О, маленькая девочка со взглядом волчицы!
"Крематорий". "Маленькая девочка"
Есть пламя, которое все сжигает.
"Аквариум". "Маша и медведь"
1. За белыми стенами
Небольшая туго набитая матерчатая подушка маячит перед лицом. Разворот - сначала бедро, потом плечо. Кулак врезается в пружинящую поверхность. Подушка отскакивает чуть в сторону и возвращается на прежнее место.
- Меньше замах! - командует отец.
Подушка надета на его ладонь. Поэтому и от удара едва-едва отлетает. У него руки ой какие сильные.
Ярла хочет сдуть со лба прядь волос. Выбились из косы, в глаза лезут. Но сдуть не получается - прилипли волосы, пот по лбу ручьями течет. Вытирает рукавом.
И снова - разворот, удар.
- Кулак разворачивай! Запястье жестче!
Ярла бьет еще, еще и напоследок - не кулаком уже, а локтем. Вот теперь сильнее откачнуло подушку. Локтем раза в два мощнее удар, чем кулаком. И разворачивать его проще. И запястье...
- А, хитрюга! - отец в шутку легонько толкает Ярлу в плечо подушкой-"лапой". Сейчас можно ему пошутить, а ей - отдышаться. Перед следующим заданием.
- Локтем - оно, конечно, сильнее, - уже серьезно говорит отец. - Только опаснее: ближний бой.
Садится на скамейку с резной спинкой, новую - недавно ее под яблоней взамен старой, рассохшейся и потемневшей, поставил. Ярла косится недовольно сперва на отца, потом на деревянное завитушечное "кружево". Шлепается на скамейку рядом и теперь уже только на свои худые руки, одна с другой сцепленные, смотрит.
Отец Ярлины мысли угадывает - про эти самые худые руки, про то, что им таких вот узоров по дереву никогда не вырезать: сил не хватит. Берет отец ее ладони в свои. Ярла хмурится. Вот ведь, точно: его один кулак - как ее два, и запястье у него, как если ее оба вместе сложить. Ему хорошо "жестче"...
- Ты на природу-то не дуйся, - говорит отец. Спокойно так, без насмешки. Если бы иначе - вскочила бы Ярла и в дом убежала, или наоборот, со двора прочь, на улицу. Но он ее характер знает, давно выучил.
- Так уж оно есть, что чаще женщина слабее мужчины. Но кроме силы одной скорость существует. Тренировка, умение. Оружие, опять же. А в повседневной жизни тебя еще и дар наш всегда обережет. Были и до тебя среди видунов женщины, были и есть, не меньше их, чем мужчин. Были и такие, кто охотой занимались. - Отец достает из кармана длинную полоску плотной ткани, начинает туго бинтовать Ярле запястье и кисть. - Вот этим, когда к серьезному делу готовиться будешь, не пренебрегай. Вроде, тряпка, а правильно намотаешь - крепкость дополнительная.
Свободной ладонью Ярла трет нос.
- Оружие - вот и учил бы больше с оружием. Я, что ли, ларвов на честный поединок с пустыми руками буду вызывать?
Отец усмехается, качает головой.
- А я, что ли, тебя не учу с оружием-то? Сама знаешь: нам все уметь надо. Даже если нашим делом решишь не заниматься - научить я тебя всему должен, что сам знаю. Хотя бы для безопасности твоей. Потому что - дар даром, но и угроза в нем... А ты в свой черед своих детей научишь, если будут.
С левой рукой закончено, Ярла пересаживается от отца по другую сторону, чтобы ему удобнее было правую бинтовать.
- Что ты все заладил - не станешь да не станешь нашим делом заниматься... Стану.
- Воля твоя. Это ведь мы сами, наш род да еще некоторые решили когда-то, что такой путь выбираем. Никто не приказывал, не заставлял. И не за всех потомков решили. А так - каждый сам решает за себя.
- А много тех, которые решают не охотой жить, а другим чем, как люди обычные?
- Много не много, а есть. И среди мужчин, и среди женщин. Женжина-видунья, случается, сама не охотится, а сына, если пожелает он, какому-нибудь воину на обучение бойцовскому искусству отдает. А прочие знания, помимо воинской науки, сама передает ему - вот и получается сумеречный охотник.
- А я так не хочу. Я сама хочу как ты, охотником быть... - встает Ярла со скамейки. - Все, отдохнула, давай продолжать.
- Давай, продолжай, - отец указывает на мешок с песком, подвешенный к толстой яблоневой ветке. - С разворота, по сто раз каждой ногой.
Ярла морщится:
- Сам же говорил, что с разворота удары в настоящей драке не годятся. Даже с людьми, а уж...
- В драке не годятся - если в совершенстве не научишься. А координацию неплохо развивают.
- А руки зачем бинтовал? - не рассчитывая на перемену задания, из одного упрямства приводит последний довод Ярла.
- Поработаем еще и руками.
И вдруг все это - летний вечер во дворе, красно-золотой с лиловым отсветом закат, скамейка под яблоней - начинает истончаться, таять, развеивается туманом. Последним тает отцовское лицо, такое знакомое, такое родное лицо в обрамлении курчавых волос и короткой бороды. Суровая складка губ, глаза, которые умеют, когда надо, холодом сверкнуть. Но на нее-то он смотрит не так. На нее - всегда по-доброму, и улыбается часто...
Растаяло, ушло. Открыла Ярла глаза - небо над головой. Хмурое небо и косой белый парус фелуки, как птица с подбитым крылом. Вот это уже не сон, это настоящее.
Рядом сидело человек десять или больше народу, но Ярла была уверена, что ее пробуждения никто из них не заметил. Потому что никто и не знал наверняка, задремала она или просто полулежала, привалившись к своему заплечному мешку и веки смежив. А проснулась тихо, без всяких потягиваний и зевков. Уж в таких-то пустяках собственное тело ее не подводит.
И все-таки в лодке не стоило спать. Пусть попутчики с виду - люди мирные: купцы, по одежде судя - из середнячков не богатых и не бедных, без большой поклажи, не по торговым делам плывут, по личным. Потом еще двое ремесленников с коробами, в которых кожаные ремни, кошели и другие вещицы разные. Пожилая дородная крестьянка, укутанная в непомерных размеров вязаную шаль. Женщина помоложе, в городской одежде, с ней ребенок. Старик в коричневой рясе служителя веры Двух Берегов. Парень с котомкой, из которой угол толстой книги виднеется. Может, в лореттскую ученую общину направляется юнец.
Обычные люди. Вот разве с одним из купцов дела никому бы лучше не иметь... Присмотришься - и сразу догадка царапается: нечист на руку. Есть в нем то неуловимое, что видуны "замутненностью" зовут или "затемнением". Замутненность эта не глазами различается, а внутренним чувством, внутренним зрением, которому имени нет. Но с этим купцом все же не так еще плохи дела, чтобы скаредность его совсем заела. Пока - не так.
А остальные попутчики и вовсе без всяких оговорок, без догадок. А Норола - не такая широкая река, чтобы до берега не доплыть, если в воде окажешься. Даже если бы внезапно это... Ну, если вообразить, представить: вдруг взяла и потонула фелука. И все за бортом. Не на воде, а под водой - ведь захлестнуло бы с головой, потянуло ко дну вслед за лодкой. Но она, Ярла, вынырнула бы, выплыла, и сомневаться нечего. Но все равно днем-то спать не надо в пути. Не от попутчиков опасность, не от кораблекрушения - так мало ли от чего еще. Такая уж у видунов жизнь, что всегда нужно на чеку быть.
Это все качка виновата, от нее клонит в сон. Да плеск воды за бортом мерный, монотонный. И погода какая-то тяжелая, сонная - может, дождь будет к вечеру.
Почему приснился ей этот сон? Не настоящий сон, путаный и неясный, а сон-воспоминание. Воспоминание десятилетней давности, почти не искаженное кривым зеркалом сновидений, которое обычно все с ног на голову переворачивает. Запястья-то теперь у нее потолще тогдашних соломин стали... Но все же тонкие, женские. Поэтому отцовским советом насчет бинтов Ярла не пренебрегает.
Скучает она по отцу, в этом все и дело, весь секрет сна. Давно с ним не виделись. Скоро полгода, как ушел Ольмар Бирг с караваном в Тар-Ниин, нанялся охранником. Великая пустыня Алнаара, которую торговые караваны на пути в эту восточную страну пересекают, небезопасна. И не хищных зверей, не львов да пустынных волков опасаются купцы. Большую часть времени приходится идти по землям племени тайфет, а за ним издревле дурная слава тянется. Народ черных колдунов. Боятся путники встреч с ночными духами, с вернувшимися к жизни мертвецами, которых своими заклятиями тайфеты якобы к жизни пробуждают. Вот и нанимают купцы в охрану не только таких дюжих молодцов, которые стреляют хорошо да кулаками махать горазды, но и сумеречных охотников. А им, охотникам, видунам то есть, от этого выгода одна: торговцы платят хорошо. Порадоваться можно, что веками это суеверие о племени тайфет живет. Откуда взялось оно?.. Да кто ж его ведает. Ну, может, и было что-то когда-то. Совпало так, что несколько караванов подряд натолкнулись в землях тайфет на особо кровожадного упыря или зверя-оборотня. И пошла молва бродить через расстояния, через века. Но кому как не видунам знать: не чаще в тайфетском краю такие вот случаи, такие столкновения, чем в любом другом. В больших-то городах что тут, на западе, что на востоке, пожалуй, побольше свободных ларвов появляется, чем возле тайфетских деревень, далеко одна от другой разбросанных. Но молва она молва и есть. Верят ей.
Пока Ярла в девчонках ходила, не уезжал отец так далеко. По окрестным-то селениям, конечно, приходилось ездить: в одном городе, да еще в таком небольшом, как родной Ярлин Фейрен, не часто сумеречному охотнику дело находится. Отсутствовал, бывало, Ольмар дня три, пять, случалось, и целую неделю, по всему Илленийскому княжеству путешествовал. Ярла со старой своей нянькой Ниланой оставалась. Но надолго не покидал их в то время отец.
После, как минуло Ярле пятнадцать лет, стал Ольмар брать дочь в поездки по Иллении с собой. Надо же ей опыта набираться. На всю жизнь осталось с Ярлой воспоминание, как на одной такой их общей охоте сказал отец: "Сегодня ты стрелять будешь". В первый раз сказал.
У опушки Оленьего леса дело было. Оборотный зверь, в деревне Верхний Райл объявившийся, днями скрывался в чаще. Эту его повадку отец с дочерью угадали. Устроили засаду с вечера: ждать, когда оборотень под покровом ночи к деревне пойдет. Вот тут-то и объявил Ольмар дочери: мол, будешь стрелять.
Ярла в грязь лицом не ударить постаралась, волнения не показать. В их деле самообладание нужно. А потеряешь его - пиши пропало: не только работу не сделаешь, сам ларву в лапы попадешь.
И вот, дожидаются они появления зверя - у Ярлы сердце так и стучит. А вдруг окольной дорогой пойдет? Вдруг про них, охотников, догадался? Вдруг промахнется она? Вот это, последнее, хуже всего. Стыдно потому что. Отец, конечно, тут же сам по цели выстрелит, но про себя-то подумает: вот дуреха, чему только учил!.. А темно-то как... луна из-за туч смутным намеком на проблеск виднеется. Ничего-то при таком свете не разглядишь. Промчится зверь мимо черной тенью, и был таков. Не избежать промашки.
Помчался. Ярла вся в зрение обратилась, впилась взглядом в силуэт на фоне чуть светлеющего неба. Наложила стрелу на лук, натянула тетиву. Лук, стрела, мишень - отдельно ни на чем из этого не сосредотачиваться. На всем сразу - общая картина в уме. И - не целиться, а только видеть эту точку, одну-единственную, куда стрела пойти должна, в середине силуэта темного. Долго, годами учиться надо, чтобы вот так, интуицией руководствуясь, стрелять. По неподвижным мишеням - долго, а потом по движущимся - еще дольше. Было у Биргов возле дома, на своем куске земли, стрельбище обустроено с разными учебными приспособлениями. Многие из них Ольмар сам выдумывал. По живым целям, по птицам не одобрял тренировочной стрельбы, даже обычной охоты - той, что на лесных обитателей - не любил. И Ярла по его примеру. А бывало, и без всяких хитрых механических мишеней обходились. Наберет Ольмар мешок яблок и знай себе швыряет в небо: упражняйся, стреляй. Или еще велит дочери глаза завязать и на слух, по какой-нибудь шумящей искусственной цели метиться.
И - отпустила Ярла тетиву. Зверь за миг до того чуть сбавил ход, упростил задачу. Не промахнулась она в тот раз. После - бывало, и отец следом за ней стрелял. Потом, дома, днями напролет изводил упражнениями на стрельбище. Пока не уверился, что из десяти Ярлиных стрел девять в любые мишени точно попадают, одну дочку охотиться не отпускал. Зато уж как отпустил - не было такого, чтобы на охоте раз за разом все ее выстрелы мимо цели проходили. Если бы было, может, самой Ярлы уже бы не было.
Пока вместе Ольмар и Ярла ездили, случалось, видят их вдвоем и не верят, что отец и дочь, так непохожи. Ольмар голубоглазый, волосы пшеничного цвета, лицо широкое, открытое. А Ярла узколицая, одни скулы да подбородок острый, волосы как медь и глазища зеленые. Отец загорелый всегда, а к ней словно и не прикасается солнце, настолько кожа светлая. В общем, не девка, а бритва какая-то. Такое вот прозвище в округе ей дали, слышала его, бывало, за своей спиной. Как первый раз услышала - захотелось тому болтуну ответить, а может, и запустить чем-нибудь в него. Только не бритвой - чего нет, того нет. Ножом из перевязи, которая крест-накрест на груди, или кинжалом, который на поясе в ножнах. Но нельзя. Видуны на ларвов охотятся, а людей оберегают. Всяких. Не исключая таких вот, которые злят. А потом и гнев прошел, и даже понравилось: бритва. Ну пусть - Бритва.
Лет с двадцати Ярла одна охотиться стал. Илленийское княжество вроде как в ее распоряжение отдал отец, а сам в далекие путешествия стал отправляться. В Иллении-то других-то видунов нет, только на севере, на самой границе с Орнельским княжеством, Скергинов семья. Но они и заботятся больше об Орнели, а Бирги об Иллении.
Когда-то вернется отец? Раньше чем еще через месяц точно ждать нечего. Далекая страна Тар-Ниин.
Далекая страна... Что-то сегодня все о прошлом да о прошлом мысли. Фейренская школа вспомнилась, как на уроки туда ходила Ярла, да как учитель брат Тирен про эти самые далекие страны рассказывал. Про Тар-Ниин, где круглый год жара и можно в одной полотняной рубашке ходить. Только тар-нниинцы полотна не любят, предпочитают другую ткань, невесомую да легкую. Теперь она и у илленийских вельмож в моду входит, на чем купцы наживаются. Еще рассказывал про Аюкку: там люди с черной кожей живут. Те и вовсе почти без одежды обходятся, зато золотые кольца носят в ушах и в носу все до единого, и мужчины, и женщины.
Интересно было брата Тирена слушать. Про дальние страны - там другое все, люди другие. Выглядят иначе, говорят на других языках и двухбережной веры не исповедуют. Грамоте тоже интересно было учиться, потому что благодаря этой науке всякие книжки можно читать. А вот как заставит учитель какой-нибудь скучный текст переписывать, да еще чтобы хорошим почерком, или подсчеты вести - вот это хуже некуда. Начнет Ярла отцу на школьные уроки жаловаться. А тот смеется: вот я скажу брату Тирену, чтобы еще больше тебе заданий давал. Ярла тут же протестовать: чего это, мне больше, а другим, значит, меньше? А Ольмар уже серьезно глянет на дочь: нам много надо знать. Может, больше, чем другим некоторым. Мы и бываем много где, и много каких людей встречаем, и в какие только не попадаем переделки. Лишние знания да навыки - они не в обузу, в помощь, скорее.
Чайки низко летали над водой, кричали пронзительно. Их ли крики заставили Ярлу очнуться от воспоминаний или что-то другое - но теперь перед ее глазами был уже не школьный класс в Фейрене, а сегодняшнее - палуба фелуки, речная гладь, лодки на ней, дальше - холмистые зеленые берега. Среди этих невысоких холмов река делала поворот, и лодка вместе с ней, и вот показалось вдали... нет, не еще одна деревня наподобие тех, мимо которых много уж раз проплывали. Крепостные стены показались, белые стены, зубчатые, с башнями.
Капитан фелуки крикнул что-то двум своим матросам, всех слов Ярла не разобрала, ветер их подхватил, унес. Но одно - Лоретт - ясно расслышала. Вот, значит, какой он, Лоретт. Город с белыми стенами. Что там, за ними, ждет? Будет ли эта охота дольше и опаснее других, или наоборот, быстрее и проще?
С попутным стремительно быстро лодка по волнам летит. Меньше и меньше расстояние до города, ближе белые стены. А в небе - тучи плывут, словно фелуку обогнать стараются, текут, меняют форму. В детстве была у Ярлы такая игра: угадывать, на что облака похожи. Припомнилась сейчас, и представились там, высоко, не то звериные морды, не то лица человеческие, гримасами искаженные. Звери-люди или люди-звери. Ларвы?.. Может, это послание от того, к кому едет она в Лоретт? Точнее, из-за кого едет. Из-за кого позвали ее. "Привет тебе, сумеречный охотник. Не надейся, что легко дамся в руки твои..."
Нет, глупости все это. Нет у ларвов ни к каким особым предчувствиям способностей, этот, лореттский, о ее приезде понятия не имеет. И сила их хотя велика, но не безгранична. А к облакам, ветру, огню и прочим стихиям никакого отношения не имеют ночные твари.
Есть выдумки и есть реальность, вот и все. То, что для видунов - реальность, многие другие посчитали бы выдумкой. Кто в этом виноват? Кто виноват, что твоим глазам от рождения открыто то, чего остальные не замечают? Вопрос без ответа. Из тех, о которых лучше не задумываться - а то недолго в пустые и бессмысленные философствования впасть.
Важнее вот что: действительно ли лореттское "чудовище" - свободный ларв? Может, приняли горожане за сверхъестественное преступления какого-нибудь убийцы в человеческом обличии? Бывают и такие "ложные тревоги". Бывает, скорее люди в чудовище поверят, чем в то, что им подобный кровавые злодейства творит. А если бы знали они, что на самом-то деле оба эти случая не так уж и рознятся... Но это опять уже философия. А суть в том только, что если взаправду объявился ларв, сумеречный охотник для его уничтожения необходим. Если же человек по безумию или по расчету руки в чужой крови запачкал, охотник в поимке его помочь может, но что с ним дальше делать, как наказывать - это уже судей дело.
А вблизи-то, оказывается, и не такие белые они, стены Лоретта. Местами штукатурка пооблупилась да от плесени вздулась пузырями, а кое-где голуби да другие птицы небесные постарались попортить белизну.
Вот и пристань. Деревянные мостки с лодки на берег - скрипучие, могли бы и понадежнее соорудить. Из караульной будки, что за городскими воротами, выскочил стражник встречать фелуку. Сперва у капитана проверил какие-то бумаги, потом к пассажирам, в очередь выстроившимся, потопал. Теперь пойдет занудство: каждый ему расскажи, кто есть, да откуда, да зачем в город плыть понадобилось, да вещички свои покажи. В Лоретт, говорят, жемчуг, рубины и изумруды кроме как в собственных сережках да кольцах ввозить нельзя, потому что торгуют этими камнями только купцы, специальное разрешение имеющие. И еще, вроде, на какие-то другие товары запреты есть.
Стражник Ярле с первого взгляда не понравился - толстоватый, брюзглый тип с неопрятной, колом торчащей бороденкой. Но бороденка-то ерунда, очищать ее от обеденных крошек или нет - его дело личное, тут вреда никому, кроме него самого, нет. А вот то, что по пятам за стражником плывет-тянется - это уже похуже. Гораздо хуже. Свинцового оттенка облако, очертания фигуры с головой, руками и ногами - а может, лапами - почти приобретшее. И "пуповина", что это "облако" со стражником соединяет, истончается уже. Пока еще уходит точнехонько в спину этому грязнобородому, на уровне поясницы, в самый позвоночник. Пока. Но в недалеком будущем может и оборваться, и появится еще один вполне себе свободный ларв. И опять лореттцам помощь сумеречного охотника понадобится... Не слишком ли часто, для одного-то города? Впрочем, есть шанс, что не оборвется связь, благополучно стражник свою тень за собой до конца жизни протаскает. И потом, после... конца жизни - тоже не оборвется, и растворится тень без следа. Все-таки довольно редко освобождаются они. Если бы не редко - где бы столько охотников напастись?
Ну а с грязнобородым все ясно и ничто не удивительно. В Лоретте в стражу не как в некоторых других городах идут, не по повинности, все молодые мужчины на год, на два. На постоянную работу нанимают стражников. А при таких условиях понятно, кто ими становится: те, кто силу очень уж любят показать, да не просто так, а чтобы им за это ничего не было. В смысле, по закону. Этого как добиться? Правильно, самому представителем закона стать. Никчемные они все сплошь людишки, стража эта наемная. Своих-то силенок собственных маловато, так нате вам: закон - моя сила! И если не по мне что, так кулаком вам по зубам. По закону. Уж кто-кто, а она, Ярла, этих стражников порядочно перевидала и... ну ладно, ну не все никчемные. Большая часть.
А что за ларв у этого грязнобородого? Ярла сосредоточилась внимательнее на парящем вблизи неряхи-стражника свинцовом "облаке". Голодный дух?.. Она, скорее, оборотного зверя ожидала разглядеть. А-а, ну да, это та разновидность голодного, которая алчностью, чрезмерной страстью к наживе порождается. Вот и объяснение, почему грязнобородый стражник не в обычные дозорные, а именно сюда, на заставу, служить пошел. Если все-таки суждено когда-нибудь этому его голодному духу свободу обрести, тощий-претощий и бледный упырь получится. Которые от жадности к деньгам - они всегда такие.
О, да у него за спиной еще одно "облачко" вьется, поменьше, поэтому и не рассмотрела его сразу Ярла. Вот это уже как раз оборотного зверя зародыш. Прямое следствие того, что молодец этот где надо и где не надо силой своей узаконенной пощеголять любит. И не просто пощеголять, а в ход пустить.
Но второе "облако" еще бесформенное совсем. И хорошо, если бы таким осталось. Оно, конечно, когда ларвы свободными становятся, сумеречным охотникам работа, а где работа, там и плата за нее. Но если и правда от этого вот хмыря два ларва, от жадности и от жестокости происходящих, отделятся, то наверняка ведь люди пострадают. Так что лучше уж пусть и работы, и денег меньше будет.
Нудно, долго допрашивал стражник одного купца за другим, потом ремесленников, в коробах с товарами рылся. Привязался к старухе крестьянке - мол, чего тебе, дряхлая, в городе делать, сидела бы дома на печи. Та давай объяснять: едет к дочери, дочь за одним торговцем лореттским замужем, дитя ждет, скоро срок родить. Надо матери с ней рядом быть, помогать, чем получится. Но стражник уперся: подавай бумагу, где все написано про дочь да про мужа ее, как зовут, когда поженились, да еще от лекаря свидетельство, что взаправду дитя ждут. Ярла, глядя на безобразие, заставщиком чинимое, морщилась. "Съездить бы тебе по тощей твоей шее, грязная борода". Да не съездишь. Нельзя.
Пока не сунула старуха стражнику в руку кошель, тот так и упирался. А деньги-то, что в тощем этом кошеле, как накопила - о том она одна только и знает. Единственное, может, колечко или сережки продала, или не доедала, каждую кроху с огорода продавать несла.
"Облако", то, которое уже в форму фигуры переливалось, которое темнее и отчетливее, колыхнулось, рябью пошло. Потенциальный голодный ларв пищу получил, доволен...
Дошла наконец очередь на досмотр и до Ярлы.
- Имя как... - запнулся стражник. И так и сяк смотрит на нее, оценивает. Видит, что без сопровождения, без слуг девица, и одежда простая, да еще и непонятная какая-то, неположенная: штаны, рубаха да кафтан на манер мужских. Украшений, серег-колец, нет. Но пояс под расстегнутым кафтаном дорогой, хороший виден, и сапоги тоже приличные. Расщедрился все-таки, добавил вежливое обращение: - имя как ваше, госпожа?
- Ярла Бирг, дочь Ольмара.
- Что везете?
- Личные вещи только.
Недоверчиво покосился стражник на Ярлин дорожный мешок и на длинный чехол - и то и другое она пока на плечи не вешала, держала в руках - досмотра-то не избежать.
- Покажите.
Ярла развязала чехол. И высунулся оттуда средних размеров лук со спущенной тетивой. Ну а где лук - там и колчан со стрелами. Не дожидаясь приказаний стражника, открыла Ярла и мешок. Тут - нагрудная перевязь с метательными ножами да два кинжала в ножнах. Ну и остальное: сверток с одеждой, да всякие мелочи необходимые - гребень, полотенце, да чуть-чуть еды - и брала-то с собой в полудневное плавание немного, а все равно осталось.
Взгляд стражника метнулся к Ярлиному поясу - разглядеть-угадать, что там под полой кафтана слева, не третий ли кинжал? Под полой - потому что днем-то можно одеждой прикрыть оружие, это на охоте надо, чтобы все - поверх, под руками.
Ну, пусть его пялит глаза стражник. Ярла нарочно так встала, чтобы толком не понял: вроде и заметно что-то, а вроде и ничего.
Из-за Ярлиного плеча студент и другие попутчики, которые еще в очереди оставались, шеи тянули любопытно. Раз в чехле лук, может, и в мешке чего интересное? Всем до всего дело есть.
- Это... по какому же поводу? - кивая на оружие, с некоторым замешательством осведомился стражник.
Ну да, где тут без замешательства обойтись. Как будто не из особо важных да знатных пассажирка - как раз случай свою властишку проявить. Привязаться, денег выкрутить... или еще чего. Но куча оружия-то - это ведь не просто так, что-то да значит... Да еще такого оружия. Не какого-нибудь деревенского умельца поделки, сразу видно, что все хорошим мастером сработано. Ну и как с хозяйкой этого добра себя держать?
Молча достала Ярла из кармана бумагу, которую ей в Фейрен посланцы Лоретта привезли. Письмо от городских старшин, да не простое, а с герцогской печатью. Просьба лореттских правителей, о помощи просьба. Вытаращился грязнобородый стражник. С трудом, поди, верится ему, что взаправду настоящий документ. Но с герцогской печатью не поспоришь.
Правителям-то городским, может, тоже не сильно удобно, что теперь илленийский сумеречный охотник - девица двадцати пяти лет. Сподручнее было бы, если бы сам Ольмар Бирг, а не дочка его. Но деваться некуда: девица, не девица, а ночная тварь уже трех человек на тот свет отправила - тут кого угодно о помощи попросишь, лишь бы от напасти избавил.
Хотели лореттские гонцы, чтобы Ярла с ними тут же и ехала. Но она на своем настоять давно научилась. Оно, дело-то, конечно, срочное, но чуть-чуть времени на сборы нужно. Оружие проверить, Нилане на прощание словцо сказать. Каждый раз ведь переживает старая нянька за свою питомицу. Для нее Ярла до сих пор "кровиночка" да "деточка".
Так что гонцам пришлось письменным обязательством удовольствоваться, которое Ярла на имя лореттских старшин и герцога Хосвейна составила. "Обязуюсь прибыть в город в такой-то срок..." Ну и так далее. Срок, само собой, кратчайший. Уполномоченный посланник в обмен на обязательство задаток отдал. И понеслись гонцы обратно в Лоретт, лошадей на фейренском постоялом дворе переменив. А Ярла не слишком впопыхах, но и не затягивая, об угрозе, которая над людскими жизням тяготеет, пока свободный ларв разгуливает жив-здоров, помня, собралась, с Ниланой попрощалась и на следующей же фелуке, что мимо Фейрена в Лоретт шла, отправилась в плавание. Может, и от гонцов-то не так намного отстала.
Письмо, которое Ярла теперь сунула под нос стражнику, в кармане малость поизмялось. Потому грязнобородый сперва и глянул на него небрежно, вскользь. Но как только хорошенько разглядели текст, печати да подписи подслепые глаза, аж подобрался весь: ну, раз такое дело, для города важное, раз высокая просьба, ступайте, ступайте себе, госпожа, не препятствую и даже милости прошу... Чуть не раскланялся.
Про себя-то, наверное, изведется от любопытства - какое такое дело? В письме подробностей-то нет, их гонцы на словах досказали. И оружие Ярлино - самое обычное, не какой-нибудь там колдовской меч, который чудесным огнем горит, так, что помимо прямого назначения вместо светильника использовать можно. У всех видунов-охотников обычное оружие. А если уж некоторым хочется "волшебность" подозревать, так вся она в том заключается, в чьих оружие руках. Да и то не волшебность... Но это не каждому объяснишь. Да не каждому и надо объяснять.
Разве что мешочек с кристаллами-ловцами, в который успел стражник нос сунуть, мог грязнобородого на кое-какие подозрения и догадки навести. А мог и не навести. Ну, то ли стеклышки, то ли недорогой хрусталь, уж точно не алмазы, потому что где же такие алмазы, с крупную монету, взять? Одинакового размера, и обточены одинаково, плоским восьмигранником. Девицы блестяшки и безделушки любят... Но даже если связались в уме стражника эти "блестяшки" с "важным делом" и с кристаллами сумеречных охотников, про которые многие знают, потому как не секрет - то и пусть его.
В ответ на "милости прошу" кивнула Ярла с бесстрастным лицом, мешок и чехол затянула, на плечо закинула и зашагала к воротам.
Еще рубежа белых лореттских стен не пересекла - а уже поглотил ее город, как немногим раньше купцов, что на фелуке плыли, ремесленников и старую крестьянку. Как поглощал всех, кто попадал в него. Окунулась Ярла в портовый шум-суету.
На реке чего только нет: и рыбачьи лодки утлые, убогие, не поймешь, как на воде держатся, ко дну не идут, и богатые, чуть не золоченые, с высокими носами. А вот и большой корабль причаливает, из тех, что в дальние плавания ходят. По Нороле ведь до самой Виеттии, крупного приморского города, доплыть можно, а оттуда и в океан выйти. Наверное, и этот корабль виеттский, торговый. На помощь бородатому неряхе второй стражник спешит - такое судно потруднее, чем лодку, досмотреть, там товаров не в двух коробах.
Другой большой парусник разгружают уже. С корабля носильщики, под тяжестью согнувшись, волокутся, а обратно, владельцами судна подгоняемые, бегом бегут. Шум, гам, кто-то тут же на месте сделки заключает, товар не то сбыть, не то купить пытается, рыбаки свой улов тащат. Человек семь или больше матросов бредут, пьяно шатаясь и горланя песни - поди, из ближайшего кабака. "Дорогу! Дорогу!" - это личная охрана кого-то из богатых горожан своему господину, пожелавшему речную прогулку на закате дня совершить, расчищает путь. Востроглазые воришки тут и там снуют, размалеванные шлюхи в пестрых платьях вышагивают. Погода-то нынешним летом не больно жаркая, а им товар надо демонстрировать, вот и ежатся в своих нарядах с вырезами чуть не до пупа.
За городскими воротами поспокойнее, уже не так шумно и суетно, но тоже народ есть. Не самый большой город Лоретт, но и не маленький.
Люди, люди, обычные люди, как недавние Ярлины попутчики, как тот купец, в котором она тягу к жадной хитрости угадала, как стражник с неопрятной бородой... Люди, в которых "помутнения" недобрых склонностей внутреннему взору видуна заметны. У кого едва-едва, у кого сильнее - явный намек на "темноту", которая в один прекрасный день уже без всяких намеков в проявленного ларва, в свинцовое "облако" на привязи-пуповине, из спины растущей, может превратиться. Большинство - таких, с "намеком на темноту". А некоторые, редкие, уже с теневыми спутниками. У одних эти тени маленькие, почти прозрачные, бесформенные. У других - явственные, в человеческий рост, и очертаниями не то человека, не то зверя напоминают.
И где-то среди всех этих людей, может, есть один, из-за которого она здесь. Который ту самую ночную тварь создал, что троих лореттцев убила. И теперь она, Ярла, должна сделать свою работу, тоже убить - саму эту тварь. Но, скорее всего, бывшего хозяина лореттского ларва уже нет в живых, и умер он недавно, незадолго перед тем, как тварь первое свое нападение совершила. Так бывает чаще всего. Старые, долгоживущие ларвы, годы или десятилетия назад освободившиеся, большая редкость. Если по какой-то причине ларв сразу, едва свободу получив, не начинает охоту на людей, не привлекает к себе внимания и стрел да ножей охотничьих, а уходит куда-нибудь подальше от человеческого жилья, в глухие леса, в горы неприступные, то мало вероятности, что когда-нибудь в город вернется. Но все же совсем и такую возможность исключать нельзя. Без человеческих жертв силы тварей с годами тают. Если вздумает ларв их пополнить, то один ему путь - к людям. Не зря среди видунов рассказы про нескольких древних ларвов ходят, которых не то что десятилетиями, веками истребить не удается. Потому что прячутся надежно, а как силы подрастеряют - поживятся человеком-другим, и снова в свои тайные убежища возвращаются.
Но это все исключения из правил. Чаще по-другому: только освободится ларв да малость окрепнет, тут же и пойдет людскую кровь проливать, и остановиться не может. Тем себя и выдает.
"А не страшно тебе, когда их, ларвов-то, видишь?" Вопрос из прошлого. Лет пятнадцать назад или больше задал его Ярле Риттон Нир, отцов товарищ, в фейренском доме Ольмара гостивший. Надежный человек - других видуны в свою тайну не посвящают. Но стало вот любопытно ему... Со слов Ольмара знал, каковы все эти "помутнения" да темные "облака", за людьми волочащиеся. Но самого-то Ольмара, конечно, не спрашивал, страшно ему или нет. Мужчинам бояться, а тем более сознаваться в своем страхе не пристало. Но Ярла-то девчонка, ребенок, а детям во сне присниться неведомое что, уже испугались да заплакали.
Ну и разъяснила Ярла отцову другу, что да как. Это для него, Риттона, ларвы - неведомое. А для видунов - с детства привычное. С младенчества. Сколько себя помнят, столько и видят ее, темную людскую суть. Привыкают значение ее понимать. Но понимание это не страхом, не отвращением вызвано. Младенцы страшное да неприятное вообще по-своему как-то истолковывают. В самом раннем детстве кто червяков да жуков без страха и отвращения в руки не брал? Ну а как повзрослеешь, все эти насекомые создания противными казаться начинают. Так и тут: взрослеешь, понимаешь с годами, что в ларвах, силы понабравшихся, но связанных еще с хозяином, приятного мало. А уж в свободных тем более. Но не настолько все это страшно, чтобы в истерику впадать. Потому что привычно. Потому что - жизнь каждодневная. Ну, свободные-то ларвы, может, не совсем каждодневная, но и в них необычного нет ничего. Опасное, смертельно опасное даже - есть, а необычного нет.
Больше не стал Риттон ни о чем спрашивать. Про то, например, как это - жить, людей, считай, насквозь видя, всю их потаенную сущность, все помыслы, в которых они, бывает, и самим себе признаться не хотят. Страшно? Или наоборот - удобно? Привычно...
Риттон не спросил, Ярла не рассказала. А могла бы порассказать еще, как отец ее с пеленок учил своего видуньего дара посторонним ни единым намеком не выдавать. Объяснял, что другие люди почти все ларвов не видят и не подозревают об их существовании.
- Так надо им всем растолковать, что к чему, - заявляла Ярла, - они тогда сразу и перестанут думать плохо и делать.
Ольмар только улыбался в бороду, но грустной улыбкой.
Потом-то Ярла больше стала понимать и про людей, и про жизнь. Не все - друзья и доброжелатели, как Нилана или Риттон. Далеко не все. Поэтому для большинства видуны - просто охотники, которые даром разглядеть ночную тварь, когда она для обычных людей невидима, владеют. Ну и еще драться умеют хорошо и кое-какую магию знают особую. Эту тайну, тайну ремесла, уважают, как тайну фарфоровых дел мастеров да стекольщиков, изысканные вещицы выделывающих, или аптекарей, что чудодейственные пилюли от всех болезней готовят и омолаживающие притирания для богатых дам. Но о другой тайне, помимо этой, профессиональной, ни слова никому кроме тех, в ком как в себе уверен. О самом существовании этой тайны - ни слова. Ночные твари, демоны, порождения тьмы... порождения зла. Никто, кроме видунов и самых близких их соратников не знает и не узнает вовек, откуда на самом деле все эти исчадия берутся. Потому что многим, слишком многим ответ на этот вопрос может не понравиться.
Словно в подтверждение этих мыслей дорогу Ярле перешел человек в рясе двухбережника.
Никто не должен знать, двухбережники в первую очередь.
Какова истинная сущность скрытности видунов - притворство, хитрость? Или самозащита, необходимая, чтобы выживать в мире, таком, какой он есть? Слишком тонкой бывает грань между тем и другим... А за ней, за гранью, по ту ее сторону, где хитрость лживая - все то же: "мутные" помыслы, преддверие темноты.
День переставал быть днем, становился вечером. Сегодня в советный дом к городским старшинам идти поздно. Надо подходящий постоялый двор отыскать, не сильно дорогой, но приличный. Денег у Ярлы, особенно с учетом задатка, гонцами привезенного, хватило бы и на гостиницу подороже, но зачем? Роскоши ей не нужно, не так воспитана.
Нанять повозку, да у кучера совета спросить? Они всегда знают, в какой гостинице какие цены да условия. Но нет, пожалуй, лучше пешком пройтись да самой поискать, заодно и осмотреться, освоиться.
Ярла миновала рыбачий квартал, улицу купеческих подворий - в них не стоит соваться, здесь только купцов и принимают. Дальше городские трущобы начались, где на мало-мальски приемлемое жилье рассчитывать нечего. Тут самые неудачливые мастеровые ютятся, да тот люд, который к тем, кто побогаче, нанимается в услужение. Да те же воришки, что в порту и на рынках промышляют. Да еще нищие. Эти свой кусок добывают в других местах, где богатые господа гуляют, где у них можно попросить. А ночевать сюда возвращаются.
Дошла до сейманскиого квартала. Это во многих городах как пограничье между мирами, между миром бедности с одной стороны и зажиточности, а то и роскоши - с другой. Потому что есть среди сейманов и совсем голодранцы, а есть и такие, что в золоте да в бархате щеголяют, и ездят на дорогих породистых лошадях. Но роскошь у них другая, чем у знатных, наполовину в пыли. Сейманка, что в золотых ожерельях в три ряда, вполне может по улице босиком пройтись. Непостоянная роскошь, переменчивая: сегодня у тебя все и денег куча, а завтра отвернулось счастье - и нет ничего. Поэтому сейманское богатство - без чванства, без высокомерия.
А больше, чем удачливых барышников, среди сейманов всяких актеров-комедиантов, жонглеров да певцов. Эти ходят выступать на площадях, перед богатыми домами, после представления собирают медяки, реже - золотые монеты, что бросают им. Еще много гадателей, к которым, бывает, и из знати кое-кто наведывается судьбу узнать. И карточных шулеров много, и знахарок да ворожей - в общем, кого только нет.
За сейманским кварталом начались побогаче улицы, почище малость да поприличнее. Здесь уже не такая публика разношерстная да двусмысленная. Больше - степенные горожане, бородатые домохозяева, дородные матери семейств, которые на рынок сами ходят, но в сопровождении служанки, и она покупки за ними тащит.
Тут не бедняцкие лачуги, а дома в один-два этажа. Опрятные дворики, садики с цветами. Вьюны по заборам ползут. Если гостиница попадется - она уже не для иногородних купцов будет, для разных других приезжих.
Вот вывеска: "Постоялый двор "Золотой карась". Буквы простые, никаких особых пририсовочек да значков, которые вроде как для украшения, но посвященные знают, что не в украшении дело. Одна завитушка тайный дом свиданий означает, другая - воровской притон. Ярла в этот "язык вывесок" давно посвящена. "Золотой карась" по всем признакам - заведение пристойное и неплохое. По меркам середнячковских кварталов, конечно.
На первом этаже столовая просторная, но темноватая. В кованых светильниках под потолком только половина свечей горит. Экономят хозяева. Но чисто, и кормят, наверное, неплохо. Не гарью пахнет, а едой. Можно поужинать. Да и комнату снять.
Обстановка чем-то на тот постоялый двор в Шенгире похожа, как бишь его... Да, еще бы ей удачу в Лоретте такую же, как в Шенгире.
Приехала Ярла в Шенгир за таким же вот делом, как в Лоретт, только не городские старшины наняли ее, а один вельможа, который очень уж за свою жизнь опасался. Прямо возле его особняка одно за другим два убийства произошли - садовника убили и конюха. Приехала, зашла на постоялый двор - да, какая-то "Черепаха", не то серая, не то еще какая, вот как назывался. Расположилась поужинать. И нате вам: через два стола сидит тип долговязый, шляпу истрепанную надвинул на самые глаза. То есть, это остальные все его видят так, в том числе и собеседник его, которому он в рюмку водки все подливает и подливает. А Ярла другое разглядела: рябь плывет лицу, что под шляпой, в тени. Такие волны - где глаза, где нос, рот - не разобрать. Смотрела и сама себе не верила: бывает разве такая удача, чтобы охотник в первую же попавшуюся дверь вошел и точнехонько на свою добычу наткнулся?
Тут же отвела глаза. Нельзя, чтобы этот, в шляпе, заметил, как она на него таращится, да неладное заподозрил. Вот оно еще для чего нужно, умение виду не показать, что и в ком видишь, умение каждый свой взгляд контролировать. Свободный ларв когда хочет, чтобы видели его, когда страха человеческого, пищи своей жаждет - чудовищем показывается. А когда скрывается - людской облик принимает или невидимый. И тогда для всех он или невидимка, или обычный себе человек. Для всех, кроме видунов. Чары невидимости им не помеха, а в поддельном "человеке" такая вот волнистая рябь сразу в глаза бросается. И тут уж никак нельзя, чтобы "человек" или невидимка на себе пристальный взгляд поймали. Спугнуть можно. Тут сделай вид, что как все, не замечаешь ничего. И потихоньку руку в заплечный мешок, один ножик и один кристалл-ловец достать... А другой рукой - кинжал из ножен поясных. Перевязь с метательными ножами Ярла обычно только на охоту надевала, а в "Черепахе" тихо-мирно собиралась поужинать, поэтому из оружия на ней один кинжал-квилон на поясе и был. Один-то всегда при ней. Бросок - молния просверкнула, прочертила в воздухе. Пока летел нож, понял ларв опасность. Дернулся в сторону - да поздно. А следом за ножом еще и кинжал полетел, оба в грудь вонзились, один правее, другой левее.
Удобно сидел ларв. Народу за столами мало, никто его не заслонял. Свободно пролетело оружие.
Народу мало, а переполох все равно вышел. Хозяйка точно курица закудахтала, краснощекая девица в вышитом переднике, которая еду на столы разносила, крик подняла. Охранник-вышибала, у двери дремавший, вскинулся: чего стряслось, пожар, погром?..
А Ярла из-за стола выскочила - и к своему "трофею", который недвижно на полу лежит. Да недолго пролежит... Погибая, истинную свою внешность показал, так всегда бывает с ларвами. Этот - ростом выше человека, руки и ноги длиннющие, худые, словно палки. Лицо безволосое, белое, как бумага, со вваленными щеками, и глаза-впадины. Вместо одежды истлевшее тряпье. Не вампир, не оборотный зверь - призрак-душитель. Вот этот "момент истины" и уловила Ярла, руку с кристаллом перед собой выставила, и облик ларва запечатлелся в "ловце", серебряным всполохом влился внутрь. Потому что надо же нанимателю что-то показать, доказать, то есть, что она, сумеречный охотник, свое дело сделала, деньги отработала честно. А кроме кристалла показать нечего: растаяло тело призрака без следа, только два ножа, большой и маленький, об пол брякнулись.
Ну а если засомневается кто - мол, чары, картинка-обманка в "ловце" - тогда и разбить перед сомневающимся можно кристалл. И опять во всей "красе" и в полный рост убитый ларв явится. Помаячит немного, прежде чем снова исчезнуть. Может, заказчик успеет даже его носком сапога попинать, в честности охотника убедиться. Но обычно не бывает такого недоверия, охотничью добросовестность сомнениям не подвергают. И после, когда вознаграждение получено, охотники где-нибудь в пустынном месте, где никого поблизости нет, кристаллы разбивают. Потому что не коллекцию же из них собирать.
За считанные мгновения, пока Ярла с кристаллом разбиралась, а призрак таял, вокруг вместо "мало народу" уже толпа собралась, и всё визги, да крики, да возгласы. Поспешила она через людское сборище пробиться, перебраться на другой постоялый двор. На следующий день к заказчику своему пошла. Порасспросила его насчет погибших людей. Гонец-то, которого вельможа к Ярле с просьбой посылал, все о "таинственных смертях" твердил - непонятно, отчего погибли люди. А вельможа припомнил теперь: да, вроде, были на лицах какие-то следы... но не на шеях, как от пальцев или от удавки. И все-таки подтверждение: точно, призрака работа. Что не на шеях - так ларв, он ведь не палач с веревкой. И руками за горло ему жертву хватать не обязательно. Тело у него - не как человеческое, и форму может менять. Возьмет, к примеру, призрак да и превратится в текучий липкий сгусток, залепит человеку рот и нос - вот вам и все.
Так и съездила Ярла в Шенгир: вечером приехала, на следующий день в обед уже в обратную дорогу собралась.
Но то - Шенгир, а здесь Лоретт. Дважды в жизни не случается такого везения. Так что в "Золотом карасе" Ярла для начала ужин заказала - картофельный пирог и печеные яблоки, а потом комнату спросила для себя.
Хозяин с хозяйкой, представившиеся господином и госпожой Тиверо, поначалу недоверчиво на новую постоялицу поглядывали. Но Ярла к такому давно привычная. Старая песня: пытаются господа Тиверо понять, кто она такая да как относиться к ней. Если из знатных - где же толпа служанок да приживалок, которая ее сопровождать должна, любимых собачек, обезьянок, клетки с попугаями за ней попятам носить? Да и не того уровня "Золотой карась" гостиница, чтобы высокородные останавливались. Ну а если из простых девица - так ей много уважения ни к чему...
Но Ярла прекрасно знала, чем лучше всего такие вот сомнения развеять. Да и слабость хозяев к звонкой монете с первого взгляда угадала. Не просто слабость, а болезненную, "мутноватую". Поев, подошла к стойке, за которой хозяйка управлялась, мелькнула золотыми монетами:
- За ужин сразу расплатиться, или потом, в общий счет внесете?
От цепких глаз госпожи Тиверо маневр не ускользнул. Заулыбалась. Опасливо слегка - потому что очень уж странная постоялица - но все-таки заулыбалась.
- А как вам удобнее...
- Давайте за этот ужин сразу, а все остальное уже в счет.
Это то же самое, как если бы сказать: "Да не трусьте так, не подозревайте обмана - деньги есть". Только в вежливой форме. А в подтверждение слов - одну монету на стойку. Улыбка госпожи Тиверо тут же шире и увереннее сделалась.
Чужими слабостями пользоваться - конечно, хорошего мало. Но где же идеальных-то людей найти, с которыми прямо да открыто держаться можно, и которые с тобой так же будут? Днем с огнем таких не найдешь. Вот и приходится подстраиваться, подлаживаться. Противно - а приходится. Да еще мысленно себя одергивать: не суди, не тебе судить. Люди - они люди и есть, нельзя от них слишком многого требовать, и злиться из-за того, что требованиям твоим не соответствуют, нельзя. Так Ярлу отец учил. Так она и старается рассуждать, но трудно бывает порой... Рвется на волю из "повзрослевшей" души девчонка, которая больше всего на свете хочет, чтобы все "думать и делать плохо" перестали.
- Саулина! Эй, Саулина! - это госпожа Тиверо на весь "Золотой карась" крикнула.
Явилась на зов служанка, рыжая лупоглазая девчонка. Хозяйка распорядилась:
- Приготовь комнату, застели постель, чтобы как следует все... - с масляной улыбкой глянула госпожа Тиверо на Ярлу. Видимо, это означало, что если не "как следует" будет, с прислуги можно три шкуры драть. Потом, без улыбки уже, опять на Саулину взгляд перевела: - Побыстрее шевелись, а после обратно на кухню марш, за окороком следить. Смотри не спали.
Саулина, похоже, и без напоминаний знала, что если окорок подгорит, ей несдобровать, и мигом унеслась на второй этаж. Одна она у них и за горничную, и за стряпуху, что ли?..
- Бестолковая дуреха, - кивая вслед девочке, сказала хозяйка.
Это на случай, чтобы было на кого свалить, если постоялице не понравится что? Но тут госпожа Тиверо просчиталась: Ярле сам этот нечестный прием не понравился. Когда немного спустя запыхавшаяся Саулина появилась в столовой и выдохнула: "Все готово, госпожа!", Ярла, не мешкая, за ней наверх поспешила. А как только та показала, которая комната приготовлена, сразу отпустила девочку. Не хотелось ее подводить, хозяйкин гнев из-за горелого окорока навлекать на ее голову. Свои вещи Ярла и сама разберет, не так их много, чтобы помощь требовалась.
Комната оказалась неплохая, просторная, на постели чистое белье, для умывания - кувшин и таз, горячая вода в ведре. А вот это поторопилась Саулина... Потом, позже, придется ее еще раз воды нагреть попросить. Сейчас мыться да ложиться спать рано. Сегодня еще прогулка предстоит... Пускай удивляются хозяева, чего это постоялица, которую уже в приличные записали, на ночь глядя из дома пойдет. Может, опять их сомнения начнут одолевать. Еще и одежда неподобающая, штаны да кафтан, тоже не в Ярлину пользу. Ну и пусть их, этих Тиверо, пускай сомневаются. Не о них Ярлины заботы.
На улице зашуршал дождь, как по пути и предвиделось. Ярла подошла к окну, сквозь мокрое стекло посмотрела в сгущающиеся сумерки. Тихая улица городская, мирный вечер... Да только близкая ночь означает, что наступает время ларвов. И время охотников. Нет, ларвы-то, конечно, они и днем не деваются никуда, не рассеиваются туманом и в могилы не возвращаются, байки все это. Но на людей редко-редко при свете дня нападают. Чаще прячутся, да так хорошо, что почти невозможно их найти. А ночью смелеют. Тоже на охоту выбираются. На свою.
Вот теперь самое время руки перебинтовать и перевязь надеть с метательными ножами. И два кинжала, которые до сих пор в дорожном мешке лежали, в дополнение к квилону приладить на пояс. На левый бок рондель, на спину - стилет, рукояткой вправо. А вот лук не стоит сегодня с собой тащить. Сегодня не настоящая охота еще, так, разведка. Фактов мало о деле известно, и охотничье чутье пока молчит - ему, чутью, тоже время нужно на обстоятельства настроиться, только тогда подсказки давать начнет. Чтобы в первую же ночь ларва прикончить, везение подобное шенгирскому нужно. Но на него сильно рассчитывать нечего. Случиться - так хорошо, а нет - своими силами будем справляться. Но горсть кристаллов-ловцов в поясной кошель все-таки надо сыпануть. Мало ли...
Поверх кафтана накинула Ярла плащ - удобный, легкий, под дождем не промокает почти. Этот плащ отец ей из Ронора привез, в Илленийском княжестве таких не делают.
Сопровождаемая недоумевающим взглядом госпожи Тиверо, вышла Ярла из "Карася". Направилась теперь не в сторону порта, а в другую, еще немного город посмотреть. Пару раз у встречных спросила, какая дорога к центру ведет, какая - к окраине. Отметила про себя, что обязательно надо не забыть картой Лоретта разжиться. А то каждый раз не наспрашиваешься, да и удобнее гораздо, когда расположение основных районов да улиц в голове держишь.
Но про центр городской - это назавтра спрашивала. А сегодня ей совсем не туда нужно, а наоборот, к окраине ближе. Ларвы-то, они больше всякие закоулки, трущобы любят. Случается, конечно, что и к богатым домам подбираются, как в том же Шенгире. Но тоже к таким, которые в отдалении от самых шумных улиц выстроены, большими парками окружены.
Ну вот и они опять, закоулки... Это западная часть города получается. Главное, дорогу запомнить хорошо, чтобы потом в "Карася" без лишних расспросов вернуться. Приметные ориентиры привычно отмечает глаз: вон дом с башенкой, на которой флюгер в виде корабля, вон дерево кривое, засохшее, по соседству с зелеными собратьями маячит... Направо свернуть, налево - значит, на обратном пути в другом порядке.
Да, закоулков да пустырей в Лоретте не меньше, чем в любом другом городе. По общепринятому мнению по таким местам ночами бродить опасно. Особенно девице. Ну да... А как не бродить, если ты видунья и сумеречный охотник?
Такие вот моменты и предвидел отец, когда не только драться дочку учил, но и в разных жизненных ситуациях ориентироваться.
"А что это вы, барышня, здесь в такой час? А вас не проводить?.." - разыгрывал Ольмар роль навязчивого кавалера. Ярла соображала, как ответить. "По делам иду", или - домой, или - родные у меня тут, через два дома... Все не то. Не верит "кавалер". "А по-моему вы, барышня ждете, кое-кого, и наверняка именно меня", - и заступает дорогу.
- Ну, что теперь делать будешь? - спрашивает Ольмар.
- Теперь, - теряет Ярла терпение, - ножик в бочину этому козлу воткну.
- Никуда не годится, - качает Ольмар головой. - Мы, вообще-то, людей защищаем, забыла?
- От них же самих, что ли? - супится Ярла. - Ларвы-то...
- Тс-с, - прижимает Ольмар палец к губам. - Об этом мы с тобой в другой раз поговорим.
Но она и сама понимает, что никуда не годится такое решение. Только признавать не хочет.
- Да ты сам как я думаешь...
- Ну-ну, не гадай, что я думаю, а что нет. Помни: любой спор до последнего миром уладить надо стараться. Только уж если совсем не получается, тогда... Но с людьми и тут никаких ножей. Для чего я тебя без оружия драться-то учу? Да и кулаки тоже не больно в дело пускай. Бывает, знаешь, тот, который на тебя напасть хотел да сам получил, возьмет, да на тебя же стражникам нажалуется. Те посмотрят на твои руки: ободраны, в ссадинах, а у жалобщика - морда в кровь и нос на сторону. Ясно: ты, значит, и виновата выходишь. Уж если край как надо какого молодчика успокоить - чисто работай. Коленом в пах, ребром ладони по шее. Вырубился тихо и никаких следов ни на нем, ни на твоих руках. А оружие - это для ларвов только.
Но сегодня к этим навыком не пришлось прибегать. Изредка шнырнет кто по лореттским закоулкам за дождевой завесой, да скроется, вот и все. А чем ближе к городской стене, тем и шныряющих меньше.
С этой стороны, видать, дороги к Лоретту не ведут. Останавливать да проверять некого, не с кого мзду собирать, поэтому ни ворот нет, ни застав. Ни стражников - разве что в крепостных башнях они, но башни одна от другой далеко. А стена-то, башни соединяющая, не такая и высокая... Два с половиной человеческих роста, не больше. И куча здоровая всякого хлама, обломков да сухих веток прямо под ней так удачно навалена... Может, и неспроста - пользуется этим ходом какой-нибудь ушлый люд в темное время, когда все выходы из города закрыты. Ну и она, Ярла, воспользуется.
Взобралась на мусорную гору, пошарила руками по стене - ну точно, чей-то ход: одна выбоина, чтобы зацепиться да подтянуться, другая, повыше - перехватиться, и для ноги опора есть. Вот и верх стены уже, между двумя рядами зубцов - ход для войск. На другой стороне под стену тоже веток накидали, в мирное время не опасаются горожане внешних врагов. На хворост этот смело можно прыгать. А насчет удобных выбоин как, чтобы обратно-то вскарабкаться? Ну да, и они имеются.
Спрыгнула Ярла, отошла подальше от городской стены. А зачем? Здесь-то что искать, кого ловить? Уж точно не ларва. Он при желании из города еще проще, чем она, выберется, без всяких выбоин стену перемахнет, но вряд ли придет ему такое желание. Ночью-то тварей ближе к людям тянет, жертвы себе искать. Эта тяга разрушительная у всех ларвовских разновидностей есть, у одних сильнее, у других послабее немного. Тяга уничтожать, убивать.
Дождь тише стал, не капли уже, а так, морось. Потянуло ветерком. В разрыве туч показался край луны, светлее сделалось. И послышался в ночной тишине едва уловимый вздох - но, конечно, только послышался. Никого вокруг, пусто, до горизонта - поле пшеничное. А у горизонта крошечные темные силуэты домов виднеются, наверное, какая-то деревня. Что если все-таки решит ларв из Лоретта уйти и, например, в эту вот деревню наведаться? Ну, решит - следом за ним пойдем, охотничье дело такое.
А все эти неведомые "вздохи" да шорохи - одна мечта пустая. Вечная мечта видунов со стихийными духами общение наладить. Для большинства всю жизнь так мечтой и остается. Слишком переменчивые они создания, стихийные духи, слишком непонятные для людей... Теперь - непонятные. Стали непонятными после того, как люди себя от их мира отделили. Своими делами и мыслями из одного общего, единого мира сделали два: свой, человеческий, и природный, стихийный.
Отец, правда, рассказывал, что однажды ему водный дух, которого ундином или ундиной называют, советом насчет того, где лучше колодец копать, помог. А сама Ярла несколько раз огненных саламандров и этих же самых ундинов видела. Но мельком, рассмотреть не успевала хорошо. Не любят элементалы людям показываться. Так уж теперь: у них - свой мир, у людей - свой.
Но снова звук... На этот раз - легкое жужжание, как от крыльев насекомого. Да только какие насекомые летают в дождь?
Но нет, не ошибка: четко увидела Ярла в лунном луче, среди дождевых капель, трепещущие стрекозиные крылья. Даже радужные переливы на них как будто разглядела. На мгновение - четко. Но в следующий миг исчезло видение. Улетело... Или действительно исчезло?
И захотелось вдруг чуть не до боли в этом какой-то знак углядеть, от них, от духов первоэлементов... Но тут же прогнала Ярла детскую эту мысль. Конечно, еще прямо от их создателя знак увидь, от их создателя и от всеобщего, послание свыше. Нечего себе глупостями голову забивать... Надо в "Карася" вернуться да завалиться спать. Дело-то лучше будет.
Ярла направилась к куче веток под стеной, нащупала щербины в камнях и стала взбираться. Но раз все-таки оглянулась через плечо. Не вернулось ли это... видение? Но никто не вернулся, и даже луна спряталась, сгустила ночь.
2. Отступник
В библиотеке лореттского братства Священного Знака было пусто. Наконец-то! Лорк последние два дня ждал этого момента, и все никак не удавалось его уловить. Отец библиотекарь вечно здесь, ходит между полок с книгами, поправляет, переставляет, или за своим столом перебирает книжные стопки, переписывает в толстые тетради заглавия и имена авторов. К Лорку библиотекарь относится хорошо, лучше многих других - от этого чувство вины еще сильнее. Но не признаваться же, когда речь о таком проступке идет... Нет, нельзя. Нельзя, чтобы отец библиотекарь заподозрил неладное. Ни он, никто другой. Другие братья тоже бывают тут, особенно из тех старших, которым позволено не только во внешний, но и во внутренний зал входить свободно. Библиотека-то богатейшая, случается, и иногородние сюда за какой-нибудь книгой приезжают.
Но младшим, таким как Лорк, только во внешнем зале можно бывать. Чем Лорк в эти последние дни и пользовался: зайдет, потопчется для виду, как будто ему нужно что, и удалится потихоньку, стараясь лишнего внимания не привлекать. Опять не повезло, полно народу... Локоть плотнее к боку прижимает, чтобы, не приведи судьба, не вывалилась на пол недозволенная, запретная ноша, под рясой упрятанная.
Пока читал эту ношу-то, книгу то есть, чего не передумал: вот задумает отец библиотекарь как раз теперь порядок во внутреннем зале наводить, да и заметит, что пропал такой-то том... Вроде, и мало вероятности, что сходу, вдруг обнаружится пропажа - а все равно страшно. Начнут доискиваться, в кельях шарить, найдут...
Но напрасны оказались страхи. Не всполошился никто, не сделали обыска. И такого же момента, как в прошлый раз, когда эту книжку с полки вытянул, дождался Лорк. Но тогда, в прошлый раз, случайность это была. Он во внешний, всем доступный зал шел, по грамматике одно сочинение взять. И вот - нету в библиотеке никого... Во внутренний-то зал пошел для того, чтобы глянуть, не там ли отец библиотекарь. Не там... Ну и не смог побороть искушения. Приблизился к полкам. И разбежались вдруг и глаза, и мысли. Почему прячут эти книги почти от всех? Почему только редким из старших братьев можно их читать? "Философия слов", "Девять искусств", "Единство противоположного"... Чего такого тайного в этих сочинениях? И потянулась рука - а сердце так и заколотилось в груди. Кажется, на всю жизнь запомнил, как било в тот вечер закатное солнце в большое витражное окно с изображением благого Правобережного мира, как синие, зеленые и золотые лучи сквозь цветное стекло текли, как в них пылинки танцевали... Точно крошечные, с огромного расстояния видимые невесомые духи. Только вот какие? С Правого Берега, или с противоположного?..
И запах тоже в память врезался - книжная пыль, старые страницы из бумаги и пергамента, переплеты из тисненой кожи, позеленевшая медь узорных углов и замков, которыми некоторые сочинения замкнуты. Запах библиотеки. Словно опьянил он... И тянется рука, колотится сердце, и колени от страха дрожат: вот-вот послышатся шаги за спиной, войдет кто-нибудь. Но никто не вошел. И книга в руке...
Там, в библиотеке, не успел Лорк рассмотреть, что схватил. Не достало выдержки спокойно поглядеть да разобраться. Сунул за пазуху и чуть не бегом прочь бросился.
И у себя-то в келье не сразу вынуть решился, все оглядывался, как будто воочию ожидал за плечом левобережного духа увидеть. Теперь уже не крошечного, а в полный рост, такого точно, какими их на поучительных картинках рисуют, со зверской харей, с рогами, косоглазого...
Но не было и духа. Никого не было. Достал Лорк книгу, начал читать. "Ложные философские и религиозные учения, заблудшими народами Востока и Юга измышленные и исповедуемые" - это название. Марвен Путешественник - автор.
Тут уж не задуматься нельзя: почему во внутренний зал поместили эту книгу? Написано ведь: "ложные учения". Чего плохого от того, что братья, даже младшие, как он, Лорк, прочтут и узнают: вот эти вот учения - ложные? Все равно известно всем, что у народов, в пустыне Алнааре и дальше, за ней, живущих, и у тех, которые на Южном континенте - другие верования. Но подсказало внутреннее чутье, в чем тут дело. Уж больно подробно в книжке все эти учения описаны. Не опасаются ли первый и вторые священники, что, вот, прочтут младшие братья и решат, будто эти учения правильные, а ложная - как раз двухбережная вера? Нелепая, смешная даже мысль - но чем иначе объяснить?..
Смешная мысль. Но и страшная. От нее Лорка холод пробрал, и такие угрызения мучать начали, что сейчас же хотел в библиотеку бежать и покаяться в своем грехе. Библиотекарь Скейс - человек добрый... Но следом еще худший страх ворвался в душу: добрый-то добрый, но что если не посмеет такое "покаяние" скрыть, расскажет отцу Воллету? Что будет тогда?..
Так, терзаясь виной, книгу и прочел. Быстро, за две ночи. А дальше - надо на место возвращать. Стал в библиотеку бегать, как только свободное время между учеными занятиями, которые все младшие братья посещать обязаны, да общими молитвами выдастся. Книгу под одеждой таскал, привязанную веревкой и локтем прижатую - того и гляди заметят... Но, к счастью, не очень толстый труд Марвен Путешественник написал, а ряса двухбережного брата свободная, широкая.
И вот - неужели, наконец, нужный момент? Неужели опять никого, и вышел библиотекарь, дверь не заперев, на строгий запрет, братьям внушаемый, понадеясь? Но запрет запретом, а если бы надолго вышел, все равно запер бы. Значит, вот-вот вернется. Как в прошлый раз. В прошлый - едва от дверей библиотеки на несколько шагов отошел Лорк, по лестнице стал спускаться - библиотекарь ему навстречу. Задержался бы Лорк между книжных полок, отец Скейес его там и застал бы... Вот и теперь немедля действовать нужно. Хоть куда книгу сунуть, пусть не на то самое место, где брал - потому что не вспомнить в точности, где. Пускай потом доискиваются, кто переставил. Его, Лорка, вину никто не докажет тогда.
На цыпочках, не дыша, но быстрым шагом прошел Лорк из внешнего зала во внутренний. Дрожащими руками книгу из-под рясы вытащил, стал между другими совать - не лезет, пошире надо освободить место... Бросилось вдруг в глаза название соседнего тома: "Житие святого Ферранонта". Уж не того ли это Ферранонта из Верэры, которого сперва как святого почитали, а потом еретиком сочли и из списков святых вычеркнули? А это житие тогда еще написано, когда он в списках числился? Словно против воли потянулся Лорк к этой книге, сочинения Марвена еще не поставив, и обе на пол полетели. И - шум ли этот помешал, или не в шуме дело, а в том, что умеют некоторые люди беззвучно ступать...
Голос из-за спины. Как гром с ясного неба? Нет, что там гром. Хуже. Хотя негромкий совсем. Но такой резкий, жесткий, железный, стальной голос:
- Лорк?..
Узнал он этот голос. Как не узнать... Узнал, и не страх, не ужас, а высшее, потустороннее чувство какое-то Лорка к месту пригвоздило. Точно молния небесная ударила, от макушки до пяток пронзив, только незримая молния. Так и застыл лицом к полке.
- Лорк, посмотри на меня.
Повернулся. Как же первому священнику обители не подчиниться?
Глаза отца Воллета из-под низко надвинутого капюшона, из тени смотрели без гнева и даже как будто с сожалением.
- Разве тебе не известно, что во внутренний зал библиотеки входить нельзя?
- Известно, отец Воллет... - Лорк сам удивился, как смог это произнести. Как смог произнести хотя бы что-то. Казалось, вмиг пересохший язык прилип к небу и никогда уже не пошевелится.
- Нельзя никому, кроме узкого круга доверенных братьев, которые наверняка могут отличить добро от зла, - продолжал Воллет, как бы не расслышав слов Лорка. - А ты к этому доверенному кругу никак не относишься.
Воллет возвысил голос - не до крика, а до какого-то металлического звона. Он был единственным известным Лорку человеком, которому удавалось говорить вот так. Лорк невольно сделал шаг назад и уперся спиной в книжные полки. Дальше отступать было некуда.
- Таким как ты меньше всего дозволено бывать здесь, - тихо и проникновенно громыхал голос Воллета. Да, именно так - "тихо громыхал". Умел Воллет и "тихо громыхать", и громко, если надо. - Или ты забыл, кто ты есть? - в этой фразе прозвучало неподдельное изумление, которому не поверить было нельзя. Лорк почувствовал, что если раскаяние способно убивать, его оно вот-вот убьет. - Забыл, чей ты сын? Как опозорила себя твоя несчастная заблудшая мать? Неужели ты не в состоянии представить себе, каких душевных мучений стоил мне этот выбор - свершить праведный суд над тобой, сыном духа-искусителя, или проявить милосердие и постараться спасти тебя, очистить твою несчастную душу, придать ей человеческий облик? Я выбрал второе, Лорк. Я выбрал милосердие. И вот уже двадцать лет стараюсь смыть с тебя грех твоей неразумной матери. Двадцать лет пытаюсь внушить тебе смирение и благочестие, вырвать все семена зла из твоей души, чтобы они не дали всходов. И чем ты отвечаешь мне? Я понимаю, в твоей природе зла и коварства больше, чем у любого из нас, но неужели ты не в состоянии проявить ни капли твердости? Неужели совсем не можешь противостоять своим низменным позывам? Неужели ложь, притворство и обман так притягивают тебя? Неужели мои молитвы и мой труд, затраченный на твое воспитание, настолько бесполезны, что в тебе нет ни малейшей стойкости перед искушением?
"Неужели, неужели, неужели..." Слова Воллета подобно множеству раскаленных игл вонзались в ничем не защищенный разум Лорка. Он почувствовал, как по его щекам текут слезы и, словно подкошенный, упал на колени и закрыл ладонями лицо.
- Простите... простите меня, отец Воллет... - все, что смог выдохнуть он, с трудом подавляя душившие его рыдания.
- Встань, - почти бесстрастно приказал Воллет. - Идем.
Пошатнувшись, Лорк поднялся на ноги. Первый священник собрался как будто поддержать его, но тут же отступил назад. "Не думай, что я поступил так, брезгуя оскверниться прикосновением к грешнику, - говорил взгляд его темных глаз. - Я лишь даю тебе возможность бороться самому. Вопреки всему я еще доверяю тебе".
Лорк хотел нагнуться, чтобы подобрать валяющиеся на полу книги, но Воллет сделал отрицательный жест, спорить с которым было нельзя:
- Нет. Не трогай. Не усиливай искушения в них заглянуть. Предоставь иметь с ними дело тем, кто давно научился одерживать верх над своими низкими чувствами.
Первый священник сам поднял книги и убрал на полку. Молодой человек понял, что Воллет при всей своей проницательности ошибся. Он не видел, как Лорк вытаскивал запретное сочинение из-за пазухи, и решил, что тот во внутреннем зале впервые, только прикоснулся к книгам и уронил их. Воллет не знает, что Лорк прочитал том, написанный Марвеном. Сказать ему, открыть все?.. Но Лорк не нашел в себе сил поступить так. Пусть причиной тому еще одно наущение злого левобережного духа - покаяться во всем и до конца он сейчас просто не в состоянии.
Чувства, которых Лорк словно бы лишился полностью, слушая слова Воллета, теперь возвращались к нему. Он с новой силой ощущал книжный запах, пропитавший воздух библиотеки, и видел цветные лучи, преломленные витражом. Сегодня они не такие яркие, как в тот день, когда он забрал книгу, потому что тогда было солнечно, а сегодня небо хмурится - наверное, дождь будет к вечеру.
И еще Лорк заметил вдруг стрекозу, непонятно откуда взявшуюся в библиотеке, летающую под высоким потолком. Прежде Лорк никогда не видел, чтобы стрекозы попадали в комнаты - это ведь не мотыльки, не мухи, не пчелы с комарами. И, в отличие от всех этих насекомых, которые, угодив в плен, тщетно ищут выхода, колотятся об оконные стекла и не замечают открытых дверей, радужная стрекоза, покружив по внутреннему залу, вылетела во внешний, а потом упорхнула дальше, на лестницу. Почему-то Лорк был уверен, что путь к свободе она определила безошибочно. Но тут же он удивился себе - как в такой момент можно о каких-то стрекозах думать?
- Пойдем, - сказал Воллет.
И Лорк покорно поплелся за ним, гадая, что теперь предпримет первый священник. Мысленно он уже приготовился принять любое наказание. Месячный пост на хлебе и воде, ночные бдения в молитвах. Или даже... нет, ну не такое же страшное он совершил преступление, не воровство или... Хотя почему же - не страшное? Кто сказал, что непослушание и нарушение запретов лучше воровства? Так что, может, он и заключения в повинной хижине не избежит. А потом публичное покаяние и - пятьдесят? сто ударов плетью? - как с братом Бъергом и братом Кеоном было...
Во внешнем зале Воллет и Лорк столкнулись с только что вернувшимся библиотекарем, который при взгляде на бесстрастного первого священника и чуть живого, с мокрым от слез лицом Лорка не смог скрыть удивления.
- Это просто испытание для брата Лорка, брат Скейс, - ровным голосом сказал библиотекарю первый священник. - Кстати, будьте внимательнее, не отлучайтесь надолго, не бросайте книги без присмотра.
Больше он не добавил ничего, хотя мог бы. И насчет легкомыслия библиотекаря, и насчет самих книг. Похвально ли стремление Скейса собрать в обители огромную коллекцию самых разных сочинений, это еще вопрос. Разве не достаточно каждому брату для чтения священных текстов учения Двух Берегов? Разве не сказано в них все, что можно и нужно сказать, не заключена единственная и величайшая истина? Как-нибудь надо будет найти время подробно обсудить все это с библиотекарем...
Скейсу в ответ на замечание первого священника не оставалось ничего, кроме как кивнуть:
- Да, отец Воллет.
Но долгим взглядом проводил он двух братьев, юного и старшего. Зачем первый священник все время ужесточает запреты на книги, относит к разряду недозволенных новые и новые сочинения, даже те, которые не запрещает норвейрская Первообитель? Будь его, Скейса, воля, многие книги из внутреннего зала он перенес бы во внешний. Но ему все чаще приходится поступать наоборот. Хотя сам он имеет сан второго священника, спорить с Воллетом невозможно.
А что это за "испытание" для этого мальчика, Лорка? Да, конечно, о его прошлом - точнее, о прошлом его матери - рассказывают страшные вещи, но Воллет к нему слишком уж строг.
Пока первый священник и Лорк спускались по лестнице, Воллет молчал. Эта тишина для Лорка становилась невыносимой. Он почти обрадовался, когда Воллет наконец ее нарушил:
- Лорк, ты думаешь о наказании за свой проступок. Но я сказал, что выбрал путь милосердия, и я с него не сверну. Разве я когда-нибудь поступал с тобой жестоко?
- Н-нет, отец Воллет...
Лорк произнес то, что от него ожидали услышать. Сейчас, чувствуя полную растерянность, он ответил бы так на любой вопрос первого священника.
По коридору первого этажа они направились к выходу из подсобного дома братства. Библиотека находилась в пристроенной к дому башне, в верхнем ее этаже.
- Я рад, что ты это понимаешь. Если я велел тебе поститься сверх положенного, бодрствовать ночами, читая молитвы, то делал это только для твоего блага. Для того чтобы смирить злое начало, которое живет в тебе. Я рад, что ты понимаешь все правильно, - повторил Воллет. - Но сегодня я поступлю милосерднее, чем прежде. Я хочу смирить злого духа не чувством вины, но чувством ответственности, которое укрепит светлую сторону твоей души. Вопреки всему я верю, что эта светлая сторона есть в тебе, Лорк. Сегодня ты пойдешь к отступнику Талвеону Эйрскому, чтобы попытаться увещевать его и спасти его грешную душу от вечной погибели. Ты будешь посланником двухбережного сострадания, слышишь?
- Да, отец Воллет.
- Ты понимаешь, какая это честь?
- Конечно.
Лорк отвечал автоматически, не веря своим ушам. Почему Воллет принял такое решение? Почему вместо того чтобы наказать за проступок, дает это задание, подходящее скорее для старшего брата, чем для младшего, такое, которое действительно можно считать честью? Можно... только на самом деле заранее ясно, что все эти попытки "увещевать и спасти" - без толку. Сколько раз и сам отец Воллет, и вторые священники, и другие братья ходили к отступнику и говорили с ним? Наверное, столько, сколько дней сидит он в городской тюрьме, а сидит он год или около того. И до сих пор никто от него раскаяния и отречения не добился.
Но нельзя думать так. Это неправильные, неблагочестивые мысли. Отец Воллет и в самом деле на него, Лорка, ответственность возлагает, и принять ее надо с благодарностью. Выполнить этот долг так, будто он верит в успех... Тем более что его-то прежде к Талвеону не посылали, чаще всего ходили к отступнику братья постарше и поопытнее. Он, Лорк, наверняка ничего про этого человека из Эйра не знает, только рассказы слышал про ересь да про упорство его. Но это все с чужих слов, заранее судить да выводы делать ни к чему.
Лорк и Воллет вышли во двор. Жизнь обители шла своим чередом. Сейчас было свободное - конечно, относительно свободное время, свободное от общих молитв. Но тратить его полагалось не впустую, а на полезные хозяйственные дела, на беседы с прихожанами или на чтение... на чтение подобающих книг, само собой.
Вон брат Ланс на своем верстаке стругает доски. Он в обители по плотничьему делу, если какую не очень большую работу надо выполнить, один справляется или двух-трех братьев в помощь берет, так что со стороны мастеров нанимать не нужно. А вон брат Отлен, лекарь, спешит, неся в корзине охапку целебной травы. Поздоровался с Воллетом, кивнул и Лорку, те ответил. Скрылся за углом подсобного дома. Там у лекаря устроен дощатый навес, под которым он собранные дикие травы сушит. А в огороде - грядки, на них те растения выращивает, что окрестностях Лоретта не собрать.
Воллет остановился, взглянул Лорку в лицо:
- Ну, ты все понял?
Лорк тоже остановился, вздохнул поглубже, проглотил застрявший в горле комок, рукавом рясы утер лицо: не пристало двухбережному брату как зареванному ребенку по улицам разгуливать.
- Понял, отец Воллет.
- Ну так ступай прямо сейчас в тюрьму. Стражникам передашь, что я тебя прислал. Завтра утром я городским старшинам должен доложить, в каком душевном состоянии находится еретик. Пойдешь со мной, тоже свое слово скажешь, как последний из братьев, кто видел его.
Городская тюрьма - старый замок, двухвековой, может, давности или еще древнее. В то время не как теперь строили, тяжеловесно. Стены толстые-претолстые, из крупных камней сложены, украшений на них никаких. Крыша почти плоская, без шпилей. Окошки маленькие. Ну, в тюрьме-то так и полагается.
Подходя к этому мрачному обиталищу заблудших душ, Лорк попытался себе хоть какое-то подобие важности придать. Ведь тут он, как отец Воллет сказал, двухбережную веру представляет, ответственное дело доверено ему... Пусть в успех дела этого верить невозможно почти, но суть-то не в том, не в успехе, а в старании... Братья всё от них зависящее делают, чтобы душу еретика спасти. Пускай он на своем стоит - но и они рук не опускают, не бросают его на произвол судьбы.
Но как тут себя важным почувствуешь, когда только что такое... Когда там, в библиотеке, перед первым священником стоя, чуть не грешнее этого самого Талвеона Эйрского себя ощущал, грешнее и хуже.
Хуже... хуже... Но что-то в самой глубине души царапается: ну почему всегда так, откуда это вечное чувство вины? Всегда ли было, или кто-то очень постарался, чтобы появилось оно?.. Разве на самом-то деле правда это, разве...
Нет, прочь такие мысли, душу они смущают, путают. Уже почти до тюремных ворот дошел.
Усилием воли напустил на себя Лорк вид в подражание Воллетову: этакое спокойное, бесстрастное благообразие. Ну или подобие такого вида... Надо хотя бы внешне спокойным казаться, если уж настоящего спокойствия, того, что внутри, в душе - в помине нет.
Смиренно, но с достоинством поприветствовал Лорк стражника, который из караульной будки по ту сторону ворот вышел, объяснил, кто он такой и зачем явился. Стражник не удивился, привычный. Ко всем узникам приходят двухбережные братья: покаяние преступника принимать - дело праведное. А уж тех, кто за разные виды отступничества в тюрьму посажен, чаще всего навещают. А этого Талвеона, самого худшего еретика - чуть не каждый день. И бывает, что вот так, особо: один брат десять или больше заключенных обойдет да удалится, а потом другой отдельно к Талвеону Эйрскому является.
Привычный стражник, но это не значит, что даже такого посетителя без обыска пропустит. Извинился, правда:
- Вы уж простите, святой брат...
Но дело свое сделал, похлопал по бокам, по рукам, по ногам, по спине да по груди. Карманы вывернуть велел. У братьев своя работа, а у него своя. Если пренебречь - мало ли, кто под видом двухбережника в тюрьму явится. Может, подельник какого заключенного, побег устроить решил? Некоторых-то братьев в лицо стражник знает, а этого вот, например, молодого, видит в первый раз.
В самой тюрьме другой стражник Лорка встретил, повел. Коридоры полутемные - где-где на стене факел коптящий прилажен. И узкие - но не настолько, чтобы человека, точно посередине идущего, заключенные сквозь решетчатые двери достать могли. Лорк, шагая, смотрел себе под ноги. Почему-то не хотелось видеть ему, сколько там, за этими решетками, народу. Но голоса слышал, иногда даже окрики, смех. Провожатый стражник на все это приказаниями молчать отвечал.
Талвеон, как особо опасный преступник, не на первом этаже, а на втором. Тут камеры не для мелких воришек, не для дебоширов, которые с перепою в драку лезут. За двойными дверями: верхняя сплошь железная, а уж вторая, за ней - решетчатая. Верхнюю-то Лорков провожатый и отпер, отворил. Крикнул:
- Эй, ты просыпайся! Святой брат пришел к тебе.
Кому - только догадываться можно. Но вот завозилось что-то в темной тесноте камеры. Лорк глаза напряг, никак к здешнему полумраку привыкать не желающие. А внутри Талвеоновой камеры даже и не полумрак, а мрак настоящий, окошечко крохотное под самым потолком частой решеткой забрано.
Стражник уйти собрался - о чем посетители с узниками во время свиданий говорят, слушать не полагается. Тем более - когда двухбережники приходят. Преступник, случается, покаяться желает, а это таинство, кающегося да святого брата дело. Но на всякий случай стражник Лорка предупредил:
- Если что, я это, рядом. Вы совсем-то близко к решетке не подходите...
Лорк кивнул. И впервые подумал, что, может, действительно опасное это дело - преступника к покаянию склонять. Хотя и не убийца этот Талвеон Эйрский, не разбойник.
Стражник, впрочем, как и обещал, недалеко ушел, тут же, в коридоре остался, в конце его. А Лорк у Талвеоновой камеры - в середине. Но все-таки почти один на один они - святой брат и отступник.
Дрогнуло вдруг что-то у Лорка в груди, холодом изнутри обдало, оборвалось - отступник... отступник... Промелькнуло мгновенным воспоминанием все только что в библиотеке пережитое. Испугался: вот сейчас заговорить надо, а если не сможет он? Если не послушается голос, слова с языка не пойдут? Да и что говорить-то? Как к еретику обращаться?
- Брат Талвеон...
Увереннее прозвучало, чем рассчитывал. Негромко, но спокойно почти. Но лишь на один момент спокойствие это. А в следующий ударилось что-то о решетку изнутри камеры. Нет, не что-то - кот-то. Талвеон с силой, всей тяжестью навалился на нее. Лорк от неожиданности вздрогнул и назад отшагнул. И улыбку лице узника увидел.
Да, так и разглядел его впервые - с улыбкой на губах. Из мрака камеры неверные отсветы коридорного факела выхватили руки, в перекрестья прутьев вцепившиеся, и лицо. Глаза пронзительные, синие. Только эти глаза, кажется, в первый-то миг и видел Лорк, больше ничего не замечал - ни спутанных прядей волос, ни отросшей по грудь бороды, ни изможденности лица узника. И зловония, исходящего из камеры, не чувствовал. Только взгляд, и еще сила... Удивительная какая-то, как будто на расстоянии ощутимая - но разве возможно это, на расстоянии силу человеческую ощущать?..
"И вот этот человек в тюрьме год просидел? - мелькнуло в мыслях. - Не сломило его заточение, взгляд его не потускнел, и сила эта неизъяснимая..."
Мгновение-другое длилось это, пронизывал насквозь Лорка взглядом узник. Не то с изумлением, не то с насмешкой, не понять.
- Братом называешь... - утверждение? вопрос? Голос хрипловатый, но не дрожащий. - Вот ведь какого прислали сегодня...
И - закончилось. Разжались руки, сполз Талвеон на пол. Теперь понятно уже, что если и не сломила, то измотала его тюрьма.
Лорк, не желая почему-то сверху вниз смотреть на этого человека, уселся, поджав ноги, не думая, подобает ему это или нет.
- Не хотите ли покаяться в своих грехах, брат Талвеон? Творец мира не отвергнет искреннее покаяние...
Словно не слушая или не слыша, Талвеон сквозь решетку опять уставился на Лорка. Будто тот не на расстоянии какого-то шага сидел, а очень далеко, и узник пытался черты его лица рассмотреть - так вглядывался пристально. От постоянной темноты, что ли, зрение у него испортилось?
- Ну надо же, бывают еще такие...
Снова улыбнулся Талвеон. Но не так, как вначале, изломанно и почти зло, а едва уловимо, с оттенком странной мечтательной нежности. Теперь Лорк ясно видел, что человек этот моложе, чем он думал о нем. Если и больше трех десятков лет ему, то не намного больше. Только движения какие-то у него скованные, неуверенные, не как у молодого. Ну, тут и будут скованные, когда в такой клетушке сидишь безвылазно.
На ответ Лорк уже не надеялся. Если и заговорит этот Талвеон, то уж точно не о покаянии. Не гордиться брату Лорку тем, что вот, сидел еретик год в тюрьме и ни перед кем из двухбережников от своих ложных взглядов не отрекался, а перед ним, Лорком, взял да и произнес отречение. Может, Талвеон и не слышит толком, и не понимает, что говорят ему, помешался в заточении... Но как же тогда этот его взгляд? Не смотрят так умалишенные...
- Мне, мальчик, как всем, есть, в чем каяться, да только не в том, в чем ты думаешь.
Неожиданно прозвучали эти слова. И не понять, что неожиданнее - ясность их и связность, или обращение это - "мальчик"... Лорк не нашелся, что ответить. А Талвеон угадал:
- Тебе и не надо говорить ничего. Ты вот пришел и веру мне вернул, помог... За это и я тебе помогу.
- Какую веру? - понимая, что говорит не то, что нужно, спросил Лорк.
- А в людей веру... Он тебя сыном злого духа называет? Говорит, твоя мать, грешница, свое тело демону придала? Не верь. Неправда это.
Такие речи Лорка совсем уж потрясли. Во рту у него мгновенно так же сильно пересохло, как в тот момент, когда Воллет его с книгами застал. Опять подумал он, язык не повернется вопрос задать. Но повернулся:
- А вы откуда знаете?
- Что знаю? Что неправда?
- Что меня называют так... и что неправда тоже.
- Про то, что называют, мне... друг один сказал.
Тут Талвеон пристально, с улыбочкой, уж точно полубезумной, уставился Лорку за плечо, как будто этот его "друг" неведомый там стоял. Поддался Лорк, оглянулся. И конечно, не увидел никого. Видно, правду говорят, что этот Талвеон людей обольщал, увлекал своей ересью. Не обмануло Лорка первое впечатление: есть в нем необыкновенная эта сила, для которой названия не подберешь... Но сумасшедший он. Точно, сумасшедший.
А про Воллета-то правильно угадал... Так вот и доказательство: с нечистой силой знается. Злые духи ему подсказки дают - но они его и с ума свели.
Талвеон молча смотрел на Лорка через решетку. И другой это был взгляд уже, не острый, не пронзительный, но и не мечтательно-задумчивый, а такой понимающий, как если бы свободно узник в душе своего "исповедника" читал, насквозь все его противоречивые чувства и мысли видел. А у Лорка аж губы дрожали - так спросить хотелось... о чем? Обо всем и сразу, тысяча вопросов. Едва сдерживался, твердил себе, что нельзя с этим человеком разговоры разводить. С такой-то силой, которая сквозь жалкий, неприглядный вид прорывается, что ему стоит любого своими речами увлечь?..
Вдруг вздрогнул Лорк: что за звук, вроде, пищит кто-то потихоньку? Тьфу ты, и правда, пищит, а он так дернулся, словно дикий зверь над ухом зарычал. Поведешься с сумасшедшим - сам разум растеряешь. Но что там, в камере, на полу? Глаза уже к темноте малость попривыкли, точно различают что-то... Маленький серый комочек катится, остановился возле самой Талвеоновой руки, которой узник на пол оперся. Да это ведь мышь! Вот дела - вредителя, которого в каждом доме прибить норовят, приручил Талвеон.
Тычется мышь носом узнику в ладонь, пищит требовательно.
- Вечером приходи, - сказал Талвеон. - Мне хлеба принесут, дам крошек тебе.
Зверек звука голоса не испугался, покрутился еще около ладони и в угол камеры, обратно в свою нору пополз. Так это забавно получилось, как будто понял, что, вот, сейчас нечем поживиться, надо ужина дождаться. Невольно улыбнулся Лорк. Но слова Талвеона тут же к другому, к серьезному его вернули:
- То, что ты к книгам, к знаниям тянешься - это не плохо, а хорошо. А вот запреты - это да, плохо... А про злого-то духа правда или нет - если мне не веришь, у того спроси, кто у тебя больше доверия вызовет.
Снова не то холод в груди, не то жар. Ну и пусть, пусть необычная сила у этого человека есть, но не похож он все-таки на злодея-еретика, души сетями лжи уловляющего. А сомнения да опасения ему, Лорку, страх внушает, страх и трусость позорная. Талвеон по-доброму говорит, не плохой он человек, не злой. Но тогда за что же в тюрьму посажен? Получается, не должен он тут быть... Нет, невыносимы все эти мысли. Нельзя рядом с ним дольше оставаться, прочь отсюда, прочь.
- Прощайте... брат, - вскочил Лорк и чуть не бегом по коридору к зевающему стражнику бросился, аж полы рясы повыше подобрал, чтобы не путались в ногах.
3. Встреча
Проснулась Ярла рано. Давно приучила себя: когда работаешь, долго по утрам разлеживаться нельзя. Даже если предыдущую ночь на охоте провела. Ну а если нет - так тем более. Если действительно появился в городе свободный ларв, речь о человеческих жизнях идет. Чем быстрее действовать начнешь, тем лучше. С другой стороны, совсем уж затемно вставать смысла нет - сегодня первым делом надо в советный дом зайти. А городские старшины не из тех, кто свою работу раньше положенного времени начинают.
Звать Саулину и требовать горячей воды Ярла не стала. Утром и холодной можно обойтись, со вчерашнего дня в кувшине как раз на умывание осталось. Теперь расчесаться, косу заплести, одеться - штаны, рубаха, сапоги. Готово. Никогда у Ярлы в голове не укладывалось, как это на утренний туалет час потратить можно. А ведь у знатных дам так испокон веку заведено. Ну да у них, у дам, больше никаких занятий нет - так пусть хоть прическу тебе горничная строит в семь этажей, лицо, как картинку, раскрашивает. А то со скуки можно помереть. Да еще другое развлечение у них - балы по вечерам...
У них - балы, у сумеречных охотников - тренировки. Открыла Ярла дверь в коридор, уцепилась пальцами за верхний косяк и подтянулась несколько раз. Много-то времени сейчас не потратишь на упражнения, но чуть-чуть хотя бы размяться надо, чтобы в форме быть.
Напротив Ярлиной комнаты дверь была закрыта, и соседние, по сторонам, тоже. Да если бы и открыты - ей-то не все равно? Пускай, если кому делать больше нечего, смотрят. Но смотрели не из дверей. Конопатая Саулина по коридору пробегала, да остановилась, как вкопанная, вытаращилась во все глаза. Ярла виду не подала, что замечает ее, свое дело закончила. Последний раз уже зубы сжав и зарычав тихонько поднялась наверх - тяжело, и держаться на узкой планке косяка трудно. Потом отпустила руки и только теперь на девчонку посмотрела. А та все стоит с раскрытым ртом.
- Ну, ты чего? Муха влетит.
Опомнилась Саулина:
- Ой, извините! - и хотела бежать, тащить дальше корзину с картошкой, которая в руках у нее.
Но Ярла девчонку остановила:
- Да погоди ты, я же тебя гоню.
- А я думала, рассердитесь, что гляжу, - простодушно протянула Саулина.
Вот уж действительно, простодушный человек, и такая в ней светлота... "Светлота" - это у видунов слово такое. Когда в человеке недобрых "помутнений" не видно, и даже наоборот, доброе чувствуется, говорят, что в нем "светлота" есть. Как и "помутнения", не обычным зрением видишь ее, ощущаешь только. Как если к свету с закрытыми глазами повернуться: увидеть - не увидишь, но различишь.
У двухбережников вот другие слова имеются - "святая", "святой". Вроде, похоже. Но уж конечно, такую девчонку не назвали бы они "святой". Во всяком случае, пока она какого-нибудь дела "во имя веры" не совершила. Говорят, когда начало зарождаться учение Двух Берегов, чего только "во имя веры" не творили новообращенные. Скажет, например, человек: "Вот, я верю, и в доказательство этого руку в огонь положу". Скажет, да и сделает. А то и полностью в огонь пойдет... Как святой Лорк Норвейрский, к примеру. А если ничего подобного за человеком не числится, то не станут его святым величать. Особенно какую-то девчонку с корзинкой картошки.
- Да чего сердиться? Жалко, что ли. Тебя Саулина звать?
- Ага, - кивнула, качнула рыжими косичками.
- А меня Ярла.
- А вы, госпожа Я...
- Да без "госпожи", - перебила Ярла.
"Госпожой" пускай стражники зовут да хозяева постоялых дворов, да чиновники разные. Перед ними чаще всего и надо себя как высокородная держать - такие уж люди, больно много смысла придают общественному положению. А кто иначе - с теми не нужно "госпожи". Потому что по отцовской-то линии Ярла на такое обращение права не больше имеет, чем эта вот Саулина. Не знатный род Бирги. Только что не как все, видуны. Поэтому-то многие собеседники, которые про это знают, и добавляют лишний раз "госпожу". На всякий случай.
Саулина свои круглые серо-голубые глаза еще сильнее округлила:
- А-а... ладно. А как же вы это вот так умеете?..
Понятно, подтягивания имеет в виду.
- Училась, вот и умею.
Вспомнилось Ярле мимоходом, как в детстве отец ее подтягиваться учил. Самое сложное было. Все остальное делала - присядет хоть сотню раз, из лежачего положения туловище столько же раз поднимет, чтобы живот крепкий был. Но схватится за перекладину - и ни в какую тощие девчачьи руки сгибаться не желают, чтобы кверху тело подтянуть, тоже тощее, но в висячем положении тяжелое неимоверно. Долго не желали. А отец не отставал: пытайся, как получается, плечи, спину напрягай, тянись. И научилась все-таки Ярла трудному делу. Охотнику без этого никак: мало ли, куда лезть придется, за какой край цепляться да подтягиваться. Навык необходимый.
Подумала-подумала Саулина, да и вздохнула:
- Вот бы мне так...
Попробовать Ярла не предложила, ясно ведь, что сходу не получится. Саулина хотя и много трудится, и руки, наверное, у нее не совсем слабые, но этому упражнению если девчонка нарочно учиться не будет - не выполнит. Да еще не на перекладине, а за дверной косяк цепляясь - тут и пальцы сильные нужны. Но Саулина на верх двери смотрела так завороженно, точно на диковинку, что ясно: останется одна, подтянуться попробует обязательно. Может, даже упражняться начнет, если время выкроит. Но это вряд ли: уж больно много работы на нее хозяева Тиверо навалили.
"А здорово было бы девчонку поучить", - подумалось Ярле. Жаль, не до этого сейчас. А потом... потом она, Ярла, домой вернется, а Саулина здесь останется.
- Комната твоя где? - из праздного любопытства поинтересовалась Ярла.
- На чердаке.
Ну да. Небось, каморка какая-нибудь.
- Ты в служанки-то почему нанялась? Родители небогато живут?
- Да я сирота. А хозяевам здешним родней прихожусь. Кормят они меня.
- А платить не платят за работу?
- Бывает, дают денежку...
Понятно все с этими хозяевами. Удобно устроились. Экономно. Не зря и в госпоже Тиверо, и в супруге ее Ярла алчные "потемнения" разглядела.
- Ой, - спохватилась Саулина, - пойду, картошку чистить надо.
- Одна ты, что ли, тут за всю прислугу?
- Нет, одна-то не управилась бы. Конюх есть, он же и садовник. Белье прачкам отдаем стирать. А тетушка Тиверо за повариху... - последние слова не очень уверенно прозвучали. Помолчала Саулина и добавила: Ну как - за повариху... указывает, чего на обед приготовить, чего на ужин, какие продукты класть, а я уж стряпаю. Еще комнаты убираю.
- А садовник? Тоже тебе "указывает"?
- А как же! Сегодня одну грядку полить нужно, а другую - прополоть. А завтра наоборот
"Повезло тебе, добрые у тебя тетушка с дядюшкой", - невесело усмехнулась про себя Ярла, в след Саулине, дальше со своей картошкой заторопившейся, глядя.
Ну, у нее свое, а у Ярлы свое. Пробежаться надо бы, хотя бы недолго, для бодрости.
В рубахе и штанах, кафтана не накидывая, спустилась Ярла в столовую, а оттуда на улицу вышла. Обследовала двор вокруг "Карася". Ничего, подойдет, как раз кружок сделать можно. Позади дома, правда, грядки со всякой съедобной зеленью устроены, те самые, которые Саулина по указке садовника пропалывает да поливает. Ну еще бы без приусадебного хозяйства обошлись Тиверо: так ведь денег на покупку продуктов для постояльцев меньше уходит. Вон морковная ботва топорщится метелками, капуста кочаны сворачивает, лук жухлый - не на перья, на луковицы. Но тропка есть, мимо всех этих посадок, их не затоптавши, пробежать можно. Ну и побежала Ярла.
Другие постояльцы, кто проснулся уже, удивленно из окон выглядывали: чего это девка, как сумасшедшая, носится? А Ярла знай себе нарезает круги. Пробежаться - оно самое милое дело. Тут тебе и ноги упражняешь, и сердце с легкими.
А как положенное время отбегала, в столовую вернулась. Из рукомойника, что возле двери в закутке приделан, побрызгала в лицо водой, и обратно к себе в комнату поднялась. Вечное неудобство бега: времени чуть потратишь, а рубаху на чистую меняй. Переоделась, ношеное белье отложила. Надо будет Саулину попросить, чтобы вместе с другим прачкам снесла.
Теперь снова вниз, в столовую - позавтракать. Пшеничная каша с маслом, кусок сыра и все те же любимые илленийцами печеные яблоки. То есть, не те же, что вчера, свежие. И отвар яблочный - запить. Хорошо.
Где-то - на главной городской площади, наверное - часы пробили половину третьего дневного часа. Можно и в советный дом отправляться.
Советный дом, как знала Ярла от гонцов, на этой самой площади, где, по ее предположению, били часы, и находился. Называлась площадь почему-то Букетной - не иначе, много цветочниц там свой красивый, но недолговечный товар сбывают. Дорогу к площади подсказал первый же прохожий. Идти оказалось недалеко.
Над одним из зданий, обступивших Букетную площадь, высилась, оправдывая догадку, островерхая башня с часами. Нетрудно понять, что это и есть лореттский советный дом. Но что-то больно уж на стенах его вычурных узоров налепили, как будто там не старшины заседают, а комедианты устраивают представления.
Но сама площадь ничего, чистая. Относительно чистая, конечно: мусорные-то кучи есть. Еще бы им не быть, когда по воскресным дням на площадях ярмарки проходят, и торгуют далеко не одними цветами на них. Чего только не остается потом: и никудышный овощной-фруктовый товар, и солома, и навоз не от одних лошадей, но и от прочей живности, которая на продажу. Но все-таки видала Ярла и похуже городские площади, чем Букетная, гораздо похуже. Немощеные, с непросыхающими лужами, в которых свиньи ванны принимают. А тут и брусчатка и, вон, посередине даже фонтан с фигурой, видимо, кита изображающей.
Впрочем, Ярла не за тем здесь, чтобы местную архитектуру и достопримечательности разглядывать да оценивать.
У входа в советный дом встретил ее непременный стражник. Поприличнее немного, чем тот, на пристани - и на том спасибо. Хмурится... Но это ничего. Письмо с герцогской печатью ему под нос - и все, готов. "Проходите, госпожа". А куда проходить-то? На второй этаж, старшины там в большом зале заседают.
Неужто и правда вот так просто, без проволочек удастся к здешним управителям попасть? Если да, то Лоретт - исключение из правил какое-то. Обычно сто лет в этих советных домах торчишь, прежде чем градоначальники принять соизволят. Ну ладно, не сто - но столько, что поважнее что-нибудь сделать можно успеть. Вечно одна и та же песня: сначала вызывают - скорее, да немедленно, да неотложное дело, напасть на наши головы! А придешь: вот, мол, я - какой-нибудь писарь занудство разведет: подождите да обождите, надо доложить, а сразу нельзя доложить, потому что совещание важное, или все срочно куда-то отбыли, или еще какой-нибудь понос с золотухой. Одним словом, лучше, когда не город, а частное лицо охотника нанимает. Там - сразу к делу, без лишнего крючкотворства.
Но неужели Лоретт от других городов в этом смысле в лучшую сторону отличается? Да нет, ничего подобного. Никаких вам отличий, никаких исключений из правил. И здесь писарь на полдороге перехватил, тощую, длинную, как у гуся, шею вытянул, залопотал: вам куда, да вам кого? А-а, насчет случаев смертельных, бесчинство пресечь и прекратить? Нет, и насчет смертельных нельзя, сразу, вот прямо сейчас - никак. У главы старшинства с самим герцогом Хосвейном личный разговор. А как закончат - заседание старшин начнется, и тогда уж госпожу сумеречную охотницу в свой черед войти пригласят. В свой черед - потому как еще ожидающие есть.
Ну что ты с них возьмешь, с этих писарей. Не стучать же его по башке, так, чтобы вырубился и дорогу не заступал, не врываться же к управителям во время "личного разговора".
Лишь бы уж не слишком долго ждать... А что "сам" Хосвейн Лореттский здесь - так это хорошо. Сразу всем покажешься, всех выслушать, не надо потом отдельно к герцогу на аудиенцию являться. А то бывает и так - морока морокой. Запишись на прием, да дождись, этому визит нанеси да тому, а время-то идет, ларв свое темное дело делает. С другой стороны, когда в обязательном порядке ежедневных отчетов требуют - тоже плохо. Противно - вроде как подневольным человеком себя чувствуешь.
Села Ярла на скамейку около двери, за которой герцог с главой старшинства совещались. Чего там этот, с гусиной шеей, говорил? В свой черед, потому как еще ожидающие?.. Ну, девять человек в богатых кафтанах, которые кто тоже сидят, кто по коридору туда-сюда расхаживают, это, наверное, не посторонние "ожидающие", а остальные старшины, которых "личный разговор" слушать не допустили. А вот в двухбережных рясах двое, что напротив на скамейке сидят (приятное соседство, ничего не скажешь!) - видно, как раз "ожидающие".
Странная такая парочка... Старший - ничего себе! - тому стражнику у пристани форы даст, и много. Два ясно различимых ларва в человеческий рост рядом с ним клубятся и, похоже, не предел это. Может, в ближайшем будущем еще один присоединится к ним. Вот вам и святой брат... И голодного духа за собой волочет, и чудовище, которому имя сходу не подберешь. Не зря отец всегда говорил, что двухбережников опасаться надо. Особенно видунам. Потому что вещают-то братья о доброте да о любви, но с теми, кто им в чем-то перечить вздумает, расправляются быстро и совсем не по-доброму. Поэтому и скрывают видуны настоящий свой дар, этаким "профессиональным цехом" охотников на ночных тварей притворяются. С таким положением дел двухбережникам приходится мириться: свободные ларвы для всех, самих братьев не исключая, угроза. Но о настоящей природе ларвов ни за что нельзя с двухбережниками говорить. У них ведь на этот счет свое мнение. И такой порядок, что с их мнением спорить не смей. На виселице или на костре от рук святых братьев умирать кому охота?..
Вот и этот двухбережник, старший из двух, хотя тенями окружен, но лицо такое строгое, благообразное - прямо образец добродетели. С такого хоть образ святого рисуй или ваяй. Кого хочешь в заблуждение ведет - кроме видуна, конечно. Подобную внешность обычно правильной, скульптурной называют: все соразмерено. Лоб высокий, но не слишком, нос прямой, губы не тонкие и не полные, подбородок по обычаю святых братьев выбрит, волосы обрезаны коротко. Только вот глаза... чуть глубже посажены, чем соразмерным бы казалось, и брови чуть сильнее над ними нависают. Веки словно припухшие. И сами глаза вроде обычные, темно-карие, а все-таки не совсем обычные. Точно огонь и холод абсолютной черноты в них борются.
Все это цепкий Ярлин взгляд мгновенно схватил. Один только раз, и то случайно - то есть, как будто случайно - посмотрела она в лицо старшему двухбережнику. Пристальнее-то не надо разглядывать, чтобы неладное не заподозрил. Так, боковым зрением. Но и того достаточно.
Предвзято Ярла о двухбережниках судит? Да не то чтобы уж очень... Разные среди них есть. Вот учитель Тирен, к примеру - хороший человек, добрый. Ну, то есть, не так уж, чтобы насквозь, до прозрачности хороший - таких вообще не бывает на свете. А такой, как другие многие, с небольшими своими недостатками. Но правда добрый. А еще... да чего далеко ходить - вон тот, второй, рядом с огненноглазым-то...
К этому второму Ярла сначала пригляделась не особо хорошо, больше на его соседе сосредоточилась. Но второй теперь поднялся - видно, надоело ему сидеть без движения. Волей-неволей к себе внимание привлек. Своего спутника он раза в два с лишним моложе. Прошелся туда-сюда по коридору и в сторону Ярлы посмотрел. Первый тоже смотрел, но с явным осуждением: что за девица, в штаны наряженная? Таких не только в советный дом пускать, таких... А молодой дружелюбнее глянул. Но тут же потупил взгляд. И, что Ярлу удивило, не с показным смущением, а с совершенно искренним. Прямо насквозь в нем эта искренность... Ярлу любопытство взяло. Стала и в этого всматриваться, как видуны умеют, боковым зрением: и не пялишься открыто на человека, а что надо, примечаешь. Искренность, и "замутненности" нет, светлота даже... За два дня двух таких людей, в которых светлота, встретить - пожалуй, везение. Нечасто случается.
"Ну, это он пока молодой, такой весь чистый да светлый, - сама себя одернула мысленно Ярла. - А поживет в обители еще десяток лет, точно как этот вот, старший, станет..." А жалко. Но ничего не поделаешь - меняются люди. И чаще всего не в лучшую сторону.
Но не об этом сейчас думать надо, не в глубокомысленные рассуждения о людских характерах вдаваться.
Молодой двухбережник снова сел, а Ярла, наоборот, встала со скамейки и по коридору прошлась. Старший, похоже, на ее счет уже сообразил кое-что - значит, о городских делах осведомлен, знает, что старшины сумеречного охотника пригласили. Острый Ярлин слух уловил шепот за спиной - вопрос молодого, и ответ старшего. Не все слова, но одно отчетливо: "Убийца".
А-а, вот как. Ну, пускай. Пускай для них, для святош, убийца. Им с их милосердием показным положено таких как она, Ярла, недолюбливать, убийцами называть. Как раз в их духе самим себе противоречить: вроде, и ночные твари им - злые демоны, но и те, кто истребляет их, тоже так себе людишки, убийцы. А вот встретился бы этот святой брат темным вечерком с упырем один на один или с оборотным зверем - что бы тогда запел?
Но невольно мелькнула догадка: может, истинная-то причина неприязни святых братьев к видунам - другая, не одно ханжество тут? Может, когда-то и как-то, а когда и как - неведомо, просочилась в круги двухбережников правда о сумеречных охотниках... и о ларвах. И теперь братья всеми силами стараются от широкой огласки эту правду скрыть. И чем меньше люди с видунами дела иметь будут, тем двухбережникам спокойнее. С них станется: лучше лишнюю человеческую жизнь ночным тварям в жертву принести, чем правду, которая от их собственной отличается, на волю выпустить.
Когда-то, говорят, очень давно, до появления веры Двух Берегов, другие были времена. Видуны, не таясь, с теми, кто в их знание проникнуть хотел, этим знанием делились. Но давно те времена миновали... Видунов мало, а двухбережных братьев и приверженцев их учения - большинство. Сила и власть на их стороне.
Но вспомнился опять фейренский школьный учитель, брат Тирен. Известно ему было, что Бирги, отец и дочь - видуны, но никакой неприязни от него никогда ни Ярла, ни Ольмар не знали. Даже наоборот: бывало, в гости Тирен заходил, с отцом болтал по-дружески. Все-таки, наверное, в каждом случае от человека зависит, будет ли он неприязнь и высокомерие проявлять, или нет. От самого человека, а не от того, носит он двухбережную рясу или нет. А насчет осведомленности святых братьев, знают они правду про ларвов или нет, только гадать можно. Если и знают откуда-то, то не все, наверное, а самая верхушка, те, которые в норвейрской Первообители сидят, чья власть на двухбережные братства всех Западных княжеств распространяется. А вот этому, с благообразным лицом и дикими глазами, вряд ли какая-то "другая" правда известна. Для него только одна существует, своя. Все остальное - отступничество, ересь, искоренению подлежит.
Закончилась наконец беседа за закрытыми дверями, всех городских старшин писарь позвал в зал. И двухбережники зашли, оба. Но один, молодой, вскоре вышел, и после этого писарь Ярлу пригласил.
- Ярла Бирг, дочь Ольмара, сумеречный охотник из Фейрена, по просьбе его светлости Хосвейна Лореттского и достопочтенных старшин прибыла, - петушиным голосом провозгласил писарь и с поклоном удалился. Коллега его, помоложе, прежде еще устроился в углу зала, за отдельным маленьким столом, записи вести. А старшины - за большим столом, что посредине.
- Здравствуйте господа, - поприветствовала их Ярла.
Старшинский-то стол круглый, все друг с другом на равных сидят. Но герцога Хосвейна, хотя и не единовластного городского правителя, но наследного господина Лоретта и близлежащих земель, безошибочно выхватил глаз. Только не по какой-то особой его осанистости да важности. Не тот случай. Про лореттского герцога и до Фейрена дошла молва - про то, что малость он со странностями. А если точнее - про то, что больно уж ронорские обычаи любит. Ронорское княжество - западный сосед Иллении. По мнению кое-кого из илленийской знати, края более просвещенные, чем свое отечество. И более утонченные. Поэтому другая часть илленийских аристократов всё ронорское, наоборот, презирает - мол, размазни они все там, модники, духами облитые, смех один. Но Хосвейн - из первых, из сторонников. Как там с просвещением у него дела обстоят - неизвестно, но волосы по-ронорски остриг да начесал, и усы подвил, и вместо бороды - один клочок посреди подбородка. На кафтане - воротник кружевной, на пальцах - колец штук двенадцать.
- Ваша светлость, - отдельно от всех поприветствовала Ярла герцога наклоном головы. Тот милостиво кивнул в ответ, предложил гостье за стол, на свободное место сесть.
Так уж полагается, чтобы к владельцу городских земель почтительно обратиться. Хотя основными-то делами и в Лоретте, и в большинстве других городов старшины, из именитых жителей избираемые, ведают. А герцог далеко не каждый раз на их собраниях присутствовать соизволит. Зачем только и нужны-то они, герцоги да графы? Чтобы было, кому порядочную долю налогов отдавать?
По правую руку от герцога, солидный, с окладистой бородой - это наверняка Орвен Кейр, глава старшинства. А по левую - тот самый старший двухбережник. Не из простых, значит, из высокого духовенства. По одежде-то их не разберешь - рясы одинаковые что у младших и старших братьев, что у первых да вторых священников обителей, и даже у первых в городе - в знак смирения. Но среди городских властей первые и вторые обычно видное место занимают. Вот и этот заседает в старшинстве. Выходит, из посторонних, которых писарь "ожидающими" окрестил, только другой, молодой был. Зачем приходил, интересно?.. Интересно, но не столь важно.
Что ж, придется при святом отце говорить. Ну ничего, Ярла привычная. Лишнего не скажет. Главное, вид на себя такой же бесстрастный напустить, как у него самого. А мысленно и усмехнуться можно - не больно приятно, поди, ему по левую-то руку от герцога сидеть, не в почете у двухбережников левая сторона. Но по-другому никак: не попросишь же главу старшинства потесниться.
Орвена Кейра Ярла верно угадала, что он и подтвердил, назвав себя. Вежливости ради за приезд охотницу поблагодарил и к делу перешел. От гонцов-то кое-что знала уже Ярла, но без подробностей.
Убиты трое, одна женщина, двое мужчин. Новых жертв, пока Ярла из Фейрена добиралась, не прибавилось. Погибшие - люди разные и по возрасту, и по занятиям, и по достатку. Ничто их не объединяет кроме того, что погибли один за другим, в течение недели, и одинаково. Ночью, каждого только под утро нашли. Раны у всех - как будто бы зверь огромный напал - от зубов, от когтей. И горло перегрызено.
- А уверены вы, что и вправду это не обычный зверь? - перебила Ярла главу.
Да уж куда увереннее. Собака, даже самая что ни на есть одичавшая, таких следов не оставит. Нет с такими пастями собак. И волков нет, если бы и взялся откуда-то в городе волк. Так, может, только какой-нибудь лев заморский изгрызть способен - но в Лоретте отродясь львов кроме как на картинках не видел никто.
- Лекари смотрели убитых? Не говорили, что кровь у них выпита? - уточнила Ярла.
Нет, не говорили ничего подобного лекари.
- А не было, что у кого-то из жертв частей тела не хватало? Руки, ноги, головы?
Не было и такого.
Вопросы Ярла задавала буднично-деловым тоном - ну а как еще, если это работа ее? Старалась не замечать, что главе старшинства, мягко говоря, не слишком-то привычно подобные вещи с девицами обсуждать. Происшествия вроде этого и вообще-то вещь не частая, ну а девица в роли сумеречного охотника - и подавно. Кейр, правда, замешательство свое скрыть старался, но больно уж часто хмыкал, горло прочищая, да паузы делал между словами. Ну да ей и это не впервой. И не во второй раз, и не в третий. Все они так: позвать позовут - потому что как же в таком деле не позвать? Но как будто и не верят толком, что такой-то вот охотник город от напасти избавит. До тех пор не верят, пока кристалл-ловец с запечатленным изображением твари им под нос не сунешь.
Да уж, как в таком деле не позвать... Оно конечно, ночную тварь и обыкновенный человек может убить, бывали случаи. Когда-то. И где-то. Обстоятельства удачно складывались. Да и люди, которым победы эти удавались, не совсем, в общем-то, обыкновенные были - великие воины, чуть не герои. Так о них легенды говорят. А сумеречный охотник - он сумеречный охотник и есть, ночную тварь всегда разглядит, и в повадках ее разбирается, и магией владеет нужной... Так обычно все думают. И это правда - только не вся. Магия, например, лишь для того, чтобы кристаллы-ловцы сделать, нужна, а к выслеживанию твари никакого отношения не имеет. Но это видуны знают, а другим не обязательно.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги