- А что, если бы не хватало ноги или руки... - протянул герцог, вздернув брови и как-то по птичьи повернув голову. Уставился на Ярлу округленным глазом. Надо так понимать, вопрос задать хотел. А раз спрашивает - нужно разъяснить. Тем же тоном, будничным:
- Если бы не хватало - это, скорее всего, значило бы, что лореттская ночная тварь - неведомое чудовище, монстр. Они имеют обыкновение часть жертвы пожирать, или же отрывать и утаскивать. А выпитая кровь указывала бы на вампира или упыря.
- А что же, - чирикнул герцог, - если всё на месте и только раны есть - значит, это не монстр людей убил? Кто тогда?
- Конечно, любую из ночных тварей можно назвать монстром. Но мы, охотники, чтобы их разновидности различать, ваш случай зверем именуем. Или оборотным зверем, оборотнем. По большому счету все твари ночи - оборотни, потому что могут и в своем настоящем обличии представать, и в человеческом, или в невидимом для всех, кроме нас. Но отличие истинного облика оборотня и монстра в том, что первый кого-то из зверей напоминает - волка, медведя или того самого льва, только огромных размеров и очень свирепого на вид, уродливого. Обычное животное таким отвратительным не бывает. Второй - чудовище неведомое, какого в природе нет. Например, ящер, называемый драконом, химера, василиск...
- Дракон? - удивленно переспросил герцог, в этом своем удивлении еще более птичий вид приобретя. - Не хочу вас оскорбить, госпожа Бирг, но неужели одному-единственному человеку, так сказать, в одиночку...
Хосвейн запинался, подбирая слова. Видно, действительно боялся Ярлу оскорбить, оттого и вышел у него повтор - один, да в одиночку. Это, надо думать, вместо "один, да еще девица". Ну как и в самом деле разгневается охотница и уедет? Придется тогда лореттцам за другим охотником посылать, далеко, к границе с Орнельским княжеством... Весь этот ход мыслей герцога угадав, Ярла про себя посмеялась. А Хосвейн продолжил тем временем:
- Неужели одному-единственному человеку, так сказать, в одиночку, под силу справиться со... с позволения сказать, с драконом?
- Размеры этих тварей чаще всего преувеличивают, - не желая вдаваться в подробности, с легкой полуулыбкой ответила Ярла.
Размеры преувеличивают. Но не свирепость - если речь действительно идет о ночных тварях. Впрочем, это не значит, что огромных драконов не существует вообще. О том, что вид таких существ могут иногда принимать саламандры, элементалы огня, сейчас упоминать не стоит. И о том, что пламенное дыхание - свойство именно таких драконов-саламандров. Но намеренного вреда людям, в отличие от ящероподобных ларвов, эти существа почти никогда не причиняют. А вот ненамеренный может немалым оказаться... Отец рассказывал, что однажды в молодости был на острове Ар-Ниол, что в трех днях плавания от Виеттии, и наблюдал там извержение огненной горы. Глазам обычного человека и видуна по-разному зрелище сильного стихийного бедствия предстает. На вулкан глядя, обычный человек только потоки раскаленной лавы замечает, а видун - и духов пламени, драконов-саламандров, огонь изрыгающих. Цели убивать людей у саламандров нет, но если люди построили свою деревню на склоне спящей огненной горы, прельстившись плодородием почвы, и если гора вдруг пробудилась - вряд ли что-то их спасет.
Драконы-саламандры ходят по земле, крыльев не имеют. Способность к полету - свойство других драконов, легких, с длинным тонкими телами. В их дыхании нет огня, потому что они - воплощение стихии воздуха, одно из обличий сильфов. И если взглядом видуна наблюдать смерч или ураган... Ярла вспомнила, как рисовал эту картинку для нее отец - крутящиеся воздушные струи, и в них гибкие крылатые драконы. Рисовал по памяти, как запомнил от своего отца, потому что ураганных сильфов видеть ему не доводилось. Потом, когда нагляделась Ярла, лист с изображением разорвал и выбросил. Такое правило у видунов: не хранить ни записей о своих знаниях, ни рисунков. Всё - только в памяти, от одного поколения к другому передается. Для безопасности. Поэтому так важно память тренировать. Отец столько всего велел Ярле учить наизусть - не одних видуньих знаний, но и другого разного. Старинные поэмы, песни и легенды, и из истории Западных княжеств кое-что, и из восточных наречий слова да фразы, какие сам знал. А брат Тирен еще добавлял знаний. Где тут все упомнишь? Но владел Ольмар одной премудростью, среди видунов хорошо известной: как память свою организовать по системе, ключами к которой разные образы служат. Надо себе большой дворец вообразить со множеством комнат. К каждой из этих комнат - свой ключ, ключ-образ, ключ-картинка. Ключ отпирает дверь, и попадаешь в комнату, где знания, с образом связанные, хранятся.
И Ярла строила в своем разуме этот дворец, хрустальный дворец знаний с коридорами и лестницами, с колоннадами, балконами и галереями. Когда комнат начинало не хватать, у дворца появлялись новые приделы, башни, углублялись его подземные этажи. Теперь он уже очень, очень большой, этот дворец, но станет еще больше.
Опять отвлеклась она на воспоминания - что-то больно часто это с ней за последние два дня. Еще одно следствие тренировки ума - говорить об одном, а думать в это время о другом. Ни герцогу, ни старшинам знать о ползучих драконах-саламандрах и летающих драконах-сильфах ни к чему. Им только кое-что об оборотных зверях рассказать надо. Ради пользы дела. Расположение к себе вызвать: мол, знающий охотник, несмотря на возраст, несмотря на то, что девица.
Говоря, Ярла следила за реакцией сидевших за столом. Герцог изумлялся и этого не скрывал, густобородый глава старшинства прищурился внимательно. По бесстрастному лицу двухбережника ничего не разобрать. Но предположить можно. Если бы только мог он, рад бы был без всяких сумеречных охотников обойтись. Как будто в ней, Ярле, свою противоположность чувствует. То есть, не в ней самой - в знаниях ее, в отличие от его знаний, опытом подкрепленной. Наверняка-то ничего не известно ему, но инстинктом, видно, угадывает...
Привлек внимание еще один из старшин, седобородый старик с орлиным носом. Этот, пока Ярла говорила, некоторым ее словам насчет монстров и зверей едва заметно кивал. Ярла сообразила, что мог уже он все это слышать. Появление свободного ларва в городе - случай нечастый. Иногда несколько людских поколений от одного такого происшествия до следующего сменится. Но и по-другому бывает. Бывает, человек, седьмой или восьмой десяток разменявший, второй раз свидетелем ларвовских бесчинств становится. Может, при этом вот старшине когда-то Ольмар Бирг похожие объяснения давал. На Ярлиной памяти не ездил отец в Лоретт, а раньше-то, до ее рождения, вполне могло быть. Или даже не отца слушал этот старшина, а деда? Или кого-нибудь из Скергинов - бывает, что и они в Иллении охотятся. А если старик в былые годы не в Иллении, а в другом княжестве жил, могла его дорога и еще с кем-нибудь из видунов пересечься.
Да, редкость, если чаще чем раз в несколько десятилетий в одном городе или деревне объявляются твари. Редкость, а все же случается. Бывает, долго, долго - ни одной, а потом две или три - друг за другом. Всякое, всякое случается в мире, и мало такого, о чем с уверенностью можно сказать: этого не может быть.
- Если вам, госпожа Бирг, нужно с подробными отчетами о случившемся ознакомиться, их можно у сотника городской стражи взять, - сказал Орвен Кейр.
- Да, отчеты обязательно посмотрю, - отозвалась Ярла. - И еще мне бы карту города подробную.
- Конечно, дадут и карту вам.
- И на местах происшествия побывать надо бы. Со свидетелями поговорить.
- Сотник Герен вас проводит.
Расследование - дело малоприятное, но необходимое. Малоприятное потому, что приходится с близкими да знакомыми погибших разговаривать, выспрашивать, свежие раны бередить. А люди-то - они по-разному принимают. Кто замкнется в себе и ничего не хочет отвечать, а кто просить, чуть не умолять начнет: поймайте тварь, убейте, отомстите... Киваешь, соглашаешься: постараюсь, все, что смогу, сделаю. Но понимаешь про себя, что ничего не изменит эта "месть", жертву к жизни не вернет. Другие несчастья - да, предотвратит, но вот этому человеку, родного потерявшему, ничем не поможет. Трудно такие моменты Ярле пока даются, труднее даже, чем сама охота, хотя там ты со смертельной угрозой лицом к лицу.
Трудно, но никуда не денешься от расследования. Во-первых, важные сведения узнать можно, которые в дальнейших действиях сориентируют. Во-вторых, опять же, компетентность свою надо... ну, не то что напоказ выставить, но продемонстрировать все же. Что это за охотник, если подробностей дела знать не хочет?
Но бывает так, что и никакого толку от всех этих расспросов. И приходится почти что наугад, одним инстинктом, предчувствием руководствуясь, действовать. Главное, чтобы наниматели не поняли, что наугад. Для них, если спросят, какие-нибудь объяснения своим действиям нужно найти поправдоподобнее. Ну а для самого видуна внутренне чутье - не менее важный советчик, чем факты да логические выводы. Отец Ярлу научил этому чутью доверять. Рассказывал из своей работы один случай, когда вся логика вразрез с чутьем шла. Вроде, все указывало, что вампир людей убивает: жертвы молодые, раны от укусов на шеях, на запястьях, крови в телах ни капли. А чутье вопреки очевидному твердило: нет, не вампир. Угадывало какой-то подвох. И пока игнорировал Ольмар эти подсказки, ничего добиться не мог. Ночи напролет тварь выслеживал без толку, а люди один за другим гибли. Понял, что менять надо тактику, не рассудку довериться, а ощущению. Подвох чувствуется? Хитрость? Похоже, без духа лжи и обмана не обошлось, для простоты ведьмаком или ведьмой именуемого. От ведьм-то этих обычно всяких таинственных, необъяснимых смертей жди - как от неведомой хвори, или от яда, непонятно откуда в еду попавшего. Но здесь ведь самый что ни на есть упырь... Только вот одна беда: нет никакого упыря. Ольмар уж и ловушки ему устраивал - согласилась одна девушка знакомая роль "приманки" исполнять. Но и ловушки не помогли, не попадается в них никто.
Значит, другое тут... Жертвы все из знатных горожан. Ясное дело, на аристократов особое внимание обратить следует. Ольмар и обратил... да на то ли, на что нужно? Нет, не за тем надо следить, не забирается ли кто к ним по ночам в дома. А поинтересоваться, с кем семьи жертв дружбу водили в последнее время. Только ли с известными в городе людьми? А вот и не только. Еще с одним графом из рода Фергов, из Арнилона недавно приехавшим - благообразнейший и знатнейший старичок... Не поленился Ольмар в Арнилон съездить, поразузнать. И разузнал. Граф Ферг - не выдумка, действительно есть такой, только из Арнилона не уезжал никуда. Хитер ведьмак, да не настолько, чтобы получше след запутать. Одного человека перехитрит, другого, но всех, кто на пути ему встретится, не обманет.
Обязательно надо на поддельного Ферга посмотреть. Да так, чтобы в открытую-то не представляться ему, чтобы неладного он не заподозрил. Ну, и попросил охотник своего заказчика на светский прием его, Ольмара, под видом друга пригласить. А тут уж и не нужно ни у кого спрашивать, где граф Ферг, сам по лицу угадал - ни глаз, ни носа, ни губ на этом лице, одна бесформенная масса текучая. Здесь же, на приеме, и прикончил этого ведьмака. Вот уж шуму было, когда "благообразнейший и знатнейший" граф, после того как нож ему в грудь угодил, сперва в урода превратился - харя как у нетопыря, горб за плечами - а потом и вовсе в воздухе растаял.
Ларву-то все равно, как людей убивать, лишь бы убивать. Особенности, которыми охотники руководствуются, оттого только происходят, что вот такой-то разновидности ночных тварей так сподручнее. Оборотни, скажем, жертву загрызают, а призраки задушить норовят. Ну а ведьмаки - они хитростью, коварством порождаются, потому и способны хитрить, от обычных своих привычек отклоняясь. Потому и этот, упырем прикинувшись, всех, кто его выслеживать вздумает, по ложному пути пустить хотел, а сам тем временем свое дело делать. Раз упырь - и ищи упыря, ночью по кустам да закоулкам карауль. Что бы про них, про вампиров, в сказках ни говорилось, видуны-то знают: на хитроумную да тщательную маскировку не хватает их. Так, изредка только примут ненадолго облик человеческий. Но в знатных домах под графской личиной упыря искать - глупым делом заниматься. Другое дело - лжец-ведьмак. С него станется. Так и этот "граф Ферг": подпоит какого-нибудь одного своего гостя, отведет в укромный угол, в подвал, так, что остальные за музыкой да танцами и не заметят ничего. Пустить жертве кровь, а тело где-нибудь в трущобах, от своего логова подальше бросит. Кстати, логово-то это, старый особняк, который фальшивый граф купил и на удивление быстро красиво отделал, после гибели владельца богатого декора вмиг лишилось, на глазах у гостей превратилось обратно в запущенную развалину. И деньги, которые за него были отданы, тоже испарились без следа. Ведьмак-лжец - он ведьмак-лжец и есть.
Должность сотника городской стражи в Лоретте сохранилась, видимо, с тех пор, когда число этой стражи действительно не превышало сотни. Давно прошли те времена, нынче стражников, может, вся тысяча наберется. Но Ирв Герен, как и его предшественники, по-прежнему сотником именовался.
Ярла со своим предубеждением к страже страдала оттого, что почти каждый раз на охоте с этой стражей самое непосредственное дело приходилось иметь. Вот и теперь с еще одним малоприятным субъектом предстоит знакомство... Но к удивлению Ярлы Герен лучше, чем она ожидала, оказался. "Обычный" человек, как большинство людей, много возможностей для появления ларвов в себе таящий, но ни одного видимого, связанного пока не вырастивший.
Вдвоем осмотрели они места, где убитых нашли. Две малолюдные улицы да один пустырь, непонятно как среди города образовавшийся. Пока гипотезе насчет оборотного зверя не противоречит ничего. И никакого "особого" предчувствия у Ярлы нет... вроде бы.
Потом пошли по домам, с родственниками разговаривать. Мать погибшего Снорра Гуорна встретила их неприветливо - ее за это не осудишь. На днях стражники выспрашивали дотошно, что да как, когда и куда ушел сын, да через сколько времени она всполошилась, что долго его нет, да как соседи прибежали, сказали, что растерзанный лежит... Теперь вот еще какая-то охотница явилась, ей все расскажи. А каково оно, рассказывать-то? Не упрекнешь женщину, что не хочет сызнова ужас переживать. Ирв Герен который раз повторил, что они виновного поймать и по заслугам наказать хотят, но Эрна Гуорн только нахмурилась и губы крепче сжала - не желала при посторонних расплакаться.
Опросили соседей. По их словам, Снорр парень был неплохой, работящий, в гончарной мастерской ремесло осваивал. Погуливал, правда, порой - но дело молодое, с кем не бывает. Ну, может, у Снорра затянулось чуть "молодое дело", сверстники-то его уже своими семьями пообзавелись, а он все с матерью. Но, с другой стороны, не поздно бы еще. Бывает, и на пятом десятке женятся люди. Но все-таки не довела Снорра до добра любовь к кутежам. Глядишь, сидел бы той ночью дома - и не случилось бы ничего. А тут - с попойки и возвращался через пустырь. И прихватила его ночная тварь...
Ярла слушала, кивала. Всматривалась в лист с портретом Снорра, художником, который прежде со стражей приходил, нарисованный. Из тех самых отчетов лист, про которые глава старшинства говорил, и переписанную копию которых сотник Ярле вместе с картой Лроетта отдал. Свидетельства соседей тоже в отчеты занесены, там и прочесть можно - но с людьми напрямую пообщаться всегда лучше, чем по бумажкам читать. Порой даже интонации голоса много могут сказать. А то и важное чего, о чем забыли прежде, вспомнят люди...
Но самым важным почему-то казался вот этот портрет. Важнее свидетельств. Человек лет под тридцать изображен, приятной, можно сказать, внешности. Взгляд открытый, внимательный - не сильно повлияла еще на Снорра разрушительная любовь к загулам, не успела. И не успеет уже... Это прижизненный портрет, насколько себе художник представить смог и насколько ему словесные описания помогли. А зарисовка погибшего Снорра - как и говорили, с перегрызенным горлом, с глубокими ранами по всему телу - на другом листе. Это пока тоже в пользу предположения об оборотном звере говорит.
В другом доме родичи второй убитой, Марны Керенен - люди позажиточнее, большая семья. Сама Марна - сирота, в дом ее взяли, потому что на произвол судьбы родную кровь бросать невозможным сочли. С детства в доброте растили, в достатке, в сравнении со своими детьми не притесняли ни в чем, не обижали. Позволяли, что захочет. Может, и лишнего. Поздно из гостей, от подруги, возвращалась. Или должна была от подруги... А кто знает, не на свидание ли бегала.
Дальше - знакомая история: вы уж постарайтесь, поймайте, покарайте... Глава семейства Керененов даже тяжелый кошель хотел в руки сунуть, Ярле на этот раз, Герену уже пытался, да тот не взял. Но и Ярла не отказалась: и так постараемся, а старшинами мне уже задаток дан.
Третья жертва, Лаара-Иръя Верда, сама уже матерью семейства была, к двадцати пяти годам троих на свет успела произвести. Муж ее теперь один с детьми на руках остался. То есть, вроде, один, но не совсем - уже женщина какая-то в доме есть. Может, родственница. Да если и нет - его не обвинишь, тут не о верности речь, тут помощь нужна. Ярлиному отцу вон с ней с одной нелегко приходилось. Другой раз без старой няни Ниланы не обошелся бы: женщина-то всегда девчонку лучше поймет. Хотя у Ярлы случай другой, ее-то мать жива до сих пор.
Между двумя погибшими женщинами, Марной и Лаарой-Иръей общего только - что у обеих волосы светлые были. Не сильно много, не сильно и делу поможет.
Дальше отправились Ярла и Герен к свидетелям, которые говорили, что зверя видели. Их четверо человек. Трое правдоподобные давали показания: мол, шли поздно ночью, заметили - мелькнуло что-то, темная тень... но не человеческая как будто. Мелькнула и исчезла. Да, правдоподобно. Но не очень значительно. Четвертая свидетельница - тетка одна, как начала, как пошла расписывать - и гнался-то оборотень за ней, и глаза у него горели, и рычал страшно, насилу она ноги унесла... Уж явно первые-то два свидетельства куда надежнее. Да, бывает, что глаза горят у оборотных зверей - с этим не поспоришь. Но если бы погнался оборотень всерьез за этой теткой, не трандычала бы она здесь. Кто глаза да клыки зверя в подробностях разглядел, тот уж про это не расскажет. Ну разве что редкий случай допустить, что просто попугать хотел оборотень...
Перед тем как распрощаться, сказал сотник, что по городу разосланы патрули, следить, не покажется ли зверь. Был уже случай - будто бы видел патрульный что-то... Но как погнался - оказалось, обычная собака, только уж больно здоровая. Еще добавил Герен, что окрестности вокруг мест происшествий на предмет укрытия оборотня обыскивали, да не нашли ничего. Ярла не одобрила:
- Зря вы своих людей риску подвергали. Если бы и наткнулись они на оборотня, он скорее всего в невидимом обличии был бы. Неожиданно напасть мог. Твари днем затаиваются, даже мы их видим хуже, чем в ночное время. Но света не боятся они, это все пустая болтовня. Атаковать способны.
Сотник в ответ резонно заметил, что такая уж у стражников работа - риску подвергаться. И еще насчет помощи Ярлу спросил. Это они, стражники, всегда спрашивают - положено так. Ну а Ярла отказываться не стала. Конечно, толку-то мало от таких помощников, которые ларвов только тогда видят, когда те им сами показываются, или когда в видимом обличии слежки не замечают, что нечасто бывает. Но наотрез отвергать помощь не надо тем не менее. Во-первых, чтобы доверие не подрывать - самонадеянность излишняя не располагает к доверию. Ну и потом - всякое случалось, иногда и помогали патрульные сумеречным охотникам.
Договорились, что сотник, если что важное выяснится, тут же за Ярлой пошлет. А если не выяснится - все же раз в день посыльного будет с текущими вестями отправлять.
Хорошо, что не подбивался Герен, как, бывало, другие стражники, по поводу оружия - мол, помогла бы она, Ярла, свое оружие дала бы... Есть у некоторых из них такая уверенность, будто видунье оружие особое, против ночных тварей заговоренное. И начнешь разъяснять, что "особым", чуть более действенным, чем обычное, оно только в руках самих видунов становится, благодаря зрению их, а другому отдай - так самое обычное. Разъясняешь-разъясняешь, а эти умники все равно не верят, глядят косо. Но лореттский сотник, видно, не из таких.
Что ж, для половины дня немало уже сделано. Распрощалась Ярла с Гереном и на свой постоялый двор вернулась. Пачка бумаг по делу у нее в руках, надо все посмотреть повнимательнее.
4. Другая правда
Визит на заседание городского старшинства на пару с Воллетом для Лорка стал сущим мучением. Таким же, как накануне - рассказ первому священнику о своем посещении Талвеона Эйрского. А все потому, что еще по пути от камеры до тюремного двора Лорк решил: того, что между ним и Талвеоном сказано было, Воллету повторять нельзя. И слов-то не так много они произнесли - а нельзя все равно. В самом деле: если передаст он первому священнику, что узнику неведомо откуда про случай с книгами известно, и про разговоры их, в которых его, Лорка, мать упоминалась - этим Талвеону только навредит.
Но еретику-то навредить беда как будто небольшая... Сильнее, чем он сам себе навредил, ему уже никто не навредит. Но что-то упрямо протестовало в душе Лорка: нет, нет, не надо, нельзя. Что протестовало? Левобережный злой дух? Или другое что-то? Лорк не просто не хотел, но и не мог об этом думать. Противоречивые мысли измучили его и истерзали.
И что, во имя Творца мира, этот еретик имел в виду, когда сказал, что Лорк ему "веру в людей" вернул? Что это за "вера в людей"? Чем Лорк так от других отличается, что именно он вернул ее?..
На расспросы Воллета он отвечал, что Талвеон не пожелал не только каяться, но вообще с ним говорить. То есть, не совсем не пожелал (стражник ведь неподалеку был, обрывки разговора слышал, ну как возьмет да поинтересуется у него Воллет?) - а так, твердил, что не виноват не в чем.
Ту же самую ложь, терзаясь угрызениями совести, Лорк повторил и перед старшинами. Но все это - и вранье, и угрызения - было еще не самое худшее. Хуже то, что он слишком мало знал. Чем так уж страшен Талвеон? Выдумал какую-то ложную философию, которая вере Двух Берегов противоречит. Это все знают. И Лорку прежде такого объяснения хватало. Но что это за философия? В чем состоит? Как от этой лжи уберечься, если не знаешь, какова она? Набрался Лорк смелости, задал Воллету вопрос. И так первый священник в ответ на него глянул, что молодого человека аж холод пробрал.
- Этого таким как ты знать не нужно.
Опять это "таким как ты". Опять происхождением попрекает первый священник. Материнским грехом, отцом-демоном... Да лучше б убили тогда, в младенчестве, чем всю жизнь попрекать. Ведь так, по его словам, с демонскими отродьями поступают. Лучше бы так и сделал, чем всю жизнь неведомой чужой виной мучить. К благодарности за благодеяние, которого он, Лорк, не просил, побуждать.
"А Талвеон сказал, что неправда все это..." Мелькнула мысль в голове - вздрогнул Лорк. Отступнику поверить готов... Это всё чары его, та сила неведомая...
Чары? Или истина?
И - как совсем с ума сошел, взял да и брякнул:
- Отец Воллет, а можно мне еще раз попытаться с Талвеоном поговорить? Вдруг покается он?
Брови первого священника строго к переносице сошлись:
- Нет. Другие братья с ним говорить будут.
Хотел еще что-то сказать Лорк, да осекся. Угадал подвох. Похоже, это поручение только проверкой было, после библиотечного-то случая... В библиотеке демонский сын свою греховную природу проявил, искушению поддался, так еще к еретику его послать. Как тут себя поведет? Уж наверняка тоже не устоит, подобного себе почувствует, потянется к отступнику... Ну и потянулся. Вздумал еще раз на визит в тюрьму напрашиваться. Не оправдал доверия. Точнее, последней его капли лишился.
Отец Воллет, правда, разговора этого продолжать не стал. И на следующий день, когда они пошли в советный дом, о провинностях Лорка не заговаривал. Но даже в самом его молчании чувствовалось осуждение. И что-то еще, почти грозное. Или Лорку только казалось так?..
Вернувшись из советного дома, Лорк несколько часов безвылазно просидел в своей келье. Пробовал молиться, но слова не шли с языка. Противоречивые думы не давали покоя, терзали душу.
И вопреки всему, вопреки чувству вины, которое Воллет всеми силами укрепить старался, появлялось другое что-то в мыслях. Нет, давно уже появилось, или всегда было, а теперь крепло, росло. "Я не такое чудовище, как он хочет представить, - думал Лорк, глядя на свое отражение в затененном стекле окошка, которое заслоняли росшие в саду обители деревья. - Наверное, я в чем-то хуже других людей, если совершаю поступки вроде этой сегодняшней лжи в советном доме, но все-таки я не выродок, не полудемон. Хуже я или лучше - зависит от моих поступков. Но не от происхождения. Не от того, какой была моя мать, какой бы она ни была. Не от того, кем был мой отец, кем бы он ни был".
Но как раз такие мысли отец Воллет и счел бы самыми чудовищными. Рожденный грешницей, в грехе, от омерзительной ночной твари не может думать о себе так, как думают о себе люди, появившиеся на свет в законном браке, знающие своих отца и мать. Он обязан осознавать свою безмерную греховность. Иначе... иначе зло одержало верх над его душой и она обречена на вечные муки.
Противоречия... От них голова кругом идет.
"Мне не веришь, того спроси, кто больше доверия вызывает". Так сказал Талвеон. А кто вызывает доверие? Вот это бы еще подсказал узник. Разве что... Нет, это уже окончательное безумие. Ну да... Но разве есть какой-то другой вариант?
***
Пообедав, Ярла поднялась в свою комнату и собралась углубиться в чтение отчетов стражи об убийствах. Но ее отвлекла Саулина. Постучалась и, воспользовавшись тем, что Ярла на ключ не заперлась, кудрявую свою голову в комнату просунула:
- Госпожа Бирг... Ой, то есть, не гос... То есть, Ярла, там вас посетитель один спрашивает.
Что еще за посетитель? Ярла не ждала никого. Неужели уже от Герена какие известия? Или кто-то из свидетелей новую подробность вспомнил да рассказать решил? А ну как на пользу делу пойдет?
Вот только вид у Саулины озадаченный. С чего бы?
- Что за посетитель? - уточнила Ярла.
- Двухбережный брат, - понизив зачем-то голос, сказала Саулина. И добавила, хихикнув по-глупому: - молодой такой...
Ярла плечами пожала: ну какие у нее дела могут быть с двухбережниками? С другой стороны - мало ли... Да и отказывать им, с порога гнать, пожалуй, не следует.
- Пускай проходит.
Появился "посетитель". Ярла тут же его узнала - еще бы не узнать. Утренний, из городского совета, молодой спутник того, который по левую руку от герцога сидел.
- Здравствуйте, - поклонившись и комкая зачем-то правой рукой левый рукав своей рясы, сказал двухбережник.
Ярла ответила кивком - может, не слишком учтивым.
Двухбережник неловко переминался с ноги на ногу на пороге. Вид у него был растерянный. В конце концов Ярле даже жалко его стало. Жалко?.. Вот еще новость.
- Садитесь, - указала она на стул.
Поблагодарив, гость уселся, но никакого продолжения не последовало, если не считать продолжением то, что он по-прежнему комкал свой рукав. Что за недотепу принесло? Ярла не знала, сердиться ей или смеяться.
- Раз уж это вы ко мне пришли, полагаю, и разговор начать должны вы. Что у вас за дело? Если у вас есть дело...
- Да, - закивал двухбережник, - дело... точнее, вопрос... - и снова замолчал.
Ярла почувствовала раздражение.
- А я думала, вы, святые братья, не жалуете убийц. Даже убийц ночных тварей. И никаких вопросов у вас к нам быть не может.
Говорить так с двухбережником, пусть и недотепистым с виду, неосмотрительно и рискованно. Но очень уж не любила Ярла ситуаций, в которых трудно сразу решить для себя, как относиться к человеку. С одной стороны - он носит рясу и, как видно, умом не блещет. С другой - в нем есть то, чего нельзя не оценить, чему нельзя не удивиться по-хорошему и не порадоваться.
Теперь Ярла смотрела на него не вскользь, а прямо, пристально, и еще яснее видела то, что заметила утром, в советном доме. Свет... Не абсолютный, конечно, потому что не бывает в людях ни абсолютного света, ни абсолютной тьмы. Но ясный намек на чистое пламенное сияния, которое, разгоревшись, способно смыть, преодолеть все побуждения к недоброму, все алчные и злые мысли. Возможно, впервые в жизни Ярла встретила человека, в котором "светлота" была столь явной. В глазах видуна такой человек неминуемо выглядит необычным - пусть даже у него почти детское, да к тому же нерешительное лицо, серые глаза и золотистые волосы, какие бывают у сотен, у тысяч других людей. Но на всем этом лежит отблеск внутреннего света, способный преобразить и более заурядные, чем у него, черты.
Ярла выругалась мысленно и заставила себя переключить внимание с видуньего восприятия на обычное зрение. Как всегда, это удалось лишь отчасти - видун постоянно смотрит и глазами, и своим внутренним чутьем. Но все-таки когда нарочно заставляешь себя сосредоточиться на одном из двух "зрений", другое как бы на второй план отодвигается.
Ярла предпочла бы видеть то, что угадала в своем госте, в ком угодно другом, кроме двухбережника. Но с действительностью не поспоришь: перед ней был тот, кто был. Поэтому она и приказала себе смотреть на него в большей степени обычным взглядом. Еще не хватало впасть в восторги: какой же этот святой брат святой!..
- Я думаю, отец Воллет, говоря так, не хотел вас оскорбить, - выдал наконец более-менее осмысленную фразу двухбережник. - Он только объяснял мне...
- Не будем разбираться в его побуждениях. Мне до них дела нет.
- Меня зовут Лорк, - не слишком логично продолжил гость.
Ярла не сдержалась, хмыкнула. Ничего не скажешь, подходящее имечко. Но от высказываний на этот счет удержалась.
- Как зовут меня, вам, думаю, известно, так что представляться не буду. Как вы меня нашли? - пользуясь тем, что дела своего Лорк так и не изложил, задала Ярла праздный вопрос.
- В стражничьей управе спросил.
Что ж, на логичные поступки он все-таки способен. Но что ему от нее нужно? Как будто с духом собирается, чтобы продолжить разговор. С чего бы? И связано ли это как-то с делом, по которому ее в Лоретт пригласили?
Но Лорк сказал такое, чего Ярла уж никак услышать не ожидала.
- Госпожа Бирг, сумеречные охотники о разных ночных тварях больше всех знают. Скажите, может быть такое, что человек - сын... То есть, может быть, что отец человека - один из тех злых духов, на которых вы охотитесь?
Ничего себе вопрос. И от кого? Уж кому-кому, а двухбережникам положено заранее ответы на такие вопросы знать. Свои ответы. Их ответ - конечно, может. Так почему тогда он спрашивает? Тут причина, пожалуй, одна возможна... Его это волнует больше, чем должно бы, и известный ответ он не желает просто на веру принять. А почему больше, чем должно? Потому что его самого касается?..
В Ярле боролись противоречия. Одним из них было благоразумие, которое подсказывало, что надо непонимающе улыбнуться и ответить что-нибудь вроде: "Ну вы же сами знаете, святой брат. Двухбережная вера все объясняет..." Так чего она медлит? Ну как - чего... а другое-то противоречие... Желание сказать правду? Невольная симпатия, которую не может не вызвать такой человек? Или что-то воде жалости... которую тоже не может не вызвать такой человек, по крайней мере в нынешнем своем растерянном состоянии.
Хуже нет для видуна действовать под влиянием эмоций и настроений.
Но разве не говорил ей отец, что если есть возможность, неплохо бы надежными сторонниками обзавестись? Их поддержка дорогого стоит. Для самого отца таким вот верным товарищем Риттон Нир всегда был, и до сих пор остается. И преимущество видуна в том, что он лучше других знает, на кого можно положиться, а на кого нет.
Но сторонник из двухбережников?.. Во всем этом запутаться недолго.
- Почему вам надо это знать? - спросила Ярла. Не то время выиграть хотела, не то давала Лорку возможность осознать, что она не в свое дело лезет. Осознает, оскорбится, встанет и уйдет. Честное слово, так бы для всех лучше было...
Но если он и осознал, то не встал и не ушел. Вздохнул, как будто в холодную воду прыгнуть готовился, и выпалил:
- Потому что, говорят, моя мать была грешницей и придала свое тело злому духу, который стал моим отцом. В братстве меня приютили, чтобы спасти человеческую часть моей души... Я хочу знать, действительно ли вот так... от демона ребенок родиться может.
Ярла не стала спрашивать, почему сомнения возникли у него. Не давая себе времени передумать, сказала:
- Нет, не может. Ночные твари, которых ты называешь злыми духами, не имеют таких тел, как наши. Их можно убить, и они могут убить человека, но быть с ним в связи и тем более производить детей - никогда. Чему бы ни учила ваша вера.
Этим "ваша вера" она более чем ясно дала понять, что сама взглядов двухбережников не разделяет. Но Лорк, кажется, меньше всего расположен кого бы то ни было ловить на слове, чтобы потом святым отцам донести. С таким жадным вниманием каждую фразу выслушивает, глубокими чувствами порожденным. Да и вообще все это наушничество, подличание, вероломство - не его. Такой даже за небольшую ложь во благо истерзает себя по-страшному.
Но продолжать разговор Ярла не хотела.
- Уж извините, в подробности углубляться не буду. Думаю, мы выяснили все. До свидания.
Лорк, выдавив из себя ответное прощание, поднялся и вышел из комнаты.
После его ухода Ярла какое-то время потратила на то, чтобы уложить происшедшее в голове. Почему-то знакомство с этим двухбережником повлияло на нее сильнее, чем ей хотелось бы.
Потом она все-таки заставила себя сосредоточиться на деле об убийствах и взяться за отчеты. Но ничего полезного и нового извлечь из них не удалось. А вот карту Лоретта Ярла изучила хорошо, в одну из комнат дворца памяти пометила. Прочие же бумаги за ненадобностью пришлось отложить.
Бумаги - они бумаги и есть. А нужно поразмышлять просто... Если человек, породивший ларва, жив, этим человеком может кто угодно оказаться. Из виденных ею сегодня, например, в том числе и в советном доме. Или из родственников погибших. Или любой другой лореттец, или житель какой-нибудь окрестной деревни. Широкий круг кандидатов, ничего не скажешь.
Но если бы узнать наверняка, это могло бы дать какой-то ключ, на след навести... Впрочем, не обязательно. Иногда никаких ключей нет вовсе, и, даже зная бывшего хозяина ларва, повадки твари не предугадать. Эти порождения злых человеческих желаний и склонностей могут быть совершенно хаотичны. И тогда остается одно: брать оружие и отправляться на охоту, руководствуясь чутьем.
Выслеживать. Таиться. А если это не помогает - делать из себя приманку. Выставлять оружие напоказ, к месту и не к месту повторять, кто ты и зачем приехал. Надеяться, что забредет ларв в человеческом обличии вечерком в какое-нибудь людное место да услышит разговоры. Голодные духи, звери и чудовища могут попасться на крючок, сами начать охотника выслеживать. А вот призрака и ведьмака так можно спугнуть: затаятся, и ищи-свищи. Но с ними реже имеешь дело.
***
"Я не хотел ее бить".
Мысль вихрем пронеслась в голове Дарлена, застыла в уголке разума. А потом начала вдруг расти, расти, все сознание заполнять собой.
И завертелись перед внутренним взором воспоминания. Первый день знакомства с ней. Три месяца назад ее на празднике Первого дня лета увидел. Среди других девушек танцевала - белое платье в синий цветок, в волосы широкие синие ленты вплетены. Золотые волосы, синие ленты... Кружатся, летят...
Долго храбрости набирался - подойти, имя спросить. Подошел. А ей все шутки, все бы смеяться только.
- Как вас зовут?
- Вилона.
- А меня Дарлен.
- А я знаю... - и снова в смех.
- Откуда?
- А моя матушка с вашей знакома.
- Да? - переспросил Дарлен и тут же себя за этот вопрос выругал, потому что глупо прозвучало. - Моя о вас не говорила никогда...
- Ну а моя вот говорила про вас.
Улыбка... Глядя на эту улыбку, Дарлен сам в ответ улыбаться начал. Не оттого что ее матушка говорила про него, а... так просто. Потому что Первый день лета, и танцы, и музыка, и золотоволосая эта Вилона ладошкой свой смех прикрыть пытается. Да где там, не скроешь, звенит хрустальный колокольчик.
- А пойдемте танцевать? - первая предложила.
- Пойдемте, - откликнулся Дарлен, как зачарованный.
Вилона его за руку взяла и в самую гущу веселящихся потащила за собой. Так и протанцевали весь праздник чуть не до упаду. Вечером провожать ее до дома пошел. На прощание поцелуй стал выпрашивать. А она - смехом, смехом, вырвалась и убежала.
Но после часто с ней стали видеться. Гуляли вместе подолгу и целовались все-таки... Крепко, сладко. И такое счастье это, что не сказать... Да, не мог он никогда сказать, объяснить, как сильно любит ее. Думал, она сама понимает и отвечает тем же. На вечное ее шутливое настроение внимания не обращал, не допускал мысли, что не всерьез все это для нее.
А потом Вилона один раз с ним на прогулку идти отказалась, другой... Дарлен неладное заподозрил. Да недолго и подозревал: приятели сказали, с Антером она теперь на прогулочки-то бегает. И до того дошло, что его, Дарлена, и в дом пускать перестали: стучит он, стучит, откроет кухарка, или Вилонина сестра, или еще кто: нету Вилоны дома, и все тут.
Но он своего добился все же. Подкараулил однажды ее недалеко от дома.
- Что, к Антеру на свидание торопишься?
И так это сказал, такой у него вид был, что испугалась девушка, попятилась. Дарлен заметил, оправдываться принялся: я тебя не пугать хочу, хочу только, чтобы ты к нему не ходила. Ты же меня любишь. Потому что я ведь тебя люблю - значит, и ты меня должна.
- Ничего я тебе не должна!
Как пощечину залепила. Нет, хуже. Пускай бы пощечину, от слов-то больнее. И нахмурилась сердито... А Дарлен все не верит, глазам своим не верит и ушам. За руку ее взять попытался - не далась, вырвала.
- Как же так? Неужели ты правда с дураком этим, с Антером? Ты же моя! Моя!
- Ничего не твоя! Разве я тебе обещала что? Никогда не обещала.
- Но мы же с тобой гулять ходили... А поцелуи? А подарки, что я тебе дарил?
- Да забери ты обратно все, не надо мне от тебя никаких подарков! Только в покое оставь.
"Ну его к Творцу мира и еще куда подальше, этого Дарлена", - так Вилоне подумалось. Красивый он, конечно, ничего не скажешь - но есть в нем такое что-то, пугающее... отталкивающее. Сумасшедшее что-то.
Развернулась - аж юбка взметнулась в воздухе. И прочь пошла.
Дарлен бешеную злобу почувствовал - того гляди задохнется. Страшная злоба, бессильная. Но неужели так и уйдет она, а он, как оплеванный, стоять останется? Неужели не ответит ничем?..
"Моя, моя..." Нет, не твоя!
И ответил. Сорвалось с губ грязным плевком:
- Шлюха! Шлюха поганая!
Не оглянулась Вилона. Вздрогнула только... или показалось так. Быстрее зашагала, чуть не бегом.
Как пьяный Дарлен весь вечер по улицам бродил. Без вина пьяный. Без вина - а мир вокруг крутится и крутится, и не остановится никак. Добрел до центральных кварталов, до бульвара Сорметт, который в Норвейре и даже за его пределами пользуется дурной славой. Дурной - для тех, кто из себя добропорядочных строит. А так - манящей... как манит запретное, то, что ханжи да святоши грязным называют.
Ну точно как пьяный Дарлен... да усталый еще, шатаясь, по Сорметту побрел. Мимо домов здешних, из которых громкая музыка и похабные песни слышатся. У второй же, или, может, у третьей двери к нему девица подскочила:
- Хочешь, красавчик, со мной пойти?
Дарлен как безумный на нее уставился. Еще быстрее завертелся мир вокруг него. А девка уже кружевную кофту на груди расшнуровывает:
- Пойдем, у меня для тебя есть кое-что. Много чего есть...
Но это она в неверном ночном свете девицей кажется, а присмотришься - лицо немолодое, морщины у глаз, краска слоями.
- Пошла прочь! - оттолкнул ее Дарлен от себя и дальше зашагал. Потаскуха ему вслед ругательство проорала.
Но недалеко ушел - другая откуда-то появилась, третья. Юбки чуть не до самых бедер задирают - у-у, мерзость... Мимо всех них прошел Дарлен, не остановился. Так и убрался бы из Сорметта, да в самом уже конце ее увидел. Молодая совсем. Действительно, молодая. И платье на ней какое-то очень уж простое, закрытое. А, невинную из себя строит, для тех, кому такое нравится... А сама-та еще хуже тех, других, продажная. Шагнула навстречу, в кружок фонарного света, чтобы товар лицом показать. Улыбается, ямочки на щеках. И волосы по плечам - золотые... Золотые.
Остановился Дарлен, как вкопанный. На миг показалось, что Вилону видит. Что она и эта вот - одна, и лицо, и фигура одинаковые.
А девица по-своему это его оцепенение истолковала:
- Привет, дорогой...
И за шею хочет обнять. Духи у нее дешевые, приторные, так и бьют в нос. Вдохнешь - цветы какие-то мерещатся. Красные цветы... как раны открытые. Как...
А волосы-то у нее и правда золотые совсем.
Желание изнутри пламенем обожгло. Так же вот и Вилона его дразнила. Губы для поцелуев подставляла, а чуть покрепче приобнимешь ее - вырывается: нет, нельзя. Вилона... Моя! "Нет, не твоя". Тварь лживая... Такая ярость вспыхнула в душе, что даже вожделение пересилила. Чувство зверя, у которого его - его собственную - добычу отнимают.
Не справиться. Не погасить это, зверское. Нет обратно дороги.
Если бы стал свидетелем этой сцены человек с даром видуна - увидел бы, как пробивается из человеческого тела свинцово-клубящийся бутон на длинном стебле, вырастает из спины, дорогу себе прогрызает. Словно сама плоть на спине расходится, выпускает на волю темный сгусток. Но - не плоть, конечно. Насквозь проходит "бутон". Ларвы и сами плоти не имеют, и из человеческого тела так вырываются, что и не замечает хозяин.
Только видун заметит. Но не было рядом видуна.
- Тварь, тварь, гадина!
Раз, и другой кулак Дарлена врезался девушке в лицо. Охнула она, покачнулась, упала на землю, к его ногам.
- Дрянь, шлюха!
Не замечая ничего вокруг, себя не помня, стал ее пинать. Она сначала вскрикивала, после стонала только.
А потом вдруг как схлынуло все.
"Я не хотел ее бить".
Наклонился Дарлен к девушке, тронул за плечо. Та снова застонала и попыталась в сторону отползти. Живая...
- Эй, слышишь? Слышишь меня? Я это... не хотел. Правда. Само оно как-то, не знаю...
Она не ответила. Дарлен выпрямился, оглянулся по сторонам. Никого. А надо бы, чтобы помог ей кто-нибудь. Надо бы... вдруг у нее кости переломаны...
Кто-нибудь, но не он. Ведь его обвинят сразу, и не объяснишь, что не хотел. Может, и хорошо, что никого нет поблизости, что в ближайшем кабаке так на гитаре да на сейманском барабане наяривают, что криков не разобрали.
Девушка опять застонала глухо. Дарлен отступил на шаг, поморщился, помотал головой, как будто отрицая вот это, очевидное.
И тут неподалеку топот бегущих ног послышался. Услышал все-таки кто-то вопли ее...
Прочь. Прочь. Нельзя, чтобы его рядом с ней застали.
И побежал Дарлен. Снова мир вокруг завертелся. Только теперь не от обиды детско-взрослой, от ужаса уже, от отвращения - ну зачем, зачем это все? Зачем все так мерзко?
Остановился Дарлен, задыхаясь. Если кто и гнался за ним, то давно уже отстал. Но как с этим ужасом и с отвращением справиться?..
Не хотел бить. Хотел-не хотел. К самому горлу подкатывало, душило что-то, не давало вздохнуть. Дарлен понял, что если прямо сейчас не сделает что-нибудь, то просто не выдержит этого, упадет замертво.
Оглянулся в отчаянии. Где он, куда его ноги принесли? Эту часть города и знает-то плохо. На другой стороне улицы здание, высокая створчатая дверь, колонны по сторонам. Над входом - две параллельные черты и кружок между ними, знак двухбережной веры. К храму примчался... Вот куда и надо. Где, как не здесь, утешения, избавления от бед искать?
Бегом вбежал. И перед первым же священником, седобородым старичком, упал на колени:
- Святой отец, я грех совершил, покаяться хочу.
- Не "святой отец", святой брат, - поправил старичок.
"Отцами" только первых да вторых священников обители и города величают. А этот, значит, хотя и пожилой - только старший брат. Но Дарлену-то все едино. У него слезы по щекам ручьями текут. Другой постыдился бы плакать на людях, да и он, Дарлен, прежде постыдился бы. А тут само как-то заплакалось. И легче стало. И священник, сразу видно, добрый человек. Тихим, ровным голосом увещевает:
- Ну-ну, брат мой, не убивайся так. Что за грех? Кайся, Творец мира истинное покаяние не отвергнет.
- Женщину одну... обидел очень.
Так и не пошло с языка, что избил. Все рассказал святому брату - и про Вилону, как с ней поссорился, и как в дурной квартал и пошел. И про вожделение даже, которое в нем продажная девица вызвала, рассказал. Священник слушал да приговаривал: это хорошо, что понимаешь теперь, как неправ был, хорошо, что раскаиваешься. Значит, нет на тебе греха. Прощается грех, душа очищается...
Так и унялась в груди Дарлена буря. Но и под конец беседы свое "обидел" не смог он на "избил" заменить. Раз нет греха - какая разница...
Если бы видун рядом был, увидел бы, как недавно освободившийся ларв, темное облако на привязи, чуть-чуть только меньше стало, но не исчез никуда. Но не было рядом видуна.
Успокоился Дарлен. Сидит подле старого священника, вздыхает сокрушенно. Слушает успокоительные слова: это ведь не ты сам, это тебя злые духи на дурной путь толкнули, а ты тем лишь виноват, что поддался, слабость проявил. Смотрит на знак двухбережной веры, огромный, в человеческий рост, что в храме над алтарем помещен. И вдруг - как осенило Дарлена, до глубины души пронзило: "Прав святой брат, не я виноват, злые духи подучили. Их происки".
- Научите, святой брат, прошу вас, научите, как жить праведно? - оттуда же, из глубины души, слова.
- Я не научу. Творец мира меж двух берегов научит.
- А в братстве - праведная жизнь?
- Конечно, когда суета мирская тебя не касается, жизнь чище становится, праведнее. Когда искушения не видишь, оно и не коснется тебя. От искушений - беги. Демоны человека искушают, а человек слаб, слишком слаб, уступает наущениям и прямо в лапы им, злобным левобережным духам, попадает. Вот и ты не устоял. Но раскаялся - значит, уже спасен, значит, другой, чистой жизни желаешь для себя.
- Да, святой брат, да, чистой жизни, где этих... не будет, таких, как эти женщины продажные...
- Я из обители Благих Духов. Приходи к нам. Тех, кто ложные помыслы на истинные сменил, грешно было бы отталкивать. Но служению вере себя посвятить - значит, все прежнее отвергнуть. Готов ли ты к этому? Подумай хорошо. А работать на благо обители готов? Младшим-то особенно много всякого хозяйственного труда делать достается. Да еще учиться приходится.
- Готов, святой брат.
- Ну, тогда примет тебя наш первый священник.
Обновленным человеком Дарлен из храма вышел - так казалось ему. Еще спрашивает священник, готов ли он... Конечно, готов. Прочь все соблазны, прочь мысли греховные, и людей, которые эти мысли вызывают, таких, как эти две... Как она, золотоволосая Вилона... Он теперь выше нее, не посмотрит в ее сторону, даже если она сама себя предлагать начнет. И ей, и всем докажет, что лучше он, выше, чище. Здесь, в вере, путь, здесь спасение. А кто по-другому скажет - тот злым духам поддался.
Один путь. Он, Дарлен, теперь знает его. Его долг - и других на этот путь наставлять, всех, кого сможет. А кого не сможет, кто левобережным духам себя придал и не отречется от них - тому ни жизни истинной, ни света не будет. Тому - кара вечная.
"Приду, святой брат, завтра же приду. Дома прощусь со всеми, и если отговаривать начнут - не послушаю. Приду и все испытания вынесу, самую черную работу буду делать, если надо. Ради очищения души - все преодолею. Стану двухбережным братом. Лучше всех них стану, выше, выше грязи их..."
Точно в лихорадке шептал так Дарлен, сам с собой разговаривал. И если бы был рядом видун, увидел бы, как второй темный бутон за его спиной распускается, ларв гордыни и веры в свою правоту, как в единственную истину, существование обретает.
Но не было рядом видуна. Некому было ужаснуться, правду узрев.
А в грязной подворотне квартала Сорметт давилась слезами, стирала кровь с разбитого лица золотоволосая женщина. Хватала ртом воздух - сломанным носом не вздохнуть. Рядом сводник матерился на чем свет стоит, проклиная того, кто его живой товар испортил. Да толстая рябая старуха, что девицам вроде служанки была, суетилась бестолково, квохтала:
- Лекаря бы, лекаря...
Болтала только, а сама за лекарем не шла - неизвестно ведь, захочет сводник ему платить или нет.
***
Разложив перед собой карту Лоретта, Ярла отметила три места, где убитых оборотнем людей нашли. И еще несколько мест, тех, в которых по наиболее достоверным свидетельствам зверь показывался. Говорили эти отметки мало о чем. Да все в лореттском деле пока мало о чем говорило. А когда так - одно остается: брать оружие и отправляться на охоту. А там уж как придется...
Как раз время охоты и подходит, солнце садится за горизонт. Время охоты и время ларвов.
Бинты на пальцы, на запястья намотать - это в обязательном порядке. А сверху еще перчатки кожаные - так и руки лучше защищены, и нож держать сподручнее, и тетиву натягивать.
На грудь - перевязь с метательными ножами. Кинжалы в ножнах на пояс, все три. Колчан со стрелами - туда же, на пояс. Со всех сторон чехлами с оружием пояс обвешан, да еще и кошель болтается. Но ничего, Ярла знает, как все это добро для себя удобно расположить.
На лук - тетиву натянуть. Сегодня уже не разведка, сегодня нужен он. В начулье его и за спину, и закрепить, чтобы не мешал, не болтался, чтобы ножевая и лучная перевязи одна в другой не путались.
По малолетству наслушалась Ярла рассказов одного фейренского соседа, старого Суора, про то как в молодости он в Виеттии жил и участвовал в городском ополчении. Время тогда было неспокойное, илленийские города один с другим чаще, чем теперь, враждовали. Вот и на Виеттию двинулись норвейрские отряды. Ополченцы город защищали. Суора определили в арбалетную сотню. Говорили потом, в том, что не удалось норвейрцам приступом Виеттию ни с моря, ни с суши взять, арбалетчиков немалая заслуга.
- Что это ты на охоту вместо лука самострел не берешь? - спрашивала Ярла отца. В мыслях ей это оружие куда более внушительным представлялось.
Ольмар объяснял: самострел только и хорош, что при осадах, когда за стенами укрываться можно, ну а если не за стенами - то хотя бы чтобы пехота прикрывала стрелков, пока они арбалеты заряжают. А если охотишься, да не на кого-нибудь, а на ларва, тут часто скорость важна. Пускай в дальнобойности лук проиграет арбалету, но в скорострельности - никогда. Ночью-то, да еще, к примеру, на бегу, попробуй с ним сладь.
Потом, когда постреляла Ярла раз сама из арбалета, пришлось ей с отцом согласиться. А жалко: видом-то, и правда, внушительная штука. Вот надела бы она такую на спину на перевязи, прошлась по улицам - сразу видно, серьезный человек, если с таким оружием серьезным... Подумала так и самой смешно сделалось. Не ради чужого мнения сумеречные охотники оружие носят, ради дела.
Когда Ярла собиралась уже из комнаты выйти, явился, на пороге ее застав, посыльный от сотника Герена. Сообщил, где сегодня планируют патрули пойти, спросил, нет ли у нее предположений каких - насчет самых опасных мест в городе, к примеру. Ярла ответила, что схема движения патрулей, сотником составленная, вполне подойдет. Не хуже и не лучше любой другой... потому что пока о поведении зверя ничего определенного сказать нельзя. Про себя добавила, что, когда в городе ночная тварь бродит, все места можно одинаково небезопасными считать.
- А вы сами как и куда пойдете? - с любопытством поглядывая на торчащий из-за ее спины лук, поинтересовался посыльный.
Может, думал, что она с одним из патрулей отправится - побоится одна. Или иначе: покомандовать захочет. Кто же его, посыльного, знает, какие у него мысли в голове. Но Ярла сказала, что сама по себе пойдет.
На всякий случай сориентировались они по карте, условились, что в старой башне, где прежде водный резервуар находился, будет пункт связи. Там постоянно будет стражник находиться, через которого обе стороны смогут друг другу важные вести сообщить, если будут таковые.
До тех пор пока светать не начало, бродила Ярла по городским улицам, к местам прошлых убийств подходила по нескольку раз, затаивалась. Бывает иногда, что ларвы на прежние места возвращаются. Бывает - но не сегодня. Впустую прошла ночь.
5. Рукопись Талвеона
В "Карася" Ярла вернулась, когда уже совсем светло стало. Спать себе назначила ровно четыре часа. Хватит. Но и меньше нельзя, а то плохой из нее будет охотник.
Проснулась точно в срок. Как и вчера, пробежку устроила для разминки. И для удивления постояльцев, как же иначе. Ну-ну, пусть их, удивляются, гадают, что за странности у нее. Потом привыкнут. Но лучше бы не успели привыкнуть, лучше бы побыстрее она свою работу сделала.
Когда Ярла поднималась обратно к себе в комнату, на лестнице ей попалась Саулина. Спросила:
- Может, гос... может, вам надо чего?
Никак не привыкнет, что не нужно "госпожу" добавлять.
- Да вроде нет, и так все хорошо, спасибо тебе.
Заулыбалась девушка. Видно, мало кто ее за работу благодарит.
- А я вот, глядите, вам яблок несу. Спелые, вкусные, только что сорвала.
- Ну, спасибо.
Взяла Ярла у Саулины корзинку с яблоками. И правда, спелые - вон, красно-полосатые какие, и аромат теплый, солнечный. Тут же и на душе тепло сделалось. А сумеречному охотнику важно это, чтобы иногда тепло становилось на душе.
После завтрака пошла Ярла в город. Официальные источники, стража с ее отчетами, не помогли - значит, неофициальные задействовать надо. Это полезно бывает.
До сейманского квартала Ярла добралась без труда. Добралась бы, даже если бы у нее до сих пор карты Лоретта не было, с первого дня его расположение запомнила хорошо.
Опять в особую эту здешнюю атмосферу окунулась. Где-то, слышно, поют, на гитаре лениво наигрывая, низкий женский голос о роковой страсти да о кровной мести выводит строчки.
Почти что под открытым небом, под легким тканым навесом, на рейки натянутом, сейманские мужчины - и молодые, и средних лет, и пожилые - за столами сидят. Кто густо заваренный травяной чай попивает, кто вино. Но не крепче вина - ничего. Крепче - разве что по праздникам. Горьких пьяниц среди сейманов не много.
В других кварталах таких вот "посиделок" не увидишь: простой люд днем работает, знатные - ну, они знатные и есть, у них своя жизнь. Про сейманов, в питейных заведениях прохлаждающихся, многие сказали бы, что воровством да обманом они добывают деньги, оттого и время имеют бездельничать. Что мастеровой за месяц наработает, то вор, может, в один раз стащит. Стащил - и сиди себе, посиживай, отдыхай.
Ну да, есть между сейманами воры, не поспоришь с этим. Но есть и другие, которые почти честными занятиями промышляют. Почти-почти. Так думала Ярла, мимо питейных шагая, краем глаза на завсегдатае их поглядывая. Они тоже поглядывали на нее: чужачка. Но правила знает здешние. То, например, что женщинам в такие вот питейные заходить нельзя. Она не идет.
Жонглеров, акробатов, которые прямо посреди улицы упражняются, представление свое репетируют, отвлекать не надо. А вот ребятишки, что вокруг столпились - дело другое. Они-то Ярле и нужны. Это такой народ, который в городе больше всех знает. Разве что кумушки-сплетницы, рыночные торговки с ними могут посоперничать. Но у тех выдумки с правдой так перемешаются, что и не отличишь.
Выловила Ярла взглядом одного мальчишку, который малость в стороне от других - может, лучшие его приятели сегодня почему-то не пошли с ним гулять. Тощий, лопоухий, востроглазый. Такой все слышит, все подмечает.
Поманила мальца пальцем. Тот с неохотой - от интересного зрелища отвлекают - но все-таки в ее сторону пошел. А как только монетка у Ярлы в пальцах сверкнула, переменил настроение, заторопился.
- Тебя как звать? - спросила Ярла.
- А тебе какое дело? - не слишком вежливо откликнулся маленький сейман. Но на монетку завидущими глазами зыркнул. Эх, не одолела бы с годами-то страсть к деньгам его... Но среди сейманов не только пьяниц, но и скупцов чрезмерных не много, больше таких, которые к серебру да золоту не как к цели, а как к средству относятся: легко пришло - и ушло легко.
- Должна же я как-то обращаться к тебе. Не так же, чтобы "эй, ты"! Не дело.
Мальчишка поразмыслил чуток.
- Ну да. Не дело. Самай звать. А тебя?
- А меня Бритва.
- Врешь, небось. Не бывает таких имен.
- Не-а, не вру. Имя не имя, а прозвание такое.
Вокруг акробатов с жонглерами плясуньи закружились в ярких цветастых юбках, с бубнами в руках. Танцуют, изгибаются, как молодые деревца на ветру, притопывают, и звенят, звенят.... Акробаты высоко-высоко подпрыгивают и переворачиваются в воздухе. А у жонглеров над головами целые вихри цветных шаров крутятся.
- А я не верю все равно, - заявил Самай.
Ярла вытянула незаметно из-под пол кафтана два ножичка. Перед выходом как подсказало ей что-то, что надо перевязь надеть. Закрутила в пальцах - замелькали серебряные вихри.
- Ух ты, - одобрил Самай. Не то чтобы очень удивился - они тут ко всяким диковинам привычные. Но все-таки интересно.
- Теперь веришь? - Ярла кинула ножички на место, в пазы перевязи. Безобидные, вроде, такие ножички, легкие, если с кинжалами сравнивать, и рукоятки простенькие, без накладок. Но гибельная сила не меньше в них, чем в кинжалах - коли умелая рука бросает.
- Ладно, верю, Бритва так Бритва. Монетку-то дашь?
- Дам, если скажешь мне кое-что. О чем у вас тут сейчас больше всего разговоров?
- Ну, ясно о чем. О чем и везде. Про зверя оборотного.
- Ага. А еще? Про людей необычных каких, к примеру? Не говорили, что помер недавно кто из таких людей?
- Да нет, - пожал плечами Самай. И вытаращил вдруг глаза: - А что, по-твоему, это мертвец из могилы встает, и живых с собой утаскивает?
- Нет... не то, - покачала Ярла головой.
- А-а... - разочарованно протянул Самай. - А я-то уж думал... Нет, не говорят, что помер какой-то такой человек. Герцог наш, вот уж кто необычный да странный, любит диковины, ну, одежу не как у людей, да науки там, да философии всякие - но он-то живехонек.
Герцог, прикинула про себя Ярла. А не может ли действительно Хосвейн Лореттский виновником появления ларва быть? А что, мало ли... Иногда того, кто на самом виду, и проглядишь. Да вот только не заметила она в герцоге особо сильной "замутненности". Так, обычные людские страстишки, не чрезмерные. Чтобы ларва вырастить, который еще при жизни хозяина на свободу вырваться способен, посильнее нужна "темнота". И после того, как освобождается ларв, "темнота" эта из человека не исчезает никуда, меньше ее не становится. "Облако" на привязи - да, исчезает, потому что обрывается привязь. А темные побуждения так в виде "помутнения" и остаются, и вскоре из них новый ларв начинает расти. Но это не случай Хосвейна. Точно нет. А вот что не одно лишь ронорское платье, но и "науки с философиями" любит Хосвейн, это на заметку надо взять. Глядишь, пригодится для чего...
Хосвейн отпадает, значит. Но другой-то человек не только с "помутнениями", но и с видимыми тенями в советном доме был...
- Герцог живехонек, - продолжал рассуждать вслух Самай. - Вот разве что узник тот, поди, скоро дух испустит.
- Что за узник? - заинтересовалась Ярла.
- Да есть один такой, Талвеон Еретик зовут. То есть, Талвеон из Эйра, потому что приехал из этого Эйра самого, хотя я вот не знаю ни про какой Эйр, сроду не слыхал. А Еретик - потому что отступник.
- От чего отступник?
Сама-то Ярла догадалась, от чего. Но интересно, что малец скажет.
- Да кто ж его знает, от чего. Болтают, в тутошней ученой общине прилюдно против двухбережной веры говорил. А уж чего говорил - это я не знаю. Может, как эти еретики раннеправники, которые плетут, что Творец не одновременно два берега мировой реки создал, а сперва Правый, потом Левый. Дурачье они все... Тот сначала или этот - велика разница? И Талвеон этот дурак дурацкий. - Мальчишка понизил голос, приблизился к Ярле: - Оно ведь как - не веришь в двухбережную-то веру, ну и не верь потихоньку, промеж своих. А он - прилюдно.
Мал Самай, да не глуп. Понятно, почему шепчет: сейманы испокон веку в двухбережные храмы не ходят, свои у них верования, в мать-луну, да в звездных покровителей. Но, как Самай и говорит, промеж своих все это. Промеж своих - но с ней, Ярлой, обмолвился мальчишка словечком. Видно, тоже свое у него чутье, с кем можно обмолвиться, а с кем - ни-ни. С ней обмолвился, а другие шепота не услышат.
- Год уже отступник в тюрьме сидит, - рассказывал Самай. - Святые братья его покаяться заставляют, от ереси отречься. А он - ни в какую. Дурак, он дурак и есть.
- Почему дурак?
- Да потому. Он бы им-то отрекся, вслух, а про себя не отрекался бы, вот и все. Они бы его выпустили тогда.
- Из тюрьмы-то выпустили бы, а из-под надзора - это вряд ли.
Самай понял, про что речь. Кивнул:
- Ну да. Да только наполовину на свободе все лучше, чем совсем в тюрьме. Хотя... - задумался, - кто его знает. Но все равно дурак этот Талвеон: попадаться не надо было. Надеялся, что ли, двухбережники ему такую болтовню с рук спустят?
- Ну, может, на герцога вашего надеялся. Ты же говоришь, что он философию всякую уважает.
- Герцог-то? - усмехнулся Самай. - На него не больно понадеешься. Ему сегодня одно в голову впало, а завтра другое. Сегодня иноземные науки, а завтра какой-нибудь толкователь снов его своей речью прельстит - он уж и толкованиями снов интересуется.
Про герцога Самай в полный голос говорил, куда свободнее, чем про то, как в двухбережную веру "промеж своих" не верить.
- Ну, хочется ему, пусть интересуется.
- Да всякий знает, что по снам будущее не предскажешь, - презрительно фыркнул Самай. - Вранье. Вот по драгоценным камням - другое дело, если, конечно, говорить умеешь с ними. И потом, ты понимаешь ведь: науки - одно, а ересь - иное.
- Ну, пожалуй что так.
- Что, Бритва, помог я тебе?
- Да сама не знаю. Но монетку свою держи.
Отдала Ярла мальчишке денежку.
По дороге из сейманского квартала к центру города мысли Ярлы занимал таинственный узник. Надо бы охотничьими полномочиями воспользоваться, письмом с герцогской печатью, и человека этого повидать. Может, здесь и ответ, может, он-то лореттскому ларву бывшим хозяином и приходится. Если это наверняка выяснить, шаг вперед в деле будет.
***
Ночью Лорк не мог заснуть. Разговор с охотницей Ярлой Бирг не разрешил всех его сомнений и терзаний. В его случае разрешить их так легко и просто было невозможно - ведь два десятка лет его приучали считать себя грязным, греховным существом из-за того, что он родился на свет так, как родился. Да, все это время внутри него что-то не соглашалось с Воллетом и другими братьями, что-то говорило: у тебя есть недостатки, но все-таки ты не такое ужасное создание, как хотят внушить тебе они. Это говорил его внутренний разум и душа. Но обыденный, повседневный ум привык принимать то, что твердят другие.
И вера, в которой его воспитали, вырастили здесь, в братстве - она была для него всем или почти всем. Поэтому он не мог безоговорочно довериться ни словам еретика, ни словам убийцы ночных тварей, чье занятие считается необходимым, но не достойным уважения. И не потому ли недостойным, что, охотясь на воплощения левобережных духов, такие как она волей-неволей больше других имеют с ними дело и... в чем-то уподобляются им? Так многие думают...
Уже давно полагалось спать - в братстве ложились довольно рано, и рано вставали - но у Лорка сна не было ни в одном глазу.
Может, пройти потихоньку в келью отца библиотекаря Скейса или брата Кора, как он делал иногда? Это, вообще-то, запрещено, но ведь они просто разговаривают. С Кором - по-дружески, а библиотекарь, как старший и как второй священник, дает Лорку добрые напутствия. Эти братья - единственные, кого он может назвать своими друзьями. Или даже это не совсем то слово... особенно в случае Кора. Скорее, Кор сторонится Лорка меньше, чем другие, и порой, когда у него есть настроение, снисходит до беседы. Но, конечно, и он верит, что Лорк - сын падшей женщины и злого духа, лишь стараниями отца Воллета удерживающийся на стезе добродетели. Этому не верить нельзя... Именно поэтому остальные братья вовсе предпочитают держаться от Лорка подальше. По большому счету, все годы жизни в обители Священного Знака, среди больше чем сотни людей, Лорк был очень одинок. Если исключить совместные молитвы, занятия по изучению священных текстов, на которые он ходил, как и другие младшие братья, и разный труд, который полагалось делать сообща, вроде уборки во дворе или вскапывания огородных грядок весной, - общения в его жизни было мало. С одной стороны, все эти обязанности занимали большую часть времени, с другой - настоящим общением по собственному желанию и выбору они не были. Помимо них оставались только частые наставления отца Воллета да редкие разговоры с библиотекарем и Кором. И всегда, всюду - превосходство других над ним, более или менее явно сквозящее в поступках и в словах. А у некоторых - чуть ли не брезгливость или страх. Лорк устал от этого. Ужасно устал.
И вот - появляется человек, говорящий, что история его происхождения - неправда. Даже два человека. Но один из них - еретик за решеткой, которого рано или поздно казнят, а если нет, то сгноят в тюрьме. Другая - охотница на ночных тварей, ей добропорядочные двухбережники доверять станут не больше, чем самому ему, Лорку.
Он метался, как меду двух огней. Или, точнее, сгорал одновременно на двух огнях.
Встав с постели и ежась - в нынешнем году в кельях и летом было холодно - Лорк подошел к окну. Окно его кельи выходило не во двор, а в сад, и это Лорка всегда радовало. Особенно весной, потому что можно было видеть цветущие деревья и слушать пение птиц. Но даже в этой малой радости как будто таилось что-то недозволенное и неподобающее. Святому брату следует не предаваться праздному созерцанию, а размышлять о печальной судьбе мира, оказавшегося между Двух Берегов, и думать, как спасти свою душу от нечистых влияний левобережных духов, которые в невоплощенном виде подстерегают повсюду.
Но Лорк ничего не мог с собой поделать - ему нравилось смотреть в сад. Он никому не поверял этой тайны, потому что опасался, как бы отец Воллет, узнав о том, не перевел его в келью с окном во двор.
А ночной сад?.. Наверное, о нем и вовсе сказали бы, что это одно сплошное искушение. Сегодня ночь ясная, и посеребренные светом луны деревья шепчут что-то своей листвой на ветру... Где и скрываться невоплощенным злым духам, как не среди них?
Мысль про невоплощенных духов навела Лорка на другую, про вполне воплощенного оборотного зверя. Может, кто и испугался бы этой ночи, в которой бродит - возможно, где-то рядом - эта тварь, которая убила уже трех человек. Но Лорку не было страшно. Он часто ловил себя на мысли, что почти не боится смерти. Даже наоборот. Не лучше ли было бы, чтобы для него все раз и навсегда закончилось? Раз уж такие как он недостойны жить, как твердит отец Воллет... Но если отец Воллет в этом так убежден, пускай бы в свое время обошелся с Лорком, как подобает. Не иначе, как из одного тщеславия помиловал выродка, чтобы всем свое милосердие показать. Помиловать-то помиловал, да до седых волос в младших братьях, в учениках то есть, продержит. Другие-то, вон, лет в восемнадцать придут в обитель, год-два походят в младших, и уже - старшие, братья-священники. А ему, Лорку, священства, похоже, вовек не видать, хотя он-то не два года тут, а все пятнадцать. Нет, лучше бы не было бы ничего этого, совсем ничего, никаких противоречий, никаких греховных склонностей и бесконечного из-за них раскаяния...
О, да что это с ним? Ну когда прежде такое бы в голову пришло - отца Воллета в тщеславии подозревать? И молитвы такого утешения, как раньше, не дают...
А все эти его мысли о смерти - это не всерьез. Привязан он на самом деле к жизни. Как все... Даже к такой презренной жизни, как его, крепко привязывается человек. А на дорожку, от которой отец Воллет его столько лет уберечь старался, свернул уже... Сначала книгу стащил, теперь вот собрался еще раз увидеть Талвеона Эйрского. Завтра. Завтра пойдет к нему. Ну да, не удержится, пойдет, чего себя-то обманывать?
Утром, сразу после молитвы и завтрака, постарался Лорк незаметно для всех исчезнуть. Побродил немного в саду, а потом потихоньку ушел из обители. Отец Воллет в любой момент кого-нибудь из братьев в тюрьму для беседы с Талвеоном послать может... Надежды на то, что как раз сегодня никого не пошлет, мало. А хорошо бы... Чтобы лишних вопросов не возникло. Хотя, возможно, и не всполошится тюремная стража, если двое за один день к Талвеону придут. К еретику-то чем чаще ходить, тем лучше. Главное, чтобы прямо там, в тюрьме, с другим братом не столкнуться. Вот тогда не избежать неприятностей.
Лорк хотел было даже выждать и намеренно пойти попозднее. В этом случае стражники все лишние замечания, вроде "Да ведь беседовали сегодня уже с отступником" - ему адресуют, а не другому, который после того явится, как он, Лорк, в тюрьме побывает. Но он чувствовал, что ждать у него не хватит выдержки.
Тюремный стражник проявил к нему не больше внимания, чем в прошлый раз. Так же обыскал, но больше - ничего. Что это значит? Никто еще не приходил к Талвеону? Или - никто сегодня и не придет? Лорк на всякий случай со стражником говорил, капюшона рясы на плечи не опуская, но не слишком надеялся, что это, в случае чего, поможет. Не натянешь же до самого носа капюшон, чтобы лицо совсем скрыть.
Опять эти тесные коридоры - прямо ощутимо давят, на плечи, на грудь. Идешь - а ребра как будто в легкие впиваются, и голова - точно в тисках... И запах этот - пыль, сырость плесневая, грязные камеры, человеческими испарениями пропитанные. Как тут жить? Как живут люди? Как он уже целый год терпит?..
Вот и камера Талвеона. Стражник, как накануне, в сторону отошел.
- Я тебя ждал, святой брат.
Сегодня сразу Талвеон около решетки сел, и спокойно, по-дружески, по-доброму посмотрел на Лорка. Надо же - после года в этой клетке способен так на людей смотреть - по доброму... И даже то, прежнее мелькнуло на его лице - мечтательная улыбка, далекая. Словно на миг сила воображения его из грязной тюремной дыры в другое место перенесла, в такое, где цветущие деревья и птицы поют, и нет ни обвинителей, ни тюремщиков.
- А откуда вы знали, что снова меня пошлют к вам?
- Знал, что не пошлют. Но что придешь - не сомневался. Только больше уж не ходи, не рискуй. - Почти просящие ноты в голосе. - Обо всем, о чем хотел бы я с тобой поговорить, все равно не получится за короткое время, а больше-то не увидимся. Поэтому возьми вот...
Лорк оторопело хлопал глазами, поняв, что, затевая это опасное дело, самовольное свидание с Талвеоном, толком не знал, зачем оно ему нужно. Теперь он изо всех сил старался сообразить, с какой целью пришел сюда и чего ждет от этого человека. И что тот собирается ему дать?..
- Придвинься поближе к решетке, с увещеваниями как будто, что ли, - подсказал Талвеон.
Как ни растерян был Лорк, но для чего нужна такая предосторожность, ему было ясно - чтобы стражник не заподозрил неладное. Он приблизился к решетке и одной рукой, той, что ближе была к стражнику, сделал жест, словно в чем-то убеждает Талвеона или что-то ему доказывает. Широкий рукав рясы заслонил тюремщику обзор. А Талвеон тем временем сунул Лорку в другую руку какую-то тонкую трубочку, бумажную на ощупь. Лорк тут же скрыл ее в рукаве.
- Я это для тебя написал, - тихо сказал Талвеон. - Для тебя и, может, для кого-нибудь еще... Прежние рукописи, которые в моих вещах при аресте нашли, все забрали. Или уничтожат их, или запрут где-нибудь навсегда. Мне хотелось бы написать для тебя больше, но время... Знаешь, в Роноре в одной мастерской работают над изобретением, которое позволит делать оттиски текста на бумаге во многих экземплярах. Ох, если бы хотя бы эти листки отпечатать с помощью такого устройства... Но нет, - как бы спохватился, очнулся от задумчивой мечтательности Талвеон, - забудь, что я сказал, не вздумай на себя лишнюю опасность навлекать. Лучше всего сожги рукопись после того как прочтешь. Найти ее у тебя ни в коем случае не должны. Да, кстати, не сердись, что "ты" говорю тебе. Хорошему человеку хочется, как другу, "ты" говорить.
- Что это вы меня хорошим человеком называете? Не знаете ведь совсем...
Талвеон улыбнулся в ответ:
- А мне эта клетка тюремная право дает всем и все напрямую высказывать. И хорошим... и не очень хорошим. Хорошим - потому что приятно, а другим - потому что хуже мне они уже не сделают. Убьют? Так я давно знаю, что рано или поздно убьют.
Лорк вздрогнул при этих словах, и Талвеон это заметил:
- Прости, не хотел тебя пугать... Ты о плохом не думай, прочти лучше, что я тебе дал. Случается, слова человеческие самого человека переживают... И пусть, хорошо это. А мне все полегче будет - знать, что не все мои слова напрасно пропали, что кто-то прочитал... А насчет того, почему я тебя хорошим человеком называю - если хочешь, того спроси, кому доверяешь больше.
"Знает, - невольно мелькнуло у Лорка в мыслях. - Про охотницу знает, что я к ней ходил. Но откуда, откуда?!"
- А я, может, вам и доверяю больше всех...
- Ну тогда имя мне свое скажи, как другу сказал бы.
- А вы не знаете разве? - по-глупому попытался поймать Лорк Талвеона. Узник опять улыбнулся - той своей улыбкой, которая без злой насмешки и без далекой мечтательности, а просто добрая.
- Знаю или не знаю, это одно, а от самого человека его имя услышать - другое. Сделай бедному заключенному приятное, милосердный святой брат, немного ведь прошу...
- Лорк.
Молодой двухбережник дорого бы дал за то, чтобы как-нибудь по-другому, а не именем прославленного святого, называться. Сейчас вот Талвеон усмехнется так же как Ярла Бирг... Но Талвеон, даже если хотелось ему этого, воли усмешке не дал. А Лорк спросил поспешно, отчасти для того, чтобы от своего имени разговор увести, отчасти потому, что только теперь ему это пришло в голову:
- А откуда у вас чем и на чем писать есть?
Вот теперь усмехнулся Талвеон, да не просто так, а опять с той сумасшедшинкой, то ли показной, то ли действительной, которая в первое их свидание появлялась в нем. Приложил палец к губам и прошептал едва слышно:
- Я тебе про одного своего друга говорил? Он и позаботился чернила с бумагой доставить. Жалко, оставить их нельзя было, обратно унес. Обшарят камеру, найдут.
Опять загадками изъясняется, опять про этого своего "друга" невидимого вспомнил. Ну зачем?.. Еще сильнее Лорка смутить хочет, как будто без того мало? Заново в его душу подозрения насчет короткого своего знакомства с левобережными духами заронить? Да еще ронорское печатное изобретение упомянул, а откуда ему тут, в тюрьме, такие новости знать, как не от них же, не от духов, что невоплощенными по всему миру носятся и все знают...
- Ты ступай, Лорк, слишком долго не надо тебе здесь задерживаться. Сам знаешь.
Ну вот, теперь - "ступай", когда столько у него спросить нужно, столько... что и не сообразишь, что.
На этот раз прощаться с Талвеоном Лорку не хотелось. Да и узник не желал таких слов произносить, поэтому только кивнули они друг другу перед тем, как Лорк поднялся и прочь по коридору зашагал. Но когда стихли шаги двухбережного брата и стражника в отдалении, узник со вздохом и с улыбкой, счастливой и болезненной одновременно, все-таки прошептал: "Прощай".
Но имеет ли он право даже на такую улыбку? Правильно ли поступил с этим молодым человеком? Честно ли?..
Пока Лорк шел от тюрьмы до жилого дома братства Священного Знака, листы, которые дал Талвеон, почти ощутимо жгли ему руку, до того тянуло немедленно на них взглянуть. Но Лорк не решался. Только скрывшись в своей келье, отважился наконец достать их и развернуть.
Буквы мелкие - побольше текста старался Талвеон на немногих листах уместить. Почерк четкий, красивый. Но, видно, оттого что писал узник в полумраке, а может, и вовсе ночью, при слабом свете луны, иногда строчки шли неровно, прыгали.
"Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет", - так начиналась рукопись. И уже первая эта фраза стала для Лорка потрясением. В ней одной столько отступничества заключалось, что только за нее можно в тюрьму угодить. Это ведь явное противоречие учению о Двух Берегах, о благих и злых духах, одни из которых слабую человеческую душу к дурным поступкам склоняют, а другие - в хороших начинаниях поддерживают. Противоречие догме о сотворении мира между Двух Берегов, а значит, и о его Творце.
А дальше... Дальше были другие мысли, такие же поразительные, душу и все представления, которые незыблемыми казались, переворачивающие. На нескольких убористо исписанных листах столько поместилось такого, что должно было в трепет повергать, приводить в ужас... Но Лорка не приводило, а... интересовало. И за живое трогало. Потому что это не как сочинение Марвена Путешественника, в котором о верованиях совсем уж странных рассказано, вроде поклонения какому-нибудь камню, как богу, ежели в этом камне дырка обнаружится или определенный узор. Тут другое. Талвеон не чужие убеждения свысока, как нелепые, не описывает, а высказывает свои мысли, истиной их не именуя. Только первое утверждение про добро и зло вне человеческих мыслей у него самое непреложное и есть, а дальше - рассуждения, примеры, доказательства. И именно потому, что не провозглашает он свои слова единственной правдой, с которой поспорить нельзя, им верить хочется.
Лорк вдруг поймал себя на том, что как что-то очень дорогое прижимает рукопись Талвеона к груди. Нет, не сможет он ее сжечь, как узник советовал. Но ведь и правда опасно ее у себя оставлять, и для него самого, и для Талвеона...
Вот как получилось: думал Лорк утешение, разрешение своих сомнений у узника этого найти, а нашел еще большие сомнения. Теперь от бунтарских мыслей, от мятежных дум и вовсе голова разрывается. Невозможно дольше в четырех стенах сидеть, словно тоже в камере... На волю выйти надо. Но рукопись тут бросать нельзя. С собой только ее взять остается.
Нашел Лорк в своих вещах пустую ладанку, свернул в несколько раз листы, потуже сдавил в ладонях, спрятал в полотняный мешочек и на шею повесил. Теперь на груди рядом - медный знак двухбережной веры и ладанка эта. Вот уж соседство - старннее не придумаешь...
О, а сколько же времени сейчас? Кажется, давно уже часы били... который час? Неужели четвертый дневной? А сегодня среда, середина недели, и все братья и сестры должны в главный городской храм на общую молитву явиться. Это в остальные дни можно помолиться и в обители, а дважды в неделю, в среду и в воскресенье, в главном храме большие службы бывают, и всем нужно туда ходить. А он опоздал, и к окончанию не поспеет теперь... Но слишком уж сильна многолетняя привычка - не смог Лорк намеренно службу пропустить. С таким большим опозданием все равно на Букетную площадь отправился.
***
У ворот городской тюрьмы Ярлу ожидала неудача. Стражник уперся: письмо письмом, пусть даже с герцогской печатью, но это ведь только приглашение в город прибыть. С одной такой бумагой никак нельзя к этому узнику постороннего провести. К другому какому, может, еще и можно бы, но к этому - никак: случай очень уж особый. К нему только двухбережных братьев пускают, да расследователей, да самого на допросы водят, и все. Поэтому если уж так надо, нужна особая бумага разрешительная.
Ну что ты с этими любителями бумажек будешь делать! Злость, конечно, Ярлу взяла - да толку-то... Отправилась в советный дом, чтобы там у писаря, того, с гусиной шеей и петушиным голосом, или у какого еще обзавестись разрешением. Но на Букетной площади, до цели своей не доходя, остановилась. Куда это толпа народу идет - знатные горожане, в бархат разодетые, и бедные, в штопаных обносках, мужчины и женщины, дети и старики? И двухбережников много - эти двумя отдельными кучками движутся, в одной братья, в другой, поменьше, сестры. А, ну да, середина недели, в главный городской храм на большую службу лореттцы идут. Как раз напротив советного дома этот храм, с колоннами, с высокими башенками.
В многоголосом гомоне толпы слух Ярлы несколько раз отдельные отчетливые слова выхватил - "проповедь" и "отец Воллет".
Воллет. Это имя она от Лорка слышала. Это тот самый двухбережник, что в коридоре советного дома ее убийцей назвал. Тот, что на заседании старшинства сидел по левую руку от герцога Хосвейна. Первый священник Лоретта. Сегодня он не только большую службу провести, но и проповедь сказать собрался...
Ярла замерла в раздумье. Мгновение назад самым важным ей казалось во что бы то ни стало увидеть этого узника, Талвеона Эйрского. Но теперь что-то заставляло ее медлить. Что? Неужели то самое чутье сумеречного охотника, подсказки которого она все последнее время ждала?
Колебания продолжались недолго. Вместе с другими лореттцами Ярла вошла в храм.
Он был достаточно велик, но людей собралось столько, что внутри сделалось тесно. Для именитых горожан были поставлены скамьи, остальным предстояло слушать службу стоя. Уже один этот порядок неприятно задевал Ярлу, когда она заходила в храмы двухбережной веры. Святые братья говорят о добрых делах, но делят прихожан исходя из их достатка. Хорошо хоть сами не садятся на скамьи, стоят в специально отведенных галереях по сторонам молитвенного зала, мужчины в правой, если смотреть от входа, женщины - в левой.
Строгая красота зала, впрочем, вопреки всему наводила на возвышенные мысли. Но не прогоняла скепсис полностью. Да, явной, кричащей роскоши в убранстве храма нет, но ходили слухи, что некоторые верховные двухбережники, восхваляя бедность на словах, в тайне скапливают немалые богатства. И вряд ли эти слухи безосновательны. Но не из-за этого Ярла питала к иерархам двухбережной веры неприязнь. Все было намного проще. В силу своих врожденных способностей она не могла относиться к ним иначе, как к людям, которые не только сами желают жить в заблуждении, но вводят в заблуждение многих других. Слишком уверены они в своем учении как в единственной и окончательной правде. Сколько мужчин и женщин, веря им, незаслуженно страдают, мучаются страхом и чувством вины? Страх и чувство вины - две ужасные силы, которым люди поддаются чересчур легко. Которые гасят в душах свет, повергают в уныние и лишают созидательных способностей. Двухбережники часто используют эти силы как свое оружие. Выгодно используют, чтобы добиться большей власти.
Знатные лореттцы уже расселись на скамьях. Стихли разговоры, с балконов, расположенных под потолком зала, зазвучала музыка. Первый священник, встав у алтаря, прочел четыре строки молитвы, которой полагалось открывать большую службу и сделал паузу. Нестройный многоголосый хор прихожан повторил четверостишие. Первая молитва, вторая, третья, таинство в честь сотворения мира между Двух Берегов - с преломлением символического изображения единого мира, сделанного из необожженной глины. В честь правобережных духов - с возлиянием воды и зажжением свечей. Наконец, четвертая молитва и пятая. На этом большая служба обычно заканчивалась или же, как сегодня, продолжалась проповедью.
Для чтения проповеди отец Воллет перешел к кафедре. Службу он, как полагалось, вел с покрытой головой, теперь откинул капюшон рясы на плечи. Глядя на священника, Ярла невольно вспомнила определение, которое пришло ей на ум в советном доме: "скульптурная внешность". Да, именно так. Скульптор, изваявший ее - сам Воллет. Не иначе как по собственной воле он придал каждой черточке своего лица такое аскетическое выражение. А горящий взгляд, которым он обводил собравшихся, казалось, мог прожечь насквозь, увидеть потаенные мысли любого из прихожан. Но так ли? Хочет ли священник угадывать истинные человеческие помыслы - или хочет внушить каждому, что, какими бы эти помыслы ни были, они в любом случае греховны и преступны? Взгляд Воллета заранее обвинял. Первый священник взял на себя роль судьи - и верил, что имеет на это полное право.
Но другой взгляд, взгляд сумеречного охотника, видел если не сами помыслы, то их последствия. Воллет для этого взгляда был такой же открытой книгой, другие. Ярле стало ясно, что этого человека можно было бы пожалеть, если бы... если бы проявления его склонностей не были такими страшными. Действительно страшными - потому что и сами эти склонности, и их тени представляли угрозу для людей. Как бы в скором времени лореттцам снова помощь сумеречного охотника не потребовалась...
Снова. Она, Ярла, еще и с нынешним делом не разобралась, а уже про какое-то "снова" думает. Надо отвлечься от возможностей и вероятностей и сосредоточиться на "сегодня" и "сейчас".
- Братья и сестры! - начал между тем Воллет свою проповедь. - Вспомним о начале нашего мира, ибо никогда нельзя о нем забывать. Вспомним, что Творец создал мир благим. Сотворил духов и людей, которые были чисты и незапятнаны грехами. Но часть духов возомнили, что мир, созданный Творцом, не во всем правилен, что они смогут сделать его лучше. Они стали склонять на свою сторону людей, и люди в своей слабости и глупости прислушались к ним. Творец, увидя такую неблагодарность своих созданий, разгневался и придал мирозданию вид великой реки. Отделив мятежных духов от благих, он поселил первых на левом ее берегу, вторых на правом, а мир людей поместил между двумя этими берегами. И сделал так, что люди во плоти не могут попасть на эти берега. Духи же, будучи бестелесными, покидают свои обиталища и проникают в наш мир. И мятежные, озлобившиеся в своем изгнании, склоняют людей ко всяческому злу. Благие же, смиренно приняв волю Творца, всячески стараются уберечь людей от падения. Но искушение, которому люди поддались однажды, навсегда исказило их природу. Люди слабы перед злыми духами и легко верят их обольщениям, в особенности когда духи прикрывают свое уродство, облекаются неким подобием прекрасной плоти, настолько реальной, что она даже способна к похоти. И души тех несчастных, кто не устоял перед демонами в жизни, после смерти, простившись с бренным телом, оказывается в их власти безраздельно и неминуемо отправляются в их мир, где подвергаются вечным и страшным мучениям.
Но Творец благ. Даже деяния злых духов он может обращать к пользе людей, которых любит как своих младших детей, как в каждой семье отец и мать отдают предпочтение младшим перед старшими. Бывает, что он приказывает злобному духу действовать по его воле, и демон не смеет ослушаться. И Творец посылает его в мир людей для того, чтобы указать им на их грехи и покарать. И это есть великое благо, ибо нераскаянные, узрев праведный гнев Творца, убоятся и раскаются, а раскаявшись, спасут свои души от вечной погибели на Левом Берегу мировой реки. Сегодня говорю вам: покайтесь, грешники! Покайтесь! Вы призвали на свои головы ночную тварь! Покайтесь, или призовете еще и вечные муки левобережного мира, где огонь и нестерпимый холод попеременно будут терзать вас, и страшные язвы покроют с головы до ног, и не будет ничего, кроме бесконечной боли! Покайтесь, пока не поздно! - гремел Воллет.
Ярла видела, как лица многих прихожан искажаются тоскливым страхом, как заволакивает их разум мутная пелена, сгущается - и вот уже один, другой темный "бутон" пробились наружу и на глазах протянулись в рост. В такой тесноте выглядело это особенно неприятно: "облака" задевали стоящих рядом людей, незримо для них проникали в их тела... Связанная тень питается только силами своего хозяина, другим вреда не причиняет - но зрелище так себе.
Ларв, и до того уже колыхавшийся за спиной худой высокой девушки с изможденным лицом, стал виден отчетливее, приобрел очертания фигуры живого существа. Что эта молодая женщина натворила, в чем считает себя виноватой? Человек, вырастивший настолько сильно проявленного ларва тоски, возможно, в шаге от самоубийства стоит.
"Не страшно тебе все это видеть"? - спросил однажды Ярлу Риттон Нир. Она ответила, что не страшно, и не соврала. Но иногда это как будто выше человеческих сил становится, устаешь от видуньего дара, ужасно устаешь. С возрастом, что ли, не сильнее, а слабее душой становишься?.. Слишком много видишь, слишком часто...
Ну почему людям обязательно самим себя гробить надо? Вот и сейчас - зачем так легко словам Воллета верят они? Почему не задумаются, не усомнятся? Это же так просто! Вот, скажем, первый священник настолько красочно мучения левобережного мира живописует - но по его же словам туда, в этот мир, попадает душа, без тела - так какой холод, какой огонь, какие язвы? Ничего поумнее не придумал, как душе телесные мучения пророчить? Всего одно сомнение - и нет уже безоговорочной веры ему, нет безысходной тоски.
"Ну что же ты, - сказал в голове беззвучный внутренний голос, - пробейся туда, на кафедру, да и объяви всем: мол, не верьте бездумно и не бойтесь. Что, не пойдешь? Трусишь? То-то же".
Приказав ехидному голосу заткнуться, Ярла протеснилась к дверям и вышла из храма на волю. Но голос униматься не желал.
"Правильно трусишь. Небось, и не вышла бы отсюда: эти вот самые, кого хочешь облагодетельствовать, по слову Воллета тебя за руки да за ноги в тюрьму бы поволокли. На одного злостного еретика в лореттском застенке больше бы стало".
Ну, может, и так. Может, и поволокли бы. Пусть делают что хотят, пусть верят, во что хотят, пусть для вящего "наказания за грехи" еще ларвов наплодят на свою голову...
Нет, хватит. Это похоже на отчаяние - а уж кому как не видуну знать, что отчаянию поддаваться опасно. Только ведь сейчас, там, в храме, видела Ярла эту худую девушку, которая сама уже стала похожа на тень... Надо просто вспомнить о своей работе и делать ее, вот и все. И не углубляться в бесплодные рассуждения.
Отойдя от храма всего на несколько шагов, Ярла чуть не столкнулась с Лорком. Точнее, это Лорк чуть не столкнулся с ней, потому что спешил, не разбирая дороги. Вид у него был слегка безумный. Только в самое последнее мгновение остановился двухбережник, как вкопанный, пробормотал извинение и хотел Ярлу обойти, но, подняв на нее глаза, узнал.
- Извините, а... это вы. Здравствуйте.
- Здравствуйте. Что это вы проповедь отца Воллета пропустили?
- Я... а... - от растерянности Лорк как будто не слишком хорошо соображал. Повторил зачем-то: - Это вы... - и вдруг воскликнул: - Слушайте! Мне надо кое-что у вас спросить.
- Опять? - полуудивленно, полунасмешливо вскинула брови Ярла. - По-моему, вас там заждались, - она указала себе за спину, на двери храма.
- Нет, - Лорк с неожиданным упрямством помотал головой. - Все равно я опоздал и... Как хорошо, что встретил вас! Мне очень важно сейчас... да, очень важно... Пойдемте.
К изумлению Ярлы, он ухватил ее за локоть и куда-то за собой потащил. Если бы она не захотела следовать за ним, ему, конечно, не удалось бы ее вести. Но Ярле стало любопытно. Что так вывело из равновесия молодого двухбережника? Он вел себя настолько странно, что, окажись на его месте кто-нибудь другой, Ярла подумала бы, что он собирается сделать совершенную глупость - например, поцеловать ее. Впрочем, почему обязательно кто-то другой? Почему бы и человеку в рясе такое в голову не пришло? Человек - он всегда человек. В этом, может, проклятие его, а может, благословение. Или, если этих крайностей, этих слов, двухбережниками придуманных, избегать - не проклятие, не благословение, а просто человечность...
Но если бы Лорк действительно что-нибудь такое попробовал выкинуть, это было бы смешно, честное слово. Ярла от смеха не удержалась бы.
Но у него на уме было другое.
Завернув за угол храма, Лорк выпустил Ярлин локоть, оглянулся по сторонам, словно опасаясь чего-то. Но, видимо, нашел этот переулок достаточно безопасным. С одной стороны от них были окружавшие храм густые заросли сирени и шиповника, с другой - стена жилого дома. Лорк полез зачем-то себе за пазуху и, как бы опомнившись немного, принялся оправдываться:
- Вы извините, что я так... Я не хотел... То есть, вас отвлекать не хотел, вы ведь по делам шли, наверное.
Ярла только поморщилась. Раз уж заварил кашу - заканчивай, доваривай, нечего мямлить.
- Да бросьте. Что у вас такое там? - довольно бесцеремонно осведомилась она, имея в виду то, что Лорк все пытался и никак не мог вытянуть из-за пазухи - почему-то у него дрожали руки.
Вытянул наконец. Это оказалась полотняная ладанка с чем-то внутри. Еще дольше он вытаскивал на свет ее содержимое, но осилил все-таки и эту задачу. В руках у него очутились свернутые в несколько раз исписанные листы.
- Вот, прочтите. Скажите мне, правда ли это, что написано тут...
- Правда, написано. Сами не видите? - усмехнулась Ярла.
- Не надо, не шутите, прошу вас! - взмолился Лорк с таким несчастным видом, что Ярла пожалела о своей насмешке. - Это серьезно... Он все время говорит, чтобы я того спрашивал, кому доверяю... А мне некому довериться, кроме вас.
Ярла бросила на Лорка внимательный взгляд. Уж не заболел ли он, не жар ли у него? Но нет, взгляд ясный. То, что показалось ей намеком на легкую "безумность" - на самом деле потерянность, состояние человека, теряющего твердую опору под ногами.
- О чем это? - спросила она, взяв листы, но не глядя в них.
- Прочтите, пожалуйста.
Конечно, сейчас самое время углубляться в какую-то писанину. Но все же Ярла стала читать. И первая же строчка сказала ей о многом, слишком о многом.
"Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет".
- Кто дал это тебе? - не заметив, что перешла на "ты", Ярла уставилась на Лорка почти таким же сверлящим взглядом, каким в храме Воллет смотрел на прихожан.
Двухбережник замялся, явно колеблясь, стоит ли говорить.
- Ты же сказал, что доверяешь мне. Да у тебя и выбора-то нет: начал - договаривай.
И Лорк решился. В его случае сумеречной охотнице действительно можно доверять...
- Один узник, Талвеон Эйрский, тут, в городской тюрьме сидит.
6. Хозяин тени
Узник. За последние два часа Ярла второй раз слышала про этого узника. Это что-то да значит. Но... рукопись, которую дал ей Лорк, тоже кое-что значит. Больше, чем ей хотелось бы.
Ярла посмотрела на листы. Взгляд принялся выхватывать куски из текста, написанного чуть прыгающими строчками. "По моему мнению, среди природных духов нет таких, которым можно было бы приписать абсолютно добрые и злые свойства. Эти духи способны проявлять себя так или иначе, в зависимости от того, как держит себя человек по отношению к ним. Бывает, на некоторые человеческие поступки они отвечают таким образом, что это приносит людям зло. Например, известно, как шахты по добыче къердового камня в Орнилонских горах обрушились, погребя под собой множество рабочих. Это несчастье можно приписать влиянию духов земли, воспротивившихся вторжению людей в тело гор, ведь шахты изрыли их на очень большую глубину. Обычно стихийные духи не препятствуют людям умеренно использовать природные богатства. Но алчность и чрезмерность, заставляющая человека забывать о бережном отношении к миру, вызывает их гнев.
В других же случаях, если человек, знающий язык общения со стихийными духами, обратиться к ним с добрыми помыслами, они могут ответить по-доброму и даже оказать помощь. Но чаще всего элементалы предпочитают скрываться от человеческого взора, ничем не выдавая своего существования".
Интересно, по своему ли собственному опыту автор пишет о помощи от стихийных духов? Это большая редкость и... Нет. Не это сейчас самый важный вопрос. Самый важный: кто может написать такой текст?
- О чем здесь говорится в общем, в целом? - нетерпеливо тряхнула листками у Лорка перед носом.
- Прочтите все...
- Не время теперь. И не надо мне выкать.
- Хорошо...
- Так о чем?
- Много о чем... о том, к примеру, что наш мир - не остров посреди великой реки, между двух берегов... Его действительно можно сравнить с островом, но круглый формы, и некая аллегорическая река окружает его со всех сторон, и в ней есть много других подобных же миров... И доказательство этого у нас перед глазами, потому что звезды - как раз и есть эти миры. Талвеон пишет, что об этом говорили еще древние ученые, знание которых теперь почти забыто. Еще он пишет о единстве мира, то есть, о недвойственности. Если люди видят вокруг себя противоречия и крайности, черное и белое, это значит, они искажают восприятие мира отражением своих собственных, внутренних противоречий. Мир же непротиворечив, и если бы люди узнали это - не просто узнали, а почувствовали сердцем и душой - они смогли бы уменьшить и свои внутренние противоречия. И это было бы хорошо, потому что войны и многие другие беды происходят как раз из-за противоречий...
"Ну, какие еще нужны доказательства?" - мысленно обратилась к себе Ярла. Ее лицо сделалось хмурым, если не сказать грозным.
Здесь, в этом городе, в плену держат такого же, как она. Только видун может так обоснованно излагать мысли насчет недвойственности мира. Не важно, какой именно видун - подобный им, Биргам и другим родам, в которых дар передается из поколения в поколение, или другой, развивший у себя способность видеть сущность мира и людей путем ученых изысканий. Отец рассказывал Ярле, что такие изыскатели, маги, были на свете всегда, только их еще меньше, чем видунов наследственных, и к их детям дар не переходит.
Да, скорее этот узник из этих вторых. Потомственный видун не стал бы все это записывать. Ему еще в детстве объяснили бы, что делать этого нельзя, что все сведения нужно держать в памяти. Чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своих родичей. У потомственных видунов есть дело - уничтожать ларвов. А в философствования лучше не вдаваться: до добра это не доведет.
Если прилюдно кричать о своих знаниях, двухбережники этого просто так не оставят. Не допустят распространения философии, угрожающей их авторитету. Они и меньшей "ереси", чем отрицание двойственности, не терпят, вроде учения раннеправников, Самаем упомянутое. У человека, заключенного в лореттскую тюрьму, в детстве явно не было доброго советчика, который внушил бы ему, как важно осторожность соблюдать. Обретя познания силой своего разума и презрев опасность, он решил поделиться ими с другими людьми. Иными словами, решил героя из себя строить.
Ярла пыталась убедить себя, что злится на него, на этого Талвеона, на его наивную глупость. Но на самом деле в ее душе поднималась совсем другая волна гнева. Они здесь, в Лоретте, посадили в клетку ей подобного, мучают его и рано или поздно убьют. А она должна помогать этим людям, от ларва их избавлять? Они ведь и ее, если бы все про нее знали, засунули бы в такую же клетку, словно зверя. Потому что она отличается от них. Отличается не только способностями, но и знаниями, убеждениями. Об этом и предупреждал отец, веля хранить тайну. Так и говорил: если узнают - не простят. Те, кого больше, тем, кого меньше, никогда их отличия не прощают.
Трусость? Самозащита?
Лореттский узник не побоялся о своих знаниях во всеуслышание объявить. Что-то сподвигло его... Что-то, что выше страха за собственную жизнь. Знал же, на что шел - не мог не знать.
А люди? Они не только не протестуют, еще и одобряют, наверное, такую участь для еретика. Но... все равно нельзя их на произвол судьбы со свободным ларвом бросать. Опять же, задаток за работу Ярла приняла... Хотя задаток-то можно и вернуть, не столько о деньгах речь, сколько...
Ну и что? Что ей делать теперь?
Свалился же этот Талвеон Эйрский не ее голову! Ну, уедет она из Лоретта, а он тут, за решеткой останется. Судьбу свою в конце концов на виселице найдет.
Но не для того же она ехала, чтобы их пленников из тюрьмы вытаскивать? Охотник она, а не подельник для заключенных.
Разумные доводы... Разумные, только кто же их слушаться будет?
- Если у тебя это найдут, - снова тряхнула Ярла в воздухе листами, - плохо тебе придется.
- Талвеон уничтожить велел, как прочитаю. А я... ну, не могу уничтожить. Потому что на самом-то деле он другого хочет. Про одно ронорское изобретение говорил, станок для печати книг...
- Про станок не знаю, а на хранение возьму, если отдашь. У меня в большей безопасности эта писанина будет.
Лорк почти невольно потянулся к рукописи, и Ярла вернула ему ее, предоставив самому решать, что делать с ней дальше. Лорк подержал листы в руках с бережной осторожностью, не то как великую ценность, не то как опасную, страшную вещь. Вздохнул и со страдальческим видом протянул Ярле:
- Да, ты права, мне у себя оставлять это нельзя. Но скажи, правда это, все, что Талвеон написал? Или выдумки?
Ярла спрятала рукопись в поясной кошель.
- Про "все" не скажу. Много у него там разных философствований. Но что он про природных духов говорит, да про двойственность, которая внутри людей, а не снаружи - правда. Но долго-то мне все эти дела с тобой обсуждать некогда. Мой тебе совет: в себя приди малость да таким полоумным не смотри, а то у святых братьев ненужные подозрения вызовешь.
- Ладно... - Лорк насупился, надеясь, видимо, что от этого менее "полоумным" выглядеть будет. - А вы... то есть, ты - что де...
Не договорив, замолчала. Ярла догадалась, что дальнейшими ее планами поинтересоваться хотел, но решил - неудобно. Ответила на незаконченный вопрос:
- Да уж найдутся дела. Для начала вот разрешение тюрьму посетить попрошу.
- К нему пойдешь?
Ярла уставилась в землю, шмыгнула носом. Ну как по-другому-то? Теперь уже не подозрения насчет того, что ларв - дело рук узника этого, ее ведут. Теперь - иное.
"Такого как ты они в клетку заперли, как зверя. Хуже, чем зверя..." Язвительный голос в голове, мерзкий. Справедливый?..
Эмоциям она поддалась, вот что. Хуже нет... Ну да, поддалась.
- Пойду.
Не желая продолжать разговор, направилась Ярла обратно к площади. С десяток шагов прошла, и вдруг как ударило ее что-то - остановилась. Взгляд?.. Чей? Лорк куда-то своей дорогой побрел, и нет больше в переулке никого. Из дома, из окон, вроде, никто не смотрит, а с другой стороны заросли. Да только в зарослях-то, вон, промежуток, и стену храма видно. И в этой стене, у самой земли, крошечное оконце, прутьями забранное. И человеческое лицо за решеткой. Но теперь уже человек не смотрит на нее, опустил голову.
Сообразила Ярла, что это один из добровольных заключенных двухбережников. Есть такие, считают подвигом навсегда себя в такую вот подземную нору заточить. Люди им сквозь решетку подаяние бросают, сухари какие-нибудь, да кружку воды раз в сутки подают. А они молятся день и ночь напролет - то есть, должны молиться, а может, разум теряют и не помнят уже никаких молитв.
Ко многому Ярла была привычна, но сейчас почему-то мороз ее по коже пробрал. Вон по соседству с первым еще одно еще такое же окошко, и третье, много их тут. А все ли обитатели нор добровольно в них сидят? Поговаривают ведь, что не все, не всегда...
В советном доме Ярла выловила писаря, не гусино-петушиного, помоложе. Тот сто лет копался в каких-то бумажках, проверял, что Ярла Бирг - действительно Ярла Бирг, сумеречный охотник, и ее действительно в город приглашали, и давали задаток за работу, и ночную тварь означенная Ярла Бирг обязалась уничтожить... Но такое условие, чтобы Ярле Бирг узника Талвеона в городской тюрьме посещать - не оговорено.
Изо всех сил стараясь не потерять терпение, Ярла в объяснения пустилась: означенное посещение с ее работой, то есть с охотой на ночную тварь связано, потому как означенный узник важные подробности может знать...
Писарь почесал в затылке и пошел у какого-то другого, старшего писаря инструкций спрашивать. Когда тот появился, оказалось, что это знакомый уже "гусь". Но на нем дело не закончилось: с третьим советоваться отправился, а третий с кем-то еще.
Ярла ждала, как на иголках сидя. Неведомый "кто-то еще", видимо, отважился взять на себя ответственность, рассудил, что раз узник может знать подробности, а город от ночной твари срочно избавить следует, то разрешение на встречу надо дать.
Получив документ, Ярла поспешила с ним в тюрьму. На этот раз ее пропустили, заставив только ножевую перевязь и кинжал оставить в караульной будке у ворот. После этого стражник без лишних разговоров провел посетительницу к камере Талвеона. Но предупредил, что время визита строго отмерено будет - за тем и песочные часы с собой принес. Это двухбережным братьям можно сколько угодно с узниками беседовать: отступника к покаянию склонять - дело благое. А для остальных посетителей тюрьмы регламент действует.
Как только стражник в конец коридора удалился, узник приблизился к решетке.
- Давно меня не навещал никто кроме тех, кто носят рясу двухбережника, форму стражи или плащ судьи, - тихо сказал Талвеон. - Да что там - давно... ни разу.
Несколько долгих мгновений они вглядывались друг в друга. Наконец заключенный произнес:
- Вы Ярла Бирг, сумеречный охотник.
- А вы - Талвеон из Эйра.
- Теперь скорее из лореттской тюрьмы, чем из Эйра.
- Но новости к вам поступают, кажется, своевременно, несмотря на тюрьму.
- Не все. Вы не удивлены?
- Я не двухбережный брат, которого запугали происхождением от злого духа. Я мало чему удивляюсь, хотя предположений насчет вашего источника делать не спешу. Времени у меня не так много... Расскажите мне больше, расскажите такое, что поможет мне... помочь вам.
- Разве вы для этого здесь?
- Лишних вопросов не задавайте.
- Вы сами знаете, что тому, кто попал в лапы к святым братьям как отступник, не помочь. Постарайтесь быстрее сделать то, зачем вас позвали в город. Этим вы поможете и мне.
- Вы странный человек. Впрочем, другого ждать не приходилось. Но скажите, все-таки... вы маг? Вы обрели дар видуна, не обладая им от рождения?
- Да. Но не так, как ваш легендарный предок... Я не приготовил чудесного эликсира. Мне помогала только любовь к истине. Или к ее поиску. Любовь к истине и... к миру. Желание увидеть его подлинное лицо. Нежелание верить в то, что это лицо враждебно. Стремление чувствовать одними с ним чувствами...
Неподвижно сидя у решетки, Талвеон тихо говорил, и на его губах была улыбка. Глаза он закрыл и как будто бы видел то, о чем рассказывал. Ярле он показался чем-то отдаленно похожим на... на кого-то. Но это мимолетное впечатление от нее ускользнуло.
- Дар видуна, как вы его называете, у меня действительно появился не от рождения. Но, думаю, он не настолько силен, как у вас. Впрочем, его хватило, чтобы сделать немало выводов.
- И чтобы привести вас в тюрьму.
- Я знаю, что потомственные видуны никогда не записывают своих знаний. И - не подумайте, что в чем-то виню вас... Но я не как вы. Вы делаете свое дело, а я должен был делать свое. У меня не было выбора.
- И вы решили рассказать об истине, которую увидели, всем? Не исключая двухбережных братьев?
- Поймите правильно. Что бы и от кого вы обо мне ни слышали - я не хотел спорить с двухбережниками и заявлять им, что они кругом неправы. Я хотел показать только, что можно смотреть на вещи иначе. Что есть и другой путь... другой взгляд. Прежде всего, истина в том, что в человеческом мире одной истины быть не может. Если она и есть - то где-то выше нас, и мы пока не в состоянии ее постичь. Пока мы можем только приближаться к ней и, поскольку все люди различаются, то различаться могут и пути.
- Вся эта философия и не довела вас до добра. Странно, что не в вашем же Эйре, а здесь. Эйр - ваш родной город?
- Да. Но оттуда мне пришлось бежать.
- И вы думали, что в Лоретте вас примут лучше?
- Говорю же, я никогда не высказывался против двухбережной веры...
- ...только в пользу своей философии, - закончила за Талвеона Ярла.
- Я пришел в здешнюю ученую общину, которая славится на всю Иллению, чтобы преподавать, чтобы рассказывать обучающимся в ней молодым людям об устройстве мира - пусть мне самому известно не много, но некоторые из этих знаний удалось подтвердить опытами и...
- И сколько лекций вы успели прочитать, прежде чем стража, посланная святыми братьями, пришла за вами?
- Не очень много.
- Но их хватило, чтобы привести вас...
Ярла не стала договаривать. Талвеон пошевелился, переменив положение. Движение вышло неловким и неуклюжим. Это не соответствовало внешности Талвеона. Ярлу не ввели в заблуждение длинная борода и болезненная изнуренность узника. Талвеон был достаточно молод, чтобы не страдать от стариковских хворей, лишающих человека подвижности. И в отличие от "двухбережного брата, которого запугали происхождением от злого духа", Ярла мгновенно и безошибочно сообразила, что дело тут не в тесноте тюремной камеры.
- Покажите ваши руки.
Талвеон приблизил к решетке ладонь. На ней была заметна грязь - при всем желании возможности отмыть руки дочиста у заключенного не имелось. Обкусанные ногти, несколько ссадин - но ни кровоподтеков, ни серьезных ран.
- Вы уже знаете, что этой рукой я исписал десяток листов. По-моему, почерк понятный...
- Руку, а не кисть, - потребовала Ярла. - Локоть.
- А надо ли это вам? - криво усмехнулся Талвеон.
Лицо Ярлы вспыхнуло негодованием. Недобрый зеленый огонь появился в глазах, губы сжались в тонкую нитку. Но не на него она сердилась, конечно, не на него. Только невольно из-за своего настроения разговаривала с ним резче, чем он того заслуживал.
- Покажите, - настойчиво повторила Ярла, ближе придвигаясь к перекрестьям железных прутьев. Талвеон заметил, что ее ладони едва уловимо дрогнули. Ясно, если он будет продолжать отказываться, она протянет свою руку через решетку и попытается задрать рукав его рубища.
- Ладно, - согласился узник. - Но не забывайтесь, - он указал глазами в том направлении, где ждал стражник. И поднял рукав.
Ярла увидела то, что и ожидала - опухший, искалеченный сустав. Не трудно догадаться, что другие суставы на руках и ногах выглядят так же.
Талвеона измотали не только бесконечными допросами, на которых принуждали признать себя виновным в отступничестве и отречься от всего, что он говорил и писал, от всего, что считал своим путем к истине, одним из возможных путей. К нему применили самый эффективный способ добиться любых показаний от кого угодно - пытку. Не зря при всем преклонении, которое снискали двухбережники среди людей, не избежали они и доли дурной славы. Не врет молва, тихая молва, шепотом передаваемая. Запачкали руки святые братья, давно запачкали и основательно. В крови? И так сказать можно, хотя чаще-то без крови обходится. Без крови... суставы допрашиваемому вывернут, а потом на место вставят, чтобы совсем-то уж в неподвижного инвалида сразу, слишком быстро не превратился. На то у них лекарь за пыткой следит.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги