до 22 марта произошло кровавое событие на ферме колониста Моргана. Из-за чего оно произошло, точно неизвестно, но в результате погиб индеец Намметан (Nammetanow)[274] — один из самых выдающихся вождей конфедерации, ее военачальник. Опеканкан потребовал наказать убийц. Англичане ответили угрозами[275]. Иначе говоря, кроме всех прочих, индейцам нанесли еще одну обиду, вероятно для них нестерпимую.

Джон Дэйли Барк писал в начале XIX в.: «Несмотря на обвинения в варварстве и предательстве, которые приписывали индейцам Виргинии, несмотря на обвинения в жестокости и тирании, которыми наделяли Паухэтана ранние историки, не было приведено ни одного факта в подтверждение этих обвинений; в то же самое время в отдельных случаях с наивной непоследовательностью, которую трудно понять, те же самые авторы с восхищением говорят о строгом порядке, царившем во всех племенах, из которых состояла империя Паухэтана; они признают также, что этот порядок и всеобщая безопасность проистекали из беспрекословного соблюдения обычаев, которые время сделало законами и которые были одинаково обязательны для короля и народа»[276]. Вот что сообщал о преемнике Паухэтана Беверли: «Этот Опеканкан отличался высоким ростом, благородной наружностью и чрезвычайными способностями. Хотя он и не умел писать (индейцы не умеют этого делать), тем не менее он в совершенстве владел искусством управлять своими дикими соотечественниками… Он сохранял мужество до последнего мгновения своей жизни…»[277].

Если говорить о «вероломстве», разве не было таковым похищение колонистами Покахонтас? Жестокая «бойня»? Но разве не была таковой расправа над жителями деревни Апаматук и многих-многих других? Разве англичанам, да и вообще европейцам, нужно было занимать вероломства и жестокости? Они не скупились на них по отношению друг к другу. За полвека до описываемых событий великий французский мыслитель Мишель Монтень, сопоставляя нравы европейцев и индейцев, подчеркивал в своих «Опытах», что в нравах индейцев «нет ничего варварского и дикого, если только не считать варварством то, что нам не привычно… Они дики в том смысле, в каком дики растущие на свободе, естественным образом, плоды… Мы можем, конечно, называть жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения требований разума, но не на основании сравнения с нами, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»[278]. Напомним, что Монтень имел в виду индейцев-каннибалов. Те, с которыми англичане встретились в Северной Америке, не относились к таковым.

Но вернемся в Виргинию. По словам Робертсона, индейцы, «исполняя свой план, не проявили храбрости, равной сообразительности и искусству, которые они проявили, подготавливая его». Это не только спасло Джеймстаун, но и позволило англичанам сосредоточиться в его крепости, прийти в себя и начать контрнаступление: «Все мужчины взялись за оружие. Кровавая война против индейцев началась. Все были проникнуты стремлением уничтожить всю расу, не считаясь с возрастом. Поведение испанцев в южных частях Америки было открыто принято в качестве образца для подражания; и, подобно испанцам, невзирая на принципы веры, чести и гуманности, которые регулируют враждебные действия между цивилизованными нациями и умеряют ярость, англичане считали допустимым все что угодно для достижения своей цели»[279].

Робертсон рассказывал далее о невиданном побоище, которое Беверли назвал «тотальным истреблением индейцев» под «удобным предлогом». Не обошлось и без вероломства: «После нескольких месяцев безрезультатного преследования тех, кому удалось скрыться в лесах, англичане сделали вид, что готовы заключить мир, заверяя в своих добрых намерениях и забвении зла. Они уговорили индейцев вернуться на старые места (их письма хранятся и их действия это доказывают) и сеять на прежних полях вблизи англичан…». Когда индейцы вернулись и уже ожидали нового урожая, англичане «неожиданно напали на них, изрубили в куски тех, кто не смог убежать, а потом полностью уничтожили их посевы»[280]. Мало того, при мнимом заключении мира англичане угостили индейцев отравленным вином, в результате чего умерло около 200 человек[281]. Это ли не вероломство?

Робертсон, Беверли и Барк, хотя в их время еще не утихали войны с «дикарями», описывая «бойню», проявили несомненную беспристрастность, даже сочувствие к индейцам. Многие же английские и американские историки, писавшие об этом событии позже, отказывали индейцам в праве на возмездие. Возмездием они считали только действия колонистов в ответ на «бойню» и как бы не замечали, что она послужила «удобным предлогом» для «тотального истребления индейцев», для попыток их порабощения. А ведь источники, откуда черпались сведения, прямо говорили об этом: «Если раньше мы колебались очищать землю от густого леса, который и им-то не был особенно нужен, то теперь мы можем захватывать их собственные обработанные поля и их дома, которые находятся в лучших местах страны. Кроме того, оленей, индюшек и другой дичи станет гораздо больше, если мы изгоним дикарей из страны… Кроме того, их легче будет цивилизовать, завоевав, чем мирным путем». Цивилизовать же нужно на испанский манер: отнять их землю, силой заставить выполнять «самую тяжелую работу, сделать их рабами», а самим жить, «пользуясь плодами их труда»[282]. Рассуждая таким образом, Смит напоминал, что это было его убеждением с самою начала. А ведь Смит по-своему неплохо относился к индейцам. Но он был «европейцем» и «христианином», а они — «дикарями» и «язычниками». В данном случае — «взбунтовавшимися».

Призыв к расправе и рецепт обращения с индейцами, предложенный Смитом, были повторены правлением Виргинской компании в ее сообщении о событиях 22 марта[283] и приблизительно в то же время автором «Рассказа о варварской бойне, предательски произведенной туземными язычниками над англичанами во время мира и союза…». Ученый, из книги которого мы узнали об этом «Рассказе», писал, что политика, предложенная в нем, проводилась «в последующих войнах против индейцев»[284].

Стремясь подчинить и поработить аборигенов, европейцы прибегали не только к оружию, но и к миссионерской деятельности. В Виргинии, особенно вначале, в официальных документах говорилось о ней как о главной цели колонизации. Практически, однако, миссионерская деятельность ограничилась отдельными случаями «обращения», а также неудавшейся попыткой создания «индейского колледжа», окончившего свое существование во время «бойни», когда был убит единственный миссионер-энтузиаст Джордж Торп. В какой-то мере это объясняется тем, что колония принадлежала акционерной компании, которая не хотела тратиться на священников, ставя перед собой коммерческие цели. Но миссионерская деятельность не получила широкого развития в изучаемый период и в других английских колониях[285]. Основная причина, кроме забот об устройстве на новом месте и сопротивления индейцев, — в особенностях тогдашней церковной и общественной жизни Англии, где велись жаркие теологические и политические споры. Это не создавало условий для единства действий церкви и государства, делавших миссионерскую деятельность в испанских и португальских колониях целенаправленной и выгодной короне, папе и монашеским орденам, которые ее непосредственно осуществляли. Для виргинских колонистов, включая очень немногочисленных приходских священников, такая деятельность была лишь дополнительной нагрузкой и в без того нелегкой жизни. Поэтому политика в отношении индейцев свелась в Виргинии к откровенной узурпации и угнетению. Рассказывая о Виргинии 1627 г., Смит констатировал: «Они не обращают внимания на дикарей»[286]. И очевидец, спустя четверть века: «Индейцы абсолютно подчинены англичанам, являются их данниками, а также по их воле получают своих королей… Никто не должен сомневаться в безопасности здешней жизни»[287].

Оба автора, рекламируя колонию, несколько преувеличили, хотя индейцы действительно отступали и во многом уступали. Но не только поэтому колонисты не «обращали внимания на дикарей». Индейцев не удавалось сделать рабами, как то рекомендовал Смит. Они сопротивлялись порабощению и не могли жить в неволе, быстро погибая, лишенные свободы. Рабство индейцев не стало неотъемлемым и экономически рентабельным институтом в хозяйстве колонии[288]. Неудача в этом деле и возраставшая потребность в рабочих руках послужили тому, что рабство в Виргинии все же появилось. Вначале казавшееся случайным, а через 100 лет ставшее обычным и обязательным: рабство африканских негров.

Первые негры сошли на землю Виргинии в 1619 г. О них упоминается в письме колониста Джона Ролфа, приведенном Смитом в его «Общей истории»: «Приблизительно в конце августа прибыл голландский военный корабль, с которого нам продали 20 негров»[289]. Автор явно не придавал серьезного значения этому событию и упомянул о нем только как о неожиданной новинке. Действительно, присутствие в Виргинии рабов-негров было в тот момент только симптомом грядущих перемен. До конца изучаемого периода институт рабства черных оставался еще в зачаточном состоянии. В 1649 г. в Виргинии насчитывалось около 300 негров, что составляло приблизительно 2% населения колонии (15 тыс.)[290]. Как бы то ни было, есть все основания говорить о постепенном внедрении рабства, которое, даже еще не став существенным элементом социально-экономической структуры, тем не менее не могло не накладывать сразу же определенный отпечаток на взаимоотношения между людьми. Вероятно, с появлением черных рабов если не возник, то стал закрепляться в языке виргинцев термин «белый раб» по отношению к сервентам. Это было не просто аналогией, это было отношением.

Некоторые американские авторы излишне осложняют вопрос, когда, рассуждая на тему, каково было положение первых негров в Виргинии, ссылаются на то, что до 1640 г. в законодательстве колонии не имелось прямых указаний на существование пожизненного рабства негров. Назовем хотя бы Уинтропа Д. Джордана и его книгу «Белый над черным»[291].

Однако совершенно очевидно, что с самого начала негры появились в Виргинии в качестве рабов. Известно, что для продажи в рабство упомянутых 20 негров захватили в Анголе испанские работорговцы. Для той же цели у этих работорговцев их отняли где-то в Вест-Индии голландцы и как рабов продали виргинцам.

У последних не было никаких оснований, покупая раба, стоившего тогда дорого, почему-либо облегчать его участь, делая хотя бы сервентом. Указание на то, что у виргинцев не было личного опыта в определении статута негров, но имелась практика заключения контрактов, ничего не меняет.

Англичане прекрасно знали, что такое институт рабства негров, давно наблюдали его в колониях своих соперников, со времен Елизаветы I сами активно занимались работорговлей, собирались обращать в рабов индейцев и делали «белых рабов» из своих сервентов[292]. Рабство санкционировала церковь[293]. Купленный раб никем другим стать не мог. Поэтому издатель «Общей истории» Смита Эдвард Арбер вслед за приведенными словами Ролфа без тени сомнения пояснял в скобках: «Это было началом введения рабства негров в Виргинии»[294]. «Первые негры, привезенные в Виргинию в 1619 г., с самого начала рассматривались как пожизненные рабы. Они и все другие африканцы, которые прибывали после них…», — так писал автор специального исследования «Свободный негр в Виргинии»[295]. Джордан, не замечая противоречия в собственных суждениях, назвал главу своего труда, в которой рассматривается происхождение рабства негров в английских колониях, «Само собой пришедшее решение»[296].

Законодательство о рабах, первые признаки которого можно обнаружить в Виргинии в 40-х годах XVII в., как это часто бывает, зафиксировало уже существовавшее положение вещей. Другое дело — конкретные формы использования раба, характер взаимоотношений отдельных хозяев и рабов, время и особенности законодательства о рабах, возможность появления в колонии свободного негра, вернее вольноотпущенника (моряк, слуга), процедура освобождения из неволи (решение хозяина, откуп и т. д.), т. е. те элементы, которые могут варьироваться в пределах системы рабства[297].

Любопытная деталь: по данным Брюса[298], во время восстания 1622 г. индейцы не убили ни одного негра, хотя известно, что некоторые из них находились там, где английские колонисты подверглись нападению. Деталь, не дающая материала для каких-либо выводов. Однако можно предположить солидарность угнетенных.

В американской историографии дискутируется вопрос о времени появления в английских колониях Северной Америки расовых предрассудков в отношении черных[299]. В указанных колониях еще не было негров, а расовые предрассудки существовали. Корни этих предрассудков уходили в далекие времена, поддерживались религиозными воззрениями (как и в отношении индейцев), укреплялись включением англичан в работорговлю. Не будь всего этого, не появился бы через 10 лет после прибытия в Виргинию первых негров следующий сохранившийся (!) приговор: «Хью Дэвиса подвергнуть суровому бичеванию перед собранными для этого неграми и другими колонистами: за богопротивное бесчестье и позор для христианина, до которых он опустился, осквернив свое тело, лежа с негритянкой…»[300].

Иногда при оценке влияния рабства негров на судьбы колониального общества американские авторы исходят из расовых воззрений: черным приписывают пороки, которые в этом обществе порождало рабство. Так, известный плодовитый американский историк Томас Дж. Вертенбейкер писал: «Вероятно, самое большое преступление против южных колоний — не ввоз туда рабов, а ввоз негров… Виргиния в течение века белой эмиграции не была обременена чрезмерными трудностями для своего будущего развития…»[301]. Будто негры ехали туда по собственному желанию! Будто для отмены 250-летнего рабства негров не потребовалась гражданская война 1861–1865 гг.! Но это вопросы, уже выходящие за пределы нашей темы.

К новым отличительным признакам в жизни Виргинии, появившимся еще до ликвидации компании (вытеснение и истребление индейцев, появление негров-рабов), неизбежно должны были прибавиться дополнительные, вызванные ее ликвидацией.

ГЛАВА ШЕСТАЯ КОРОЛЕВСКАЯ КОЛОНИЯ: «АРИСТОКРАТЫ» И РАБЫ

Карл I вступил на английский престол 27 марта 1625 г. По утверждению американского историка Лайона Гарднера Тайлера, король «обладал всеми самовластными претензиями своего отца, но, к счастью, он был лично обязан сэру Эдвину Сэндису и Николасу Феррару и ради них хотел быть либеральным к колонистам»[302]. Неизвестно, насколько обоснованно приведенное суждение, но известно, что король прекратил деятельность следственной комиссии, состоявшей из противников Сэндиса, а последнему и Феррару позволил представить «Доклад о старой компании», авторы которого ходатайствовали о возвращении ей отнятых прав и привилегий[303].

Тем не менее после некоторых колебаний Карл I принял решение, подтверждавшее ликвидацию Виргинской компании. Об этом было объявлено 13 мая 1625 г. специальной прокламацией[304]. В ней, кроме того, указывалось, что управление Виргинией и остальными колониями, которые составляют «часть нашей империи», должно быть приведено в соответствие с общими принципами строения государства, а потому король берет это управление «в собственные руки». Виргинский совет в Лондоне и совет колонии сохранялись, но практически управление колонией передавалось губернатору, назначаемому монархом. Иначе говоря, статут Виргинии изменился. Она стала королевской колонией. Постепенно изменялся и ее облик.

Капитан Джон Смит, принимавший близко к сердцу все, что касалось английских колоний в Америке, не мог, разумеется, остаться равнодушным к происходившим там переменам и не поведать о них соотечественникам. Он сделал это, выпуская в 1629 г. дополнение к своей «Общей истории». Однако, касаясь событий, происшедших в любимой им Виргинии, капитан вынужден был констатировать: «К сожалению, я не могу рассказать вам об этом так подробно, как мне хотелось бы. Хотя я и старался получить все возможные сведения и беседовать с теми, кто возвращался оттуда …мало кто мог поведать мне о чем-нибудь, кроме как о месте или местах, где они жили… Об общем положении вещей или о чем-либо заслуживающем внимания большинство из них знало очень мало — во всяком случае, для того чтобы составить подробное описание»[305].

Прошло 260 лет, и уже упоминавшийся нами американский историк Дойл, закончив рассказ о ликвидации Виргинской компании, продолжал: «…Период виргинской истории, к изложению которой мы приступаем, представляется гораздо менее знаменательным в сравнении с тем, который мы излагали выше. Это относится как к сведениям, находящимся в нашем распоряжении, так и к важности и занимательности событий… Мы как бы из яркого дневного света переходим в сумерки»[306].

Начало колонизации Виргинии связано с деятельностью видных и незаурядных людей. Среди них Джон Смит, Ричард Гаклюйт, Эдвин Сэндис, Кристофер Ньюпорт, Роберт Рич и др. Они оставили заметный след не только в истории далекой колонии, но и самой метрополии. Источники того периода своей многочисленностью, яркостью и содержательностью были особенно привлекательны для историков.

Ликвидация Виргинской компании (с этой компанией были связаны упоминавшиеся лица), а также события в Англии (в них эти лица активно участвовали), от роспуска в 1625 г. первого парламента царствования Карла I до гражданской войны 1642–1649 гг., способствовали охлаждению интереса англичан к Виргинии и ослаблению связи последней с метрополией. Колония в глазах англичан стала выглядеть глухой провинцией. Внимание жителей самой колонии поглощалось тогда восстановлением потерь, вызванных «бойней 1622 г.», приспособлением к новым условиям.

Как писал тот же Дойл, «жизнь колонистов не требовала героизма и не открывала для них простора»[307].

Провинциальность колониальной жизни, ее рутинность, неустроенность многих поселенцев, а также незначительное число грамотных людей[308] (не говоря уже об образованных; даже священники были наперечет[309]) наложили отпечаток на сохранившиеся источники, лишили события прежней яркости, непосредственной привлекательности не только для посторонних наблюдателей, но и для самих виргинцев. Источники, говоря словами Смита, повествовали о «месте и местах», а не об «общем положении вещей». Люис Б. Райт, издавая «Историю» Беверли, подчеркивал, что до появления этого труда «мало кто из поселенцев считал свою деятельность достойной описания»[310].

Однако именно во второй четверти XVII в. в Виргинии формировались основы уклада, утвердившегося потом надолго. Дойл интуитивно чувствовал это и недостаток имевшегося у него материала пытался восполнить общими рассуждениями. Первенство в смелом и упорном единоборстве с «сумерками» принадлежит по праву знакомому уже нам Брюсу. Его «Экономическая история Виргинии» вышла в свет в 1895 г., но не потеряла своего научного значения и поныне. Казалось, он открыл сокровищницу. Но, издавая в 1907 г. новую книгу — «Социальная жизнь в Виргинии», Брюс начал ее жалобой на «малочисленность и бедность материалов, непосредственно относящихся к теме»[311].

Прошло почти 100 лет с того времени, когда писал Дойл. Появилось немало новых книг о Виргинии. Было бы, однако, преувеличением сказать, что сейчас наконец пролит «яркий дневной свет» на тот период ее истории, который имел в виду Дойл, а именно на вторую четверть XVII в. Джон Фиске и Томас Дж. Вертенбейкер, авторы известнейших трудов по истории Виргинии, уделили этому периоду всего по нескольку страниц. Люис Райт, писавший позже, проявил к нему больший интерес. Но и в его содержательной книге ощущается недостаток сведений, относящихся ко времени от ликвидации Виргинской компании до Английской революции[312]. Очень ценный материал и меткие наблюдения мы находим в работе Эдмунда Моргана[313]. К сожалению, и они не рассеивают «сумерки» окончательно.

Джон Смит писал о жизни виргинцев в первые годы после ликвидации Виргинской компании: «Предоставленные самим себе, они преуспели сверх всяких ожиданий»[314]. Джон Хаммонд, автор труда о Виргинии, изданного в 1656 г., замечал, что колония, разумеется, не похожа на ту страну, что изображена в «Утопии» Томаса Мора, но уже третье десятилетие являет признаки прогресса и имеет все возможности для будущего процветания[315].

В книгах перечисленных авторов имелись и другие совпадения. Оба, первый — для 1629 г., второй — для 1656 г., упоминали о росте в колонии животноводства, птицеводства, огородничества, садоводства, об увеличении посевов зерновых. Смит при этом оговаривался, что виргинцы, однако, не прославились какими-либо хозяйственными изобретениями, так как «не посвящали себя ничему другому, кроме ухода за табаком»[316]. Хаммонд почти буквально повторял эти слова[317]. Оба они, разделенные четвертью века, выражали надежду на преодоление монокультурности хозяйства страны: Смит, уповая на развитие тех производств, которые пыталась наладить еще Виргинская компания (железо, лен, пенька и др.), Хаммонд — на развитие шелководства.

Иначе говоря, Виргиния до середины XVII в. оставалась страной, хозяйство которой базировалось на преимущественном производстве единственной экспортной культуры, что означало ее движение проторенным путем развития испанских и португальских колоний в Америке. Сходство с ними английской колонии возрастало еще в связи с внедрявшимся здесь институтом рабства.

Но вернемся к Смиту и Хаммонду. В глазах обоих, как мы видели, Виргиния представала страной, успешно развивавшейся, если не процветавшей. Действительно, урожай табака в 1628 г. составил уже 500 тыс. ф., и размеры его, если не считать временных частичных спадов, продолжали возрастать до конца рассматриваемого периода. Несмотря на испанскую конкуренцию, на пошлины, на дороговизну ввозимых из Англии товаров, табак, и именно он, давал колонии возможность поддерживать свое существование. Табаководство, которое велось в ущерб другим отраслям хозяйства, и падение цен на табак приобрели такие размеры, что колониальные власти, чтобы приостановить этот процесс, вводили всевозможные ограничения (размеры посадок, сортность и т. д.). В 1639 г. для поднятия цен на табак было уничтожено более половины урожая (весь низкосортный, половина хорошего). Тем не менее в этом году он достиг 1500 тыс. ф.[318]

Много медленнее, но развивались и другие отрасли сельского хозяйства. В 30-х годах Виргиния начала экспортировать зерно, птицу и скот в поселения Новой Англии (так стала называться та часть страны, которая прежде принадлежала Плимутской компании).

Смит писал: «Нет ни одной настолько бедной семьи, чтобы она не имела достаточного числа ручных свиней; а что касается домашней птицы, то только очень бедный хозяин не выводит за год сотню, а более богатые ежедневно едят ее.

Хлеба у них в избытке, а при умении печь его он настолько вкусен, что лучше и быть не может». И далее: Миссис Пирс, уважаемая и работящая женщина, прожившая там 20 лет и недавно вернувшаяся, рассказывает, что у нее в Джеймстауне был сад в 3–4 акра, где она за один год собирала около 100 бушелей превосходных фиг, и что продажей продуктов с собственной земли она могла содержать свой дом в Виргинии лучше, чем здесь, в Лондоне, на 300–400 фунтов стерлингов в год; а уехала она туда почти ничего не имея»[319]. Хаммонд, касаясь тех же вопросов, замечал, что в Англии, откуда он недавно вернулся в колонию, многие живут «в гораздо худших условиях, чем те, в которых находится самый последний сервент Виргинии»[320].

Свидетельства очевидцев чрезвычайно важны. Но постараемся вглядеться в них внимательнее и спросим себя: кем были те люди, кому принадлежали табачные плантации, большие и малые, кто имел «хлеб в избытке» и ел птицу ежедневно, кто был «бедным хозяином» и много или мало было «последних сервентов».

Внешний «аристократизм» жизни виргинских рабовладельцев XVIII–XIX вв. и их претензия на аристократизм происхождения служили созданию мифа о «джентльменах, основавших Виргинию», об их «голубой крови». Но вспомним «джентльмена» Джона Смита, его спутников — Уингфилда, Арчера, Рэтклифа и др. Только Джордж Перси мог претендовать на право принадлежать к «белой кости». Лорд Делавэр, сэр Гейтс и другие сановные лица в Виргинии долго не задерживались. Если, как упоминалось, в первой группе поселенцев, большинство которых погибло, исследователи насчитывают около ¼ «джентльменов», то в каждой следующей их становилось все меньше. После 1614 г., а особенно после 1618 г., когда характер колонизации начал меняться, «джентльменами» были главным образом немногие управляющие вновь создаваемых поселений (вспомним капитана Вудлифа).

Авторитетными специалистами разных эпох показано, в частности Робертом Беверли, Томасом Вертенбейкером, Люисом Райтом и Бернардом Бейлином, что Виргиния обязана своим возникновением и существованием отнюдь не аристократам и даже не сомнительным «джентльменам»[321]. Это не значит, что на виргинской земле не появлялись отпрыски аристократических семей[322]. Как правило, это были те, кому жизнь на родине не сулила ни карьеры, ни богатства, ни яркой жизни. Некоторые из них оказались на авансцене виргинской политической жизни (Весты, Рэндолфы, например). В основном, правда, это произошло уже после Английской революции, когда в Виргинию бежали разгромленные «кавалеры». Исключения не меняют того факта, что виргинская «аристократия» не аристократического происхождения. О ее возникновении речь пойдет дальше.

Существовал еще один миф, возникший из настроений, враждебных претензиям виргинских «аристократов». Согласно этому мифу Виргиния — «детище уголовных преступников». Последние реже появлялись на авансцене виргинской жизни, но, как мы знаем, действительно составляли немалую часть населения ранней Виргинии, во всяком случае большую, чем «джентльмены».

Но они далеко не составляли большинства населения колонии, не они задавали в ней тон. Кроме того, многие из них вовсе не были преступниками в современном понимании этого слова. То были просто обездоленные люди, никому никогда не причинившие вреда, сами пострадавшие и за это наказанные (согнанные с земли «бродяги», «нищие», не находившие работы).

Колония заселялась главным образом теми, кто надеялся поправить там свое положение или спастись от голода, преследований и лишений, кто имел мужество искать счастье в Америке, кто рассчитывал получить там землю.

По данным переписи 1625 г.[323], в Виргинии проживало тогда 1218 (1227) человек, почти половина из них — в районе Джеймстауна. Мужчин –934 (886), женщин –270 (232), детей–109, 23 негра (мужчин — 11, женщин — 10, детей — 2), 2 индейца (вероятно, обращенные в христианство). Пол 14-ти человек не установлен. Все негры (и, может быть, один индеец) были рабами. Сервентов насчитывалось 484 (487), включая того же индейца. Владели ими 96 хозяев или хозяйств (households).

После ликвидации компании земельное держание стало считаться идущим прямо от короля (в прежней форме свободного сокеджа, навечно). В непосредственное королевское владение перешли «общие» земли компании. Как и прежде, из этих земель должны были получать свои наделы члены колониальной администрации, назначаемой теперь монархом, а также те, кто ко времени ликвидации компании отслужил свой срок и кто по условиям контракта имел на это право. Карл I, вступив на престол, сразу же, — а потом еще несколько раз — подтвердил права землевладения, предоставленные Виргинской компанией. Получение земли по ее акциям и сертификатам, а также в силу подушного Права продолжалось по крайней мере до середины 30-х годов, когда король наконец установил официальную процедуру выдачи патентов на землю[324]. Однако в рамках во многом сохранившейся старой схемы происходили сдвиги, изменявшие характер земельных отношений. Начались они еще при правлении Сэндиса-Саутгемптона. Немалую роль тут сыграли мартовские события 1622 г.

Акционеры Виргинской компании, разуверившись после «бойни» в успехе предприятия, продавали свои права на землю. Распадались земельные ассоциации, так как созданные ими поселения в значительной части были уничтожены индейцами[325]. Землю ассоциаций занимали новые люди: те, кто приобретал права на наделы, покупая патенты (через колониальную администрацию) у старых хозяев; те, кто занимал ее по праву отслуживших тенантов; те, кто привозил в колонию поселенцев. После «бойни» проверить подлинность предъявляемых прав часто не представлялось возможным. На территории Саутгемптон-хандрид, например, оказалось 300 новых владельцев, чьи права со временем были утверждены. Приблизительно то же произошло во владениях других старых ассоциаций[326]. Этот процесс шел и на незанятых, «диких» землях (squatting).

Постепенно был узаконен порядок, согласно которому любой человек мог приобрести патент на земли, формально принадлежавшие кому-либо, но незанятые и необработанные в течение трех лет (lapsed land), а также на выморочные земли (escheat land), если после девяти месяцев с объявления их таковыми наследники не заявляли о своих правах[327]. С течением времени установилась практика наделения землей командиров военных отрядов, которые оттесняли с территории колонии еще обитавших там индейцев, а также наделения землей людей, оседавших в пограничных районах. В этих случаях размеры выделяемых участков составляли обычно 50 акров для первых и 25 акров для вторых. Но командиры, набиравшие отряды из своих сервентов, получали землю дополнительно за каждого из них, а также за особые заслуги. Капитан Джон Вест и капитан Джон Ути получили, например, по 600 акров за организацию поселения в районе, граничившем с территорией, куда отступили индейцы конфедерации Опеканкана.

Особо важную роль в процессе утверждения колонистов на земле сыграло уже упоминавшееся подушное право на участок в 50 акров за собственный оплаченный приезд в колонию или за ввозимого поселенца, кем бы он ни был (жена, ребенок, сервент, фримен). Права эти окончательно оформлялись на месте советом колонии. Брюс, а за ним Харрис с исключительной яркостью и основательностью показали те бесчисленные ухищрения, которые применялись, чтобы обойти законную процедуру и получить возможно больше земли: одного и того же человека регистрировали по нескольку раз; капитаны выдавали своих матросов за привезенных сервентов, а получив патент на землю, продавали его, отплывая из Виргинии; в списки включались «мертвые души». Клерки, беря взятки, смотрели на все это сквозь пальцы, сами продавали патенты хозяевам мнимых сервентов, колонистам, которые, съездив в Англию, возвращались домой, и т. д., и т. д.[328] Приобретение участка по подушному праву постепенно превращалось в осложненную форму покупки земли.

Английское правительство, занятое делами метрополии, не уделяло особого внимания земельному вопросу в Виргинии, да и не в его интересах было проявлять излишнюю строгость в соблюдении общих правил земледержания. В таком случае колония бы опустела. Недаром даже сбор квит-ренты, которая, казалось бы, являлась первостепенным обязательством землевладельца перед короной, не проводился фактически до конца рассматриваемого периода, а налажен был только к концу столетия[329]. Определив в основных чертах правила держания земли в колонии, постараемся выяснить, в чьих руках она фактически находилась[330].

Ко времени ее ликвидации Виргинская компания выдала 184 патента на владение землей. По переписи 1625 г. можно предположить, что землю держали около 300 человек. Это прежде всего более или менее высокопоставленные лица Виргинской компании, получившие от нее землю в награду за службу: лорд Делавэр, Эргалл, Дейл, Ньюпорт, Джон Мартин, Джордж Перси, Джордж Сэндис и др. Не все они воспользовались своими правами. Земли некоторых перешли их родственникам, например, лорда Делавэра — братьям Френсису, Джону и Натаниэлу Вестам, которые стали видными деятелями колонии. Несмотря на такое возможное дробление, именно те, кто получил землю в качестве дара от компании, а также те, кто сам или с кем-либо приобрел акции компании вошли в группу землевладельцев, в чьих руках оказались самые крупные земельные участки. В 1625 г. эта группа составляла 25% землевладельцев, имевших участки от 200 до 1000 акров и более. Остальные (75%) имели участки от 100 до 200 акров, главным образом выданные за переселение в Виргинию на собственный счет или выданные тем немногим выжившим сервентам, срок окончания службы которых истек до ликвидации Виргинской компании («старые колонисты»).

После 1625 г. система земельных пожалований за службу сохранилась. Награждались землей главным образом члены колониальной администрации. В 1639 г. король пожаловал, например, обширные земли губернатору Френсису Вайатту. Получали участки и менее высокопоставленные лица, соответственно меньшие. Но если земельные пожалования продолжали служить источником создания крупных имений, тем не менее ранняя виргинская «аристократия» выросла не на этой почве. Далеко не все колониальные администраторы оказывались навсегда связанными с колонией или способными создать продуктивные хозяйства. А именно такое хозяйство, прежде всего табачная плантация, являлось основой богатства и влияния виргинца, а они — главными признаками его «аристократизма».

Кому же в рассматриваемый период удалось стать виргинским «аристократом»? То были бывшие губернаторы Ир дли и Вайатт, Уильям Клейборн — сын сэра Эдварда Уэстморленда, приехавший в Виргинию в 1621 г. в качестве инспектора-землемера (general surveyor), а потом служивший секретарем совета колонии; клерк совета колонии Бенджамин Гаррисон, который в 30-х годах приобрел 200 акров, а через 10 лет имел 5 тыс. акров земли; лекарь колонии Джон Потт, торговые посредники компании Абрахам Пирси и Эдвард Беннетт, военачальник Уильям Пирс. Для этих людей отправной точкой служила принадлежность к колониальной администрации. Но только отправной точкой. Верно, на наш взгляд, писал Люис Райт: «Капитал, который позволял поселенцу ввезти сервентов и расчистить большую площадь для посадок табака, — вот что определяло происхождение виргинской аристократии в XVII и начале XVIII в.»[331] Так, «аристократом» сразу же стал джентльмен Роберт Ли, приехавший в Виргинию в 1640 г. при деньгах. К концу жизни (1664 г.) он сделался самым крупным землевладельцем в стране (13–16 тыс. акров).

Земля Виргинии в значительной части была еще девственной. Расчистка ее для основания плантации требовала долгого времени и значительных сил. Разведение табака — трудоемкая работа. За пять-шесть лет он истощал почву, что требовало перенесения плантации на другое место, которое было необходимо готовить к посеву заново. Без рабочей силы, дополнительной к той, которой располагал один колонист, пусть с семьей, создать доходную плантацию было очень трудно. Дополнительная рабочая сила — сервенты — доставлялась из Англии и приобреталась в колонии за деньги[332]. Один сервент стоил 6–8 ф. ст., что по тем временам было значительной суммой. Иначе говоря, владелец сервентов являлся человеком, который располагал достаточными средствами. Без них не могло быть сервентов, а без последних самое огромное поместье не представляло большой ценности. Поэтому владельцы обезлюдевшего Беркли-хандрид легко уступили свое владение капитану Уильяму Такеру и его компаньонам (8 тыс. акров!). Еще в 1619 г. уже упоминавшийся Джон Пори писал из Виргинии: «Наше главное богатство, сказал бы я, — сервенты. Недешево обходится снабдить их инструментами, одеждой и кровом, а также оплатить и транспортировку, и лечение их недугов полученных в море и особенно в первый год уже здесь, на суше; но, если они выживают, они могут быть весьма работоспособными и здоровыми»[333].

Когда табаководством начинал заниматься Джон Ролф, еще была возможность, работая самому или с членами семьи на своем относительно небольшом участке земли, создать плантацию, скопить, продавая табак, средства для дальнейшего обзаведения и расширения плантации. Позже такая возможность ограничивалась не только нехваткой рабочих рук, но и конкуренцией со стороны тех, кто приезжал с деньгами или сервентами, а то и с тем и другим. При этом постепенное падение цен на табак, стимулировавшее к расширению посадок, также ставило препятствия малоимущему плантатору. Он же страдал от политики колониальных властей, проводимой в годы падения цен: уничтожались низкие сорта табака или часть урожая (иногда половина). Если при этом некоторое повышение цен компенсировало в какой-то мере утраты крупных землевладельцев, то компенсация оказывалась недостаточной для тех, кто при полном урожае и хороших ценах еле сводил концы с концами. В рассматриваемый период достаточно рентабельными являлись плантации в 200–400 акров, в 40–80-х годах — в 500–600 акров, т. е. принадлежавшие в лучшем случае 25% землевладельцев, которые имели к тому же достаточное число сервентов.

Первыми виргинскими «аристократами» стали те колонисты, которые к моменту роспуска Виргинской компании владели землей и имели наибольшее число сервентов (а некоторые к тому же были рабовладельцами): Абрахам Пирси (40 сервентов, 7 негров), Джордж Ирдли (36 сервентов, 8 негров), Уильям Такер (18 сервентов, 3 негра), Уильям Пирс (17 сервентов, 1 негритянка), Эдвард Беннетт (12 сервентов, 2 негра), Френсис Вест (6 сервентов, 1 негр), Р. Кингсмилл (4 сервента, 1 негр), Джон Потт (12 сервентов), Сэмюэл Мэтьюз (23 сервента) и др. Важно отметить, что для этих людей стало возможным приобрести сервентов не только благодаря наличию собственных средств, но и, чего не включил в свой вывод Райт, путем применения прямого насилия и надувательства. Так, трое из них, включая Уильяма Такера, не вернули деньги своим кредиторам в Англии. Двое, включая Ирдли, освободили не сразу и не всех сервентов, полученных ими от Виргинской компании на время исполнения служебных обязанностей. Эдмунд Морган, специально изучавший происхождение первых виргинских «аристократов», называет их «баронами — владельцами рабочей силы», «баронами-грабителями»[334].

Эти люди входили в состав «ежемесячных судов», где решались местные дела, а также в совет колонии[335].

Уже говорилось о поселенцах, относившихся, по номенклатуре Виргинской компании, к «старым колонистам» или к колонистам, прибывшим в Америку после ликвидации компании, которые кроме собственного подушного права на землю приобретали дополнительные — за сохранившиеся акции, деньги или ввезенных сервентов[336], занимая таким образом положение «старых колонистов». Судьба «новых колонистов», особенно из числа сервентов, которым по истечении срока их службы у компании полагалось получить 50 акров земли, а по условиям частных контрактов — и менее (вспомним Купи и его товарищей), складывалась сложнее и печальнее. По имеющимся данным, к 1626 г. наделов, выданных в соответствии с этим правилом, насчитывалось всего 25.

Незначительное число мелких землевладельцев из бывших сервентов обусловливалось не отсутствием формального права последних на участок земли и не только их большой смертностью, но прежде всего насущным интересом и стремлением хозяев задержать работника, не дать ему земли (т. е. части своего достатка). Джордж Сэндис, остававшийся в Виргинии некоторое время после ликвидации компании, задержал, чтобы использовать к собственной выгоде, не только сервентов, но и свободных тенантов. Один из них писал на родину: «Он заставляет нас служить себе, хотим мы того или нет, и как избавиться от этого, мы не знаем, так как вся власть в его руках»[337].

Мы помним, что Хаммонд считал положение виргинского сервента вполне сносным. Более того, он утверждал, что «жалобы от сервентов выслушиваются свободно и, если жалоба обоснованна, хозяев сразу же привлекают к ответу…»[338]. А за несколько страниц перед этим: «Позаботьтесь о том, чтобы контракт был подписан и скреплен печатью, так как если вы едете, положившись на какие-либо обещания, что для вас будет сделано то-то и то-то, что вы будете свободным человеком, который может сам распоряжаться собой, — то это ровным счетом ничего не значит, ибо по законам той страны (прощай все обещания!) любой прибывший в нее, не оплативший сам своего проезда, должен служить сервентом, будь он мужчина или женщина, в течение четырех лет, а если несовершеннолетний — соответственно своему возрасту… Что же касается земли, то по обычаям страны, наделение ею — лишь иллюзия, так как земля предназначается обычно не сервенту, а хозяину, а потому сервент совершит оплошность, если не оговорит заранее вопрос о земле в своем соглашении и не запишет, что причитающаяся ему земля будет его полной собственностью…».

Уже говорилось о бесчисленных ухищрениях и обмане, к которым прибегали агенты по доставке сервентов в колонию, капитаны кораблей и покупатели сервентов, чтобы контракты давали им всевозможные преимущества. К этим преимуществам прибавлялись для них еще и те, что были порождены установившимися в Виргинии порядками и традициями. Автор неоднократно цитировавшегося исследования «Белое рабство в колонии Виргиния» констатировал: «После ассамблеи 1619 г. и приблизительно до середины столетия законодательства, непосредственно касавшегося сервентов, почти не существовало, но именно в это время возникло много обычаев, признаваемых судами, которые очень серьезно ущемляли личные права сервентов. Одним из самых ранних и самых важных обычаев было присвоенное хозяином право подписывать контракт своего сервента — с согласия или без согласия последнего… В результате идея контракта и понимание сервента как юридического лица постепенно изживались и утверждался взгляд на сервента как на бессловесное создание и часть личного имущества его хозяина, который может относиться к нему и распоряжаться им так же свободно, как и остальным имуществом». Бэллаг добавлял: «…В законодательстве обычно делалось различие между сервентом и хозяином»[339].

Суровость обращения с сервентами и жестокость применяемых к ним наказаний были обычаем и правилом виргинской жизни. Приведя многочисленные примеры этого, Эдмунд Морган, как бы подводя итог исследованию проблемы, о которой Бэллаг писал почти 80 лет назад, заключал буквально его словами: «…Мы можем видеть, как виргинцы начали устанавливать систему труда, при которой с человеком обходились как с вещью»[340].

Даже тогда, когда контракт подписывался обеими сторонами (а иногда привозили людей без всякого контракта), в нем сплошь и рядом не оказывалось обязательства хозяев выделять сервенту земельный надел по окончании его службы. Если обязательство о передаче земли сервенту и включалось в контракт, оно зачастую не выполнялось под всевозможными предлогами, с помощью всяческих уловок (долги, возмещение нанесенных убытков, умышленное уничтожение хозяевами контрактов и т. д.). Нередко оно выполнялось недобросовестно: выделялся неочищенный или трудновозделываемый участок, который колонист не мог обработать физически. Даже приличный надел порой оказывался не под силу бывшему сервенту, не имевшему средств на обзаведение необходимым инвентарем и семенами. Такой надел возвращали бывшим хозяевам за мизерную плату, иногда просто забрасывали, пытаясь найти счастье в другом месте. Условие о предоставлении земельного участка заменялось иногда другим — выплатой небольшого денежного вознаграждения или выдачей двойной смены одежды и необходимых инструментов, разумеется, по истечении срока контракта[341]. Хозяева зачастую не выполняли и эти условия[342].

Представляет интерес решение Генеральной ассамблеи 1627 г., гласившее: «Собрание, принимая во внимание, что в будущем году освободится большое число тенантов и сервентов, которым земля не причитается… постановляет, что губернатор и совет могут предоставить упомянутым тенантам и сервентам в аренду на несколько лет такое количество земли, какое будет необходимо, в соответствии с величиной их семей, из общих земель… с уплатой ими ежегодной ренты в 1 фунт табака с каждого акра»[343].

Решение было вызвано специфическими обстоятельствами момента. Освобождались тенанты и сервенты[344], принадлежавшие ранее самой Виргинской компании, вероятно, уже имевшие участки земли во временном пользовании, тенанты и сервенты, которых, с одной стороны, не было никаких оснований задерживать, а с другой — желательно было, как видно, не предоставляя землю навечно, в то же время оставить в зависимости от колониальной администрации. Она могла в какой-то мере использовать их для собственных нужд, в крайнем случае собирая даже только арендную плату, состоявшую из поставок определенного количества зерна и табака. Это могло устроить и свободных колонистов, которые таким образом защищали себя от покушений губернатора на их собственных сервентов. Ведь сроки службы сервентов, которых выделяла Виргинская компания для колониальных властей, рано или поздно истекали, казенных сервентов этим властям не полагалось[345]. Вероятно, по указанным причинам срок аренды для лиц, которых коснулось решение ассамблеи 1627 г., был в 1632 г. продлен на 21 год. По имеющимся данным, их было 60 человек; весьма возможно, что они считали лучшим для себя оставаться зависимыми арендаторами, чем полностью лишиться земли.

«Хотя сервент и становился свободным, он не делался независимым», — замечал Дойл. Ученого это не удивляло: он понимал, что сервент, освобожденный без земли и не имевший средств, чаще всего вынужден был наниматься в работники к крупному и состоятельному землевладельцу. Дойла удивляло другое: почему сервентам, получившим по окончании службы участок земли (по крайней мере в первое время после ликвидации Виргинской компании), не удавалось удержаться на положении йоменри[346]. «Трудно сказать, благодаря чему и за какое время были поглощены и исчезли мелкие йоменри. Как в ранней английской истории владелец земли на правах свободного сокеджа часто отказывался от своих прав и добровольно соглашался на зависимое положение в феодальной системе, так и в Виргинии, нам кажется, мелкие землевладельцы находили свое положение непрочным, а потому искали безопасности и сообщества, которые они могли найти только на плантации своего более богатого соседа». Так верное наблюдение об «исчезновении йоменри» сопровождается неверным выводом о причинах их исчезновения. Тем более неверным, что Дойл после приведенного рассуждения констатировал, что земля оказывалась в руках крупных плантаторов, а формально свободный сервент — в зависимости от них или в новой кабале, что «отдавало контроль над колонией в руки крупных плантаторов»[347].

Косвенное и прямое принуждение, насилие лежали с самого начала в основе отношения к сервенту. Даже если он добровольно соглашался ехать в Америку, то не от хорошей жизни подписывал кабальный контракт. Насилие, скрытое или открытое, лишало сервента земли в Виргинии, во всяком случае затрудняло ее получение. Насилие было экономической потребностью хозяйства колонии (кстати, такой же потребностью оно было и в случае из ранней английской истории, на которую ссылается Дойл). Хозяйству колонии требовался именно сервент — закабаленный работник без земли, бесправный и жестоко эксплуатируемый (или черный невольник, который был полной собственностью владельца).

Как и во времена Виргинской компании, сервенты оказывали посильное сопротивление эксплуатации и угнетению: убегали в леса, жаловались на хозяев колониальным властям и в местные суды, убивали особенно жестоких хозяев. Однако вера в освобождение по истечении срока контракта и надежда на получение земельного надела, с одной стороны, суровость наказаний за неподчинение хозяевам и побеги[348], с другой стороны, а также страх перед индейцами сдерживали освободительные порывы и мешали хоть сколько-нибудь серьезной организации сил для активных выступлений. При этом следует учесть, что отдельные вспышки возмущения, выливавшиеся чаще всего в акты личной мести, зачастую как таковые и воспринимались. Они регистрировались как частные уголовные дела, что скрывало подоплеку событий как от современников, так порой и от историков. Если к тому же вспомнить, как давно все это было, то не удивительно, что до нас дошло очень немного фактов. Расскажем о двух, упомянутых в книге известного американского историка Ричарда Б. Морриса, изучавшего документы тех лет[349].

В 1638 г. сервенты капитана Сибси «подняли мятеж» против его «агента». Причины мятежа и число принимавших в нем участие неизвестны. Известно, однако, что виновные были приговорены к 100 ударам бича каждый. В 1640 г. в суд подал жалобу капитан Уильям Пирс, обвиняя шестерых своих сервентов и негра, принадлежавшего другому колонисту, в попытке бежать в соседнюю голландскую колонию[350]. Следствие установило, что сервенты запаслись продовольствием, оружием и в назначенное время отправились на лодке вниз по р. Элизабет, где и были схвачены. Считая, что подобный случай может послужить «опасным прецедентом», суд приговорил «главного зачинщика» Кристофера Миллера к 30 ударам бича, клеймению щеки буквой «R» (rioter[351]), а также к году работы в колодках «и дольше, если хозяин сочтет нужным». По истечении срока службы у старого хозяина он должен был служить в качестве сервента еще семь лет, находясь в распоряжении колониальных властей. Остальных участников заговора тоже бичевали и клеймили, однако сроки дополнительной службы для некоторых были сокращены, но составляли не менее двух с половиной лет. В приговоре негру, кроме бичевания и клеймения, так же как и Миллеру, значилась работа в колодках на тех же условиях, но ничего не говорилось о дополнительном сроке службы, что, можно полагать, объяснялось его положением бессрочного раба.

Из сказанного о сервентах не следует, будто никто из них, получив или купив землю после истечения срока службы, никогда и ни при каких обстоятельствах не выбивался «в люди». Иные становились более или менее преуспевающими плантаторами, заметными людьми ранней Виргинии. Немногие. Во всяком случае для рассматриваемого периода в источниках имеются лишь смутные упоминания о нескольких членах Генеральной ассамблеи, вышедших из сервентов. Из видных деятелей ранней Виргинии, на долю которых выпала жизнь законтрактованного работника, можно назвать по сути одного Сэмюэла Мэтьюза, да и то без твердой уверенности[352].

Виргиния рассматриваемого периода переживала затянувшуюся на долгие годы «табачную лихорадку», которая стимулировалась спросом на табак в Европе, сравнительной легкостью приобретения земли по подушному праву. Приехавший с мечтой о крестьянском хозяйстве типа йоменри оставлял подобную мечту ради табачной плантации, сулившей быстрое обогащение. Приходило оно редко, но этого было достаточно для поддержания надежды. Табак рос на земле губернаторов, его разводили священники на церковной земле, владельцы крупных имений, бывшие сервенты на своих небольших наделах[353].

Бурный рост табаководства препятствовал развитию в Виргинии ремесел. Хозяйственная изобретательность не шла дальше табачных дел. Попытки внедрить виноделие и шелководство потерпели крах. Успехи страны в скотоводстве, садоводстве, зерновом хозяйстве, которые отмечали Смит и Хаммонд, были весьма относительны и связаны с именами отдельных лиц, которые иногда экспортировали избыток зерна или скота в соседние колонии. Виргиния то и дело испытывала продовольственные затруднения. Губернаторы были вынуждены поэтому вновь обязывать колонистов засевать зерновые, но те уклонялись от этой обязанности. Как во времена «уныния и голода», скупали зерно у индейцев. Чем дальше, тем больше зависела колония от подвоза дорогостоящих товаров, привозимых из Англии.

Годы «табачной лихорадки» — годы становления в Виргинии плантационной системы хозяйства[354]. При этой системе, развившейся позже, продукт, производимый на плантации, шел на экспорт, т. е. хозяйство велось на коммерческой основе, в расчете на прибыль. Из полученных средств покрывались расходы на производство табака, на житейские нужды, которые не удовлетворялись подсобными отраслями хозяйства (хлебопашество, огородничество, животноводство и др.), на предметы роскоши. Сервенты (и негры-рабы) заменяли в плантационном хозяйстве тех экспроприированных тружеников (являясь их частью), которые в Англии, лишившись земли и орудий труда, становились пополнением и резервом работников капиталистических мануфактур, а также батраками и арендаторами у землевладельцев, переходивших на буржуазные методы ведения хозяйства.

С 1623 по 1637 г. три четверти новых поселенцев Виргинии являлись законтрактованными сервентами. В июне 1636 г. секретарь колонии Ричард Кемп писал в Англию, что «из сотен прибывающих в страну людей большинство — те, кого привозят как товар: на продажу»[355]. Иначе говоря, если в метрополии создавалась армия «свободных» наемных работников, то в колонии — армия зависимых (по контракту, принуждению). В обоих случаях она использовалась для получения капиталистической прибыли путем реализации на рынке производимого товара. В первом случае — на базе «чистых» капиталистических отношений, во втором — на базе капиталистических отношений, приспособленных для виргинских условий: колонии с монокультурным хозяйством, производящей табак для продажи на экспорт, испытывавшей острую нехватку рабочих рук, что обусловливало существование «белого» и «черного» рабства.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ИЗГНАНИЕ ГУБЕРНАТОРА ДЖОНА ХАРВИ

Ликвидация Виргинской компании и предреволюционные события в Англии сильно повлияли на отношения между королевской властью и представительным учреждением колонии — Генеральной ассамблеей, которую с момента ее создания виргинские крупные землевладельцы стремились использовать для защиты своих интересов.

Точных сведений о деятельности ассамблеи за 1620–1621 гг. не имеется. В 1622–1623 гг. она, видимо, не собиралась из-за войны с индейцами. В феврале 1624 г. губернатор созвал ее для составления ответов на упоминавшиеся ранее петицию Джонсона и жалобу Батлера. Ассамблея резко критиковала правление Смита и отвергла обвинения, выдвинутые против Сэндиса и Саутгемптона[356]. Это и понятно: по их инициативе возникла ассамблея, при них началось наделение землей; пугала возможность возвращения к старым порядкам, введения нежелательных новшеств; Сэндис и его союзники могли еще выиграть; беспокоил слух о намерении короля, воспользовавшись роспуском компании, навязать колонии невыгодный для нее «табачный контракт»[357].

Губернатор, назначенный еще правлением компании, ответственный за дела колонии, которые подвергались в Лондоне резкой критике, естественно, не препятствовал депутатам ассамблеи защищать компанию и приукрашивать положение колонии[358]. Однако депутаты ассамблеи вовсе не были бескомпромиссными борцами за сохранение существовавшего положения и фанатичными приверженцами компании. Предполагая возможность ее краха, они отправили Тайному совету письмо с пожеланиями на такой случай никоим образом не расширять полномочий губернатора, сохранить совет колонии и Генеральную ассамблею, предоставив ей право отклонять или утверждать вводимые губернатором налоги и другие виды обложения[359]. Претензия немалая: как бы повторение в миниатюре требований парламента к королю.

В августе 1624 г., когда Виргинская компания была уже ликвидирована, губернатор Вайатт получил из Лондона распоряжение продолжать исполнение своих обязанностей и список членов совета колонии. В него вошли Вест, Хеймор, Мэтьюз, Пирс, Ирдли, Джордж Сэндис, Мартин, Клейборн, Потт и другие видные колонисты. Каких-либо указаний, определявших статут колониальных учреждений в связи с происшедшими изменениями, в инструкциях не содержалось.

10 мая 1625 г. Вайатт, действовавший все время в согласии с колонистами, созвал Генеральную ассамблею. Боясь, что король может посчитать его поступок неуместным, губернатор объявил ее только совещательным органом: «Советом губернатора и колонии Виргиния, заседающими совместно», или «Согласительным собранием» (the Convention). 23 депутата (избранные согласно прежней процедуре или назначенные Вайаттом — неизвестно) заседали недолго (три-четыре дня). Они решили отправить в Англию копии прежних пожеланий (первый посланец умер в пути) и выдвинули несколько новых: прислать в колонию снаряжение и продовольствие; не включать в органы контроля, если такие будут созданы, а также в новую колониальную администрацию врагов распущенного правления Виргинской компании; не производить перемен в режиме торговли табаком, не выслушав мнения колонистов; и еще раз настоятельно — сохранить Генеральную ассамблею[360]. Со всеми этими документами в Англию отправился член совета колонии и ее бывший губернатор Джордж Ирдли.

Ирдли покинул Виргинию, а тем временем была опубликована прокламация от 13 мая 1625 г. В связи с этим та часть отправленных с Ирдли документов, которые служили защите Виргинской компании, потеряла свое значение. Но король заверял в прокламации, что «не имеет намерения задевать или нарушать частные интересы колонистов и купцов или что-либо изменять иначе как в интересах общего благополучия». На запросы и пожелания виргинцев Тайный совет ответил: колонисты «должны пользоваться всеми разумными привилегиями, какими они пользовались прежде»[361]. На первый взгляд такой ответ, как и заверение короля не нарушать интересов колонистов, звучал утешительно. Тем более что еще 9 апреля король подтвердил существовавшее ранее право Виргинии и о-вов Соммерса на исключительное снабжение Англии табаком[362].

Однако что скрывали за собой слова «разумные привилегии» и «интересы общего благополучия»? Ссылаясь на обвинения, выдвигавшиеся в период следствия по делу компании, король мог объявить законодательство Виргинской компании неразумным, а его ликвидацию или изменение — отвечающими «общему благополучию». Пока никаких конкретных распоряжений не поступало, и колонисты считали свои прежние права вполне разумными. Возникло положение, которое обе стороны стремились использовать к собственной выгоде.

Исследователи часто задаются вопросом, почему ни Яков I, ни Карл I, которые являлись противниками представительных учреждений, не воспользовались ликвидацией Виргинской компании, чтобы заодно ликвидировать Генеральную ассамблею. Что касается Якова I, то он не успел принять какого-либо решения. Во всяком случае до сих пор не обнаружены документы, по которым можно было бы определить его намерения. Нет на виду и документов подобного рода, относящихся к царствованию Карла I. Есть, однако, исторические факты, позволяющие восстановить обстановку, в которой действовал этот король. Они делают правдоподобным предположение, что в то время вопрос о Виргинии был для Карла I далеко не первостепенным.

Монарх мог считать, что еще успеет распорядиться судьбой ассамблеи. В тех условиях он вовсе не был заинтересован за счет виргинцев, недовольных ее роспуском, увеличивать число своих противников. Запрети он существование ассамблеи, их число возросло бы и в метрополии, где у виргинцев были покровители. Вооруженные силы королевской администрации в колонии состояли из местной милиции[363], верность которой в таком случае была бы более чем сомнительной. Англия находилась накануне войны с Францией и Испанией, и это связывало руки[364]. Вреда ассамблея причинить королю не могла. Более того, ее сохранение обеспечивало ему лояльность колонистов. В то же время, не запрещая ассамблеи, но оттягивая ее утверждение и шантажируя возможностью запрещения, Карл I мог рассчитывать на их послушание.

В марте 1626 г. король удовлетворил просьбу Вайатта об отставке и назначил губернатором Виргинии возвращавшегося туда Ирдли, обещав прислать ему инструкции позже, когда найдется время для их составления. Ирдли правил недолго. В ноябре 1627 г. он умер. Подыскивая новую кандидатуру, король распорядился, чтобы временно соответствующие обязанности исполнял колонист, избранный советом колонии. Совет избрал Френсиса Веста. Вскоре Вест получил приказ созвать Генеральную ассамблею для обсуждения важных вопросов об ограничении посадок табака в колонии (для стимулирования других отраслей хозяйства), о запрещении ввоза табака в Англию без королевской лицензии, о предполагаемом «табачном контракте»[365].

Цель короля заключалась в пополнении казны за счет повышения пошлин на табак, в меньшей мере — в освобождении метрополии от каких-либо обязательств по снабжению колонии продовольствием. Почему он обратился к ассамблее?

Кроме указанных причин, склонявших монарха к терпимости в отношении ассамблеи, была еще одна, которая ограничивала возможность Карла I вмешиваться именно в табачные дела. В последних были заинтересованы некоторые высокопоставленные лица и многие влиятельные купцы, наживавшиеся на торговле виргинским табаком и сбыте в колонию английских товаров. То было время провала военной экспедиции лорда Бакингема на о-ве Ре (близ Ларошели). То было время финансового краха, вынудившего Карла 1 в марте 1628 г. вновь созвать парламент (в июне он предъявил королю «Петицию о праве»). В этих условиях да еще при катастрофической нужде в деньгах давать оппозиционерам лишний повод для недовольства не имело смысла. Главное, однако, заключалось в том, что виргинцы и английские купцы, едва усмотрев в королевской табачной политике угрозу своим интересам, начинали искать для сбыта табака внешний рынок. Им навстречу охотно шли французские и голландские купцы, с выгодой сбывавшие его у себя на родине и в соседние с Виргинией колонии. Карл I при неурядицах внутри страны, особенно в условиях неблагоприятно складывавшейся для него войны в Европе, при невиданно плачевном состоянии вооруженных сил, в частности флота[366], был не в состоянии контролировать виргинскую табачную торговлю. «…До 1660 г., вопреки желанию метрополии и вопреки ее установлениям, Виргиния сбывала свой главный продукт на мировой рынок», — писал Вертенбейкер, специально изучавший эту проблему[367].

Генеральная ассамблея Виргинии, которой надлежало обсудить поставленные перед ней вопросы, созывалась по желанию короля и по конкретному поводу. Поэтому ее созыв не означал санкции на возвращение ей прежнего статута законодательного учреждения. Тем не менее обращение к ней поддерживало надежду колонистов на сохранение их представительного органа; экономические интересы подталкивали их не уступать в вопросе о табаке. Собравшись 10 марта 1628 г., ассамблея высказалась против замысла короля[368]. В петиции, направленной парламенту, колонисты возражали против пошлины на табак. Они рассматривали фактически любую такую пошлину как ущемление прав и свобод, дарованных им ранее, и утверждали, что существующее положение приводит «в уныние всю колонию». Виргинцы настаивали на отмене пошлин, «которые противоречат как законам королевства, так и свободам подданных»[369]. Петицию прочитали в парламенте 25 июня 1628 г. Обсуждения не последовало. Было не до петиции. На следующий день король распустил парламент.

Через год, в марте 1629 г., Вест уехал в Англию. На его место временно был избран член совета и главный лекарь колонии Джон Потт[370]. Тогда же Карл I назначил губернатором Виргинии капитана королевского флота Джона Харви. Ему вменялось в обязанность созвать Генеральную ассамблею в связи с необходимостью строительства в колонии новой системы укреплений (столкновения с индейцами, война Англии с Испанией и Францией), для чего следовало изыскать людей и средства. Харви задержался на родине. Ассамблею созвал Потт. Она собралась 25 марта 1629 г. в составе более 40 депутатов, представлявших 23 поселения[371]. Вновь она начинала работу по королевскому указанию и для обсуждения вопроса, предлагаемого метрополией. Тайный совет в том же году постановил, что законы Генеральной ассамблеи «должны рассматриваться как временные и изменяться по воле короля»[372]. При всем этом ассамблея стала приобретать характер как бы регулярно созываемого представительного учреждения, и виргинцы, участвовавшие в политической жизни колонии, уже имели опыт защиты с ее помощью своих интересов.

Губернатор Джон Харви прибыл в Джеймстаун весной 1630 г. О его деятельности историки судят по-разному. «Этот человек оказался одним из самых плохих среди многочисленных губернаторов колонии», — писал Вертенбейкер в 1914 г.[373] Такова была тогда традиционная точка зрения американской историографии, унаследованная еще от колониальных времен. Попытки изменить эту точку зрения обнаруживаются после второй мировой войны, в частности под влиянием англо-американского сближения тех лет. Наиболее ярким примером подобной попытки может служить работа Уилкомба Е. Уошберна, который открыто встал на защиту Харви. Традиционный взгляд ученый объяснял патриотическим подходом американцев: губернатор — представитель английской администрации, а следовательно, по представлениям, сложившимся с эпохи борьбы за независимость, сила, враждебная американским колонистам, тем более в случае с Харви, когда противоречия вылились в острый конфликт. Уошберн утверждал, что дело обстояло если не иначе, то гораздо сложнее[374].

Когда Харви обосновался в Джеймстауне, жизнь колонии после пяти лет существования без Виргинской компании в значительной мере нормализовалась. Развивалось табаководство, привлекая новых поселенцев, стимулируя плантаторов ввозить сервентов. Население колонии достигло 5 тыс. человек, что превышало уровень 1622 г., перед индейским восстанием[375]. В полную силу действовали те факторы, которые обусловили зарождение виргинской «аристократии». Функционировала, хотя и в узких рамках, Генеральная ассамблея. Все значительнее становилась роль совета колонии в связи с ростом богатства и влияния представленных в совете крупных плантаторов: двое из них были временно на посту губернатора.

Харви созывал ассамблею регулярно. При нем колония значительно расширила фактически занимаемую территорию, особенно в сторону р. Йорк, откуда изгнали индейцев. Стали прокладывать дороги между населенными пунктами (ранее сообщение осуществлялось главным образом по рекам и труднопроходимым тропам). В 1631 г. Клейборн основал торговую факторию на о-ве Кент, в глубине залива Чесапик. В 1632 г. была проведена кодификация виргинских законов. Тогда же начал строиться будущий Вильямсберг. В 1634 г. была изменена административно-территориальная система и упорядочено судопроизводство.

Высшим неофициальным судебным органом колонии становилась Генеральная ассамблея, но ее судебная деятельность ограничивалась рассмотрением апелляций и наиболее сложных дел, не подпадавших под привычные нормы и не имевших прецедентов. Имущественные дела от 1600 ф. табака и караемые отсечением членов, смертной казнью решал Главный суд (совет колонии и губернатор), собиравшийся в Джеймстауне один раз в квартал (General or Quarter court). Нововведением являлось разделение колонии на восемь графств[376]. В каждом учреждалось ежемесячно созываемое собрание (курия) фрименов в 8–10 человек (county court). Курия графства занималась местными делами (строительство дорог, церквей, выдача лицензий на содержание таверн и т. д.), а на специальных заседаниях осуществляла судебные функции (monthly courts). Наставление членам «ежемесячных судов» (commissioners, justices) гласило: «Вы должны, используя все свои способности и разум, поддерживать правосудие, не различая бедных и богатых, исходя из законов и обычаев колонии и возможно ближе придерживаясь законов Англии»[377]. В куриях графств в значительной мере воспроизводились традиции и нормы английского обычного и муниципального права, видоизменяемые в соответствии с местными социальными условиями[378].

Так получала развитие система представительных учреждений колонии. При этом официально признаваемое равенство всех фрименов не означало, однако, равенства возможностей на участие в представительных учреждениях: члены курий назначались губернатором, как правило, из «джентльменов». Им же из их числа назначались шерифы, которые созывали судебные заседания, командовали констеблями и осуществляли другие функции представителей власти. Имущественное неравенство и связанная с ним степень общественного влияния не могли не сказываться и, как мы уже видели, сказывались на выдвижении кандидатов в ассамблею. Очень часто одни и те же люди из среды богатых плантаторов являлись членами совета колонии и Генеральной ассамблеи, а одновременно членами курии, офицерами местной милиции, шерифами. Поэтому слова цитировавшейся инструкции — «не различая бедных и богатых» — представляли собой по сути дела типичную формулу правовой системы, где за официальным равенством всех перед законом стоит имущественное неравенство, ведущее к неравенству прав.

Все сказанное о деятельности Харви на посту губернатора, казалось бы, подсказывает вывод о благотворности этой деятельности для колонии, о его согласии с влиятельными и состоятельными виргинцами. Это подтверждается корреспонденцией первых месяцев его правления. Губернатор писал тогда, в частности, о Мэтьюзе: «…Без его усердной поддержки я не смог бы привести дела этой страны в порядок за столь короткий срок»[379]. Прошло немного времени, и Харви уже сообщал о «своенравии и оппозиции» членов совета, «которые больше заботятся о собственной выгоде, чем пекутся об общем благе или благе отдельных людей»[380].

Большинство американских историков одной из главных причин расхождения, а потом и конфликта между виргинцами и Харви выдвигают личные качества губернатора. Харви, привыкший к грубым нравам военного флота, отличался, по их словам, резкостью по отношению к людям, грешил стяжательством. Он «намеревался подчинить себе совет», «правил деспотически»[381].

Почему же сходные качества и поведение Дейла или Эргалла не стали причиной события, подобного тому, «героем» которого оказался Харви и которое Уошберн назвал «самым достопримечательным событием ранней виргинской истории»[382]. Губернатора изгнали из колонии.

Приступив к исполнению обязанностей, Харви, вняв жалобам части виргинцев на временного губернатора Джона Потта, привлек последнего к ответу. Потта обвиняли в том, что он, используя свое положение, урезал в свою пользу землю у плантаторов победнее, угонял у них скот, захватывал бывшие «общие земли» Виргинской компании (в том же обвиняли и Мэтьюза). Можно сомневаться в особом сочувствии губернатора к обездоленным. Легче предположить, что, став на их защиту, он стремился поднять свой престиж в ущерб «самозванцу» Потту. На Харви могли повлиять те собственники, которые владели землей в Виргинии, но жили в Англии. Они, вероятно, жаловались ему на незаконное занятие их земель виргинцами. Как представитель верховной королевской власти Харви мог исходить из намерения утвердить законность, какой он ее представлял, в частности по полученным инструкциям. Чем бы ни вызывались действия губернатора, его позиция в деле Потта не могла не насторожить людей, которые, до приезда Харви, подобно Потту и Мэтьюзу, беспрепятственно использовали богатство, влияние и зависимость от них людей для расширения своих владений и власти.

Выполняя королевские инструкции об упорядочении отношений с индейцами, губернатор пытался восстановить с ними мир. Это вызвало сопротивление влиятельных колонистов, так как за счет индейских земель расширялись плантации и предлогом служила перманентная война «на границе». Харви, исходя из прежних установлений, официально не менявшихся, считал себя главой ассамблеи и главой совета колонии, имевшим право «вето». И совет, и ассамблея оспаривали эти привилегии губернатора. Они ссылались на отсутствие инструкций короля, подтверждающих прежние права губернатора. Они отказывались одобрить предлагаемые Харви финансовые меры, ссылаясь на решение ассамблеи 1624 г., говорившее, что все поборы и обложения должны вводиться с ее согласия, хотя решение это не получило еще утверждения Тайного совета. Губернатор не имел в своем распоряжении регулярных вооруженных сил и, материально зависимый[383], вынужден был считаться с мнением и желаниями ассамблеи, особенно совета, который функционировал непрерывно. При этом Харви, считая себя наместником короля, разумеется, всячески противился такой зависимости, а совет стремился извлечь из нее максимум пользы для себя, а следовательно, для крупных плантаторов.

По словам историка Джона Помфрета, «совет попал тогда в руки самых грубых и честолюбивых плантаторов из числа старых колонистов, которые домогались членства в совете не потому, что считали это своим общественным долгом, а потому, что это освобождало их от налогов… Цели таких людей, как Сэмюэл Мэтьюз, Джордж Мэнфи, Джон Ути, Абрахам Вуд и Уильям Спенсер, были чисто эгоистическими, и потому они настаивали на неограниченном доступе к земле, на местной юрисдикции и агрессивном расширении колонии. Они оставались наиболее значительными фигурами до 1650 г…»[384].

Таким образом, почва для конфликта была весьма благоприятна. Ряд событий содействовал тому, чтобы он разгорелся.

Как мы помним, с 1606 г. территория Виргинии от 38° до 41° с. ш. считалась нейтральной, являясь владением обеих компаний: Лондонской и Плимутской. На юг от этой территории образовалась собственно Виргиния, на север — Новая Англия, заселение которой началось только в 1620 г. Ни виргинские, ни новоанглийские поселенцы к рассматриваемому времени не успели освоить нейтральную территорию. Ее северную часть, как мы знаем, заняли голландцы. Южную часть (между Новыми Нидерландами и р. Потомак), названную Мэриленд, Карл I пожаловал лорду Балтимору. Виргинцы восприняли решение короля с возмущением, особенно Клейборн, так как о-в Кент, где он основал факторию, оказался во владениях Балтимора.

Когда в феврале 1634 г. колонисты Мэриленда прибыли в Америку и по пути их корабли остановились у мыса Комфорт, близ Джеймстауна, виргинцы встретили их враждебно. Исключение составлял губернатор, который следовал инструкциям короля. Однако оказать соседям какое-либо содействие он был не в состоянии. На его просьбу снабдить мэрилендцев домашними животными, в которых те очень нуждались, совет колонии ответил отказом. Губернатор сообщал в Лондон: «Многие настолько враждебны, что поднимают крик, а у себя дома говорят, что скорее разобьют головы принадлежащим им животным, чем отправят их в Мэриленд; я сожалею, что не в моей власти пресечь такое непозволительное поведение…»[385]. «Зачинщиком беспорядков» Харви называл Мэтьюза. Кончилось тем, что губернатор послал несколько собственных коров.

С этого времени в отношениях между Харви и советом колонии появилась явная натянутость. Она усиливалась по мере того, как обострялись отношения между виргинцами и мэрилендцами, которые пытались выдворить с о-ва Кент Клейборна. Тот сопротивлялся и подстрекал тамошних индейцев против новых колонистов. Харви приказывал ему снять факторию. Клейборн не уступал, выдавая себя за защитника исконных прав Виргинии.

Позиция губернатора воспринималась в колонии как содействие ее врагам. Врагам вдвойне, так как Балтимор и часть его колонистов были католиками, к которым англикане-виргинцы питали закоренелую религиозную вражду. Клейборн и его сторонники в совете колонии делали все возможное, чтобы дискредитировать Харви и саботировали его распоряжения. Так, они сорвали попытку губернатора помочь некоему Уильяму Кеппсу, присланному в колонию наладить местные промыслы (солеварение, мыловарение, изготовление дегтя и т. д.), отказавшись выделить для нужд Кеппса хотя бы одного сервента. В 1634 г. в Виргинию прибыл специалист для строительства двух шлюпов. Дело стопорилось из-за отсутствия опытного корабельного плотника. Харви, исполняя волю короля, заставил одного плантатора прислать сервента, обладавшего необходимыми навыками. Хозяева других сервентов возмутились. Совет колонии обратил внимание губернатора на незаконность его действий, ссылаясь на приказ Виргинской компании времен Сэндиса, которым запрещалось перемещение и использование сервентов без разрешения их владельцев[386].

Натянутость отношений между губернатором и советом переходила во вражду. И тут Харви затронул самое больное место виргинцев: он покусился на их табачные интересы.

В 1634 г. Карл I вновь попытался повысить свою долю доходов за счет виргинских табаководов. Совет колонии составил письмо, в котором довольно решительно возражал против намерений короля. Не рискуя разгневать своего повелителя и надеясь, вероятно, со временем добиться каких-либо уступок от совета, а может быть желая досадить ему, Харви задержал письмо. Возмущению членов совета, когда они узнали об этом, не было предела. Это возмущение разделяли и другие плантаторы. И как раз тогда поселенцы Мэриленда обратились к губернатору с жалобой на бесчинства Клейборна. Харви взял их сторону. Вражда между ним и советом вылилась в острую борьбу.

Клейборн был секретарем колонии, т. е. вторым по значению лицом в стране. При создавшемся положении для него не составляло труда объединить против губернатора большинство совета колонии и значительную часть остальных плантаторов. Капитан корабля, доставивший колонистов в Мэриленд и возвращавшийся на родину через Виргинию, увидел, что Харви «противостояла вся столь отчаянная и разгневанная английская колония», что ее губернатор «вызвал к себе крайнюю ненависть и неприязнь у всей колонии»[387].

Клейборн, не освобождая о-в Кент, по сути дела как должностное лицо отказывался выполнить волю короля. Поэтому он старался действовать скрытно. На авансцену выдвинулись старые враги губернатора: братья Джон и Френсис Потты, а также Сэмюэл Мэтьюз — «человек крутого нрава». Харви встречал «сильное и успешное сопротивление»[388].

Вероятно, чтобы ослабить силу оппозиции, Харви сместил Клейборна и назначил секретарем Ричарда Кемпа — своего сторонника. Сместил он и Френсиса Потта с поста коменданта военного укрепления на мысе Комфорт. Если губернатор и достиг этим какого-либо успеха, то очень незначительного и временного. Оппозиционеры продолжали настаивать на отправке задержанного письма. Они боялись, что король, не получив его, успеет принять неблагоприятное для них решение. Губернатора все смелее упрекали в превышении власти. 27 апреля 1635 г. в одном из поселений на р. Йорк главные противники Харви собрали в доме Уильяма Веррена своих единомышленников. Френсис Потт призвал подписать петицию, адресованную королю, с жалобой на Харви, обвиняемого в угнетении виргинцев, самоуправстве и разорении колонии. Узнав об этом, Харви отдал приказ арестовать зачинщиков, которых намеревался судить как мятежников.

Совет колонии, созванный для этой цели, отказался признать обвинение в заговоре обоснованным. Харви, играя на страхе личной ответственности, потребовал, чтобы каждый член совета письменно мотивировал свой отказ. Первый, к кому он обратился, был Джордж Мэнфи. Тот возражал, ссылаясь на недостаточную компетентность в юридических вопросах. Так же ответили остальные. Разошлись до следующего заседания. На этот раз, как видно, заранее договорившись, члены совета повернули дело на обсуждение деятельности самого губернатора, резко критикуя ее и требуя немедленной отправки в Англию задержанного письма. По сохранившейся версии, разгневанный Харви, ударив по плечу стоявшего рядом Мэнфи, воскликнул: «Вы разделяете это мнение? Я арестую Вас по обвинению в измене Его Величеству!» Тогда «капитаны» Джон Ути и Сэмюэл Мэтьюз схватили губернатора, крича: «А мы обвиняем Вас в измене Его Величеству!» Секретарь Ричард Кемп встал между спорящими, призывая к спокойствию и напоминая, что губернатор является представителем короля, а покушение на королевского представителя строго карается. Харви отпустили, но заявили, что требуют его отъезда в Англию, куда будут направлены также обличающие его материалы. Джон Потт тем временем вызвал к месту происшествия солдат, чтобы припугнуть его, считал Харви; чтобы защитить губернатора от «народного гнева», утверждали позже члены совета.

Мэтьюз объяснял случившееся в письме своему лондонскому покровителю от 25 мая 1635 г. следующим образом: «Мы жили в таких условиях, что каждый день приносил лишь новые жалобы, с которыми я и хочу Вас познакомить и которым умоляю верить, ибо каждое слово здесь правда. Сэр, примите к сведению, что сэр Джон Харви задерживал письма, направляемые Его Величеству, лордам и другим лицам, в которых говорилось о табачном контракте… На состоявшемся заседании он оскорблял совет и говорил, что его члены имеют право лишь высказывать предложения, которые он может принять или отвергнуть, располагая правами наместника Его Величества. Он к тому же сильно ослабил колонию, подчиняясь Мэриленду… Сэр, все это и испытанные личные оскорбления вызвали недовольство и послужили поводом к составлению петиции и письма, которые были представлены совету с требованием скорейшего устранения указанных в этих документах зол, которые, не будучи устраненными, могут привести к гибели колонии»[389].

Губернатор со своей стороны, естественно, считал, что колонию приведет к гибели неподчинение его власти, установленной королем, которого он представлял в Виргинии. Незадолго до случившегося он жаловался в Лондон, что «ассамблеи, составленные из грубых, невежественных и сварливых людей, скорее склонны к мятежу, чем к исполнению хороших законов и приказов, особенно совет подает этому пример…»[390].

Харви отказался выполнить требование совета о немедленном отъезде. К нему не применили насилия, но его полностью изолировали и бойкотировали все его распоряжения. По сути дела он превратился в пленника. Без его ведома члены совета созвали ассамблею, которая утвердила требование, предъявленное ими Харви. Более того, она избрала нового губернатора — Джона Веста. Харви не оставалось ничего другого, как покинуть Виргинию в сопровождении его давнишнего врага Френсиса Потта и Томаса Харвуда, которым поручили довести до сведения высших властей все претензии.

По прибытии в Англию Потта и Харвуда сразу арестовали. Привезенные ими жалобы Тайный совет признал необоснованными. Карл I, считая изгнание губернатора ослушанием его монаршей воли, повелел Харви вернуться в Виргинию и подтвердил его права королевского наместника. Харви должен был прибыть в колонию на военном корабле. Таким образом хотели поднять его престиж. «Мятежников» — Веста, Мэтьюза, Ути, Мэнфи и Пирса — вызывали в Лондон держать ответ.

Харви, казалось, взял реванш. Только казалось. Тощая королевская казна не могла возместить ему расходов, понесенных им в связи с поездкой в Англию и его возвращением в Виргинию. Предоставленный ему военный корабль оказался старой калошей и не смог добраться до Америки. Губернатор прибыл туда лишь 13 января 1637 г. на арендованном за свой счет купеческом судне. Он не рискнул обосноваться в Джеймстауне. Местом своей резиденции он избрал Элизабет-сити.

Вызванные в Лондон члены совета колонии, пользуясь отсутствием там Харви, выдвинули против него бесчисленные обвинения. Они получили активную поддержку со стороны влиятельного священника Энтони Пантона, высланного в свое время губернатором из Виргинии. Но больше всего им помогло их богатство и связи с лондонскими купцами, которые, как и они сами, были против вмешательства короля в табачные дела. В мае 1637 г. «заговорщиков» оправдали. Губернатору был отослан приказ вернуть конфискованное у них имущество.

Харви правил Виргинией еще два года. «В течение этого периода его правления привычные законодательные права колонии не нарушались»[391]. Иначе говоря, губернатор вынужден был считаться со своими противниками.

В 1638 г. Харви послал в Лондон своего друга «адмирала и маршала» Виргинии Джорджа Донна. По приезде на родину ходатай адресовал королю проект укрепления в колонии королевской власти[392]. Пристрастность автора документа несомненна, но его замечания, касающиеся ситуации, сложившейся тогда в Виргинии, тем не менее достаточно убедительны. Главная мысль — связи колонии с метрополией очень слабы, королевские законы в значительной мере недейственны: «Всякому может показаться странным, — писал Донн, — что в стране, так долго находящейся во владении англичан, прочное управление только устанавливается… Можно считать очевидным, что до самого последнего времени каждый человек, почти без исключения, заботился о собственной выгоде больше, чем о благе самой страны…». В этом всеобщем стремлении Донн различает тех, кого везли в Виргинию «безо всякого христианского милосердия и уважения», и тех, кого он, может быть первый, называет «аристократами».

«Адмирал и маршал», ссылаясь на Плутарха и другие авторитеты, рассуждал следующим образом: «Усилия и стремления, направленные на слишком быстрое обогащение …очень часто приводили к ужасным последствиям, а иногда и безнадежному крушению… Раздражение и честолюбивые амбиции неудержимо ведут к яростной вражде и наговорам, а то и другое — к анархии и беспорядку. В истинности этих общих положений… я убедился с того самого момента, как нога моя ступила на землю Виргинии… Что проистекает из этого, явствует из последней акции, предпринятой вспыльчивыми и упорными в своей невыдержанности людьми, из заговора против губернатора…».

Кроме жажды наживы, причину случившегося Донн видел в «попустительстве» прежних губернаторов, что привело к зависимости страны от «воли и указаний» преуспевающих богатых людей: «Аристократы из совета привыкли хозяйничать и оспаривать власть губернатора… Эти выскочки с большинстве случаев — состоятельные и самые влиятельные люди, которые ненавидят стоящую над ними власть и которые желают изменить весь существующий порядок управления…».

Проект Донна, вероятно, отвечал взглядам Карла I. Но назревала война с Шотландией. Не прекращались народные волнения. Казна была пуста, и приходилось думать о созыве ненавистного парламента. Если и раньше не стоило восстанавливать против себя виргинцев, то теперь тем более. К тому же не было ни одного солдата, которого можно было бы послать в Америку.

В январе 1639 г. король назначил нового губернатора Виргинии, весьма приемлемую для виргинцев фигуру, сэра Френсиса Вайатта. Ему вменялось в обязанность восстановить прежние права Генеральной ассамблеи и созывать ее ежегодно, а если необходимо, то чаще[393]. По приезде Вайатт принялся ревностно взыскивать с Харви по всем искам, которые поступали на него прежде и посыпались дождем теперь. На положении несостоятельного должника и полуарестанта Харви прожил в Виргинии до 1641 г.

Смещение Харви и утверждение прав ассамблеи — результат обстановки, сложившейся в Англии накануне революции и гражданской войны. Король хотел иметь в Виргинии свою союзницу. Сделанной уступкой он достиг цели. Однако рассказ об этом выходит за рамки нашего исследования. Целесообразнее вернуться к вопросу об изгнании Харви в 1635 г.

Уошберн писал: «Многие историки считают, что Харви был смещен спонтанным восстанием народа, который не мог более сносить иго его деспотического правления[394]. Однако мало что подтверждает эту точку зрения»[395]. Как уже указывалось, точка зрения, которую оспаривает автор приведенных строк, была порождена в американской историографии патриотическими анти-английскими настроениями, уходящими корнями в колониальную историю США. Ее защитники исходят из бесспорной посылки: политика Англии была корыстной и деспотической, соответствующим образом вели себя колониальные администраторы, нередко наделенные дурными чертами характера. Но Уошберн тоже прав, отмечая отсутствие источников, которые подтверждали бы факт народного восстания, хотя его желание, отталкиваясь от этого, приукрасить роль Харви вряд ли обоснованно. Сторонники обеих точек зрения грешат тем, что отрываются несколько от условий тех мест и времени. В первом случае народ отождествляется с действовавшими на авансцене родоначальниками виргинской «аристократии». Во втором — Харви в известной степени представляется благородной трагической фигурой, своего рода виргинским Дон Кихотом, правда, без присущей этому образу трогательной сентиментальности.

Оценивая события 1635 г., прежде всего следует согласиться с тем, что это действительно если не самые, то чрезвычайно важные и значительные события ранней виргинской истории. Произошло первое зримое и в определенной мере успешное выступление английских поселенцев на континенте Северной Америки против колониальной королевской администрации, обозначились специфические виргинские интересы и способность колонистов к политической борьбе. Однако сразу нужно подчеркнуть эмбриональность отмеченных общественных явлений. Виргинцы 1635 г. еще не составляли народа. Виргиния в то время была поселением англичан всего в 5 тыс. человек, из которых очень немногие родились на американской земле и из которых, по некоторым данным, 2 тыс. прибыли весной указанного года. Кто из этих 5 тыс. участвовал в событиях? Никаких данных об участии в них «народа» или о «вооруженном восстании народа»[396] не имеется. Неправомерно приравнивать эти события к низложению короля в Англии[397] или именовать революцией, даже «бескровной революцией»[398]. Действовали знакомые нам виргинские «аристократы». Ареной борьбы были совет колонии, в меньшей мере — Генеральная ассамблея. Мы помним, кто был членом этих учреждений, в чем состояли их интересы, насколько зависели от них многие колонисты, какой страх они внушали соседям.

Что же произошло?

Ликвидация Виргинской компании и занятость королевской власти делами метрополии дали возможность крупным виргинским плантаторам расширить свои владения, а одновременно увеличить влияние и власть. В качестве организующих и политических центров им служили совет колонии и Генеральная ассамблея. До тех пор пока Виргинией правили Вайатт и Ирдли, имевшие земельную собственность и непосредственные интересы в колонии, которые совпадали в значительной мере с интересами других плантаторов, а тем более Потт и Вест — сами плантаторы, события развивались спокойно. Губернаторы правили от имени короля, но одновременно поддерживали «интересы колонии», получая взамен от плантаторов лояльность и необходимые средства на цели управления. То был модус вивенди, позволявший мирно ожидать королевское решение о судьбе ассамблеи и надеяться на успешное окончание спора о пошлине на табак.

Харви был в Англии сторонником партии, борьба которой привела к ликвидации Виргинской компании. Боясь за участь своей ассамблеи и земельных владений, виргинцы, мы знаем, не сразу примирились с королевской волей. Позиция Харви в отношении компании, сочетание в его деятельности на посту губернатора амбиций королевского наместника с корыстью лично заинтересованного сборщика пошлин и административным ригоризмом с самого начала должны были противопоставить его людям, которые уже вкусили некоторую долю политической самостоятельности и располагали большим влиянием на остальных колонистов. Осложнение в отношениях с Поттом, а позже с Клейборном и Мэтьюзом были первыми признаками возможного конфликта. Но, судя по приведенному выше письму Харви, в котором он хвалил Мэтьюза, можно считать, что «аристократы» не все и не сразу ополчились против губернатора. Вначале они, вероятно, полагали, что удастся установить модус вивенди, существовавший до его прибытия в Виргинию.

Харви проявил настойчивость в судебном преследовании Потта и прислушивался к жалобам на Мэтьюза со стороны его обиженных соседей. Это, конечно, насторожило «аристократов», вызвало у них враждебное отношение к Харви. Возможные злоупотребления, без которых не обходился ни один губернатор, могли служить поводом для разжигания против него недовольства, особенно при оппозиции ему совета колонии и ассамблеи.

В то же время, выступая ревнителем закона и бескомпромиссным исполнителем воли монарха, Харви, хотел он этого или нет, играл ту роль, которая не раз выпадала на долю администраторов заморских владений: роль защитников королевских подданных от засилья местных аристократов (в кавычках или без). Аристократов, привыкавших вдали от метрополии к произволу, к зависимости от них губернаторов (военной, материальной и пр.), не устраивало исполнение губернаторами роли, пусть мнимых, защитников «черни», так как давало повод подневольным людям надеяться на правосудие, как бы «распрямляло» их. Не устраивало это и виргинских «аристократов».

Сказанное отнюдь не означает, что Харви пал невинной жертвой. Для недовольства его правлением было, вероятно, немало причин не только у «аристократов». Но только они являлись достаточно сплоченной силой, способной выразить открыто недовольство. Для этого они использовали совет колонии, Генеральную ассамблею, а также солдат из охраны губернатора. Этого вполне хватало для достижения их целей. К народу они за помощью не обращались. Им нужен был смирный губернатор, но еще больше — смирный народ.

Укрепление позиций «аристократов», особенно после их «мятежа», фактически санкционированного королем, давало им в руки дополнительные возможности для экономического и политического подчинения остальных колонистов, для закабаления сервентов. Изгнание Харви по сути дела явилось утверждением крупных плантаторов в качестве господствующего класса Виргинии, а виднейших «аристократов» — в качестве его лидеров.

Люис Райт писал: «Хотя более поздние поклонники демократии усматривают зародыши народного управления еще в колониальной Виргинии, в действительности со времени первого поселения до самой революции управление было аристократическим, даже олигархическим»[399]. Вывод, может быть, слишком обобщающий, но содержащий значительную долю истины. Во всяком случае зримую тенденцию к установлению олигархического правления легко обнаружить именно в событиях, связанных с изгнанием из страны губернатора Харви. «Победа 1635 г. была победой решительных лидеров колонии… С новым назначением сэра Френсиса Вайатта губернатором их победа была упрочена, а в период республики полностью закреплена. К 1658 г., когда Мэтьюз был избран губернатором, эффективное вмешательство со стороны исчезло, и ассамблея по существу располагала верховной властью, являясь фактически лигой местных магнатов, контролирующих также общественные учреждения графств», — сделал, на наш взгляд, верное заключение известный историк Бейлин[400].

В общественной жизни Виргинии рассматриваемого времени некоторые элементы феодализма присутствовали. Они сохранялись в традициях, в завезенных с родины правовых установлениях. Губернаторы назначались королем. Ему по закону принадлежала земля колонии, от его имени ею наделяли. Предусматривался сбор квит-ренты. Существовало обязательство отчислять королю пятину от добытых золота и серебра. В самой Виргинии кабальная зависимость сервентов по контракту, а также экономическая зависимость мелких землевладельцев от крупных, связанные с прямым принуждением, создавали отношения, напоминавшие феодальные.

Однако колония возникла и развивалась на базе укреплявшихся буржуазных отношений в метрополии. Из них выросла Виргинская компания, которая путем объединения своего акционерного капитала и колонизацией Виргинии пыталась создать капиталистическое предприятие. Виргиния находилась очень далеко от той власти, которая в метрополии являлась стражем сохранявшихся феодальных отношений, но была бессильна насаждать их в колонии. Поэтому король оказался вынужденным закрепить за виргинскими землевладельцами их земельную собственность, которая фактически не несла на себе феодальных пут. Освобождение от них было в какой-то мере заложено в институте свободного сокеджа. Квит-рента и пятина существовали только символически. Подушное земельное право, право приобретения выморочной и брошенной земли превратились в своеобразную форму ее покупки. Землю можно было просто купить и продать. Король не мог помешать поселенцам в выборе форм хозяйства и его специализации. Оказался невозможным «табачный контракт» и не увенчались успехом другие попытки ввести в том или ином виде табачную монополию, контролируемую из Лондона. Виргиния породила «аристократов», но они не были аристократами крови. То были аристократы богатства, которые вели плантационное хозяйство, ставшее экономической основой колонии. Строилось же виргинское плантационное хозяйство на коммерческой основе, на получении капиталистической прибыли.

В принципе капиталистическая прибыль — результат капиталистического производства и капиталистических отношений. Стимул к их появлению в Виргинии исходил из метрополии (конкретно в лице Виргинской компании), он поддерживался спросом складывавшегося мирового капиталистического рынка на табак. Прибыль от удовлетворения этого спроса обеспечивалась созданием плантационного хозяйства, в котором при отсутствии в Виргинии «свободного» наемного труда такой труд заменялся трудом «белых рабов» по контракту и принуждению, а также трудом пожизненных черных рабов. То была «искаженная» капиталистическая форма производства и отношений, обусловленная местом и временем. Существовала она долго и погибла только в результате гражданской войны 1861–1865 гг., когда стала несовместима с основным путем развития «чистого» капитализма.