Убийца теней

Но раз окончательное решение по делу Талвеона еще не вынесено - значит, не вытянули из него отречения и признания вины. Ведь в его случае окончательное решение может быть одно - смертный приговор. А если он еще жив и о назначении дня казни в городе молчат, выходит, пытку перенес и не отрекся.

Ну что за человек? Настолько неразумный, чтобы надеяться в ученой общине, под носом у двухбережников, свои лекции читать и избежать преследований. А с другой стороны - настолько сильный, что пытку выдержал. Настолько...

Вдруг эту Ярлину мысль другая перебила. Точнее, не мысль - ощущение, да такое сильное - приближение к миру духов первоэлементов, как бывало иногда вдали от человеческого жилья, в лесу или у реки. Удивленно оглянувшись вокруг, увидела она только коридор, стены и двери камер - может, занятых, а может, и нет. Причина этого ощущения не там, не за этими дверями и не в клетушке Талвеона. Но оно было, оно росло, заставляло исчезнуть темные тюремные стены, крошечную грязную нору камеры с низким потолком. Вместо всего этого словно бы и вправду появлялись лесные поляны и речные берега. Но на самом деле ни полян, ни берегов, конечно, не было, они только казались...

По полу камеры прошмыгнула серым комочком мышь, остановилась возле Талвеоновой руки, ища крошек, которые узник приучил ее брать с ладони. Ручная мышь... Но не мышь же принесла с собой это необыкновенное чувство? Она - зверь хотя и не совсем обычный, ручной, но все же не такой удивительный...

Ну да, не мышь. На миг точно посветлело за незастекленным решетчатым окном камеры, и впорхнула через перекрестья решетки зеленовато-синяя переливчатая стрекоза. Впорхнула, замерла в воздухе, крыльями трепеща...

Не оборачиваясь к окну, Талвеон тихо сказал:

- Не беги, Лоурел, останься. Ей верить можно. Будь как обычно - в своем истинном обличии, невидимым для всех, кроме нас с ней.

Стрекоза исчезла. Вместо нее появилось светящееся облачко, которое обрело очертания фигуры, похожей на человеческую. Мгновение спустя эти очертания стали более отчетливыми.

Ярла не верила своим глазам. Впервые в жизни довелось ей увидеть воздушного духа - и где? В этой тюремной норе, когда элементалы, как считается, терпеть не могут зданий, построенных людьми. Все элемнеталы, а сильфы и подавно. Они свободолюбивы настолько, что не жалуют даже естественных закрытых убежищ наподобие излюбленных гномами пещер.

И тем не менее, это самый настоящий сильф. Именно так описывал их отец - с чужих слов, потому что сам не видел. Ростом они поменьше среднего человека и сложения очень легкого, тонкого - то есть, можно было бы так сказать, если бы у них это "сложение" в обычном, физическом смысле было. Не обладая плотью, они являют собой некую полуясную светящуюся туманную прозрачность. Непонятно даже, таково ли само тело сильфа, или на нем какое-то облачение имеется. Это и есть то самое "истинное обличие", о котором сказал Талвеон. А форм, которые могут принимать сильфы, множество - от такой вот стрекозы или крошечной невесомой бабочки - до птицы, причем самой огромной, до крылатого дракона.

Для обычных людей сильфы, как и другие элементалы, почти всегда желают быть невидимыми. Лишь изредка могут показаться, скажем, в виде обыкновенной птицы, которую человек от любой другой не отличит. Видун же, если не спрятался от него элементал как следует, углядит его, тут уж невидимость не поможет. И в истинном обличии признает всегда. А в другом может и не признать - как, например, Ярла обманулась. Ведь видела она уже эту "стрекозу", о чем вспомнила теперь. Тогда, в первый свой вечер в Лоретте, под дождем. И заподозрила, вроде, необычное - не должны стрекозы в дождь летать, и даже прикосновение к миру природных духов душой почувствовала - но с достоверностью не распознала все-таки сильфа. Элементалы - не ларвы, умеют всех, видунов не исключая, морочить, когда не желают выдавать своих тайн.

Лоурел смотрел на Ярлу огромными раскосыми глазами сине-зеленого цвета. Один глаз наполовину закрывали абсолютно белые волосы, падающие наискось через лоб. Подбородок у него был острый, черты лица, кроме глаз - мелкие, тонкие.

- Если вам удалось стать другом стихийного духа, вы великий маг, - оправившись от удивления, сказал Ярла Талвеону. - Но почему он не поможет вам освободиться?

Уже произнося это, она поняла, что вопрос детский, если не сказать глупый. Природа стихийных духов такова, что в одиночку, как отдельные существа, они не обладают большой силой - возможно, то, что Лоурел приносит Талвеону вести и добыл чернила с бумагой, которые потом унес обратно, было всем, на что он способен. Истинная сила элементалов проявляет себя, когда они объединяются, теряя личность и обретая единую волю.

- Ты сама знаешь, - Талвеон как будто проследил весь ход ее мысли, - сила стихий тут чересчур сильна. Нельзя же устраивать землетрясение или ураган лишь для того, чтобы разрушить эту тюрьму и освободить одного человека, попутно уничтожив многих. Лоурел пытался однажды мне помочь, улучил момент и стащил у стражников ключи от камер. Я вышел... хотел вернуться, понимая, что далеко не уйду. Ты же видела, сколько стражи охраняет тюрьму. Но искушения побороть не смог... Не отказался даже от безвыигрышного шанса. Но произошло то самое, что должно было произойти. Своей невидимости и способности к перевоплощениям Лоурел мне передать не может. К моим обвинением добавили еще один пункт, черное колдовство, потому что никто не мог сообразить, как же я выбрался из камеры. Святые браться начертили на окне и двери знаки двухбережной веры и теперь полагают, что это надежно меня держит. - Талвеон грустно улыбнулся.

Лоурел ничего не добавил к этому, молча уселся в углу камеры, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Он так и не заговорил с Ярлой то ли из природного недоверия элементала к человеку, то ли из природной же гордости.

Ярла готова была простить ему и то, и другое - за ощущение чуда, которое помимо воли дарило это существо, за то, что сильф разделяет с Талвеоном его заключение. Не полностью, конечно, ведь, в отличие от человека, он волен когда захочет отправиться куда заблагорассудится. Тем удивительнее его пребывание здесь...

Но все эти мысли лишь на миг смягчили душу Ярлы. А в следующее мгновение ярость, особенно обострившаяся от бессилия и невозможности сейчас же, немедленно что-то предпринять, стала нарастать в ней. Ярость и злоба на людей, которые вот так обращаются с себе подобным. С человеком, который хотел поделиться с ними долей истины, добытой нелегким трудом.

Вдруг Талвеон резко повернулся к Ярле и впился взглядом в ее лицо. Ярла вздрогнула и почти испуганно спросила:

- Что? Что вы видите?

- Ничего, что ты не увидела бы сама, будь перед тобой зеркало.

По телу Ярлы пробежал холодок.

- Лекарь не всегда вовремя замечает свою собственную болезнь.

Усилием воли она заставила гнев стихнуть.

- Своих зверей ты пока держишь в повиновении, - улыбнулся узник.

- Как и вы своих, - отозвалась она. - Хотя в вашем случае это более удивительно, чем в моем.

Рядом с Талвеоном действительно не было проявленных ларвов. Ненависть заключенного к тюремщикам и мучителям не была настолько сильна, чтобы породить видимую тень. Ее пересиливало другое. Самый чистый свет, самый яркий огонь, какой только может сиять в душе, который побеждает все. Человек, в ком есть хоть капля склонности к тому чтобы зажечься этим огнем, спасен от появления духовных паразитов-ларвов. В таком человеке будут заметны некоторые "помутнения" недобрых мыслей, как заметны они в Талвеоне, в Лорке или в ней самой, но в проявленную тень, живущую привязанной к хозяину и за его счет, эти "помутнения" не превратятся никогда. И тем более не будет у тени сил оборвать привязь.

Лорк... Да, Лорк. Еще один такой же, как Талвеон, с таким же огнем внутри. Не слишком ли часто в Лоретте встречаются ей такие... Но сейчас речь не о Лорке.

- Что же... делать? - снова задала Ярла по-детски глупый вопрос. - Вы же погибнете здесь, рано или поздно они вас убьют!

- Я сомневаюсь, - непонятно что имея в виду, откликнулся Талвеон. - Я стою перед выбором, Ярла. Я не знаю, от чего будет больше пользы. Погибнуть за ту крупицу истины, к которой я прикоснулся, надеясь, что правда о моей смерти, то есть, о жизни и смерти станет известна многим, превратится в символ, укажет еще кому-то путь... возможность разных путей. Конечно, мои палачи стараются, чтобы люди знали только ложь обо мне... Но не бывает тайн, которые оставались бы тайнами навечно. Итак, надеяться мне на это, или...

Слушая Талвеона, Ярла не удивлялась, что о собственной жизни он рассуждает так отвлеченно, будто ею не дорожит. Не дорожит как своим собственным достоянием, мыслит ее каким-то возможным символом для других... Это не значит, что Талвеон начисто лишен страха - и страх боли, и страх смерти есть в нем, как во всех живых существах. Но это пламя, которое горит в его душе... Эта готовность превозмочь свой страх, отказаться от себя, от своего "я" ради других - она преодолевает все. Готовность пожертвовать собой, но не из фанатизма, а из доброты, из милосердия - вот что такое это "пламя". Она дает Талвеону силы, в ней сейчас вся его жизнь.

Но что знает его "или"?..

- Или же мне все-таки отречься. - Талвеон не потрудился объяснить, что к отречению его подталкивает не страх, прекрасно понимая, что Ярла и так это знает. - Мое сопротивление, к сожалению, не только возможный символ для возможных последователей... - он болезненно поморщился. - Это было бы дело будущего, а в настоящем... В настоящем мое сопротивление вызывает слишком уж сильное, слишком темное желание его подавить. - Талвеон закрыл глаза, как будто сказанное отняло у него много сил.

Перед его внутренним взором ожило то, недавнее. И эти его мысли-воспоминания странным образом передались Ярле, словно между ней и узником и вправду установилась какая-то незримая умственная связь.

Тюремный подвал - не такое-то большое расстояние отделяет их обоих от этого мрачного подземелья, провонявшего плесенью, человеческим потом и лекарскими снадобьями. Жаровня, в которой разводили огонь, чтобы немного просушить сырые стены, потушена, но духота стоит невыносимая. На деревянной раме машины, предназначенной для мучения людей - черном изобретении истинно черного разума - растянут человек, чья нагота едва прикрыта обрывком грязной тряпки. Машина делает свое дело, рама удлиняется, выворачивая, почти разрывая суставы привязанного к ней пленника. Но с его губ срывается только прерывистое, хриплое дыхание. Стонов его мучители дождаться не могут.

Впрочем, двоим из них, профессиональным палачам, это не так-то и важно. Они привыкли ко всему, они смотрят на мир мутными глазами, в их разумах, давно потерявших сходство с тем, что именуется человеческим разумом, тяжело ворочаются мутные мысли. Они следят, чтобы пыточные машины работали как следует, когда ведущие дознание приказывают - затягивают ремни, закручивают болты, поднимают или опускают рычаги. Потом получают за это деньги, на которые покупают себе пищу. И, жуя свой кусок хлеба, не замечают, что он пропитан кровью.

Не слишком трогают страдания жертвы и тюремного лекаря, который как маленький серый паук притаился в углу подвала, и судебного расследователя. Последний молча наблюдает за происходящим, предоставив допрашивать еретика тому, у кого на это больше прав.

Вот этот-то ведущий допрос человек больше других и ждет стонов прикованного к раме заключенного. Фигура дознавателя скрыта складками рясы, цвет которой в полумраке подземелья напоминает цвет запекшейся крови. Его лицо бледно, несмотря на жару. Безупречно-скульптурное лицо с горящими, безумными глазами. Огонь в этих глазах слишком похож на огонь вожделения. Только вызывает его не то, что обычно пробуждает в людях страсть. В разуме этого человека все побуждения и желания искажены настолько, что объект вожделения для него - боль другого человека. И еще - стремление продемонстрировать свою власть, сломить чужую волю, восторжествовать над ней, доказать свою правоту.

Бледное безбородое лицо склоняется к другому, покрытому потом, с полуприкрытыми глазами.

- Покайся... отрекись... - шепчет дознаватель.

Но вместо покаяния и отречение пересохшие, потрескавшиеся губы заключенного произносят:

- Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет.

Человек в рясе изо всех сил заставляет свой голос не дрожать, звучать почти вкрадчиво, сострадательно:

- Бедный грешник... как же ты заблуждаешься. Какая самонадеянность говорит в тебе! Ты пытался внушить другим свои представления о мире, когда истинные представления о нем раз и навсегда установлены задолго до твоего рождения. Правый и Левый берега мировой реки...

- Не дели мир, не разрывай его на части. Мир многообразен... но един. Не видь двойственности там, где ее не было и нет. Не поддавайся своим иллюзиям. Повернись в другую сторону, и правое с левым поменяются местами.

- Нет никакой другой стороны! Ты потерялся в своей философии. Ты объявляешь неблагим самого Творца - это страшное преступление.

- Я не объявляю Творца неблагим. Я говорю только о недвойственности.

- Ты - заблудшая душа, поэтому проклинаешь меня. Но я желаю тебя добра... Муки, которые ты терпишь сейчас, ничто по сравнению с теми муками, которые испытывает душа, после смерти тела попавшая в лапы левобережных духов.

Человек в рясе еще ближе наклоняется к лицу Талвеона. И тот вдруг широко открывает свои глаза, и две пары глаз, темно-карие и ярко-синие, смотрят друг в друга, и человек в рясе отстраняется, словно обжегшись.

- Я не проклинаю тебя, - срывается с губ Талвеона хриплый шепот. - Ты сам себя проклял. В твоей власти убить мое тело. Но уже не в твоей власти вернуть к жизни твою собственную душу.

- Что ты хочешь этим... - голос двухбережника все-таки вздрагивает, не получается у него унять эту дрожь. Но до конца он не договаривает, обрывает себя. Договорить - значит признать свое поражение и превосходство этого презренного грешника с его безумными измышлениями. Вместо того дознаватель кивает палачам, веля еще удлинить деревянную раму, и те подчиняются. От скрипа деревянных частей машины человек в рясе вздрагивает.

Узник снова сдерживает стон, не позволяет ему вырваться на свободу, и смыкает веки.

- Я боюсь, Ярла, что это мое сопротивление еще сильнее навредит людям Лоретта, чем уже навредило. Слишком уж бурно в душе отца Воллета бушуют темные страсти. Как бы он на беду горожанам еще одного-другого своего ларва не освободил.

- Воллет?.. - не спуская глаз с Талвеона, шепотом переспросила Ярла

- Тебе известно уже, кто это?

- Да. Значит, он виновник...

- А ты не догадалась? Не очень-то опытный ты расследователь. - Талвеон сказал это в шутку, без настоящей насмешки. Да если бы и с настоящей, Ярла не рассердилась бы.

- Возможно. Я просто убийца теней.

- Разве?

- Да. Лучше всего я действую, когда ясно вижу перед собой цель.

Воллет. Что ж, это не удивительно. Может, она и не очень опытный расследователь, но подозрение насчет первого священника у нее появлялось.

***

Торжественная полутьма, пламя зажженных свечей. Обстановка такая величественная, что сердце трепещет. Презренный мир со всей его грязью остался там, позади, за дверями храма. Дарлену хочется одновременно и смеяться от радости, и плакать от умиления. Он уже отрекся от этого мира, забыл его, забыл даже свой дом и родителей, хотя расставаться с ними было тяжело, особенно с матерью, которая все плакала и просила его еще подумать. А он уговаривал: "Ну иногда-то сможем с тобой видеться, я ведь не уезжаю никуда, здесь, в норвейрской обители Благих Духов буду жить". А про себя добавлял: "А со временем, может, и в саму Первообитель меня примут". Но мать не утешалась. "Иногда видеться". Что для материнского сердца это "иногда"? Ее сын, ее дорогой мальчик такую стезю в жизни выбрал высокую, запредельную - это непреодолимой преградой ляжет между ними. Только и останется что "иногда видеться". И - он для нее уже не сын будет, а святой брат, а она для него - не мать, а прихожанка. То есть, должно так быть. Но для материнского-то сердца сын - всегда сын...

Приказал себе Дарлен о материнских слезах не думать. Вступающему в братство с прошлым порвать надо, с родными, с друзьями, со всем миром. И если с родными действительно непросто порвать, то с остальным миром - гораздо легче. В нем ведь сплошь - нечистота, продажность, ложь и предательство. А он, Дарлен, не такой. Он уже доказал, что лучше других людей, чище, выше.

Пришел самый торжественный, самый важный и главный в его жизни момент.

- Дарлен Винкен, сын Риннорда, твердо ли ты решил отречься от мира и посвятить свою жизнь служению вере Двух Берегов?

- Да, святой отец.

- В ознаменование сего лишаешься своего прежнего имени. Теперь имя твое - Воллет.

- Брат Воллет, вы больше пяти лет отдали служению в обители Благих Духов. Вы честно трудились во имя двухбережной веры, что достойно всяческой похвалы...

- О, что вы, отец Киннон, - смущенно откликается Воллет, потупя взгляд, как подобает перед Первым из первых.

- Не преуменьшайте своих заслуг. Ваши проповеди вселяют должный страх и почтение к Творцу мира в сердца прихожан. И, я уверен, многие грешники силой ваших молитв возвращены на истинный путь.

Воллет молчит. Согласиться с такой высокой похвалой неуместно, но неуместно и отрицать ее, когда она произнесена главой норвейрской Первообители.

- Вы заслужили награду, - продолжает отец Киннон. - Вы станете первым священником Лоретта, возглавите обитель Священного Знака, главное братство этого города. Прежний первый священник, почтенный отец Веррен, три дня назад скончался на склоне лет.

- Скорбим и радуемся, - произнес положенную формулу Воллет. "Радуемся" полагалось добавлять потому, что душа отца Веррена, без сомнения, отправилась в благой мир Правого Берега.

- Скорбим и радуемся, - откликнулся Первый из первых. - Но следует подумать о дальнейшей судьбе города и братства. На мой взгляд, вторые священники из Лоретта менее достойны первосвященства, чем вы, брат Воллет.

Сердце тяжело стукнуло в груди Воллета. Первосвященство в городе... Конечно, Лоретт не так велик, как его родной Норвейр, но, тем не менее, первосвященство значит много, очень много. Мало кому удается получить его, всего четыре года как став старшим братом, и не достигнув еще двадцати пяти лет. Это, пожалуй, больше, чем быть принятым в Первообитель, предложения о чем он ожидал от отца Киннона. В Первообители он еще долгие годы оставался бы простым братом, одним из многих. А в Лоретте в его руках окажется власть, власть не только над помыслами прихожан, но и над другими братьями, которые будут обязаны во всем повиноваться ему. Власть над имуществом и землей, что принадлежат братской и сестринской обителям Лоретта. И даже власть участвовать в заседаниях городского старшинства. Скорее всего, Лоретт относится к большинству городов, по закону которых первый священник имеет на это право. И, возможно, для него, Воллета, Лоретт будет только началом...

- Благодарю вас, святой отец, - низко поклонился Воллет Первому из первых. - Как ни жаль мне расставаться с братством Благих Духов, я не смею не покориться вашей воле.

- Святой отец... - заливаясь слезами, женщина упала перед Воллетом на колени. - Я должна покаяться, на мне грех, страшный грех...

- Встань, дочь моя. - Воллет помог ей подняться на ноги. - Пойдем, я отведу тебя к брату Киолну, исповеди принимает он.

- Нет, нет! - в ужасе воскликнула она, судорожно вцепившись в рукав Воллетовой рясы. - Прошу вас, выслушайте меня сами, только вы, благой отец первый священник, можете отпустить мне этот грех!

- Не я, не я, один лишь Творец мира.

Она дрожала, точно в лихорадке. Огромные, расширившиеся глаза горели нездоровым огнем. Золотистые волосы растрепались и свесились на лицо.

- Я так долго скрывала это, но не могла больше, и открылась моему отцу. И он сказал, что это страшный грех, и если вы не дадите мне прощения, душа моя навек будет проклята...

- Хорошо, дочь моя, я тебя выслушаю. Творец мира не отвергнет искреннего покаяния. - Девушка была почти не в себе. Воллет усадил ее на скамейку и сам сел рядом. - Как тебя зовут?

- Изэль Иллин.

- В чем твой грех, Изэль?

- Святой отец... - она осеклась и долго молчала, собираясь с силами. Наконец тихим, прерывающимся голосом продолжила: - Я обручилась с юношей, сыном друзей нашей семьи. Наши родители сговорились о свадьбе и назначили ее через три месяца. Но... два месяца назад я встретила другого человека. Я полюбила его, святой отец, я действительно его любила, иначе бы никогда... Я... изменила своему жениху. Я позволила тому, кого полюбила... все. Без свадьбы, без всяких обещаний. Теперь... его нет больше в Лоретте. А я жду ребенка.

Внимательно слушать Воллет закончил на словах "я изменила своему жениху". Дальше до него долетали только обрывки фраз. Ну да... чего же еще ждать от таких... от таких...

- Где же этот человек, которого, как говоришь, ты полюбила? - голос у Воллета был уже не такой, как должен бы у милосердного святого отца, готового именем Творца мира дать отпущение грехов.

- Он... его нет в городе, он уехал. Он не из Лоретта.

- Назови его имя. Имя и кто он, чем занимался тут. Ведь вы согрешили оба.

- Но, святой отец... я каюсь в своем грехе, но ему я не хочу зла, я не могу сказать...

- Почему?

- Потому что... я люблю его, - прошептала едва слышно Изэль.

- Чтобы его душа не поплатилась после смерти тела, он должен понести наказание в этой жизни, для его же блага.

- Нет, святой отец, я не могу сказать...

- Ты что-то скрываешь? Что?

- Я не хочу причинять ему зла!

- Может, ты чувствуешь себя виноватой больше него? Может, он был честный юноша, а ты сама его совратила?

Она замялась, не зная, что сказать. Она ли, или не она виновна? Да, она не убежала, когда Вейл заговорил с ней, ответила, и встретилась с ним, когда он позвал. И потом... она не запретила ему...

- Ты сказала, что позволила ему все. Может, ты хотела этого больше него?

- Я... не знаю... - потерянно отозвалась она, комкая в руках оборку платья.

- Ты не знаешь? Не знаешь, что толкнуло тебя к нему? А может, ты поддалась наущениям злых духов?

- Нет, что вы! - почти крикнула Изэль.

- Почему ты так отрицаешь это? А известно ли тебе, что те, кто поддаются демонам, больше всех отрицают свою вину?

Девушка испуганно смотрела на Воллета. Тот смягчился - или постарался придать себе такой вид.

- Что ж... я верю тебе. Пожалуй, верю, что это не ты обольстила его. Верю, что виноват он... Но вопрос в том, кто он, этот бесследно исчезнувший человек... Человек ли?

Изэль испугалась еще сильнее, и еще заметнее стала ее лихорадочная дрожь.

- Очень может быть, дочь моя, что он и был злым духом, обманом принявшим вид существа из плоти. Тогда все объяснимо. Ты всего лишь слабая женщина, ты не могла противиться воле такого коварного создания.

- Н-не могла... - заикнулась Изэль. - Он... такой красивый... и говорил такие слова...

- Да, - подхватил Воллет едва ли не вкрадчиво, с придыханием, - так они и поступают всегда, исчадия Левого Берега, когда хотят заманить человека в ловушку и ввергнуть в грех. Они облекаются видимостью красоты, произносят сладкие речи и навсегда сбивают с истинного пути.

- Нет! - в полный голос закричала вдруг девушка и вскочила со скамейки. Воллет порадовался, что в храме в этот ранний час нет прихожан, иначе ее вопли привлекли бы ненужное внимание. - Нет, он вовсе не злой демон, мой любимый!

- Может быть, не был - когда ты первый раз увидела его и увлеклась. А второй раз ты видела уже не его, а демона, а тот человек забыл о тебе и уехал, а демон принял его облик...

- Нет, нет, нет! - в отчаянии ломала руки Изэль. - Это неправда!

- Но ведь ты призналась...

- Нет... нет... Вы нарочно сделали так, чтобы я сказала не то...

Воллет поднялся со скамейки и вплотную придвинулся к девушке.

- О, теперь я все вижу... Злой дух проник в твою душу. Ты борешься с ним, ты почти победила его, когда пришла сюда. Но он слишком силен, а ты слаба, сейчас он снова одерживает верх. Мы тебе поможем, мы не оставим тебя.

Он протянул к Изэли руки, но та отпрянула и побежала к выходу их храма.

- Лаар! Эйлол! - громовым голосом, которым произносил свои проповеди, позвал Воллет. - Не давайте ей выйти, это одержимая, мы должны изгнать демона из ее души!

Два человека в коричневых рясах появились как ниоткуда - на самом деле выскочили из боковых галерей, где подметали полы. Побросав метлы, они преградили Изэли дорогу и крепко схватили ее. Девушка напрасно билась в их руках, стараясь вырываться.

В это мгновение Воллет почти заставил себя поверить, что хочет ей помочь. Но глубоко-глубоко, на самом темном дне разума скрывалось другое, отзывались эхом ее слова - "я изменила", и золото волос слепило его внутренний взор.

- Она должна оставаться в храме. Только здесь у нее будет шанс спасти душу от вечных мук, - сказал Воллет.

Лаар и Эйлол отвели Изэль в одну из комнатушек в храмовом подвале, которые предназначались для таких вот одержимых, спасавших душу в святом месте. Они располагались глубоко под землей и не имели окошек, чтобы прихожане не слышали криков. Одержимые - не добровольные затворники, со смирением принимающие свою долю. Бывает, просидев взаперти месяц, другой или больше они впадают в буйство и начинают кричать - точнее, в буйство впадает демон, который не желал покидать их.

- Надо сообщить ее отцу и матери о ее печальной участи, - велел Воллет брату Лаару, заперев на ключ дверь клетушки, в которую втолкнули Изэль.

Родители девушки, узнав, кем оказался ее соблазнитель и ужаснувшись судьбе, которая может ожидать ее душу, согласились оставить ее в храме.

Присматривать за Изэлью приставили сестру из маленькой женской двухбережной обители, что ютилась на южной окраине Лоретта. Девушку одели в грубую шерстяную рубаху, есть давали столько, чтобы не умерла с голоду. Если бы погиб ее ребенок, ужасный плод греха, было бы только лучше. Но демонские отродья живучи, и ребенок упрямо не хотел расставаться с жизнью, живот Изэли все больше круглился. Все же остальное ее тело страшно исхудало, от девушки с пышными формами, какой пришла она на исповедь к Воллету, осталась одна тень. Потускнели глаза, впали щеки, свалялись и спутались колтуном золотые волосы.

Воллет часто навещал ее, твердил:

- Не упорствуй, дочь моя, покайся, расскажи правду.

В первые месяцы Изэль в ответ на эти слова только молчала. Но однажды начала приговаривать что-то бессвязное и даже тихо напевать, и чем дальше, чем чаще повторялось это. Воллет качал головой: как ужасно свирепствует в ней злой дух! И никому не приходило на ум внимательнее всмотреться в первого священника, никто за его личиной скорби о заблудшей душе не разглядел тайной радости. Так-то, золотоволосая изменница...

В последний месяц заключения с Изэлью стали случаться припадки буйного помешательства. Бессвязные крики во время них сменялись рыданиями, девушка бессильно колотила кулаками в каменные стены и царапала их ногтями, до крови обдирая пальцы. Но никто не отвечал ей, никто не отзывался, только двухбережная сестра трижды в день заглядывала, принося воду и еду. Воллет теперь появлялся редко.

Порой сознание Изэли еще прояснялось, и если в такой момент входила сестра-тюремщица, девушка умоляла ее о самой коротенькой прогулке. Изэли хотелось взглянуть на небо и солнце, почувствовать дыхание вольного ветра на своем лице. В последний раз - она знала, что долго не проживет. Но просьбы были напрасны.

А потом не стало уже ни приступов гнева, ни слез, ни просьб. Изэль перестала узнавать людей и целыми днями неподвижно лежала на узкой жесткой кровати, покрытой грязным одеялом.

"Злой дух вопреки нашим стараниям окончательно завладевает ею. Нам остается одно - молить Творца сжалиться над ней", - так сказал однажды Воллет сестре-тюремщице, и после этих слов окончательно перестал посещать узницу.

Когда пришел срок родов, Изэль все-таки вывели из ее темницы - осквернять храм действом деторождения, и без того позорным, а в ее случае - особенно, было нельзя. Полубесчувственную девушку доставили в лазарет-богадельню при женской обители, где умирали от самых ужасных болезней нищие и доживали свои дни бездомные старики. Позвали повивальную бабку, которая сразу сказала, что девица не жилец, да и младенец, скорее всего, тоже. И Изэль, едва произведя в страшных муках на свет ребенка, действительно умерла. Но ребенок упорно цеплялся за жизнь.

Об этом сообщили Воллету. Жизнь или смерить младенца зависели теперь от него и, конечно, ему надлежало принять решение уничтожить отродье злого духа. Но почему-то мысль о детоубийстве внушила ему гадливость, несмотря на то, что речь шла о презренном, нечистом существе. А потом пришла другая мысль. Ведь это часть нее, изменницы с золотыми волосами, это почти что она сама - только не в обличии полоумной грязной девки, в обличии нового существа, которое будет расти... и которому можно будет продолжать мстить. Мстить за что? За обиду, нанесенную даже не его матерью, а женщиной, отдаленно на нее похожей? Об этом Воллет не думал. Слишком глубоко в его душе пустили корни себялюбие и жестокость, чтобы допускать такие мысли.

Это новое существо никому не нужно, и меньше всего родителям Изэли, которые давно смирились с тем, что дочь потеряна для них. Это существо в его, Воллета, власти. Оно сделается тем, кем он захочет, кем велит ему стать. Этот ребенок справедливо возненавидит породившую его лживую женщину, он будет не ее сыном, а... "моей собственностью", - этого Воллет не произнес даже мысленно. Но это было то, чего он хотел.

- Мы попытаемся спасти младенца, - сказал он пришедшей с вестью сестре-двухбережнице. - Постараемся, чтобы человеческая часть его души взяла верх над другой... Найдите ему кормилицу. Пока нуждается в женском воспитании, пусть живет у каких-нибудь крестьян, а мы станем молиться за него.

Первые шесть лет жизни мальчик, которому Воллет дал имя Лорк в честь одного из великих подвижников двухбережной веры, прожил в деревне, что лежала к югу от города. Приемные родители не знали подробностей его рождения, поэтому с радостью принимали плату в несколько монет за воспитание сироты.

В шесть лет Лорка забрали в обитель Священного Знака, и он стал одним из самых юных в Лоретте двухбережных братьев-учеников.

Когда в городе заговорили о каком-то пришлом ученом из Эйра, Воллет просто не мог не постараться побольше узнать о нем. Наиболее легким способом сделать это было самому послушать, чему учит чужак, что за лекции читает с кафедры лореттской ученой общины.

Едва увидев эйрца, Воллет почувствовал к нему не только интерес но, неожиданно для себя, почти расположение. В нем ощущалась приветливость без заискивания, открытость без стремления кому бы то ни было навязывать свое общество, и увлеченность делом, которым он занимается, настоящий энтузиазм. Говорил он легко и живо, но при этом мысли его текли стройно, ясно, так что при известной доле внимания слушающим нетрудно было их понять. Но что это были за мысли!..

Странное сожаление охватило Воллета. Если бы привлечь такого человека в лоно двухбережной веры, какой вышел бы из него проповедник, какой пастырь для заблудших душ, с какой легкостью возвращал бы он их на истинную стезю... Это был бы отличный соратник. Воллет вдруг почувствовал себя одиноким как никогда. Уже больше двадцати лет он - первый священник Лоретта, и обладает властью, которой когда-то желал. Больше с годами она не становится, но все же это настоящая власть. Только вот обратная ее сторона - одиночество. Все братья и сестры, все вторые священники подчиняются ему, но за всю жизнь он не встретил человека, с которым мог бы говорить не как с тем, кто выше него или ниже, но - как равный с равным, просто и по-дружески. Вот этот пришлый Талвеон, наверное, мог бы стать таким человеком... если бы не занимался греховной магией, если бы не проповедовал этой ложной философии, если бы не погубил свою душу.

Почему?! Почему он по другую сторону? Слушая, как Талвеон рассказывает о своих изысканиях и выводах, Воллет ощутил глухую злобу. Что ж, эйрец сам виноват. За этот час он наговорил столько, что хватит на несколько смертных приговоров. Какой глупостью или наглостью надо обладать, чтобы явиться в город смущать своими бреднями обучающуюся в общине молодежь!

Не дослушав, Воллет тихо поднялся и вышел из аудитории. Нужно встретиться со старшинами, судьями и сотником городской стражи.

В мыслях уже выстраивался перечень обвинений, которые можно предъявить ученому. Длинный перечень...

Пришло и другое соображение. Процесс будет громким - ведь, по достоверным сведениям, Талвеон на родине, в Эйре, своими провокационным речами уже заработал себе дурную репутацию. Если он, Воллет, добьется от еретика раскаяния, возможно, обратит на себя внимание Первообители. Возможно, отец Отр, сменивший в сане Первого из первых почившего отца Киннона, даст ему, Воллету, первосвященство в городе побольше Лоретта или даже в одной из обителей Норвейра.

Темный тюремный подвал, вонючий и душный. Мечутся по стенам тени палачей, в углу безмолвствует расследователь, а сидящий рядом с ним лекарь втихаря жует какой-то кусок - проголодался, пытка длиться долго. Здешняя обстановка, похоже, ему ничуть не мешает.

Но Воллета, когда он мельком глянул на эту трапезу, слегка замутило, как от излишнего опьянения. Отвращение смешалось с чем-то другим, чему он не знал названия, или боялся произнести его даже про себя... Это что-то острое, слишком уж волнующее. Чувство близости чужой боли... Чувство, что эта чужая боль зависит от него, Воллета. По его приказу она может стать сильнее или слабее. Этот человек, который мог бы быть его соратником... нет, это все равно теперь, об этом не надо думать... Этот человек в его власти.

Или не в его? Не безраздельно... И это злило Воллета, хотя и тут он не желал сделать даже мысленного признания. Власть над чужой болью почти всегда означает власть над человеком - но не в случае Талвеона. Не иначе как злые духи помогают проклятому еретику терпеть пытку. Во все время, проведенное в подвале, Воллет ни разу не вспомнил о возможном своем первосвященстве в другом городе. Желание сломить чужую волю приобрело для него абсолютную и самостоятельную ценность. Волю этого человека, который мог бы... нет. Нет.

Ни единого стона. Первый священник делает знак палачам. Скрип деревянной машины. По телу Воллета пробегает дрожь - словно отголосок чужой боли. На мгновение в мыслях он почти отождествляет себя со своей жертвой, но не сострадание, а странная приторная слабость переполняет его.

"Он сам во всем виноват", - мелькает в голове. Почему на обычных допросах он признал за собой авторство всех этих кощунственных рукописей, но не подтвердил, что хотел подорвать основы двухбережной веры? Он должен был сознаться, покаяться, отречься, и тогда... тогда он умер бы легко. Но нет, он упорствовал целый год - и в конце концов вынудил применить к нему пытку.

- Покайся... отрекись... - еще одна попытка. Бесплодная.

Ясно, чего добивается упрямый еретик. Хочет смутить его, Воллета, душу. Находит в себе силы смотреть в глаза и говорить... Говорить совсем не то, что так жаждет услышать от него первый священник.

Снова кивок палачам. Снова волна дрожи...

Но теперь он хотя бы прикрыл свои невыносимые глаза.

Воллет не знает, что сделал это Талвеон не только потому, что так муку терпеть как будто чуть-чуть легче. Но и потому еще, что не хочет видеть, как обретает окончательную форму одно из темных "облаков", что плавает рядом с первым священником. Это форма чудовищного зверя, невиданной смеси волка, медведя и человека, которой нет имени. Глаза этого существа - потому что из сущности ларв уже становится, вот-вот станет существом - горят темным пламенем, в пасти виднеются длинные изогнутые клыки.

Не удержать на привязи... нет, не удержать, Воллету это не под силу, он поддался. Он убил в себе человеческую душу. И разрывается "пуповина" между человеческой плотью и зверем. Зверь, который в этот момент своего рождения виден - сквозь полуприкрытые ресницы, но все же виден - только одному из находящихся в подвале, просачивается в дверь, немного отворенную из-за духоты, и исчезает.

"Некоторые свободные ларвы, набравшие много силы, способны проходить сквозь стены", - помимо воли всплывает в сознании Талвеона мысль. Даже сейчас его натура, натура исследователя, остается с ним. Прорывается сквозь океан боли... странно. Сквозь страх и боль доходишь до какого-то предела, за которым... снова становишься собой. У всех ли так?

Да, сильные ларвы ну нуждаются в дверях... но этот еще недостаточно силен. Пока у него нет свойства видимости, даже если бы захотел, он не смог бы показаться на глаза людям, не обладающим видуньими способностями. Но он, конечно, не захотел бы. Освободившись, они уходят незаметно, ничем не выдавая обретенного существования. Бывшие хозяева не должны видеть их.

Скоро все изменится, скоро этот зверь накопит много сил. Тогда он станет искать встречи с людьми, со своими жертвами. Только своего создателя, единственного из всех, он будет избегать. Ведь это столкновение может грозить гибелью...

***

- Время визита истекло, - сказал Ярле стражник, направляясь к камере, чтобы запереть вторую, сплошную деверь.

Остались считанные мгновения этого свидания, последние - но так ничего и не решено, встреча с Талвеоном ничем не помогла...

- Что мне делать? - беззвучно, одними губами спросила Ярла.

- Что должна, - едва слышно откликнулся узник. - Убить своего зверя.

- Скажи, как можно... - начала Ярла, но стражник был уже рядом, теперь не произнесешь даже беззвучных слов. Оставалось яростно-умоляюще смотреть на Талвеона, мысленно крича, чтобы он понял недосказанный вопрос и подал хоть какой-то знак. Но он только чуть заметно качнул головой, а в следующий миг непроницаемая дверь заслонила решетку.

7. Промах

Покинув тюрьму, Ярла сообразила, мимолетное сходство с кем она заметила в Талвеоне. Погибший Снорр Гуорн - вот кого напоминал узник. Правда, очень отдаленно. Возможно, если бы с лица Талвеона исчезло одухотворенное выражение, заметное в нем несмотря на изможденность, и если бы во внешности Снорра не начала проглядывать тяжесть, вызванная чрезмерной тягой к грубым развлечениями, их сходство было бы сильнее.

Что ж, это укладывается в существующую картину. Иногда ларв сохраняет отпечаток разума своего бывшего хозяина, часть его памяти. Зверь, порожденный Воллетом, выбрал себе в жертву человека, немного похожего на того, кого первый священник стремится и не может сломить. А что насчет женщин? Тут никаких подробностей Ярла пока не знает. Впрочем, обе погибшие были светловолосы... Это может что-то значить, а может и нет. В прошлом человека, подобного Воллету, нетрудно предположить какую-нибудь темную историю, в которой была замешана женщина. Но все-таки это будут лишь домыслы.

Да, еще два из трех убийств недалеко от храмов произошли, в одном случае - маленького действующего, в другом старого, полуразрушенного. Тоже укладывается в картину? Скажем, не противоречит ей.

Только вернувшись в "Золотого карася", Ярла почувствовала, что ужасно проголодалась. Но обед пришлось отложить, ее дожидался посыльный от Герена. Ждать на постоялом дворе, а не разыскивать Ярлу в городе он решил потому, что очень уж срочных новостей не было. Еще несколько свидетельств, что прошлой ночью кто-то видел зверя, но довольно сомнительных. Эти-то свидетельства, записанные на бумаге, посыльный Ярле и передал. А она через него - весточку сотнику: мол, нелишне возле всех городских храмов поставить патрули, если уже не поставлены. С тем посыльный и удалился.

Есть в столовой Ярла не стала, взяла тарелку жаркого и кусок пшеничного хлеба и унесла к себе наверх.

Черпая ложкой, она машинально, не чувствуя вкуса, глотала еду и одновременно глядела на принесенный посыльным листок. Поймала себя на том, что слишком долго смотрит, читая и перечитывая маловажные, ничего не значащие слова. Выругалась, отшвырнула бумажку, чуть было ополовиненную тарелку при этом не опрокинув - удержала в последний миг. Доедать обед расхотелось.

"Я пытаюсь отвлечься на какую-то ерунду, хотя на самом деле интересует меня одно... Это проклятое решение, которое пришло в голову там, в тюрьме. Неразумное. А точнее - безумное".

Ну сколько раз предупреждал ее отец, что нельзя впадать в правдоискательство, строить из себя воина на службе справедливости - все это приведет к одному: к неприятностям, и хорошо, если к не слишком крупным. И еще к тому, что много о себе возомнишь, и тень себялюбия, зародыш ларва-чудовища, потянется за тобой.

Всем на свете не поможешь. Так уж устроен мир, что справедливости в нем нет, и одним махом, одном своим желанием хорошим его не сделаешь. Да и кто решать вправе, в чем она, справедливость, и какой он, "хороший" мир? Надо просто делать свое дело. Не самое бесполезное дело...

Но все эти самовнушения зря. Ведь она уже решилась... толком не представляя, на что. Как теперь отказаться от этого решения, как, выполнив работу, покинуть Лоретт, зная, что этот человек - может, один из лучших, которых ей доводилось встречать... один из глупых - со своей готовностью к самопожертвованию... как уехать, зная, что он остается тут погибать в руках потерявшего внутренний человеческий облик Воллета?

В какой-то момент Ярле захотелось вернуться в детство, когда не надо было принимать никаких решений, тем более - сложных решений. Устав, можно было взять и закапризничать: не хочу видуньей быть, хочу как все, не видеть ничего... Отец глянет одновременно и успокаивающе, и строго: не сами мы выбираем, кем быть. Если выпал видуний дар на долю - прими, неси по жизни. Изменить-то так и так не изменишь ничего. И помни, не плохо это, что мы не как все. Не хорошо и не плохо, а так уж есть. Старался Ольмар, чтобы дочка ни хуже, ни лучше других людей себя считать не начала. Ярла в ответ, бывало, вздохнет: "Не плохо, не хорошо, а только кажется мне, что кроме нас с тобой других видунов и нет на свете... Знаю, что неправда это, Скергинов знаю, да и ты про других рассказывал, тебе верю... А все равно представляется, что одни мы с тобой". Ольмар в ответ подбодрит: мол, нет, не одни. А сейчас-то нет рядом его, некому подбадривать. Самой справляться надо.

Ну почему Талвеон не дал ей подсказку, как помочь ему? Потому что не понял ее отчаянного вопроса? Если только так... Не знать ответа на этот вопрос такой человек как лореттский узник просто не может - по крайней мере, в это хочется верить. Почему хотя бы на несколько лишних мгновений не продлилось их свидание...

Внутренний спор с самой собой продолжался в душе Ярлы, не думая стихать, и в итоге она решила прекратить его насильно - лечь и проспать до вечера. Все равно в светлое время ларвы затаиваются, не зря их ночными тварями зовут. В редком случае от ведьмака можно ожидать дневных убийств, но уж никак не от оборотного зверя. Для того чтобы устраивать дневную охоту, пытаться обнаружить укрытие оборотня, Ярле известно слишком мало. А поспать - все польза будет, перед ночью отдохнуть.

Насчет того, что проспит чересчур долго, Ярла не беспокоилось. И действительно, проснулась на закате.

Пора собираться. Все как обычно, начиная от бинтов на руки, кристаллами в кошеле заканчивая.

Вышла Ярла из своей комнаты. Впереди нее по коридору к лестнице шагали две женщины. Она вспомнила, что уже видела их прежде. Кажется, в соседней комнате они живут. Одна - дама средних лет, судя по атласному платью в кружевах - из зажиточных, даже из знатных. Но, видно, не настолько богатых, чтобы в более дорогой гостинице жилье нанимать. Вторая - вроде как компаньонка ее престарелая. Такие мадамы обычно между собой не говорят, а шушукаются, если посторонние рядом. А эти что-то уж больно на повышенных тонах громогласничают, особенно та, что помладше. Возмущенно так:

- Я-то считала, это приличный дом. И что вы думаете? Сама видела... прямо здесь, в коридоре, вы тогда уже спали. Ни за что не поверю, что это без ведома хозяев творится. Наверняка они таким образом подзаработать не прочь, предлагают постояльцам... ох, стыдно и говорить, что! А если и не хозяева - то сама эта... Надо отсюда съезжать.

- Не ошиблись ли вы, дорогая? - скрипучим голосом предположила старуха.

Ярла успела обогнать кумушек, и уже за спиной услышала:

- Как же, ошиблась. Эта развратная девица... - внезапно на полуслове сетование оборвалось, голос упал до шепота, но Ярла без труда уловила продолжение: - А это еще кто такая? Оружие у нее, что ли, надето на спине?..

Но и возмущение дам неведомым происшествием, оскорбившим их добродетель, и удивление по поводу ее лука - все скользнуло по сознанию Ярлы, как ненужное сейчас. Скользнуло, но не забылось совсем, как, случается, забывают ненужное многие люди. Ярла мало что забывала. Никогда не знаешь, что из показавшегося в первый момент ненужным может вдруг понадобиться.

Но сейчас ее занимало другое.

В ночной город Ярла окунулась, словно в темное непрозрачное озеро. Освещенные редкими масляными лампами улицы чем позднее, тем становилось безлюднее. Но все же не казались совсем пустыми. Что за тени бродят по ним? Кто еще охотится этой ночью?

"Что-то уж слишком сегодня нервы натянуты, - с неудовольствием подумала Ярла. - Нехорошо". Дважды она попусту хваталась за лук, но вовремя, не успев еще натянуть тетиву, видела свою ошибку. Один раз ее сбила с толку крупная бродячая собака, и Ярла со стыдом вспомнила похожую оплошность Геренова патрульного и показания незадачливых свидетелей, не вызывающие доверия. Потом заметила, как кто-то подозрительно тихо крадется вдоль стены дома. Ярла последила немного за этой тенью, затаившись за углом, но когда лук уже был в руках, поняла, что это человек. Совершеннейший человек. Ну да, не хватало только, чтобы охотник на тварей, чье предназначение защищать людей, своего подзащитного подстрелил.

- Эй! - вернув оружие на место, за спину, негромко окликнула Ярла свою несостоявшуюся мишень. - Чего тут шатаешься, ночной твари не боишься?

Человек, явно воображавший, что сам выслеживает кого-то, встрепенулся и так же негромко, но задиристо ответил:

- А ты кто, чтобы меня тварью пугать?

Когда он повернулся к Ярле, та увидела на его груди тусклый отблеск стражничьего знака. Патрульный. Вот уж лучше некуда...

- Бирг, - отозвалась Ярла. - Мы с вами, похоже, одно дело делаем.

- А-а... - протянул стражник. Ярла скорее догадалась, чем разглядела, что он глазеет на нее, как на диковину. Ладно, пусть уж лучше так глазеет, чем поймет, что она его чуть за зверя не приняла. Это уж совсем позорище было бы.

- А вы... - хотел начать какие-то расспросы патрульный, но Ярла приложила палец к губам:

- Тс-с. Не время разговоры разговаривать.

Так и разошлись.

Ну и что в таком ее дурацком состоянии виновато? Да все то же, все тот же - Талвеон Эйрский.

Но пробилось все-таки сквозь все посторонние мысли и волнения то, чего Ярла так ждала - видунье предчувствие скорой встречи с тенью. И позвало настойчиво с центральных улиц на окраину города уйти. Карта Лоретта - в памяти, со всеми основными ориентирами. Со всеми храмами... их тут не так-то много: главный на Букетной площади, еще один в братстве Священного Знака, три небольших в разных частях города, возле них Ярла побывала уже. Еще тот, заброшенный и полуразвалившийся, недалеко от которого Снорр Гуорн погиб. Все?.. Нет, не все. Еще один - в маленькой женской двухбережной обители. И это на южной окраине как раз. Туда? Туда...

Здесь уже почти и не город, только что за стенами все же. А так - дороги немощные, рощицы, где-где домишко в окружении огорода. А еще дальше - вон, темными силуэтами вырисовываются - несколько зданий побольше, одно даже в два этажа. Это сестринская обитель и есть.

Но порядочное расстояние еще до обители не дойдя, замерла Ярла, под деревом затаилась. Близко ларв, близко... Стала за дорогой следить. И точно, не подвело предчувствие. Немного совсем прождала - и вон, показалась впереди сгорбленная тень, черная среди темно-серой ночи. То на четырех, то на двух ногах движется. Перешла дорогу - и в перелесок, за деревья.

Но и Ярле деревья эти укрытием послужат. Бесшумными перебежками от одного к другому - следом за добычей. Очертания тени малость смазаны - значит, ларв в невидимом обличии, на неожиданную для себя встречу с человеком не рассчитывает. Надо, чтобы и впредь не рассчитывал...

Тут как будто и пригодились бы помощники - с разных сторон зверя обойти, окружить. Но толку-то: поначалу покажет Ярла, в каком направлении идти идти, а дальше сами не сориентируются они, куда стрелять - знать не будут. До самого последнего момента, пока зверь на них не бросится, не вцепится в горло. Это безоружных любят ларвы попугать, в истинном своем обличии показаться: для них страх человеческий - пища желанная. Ну а если вооружен человек каким оружием приметным, зверь иначе будет действовать. Скорее всего, нападет внезапно. А видуна заподозрит - может, в атаку пойдет, может, скрыться попытается. Одним словом, приходится охотнику в одиночку работать, и лучше всего не лоб в лоб на свою добычу идти, а скрыто преследовать.

Но бывает, конечно, изредка, что не в одиночку, а с помощником, который сам в бой не лезет, вроде оруженосца. Но опять же, тут непросто все. Если из стражи назначат помощника - глядишь, не захочет на вторых ролях быть, сам отличиться пожелает. А в результате только опасность на себя навлечет. Таких помощников если в каком городе и пытались навязать, Ярла отказывалась. Не назначенный тут нужен человек, друг надежный, понимающий, который соперничать не будет и "второй" ролью не оскорбится. Да где же такого сыщешь?..

Вон опять она, тень среди деревьев. Теперь уж никаких сомнений: оборотный зверь. Здоровый, неуклюжий с виду. А на самом-то деле только ему в лапы попадись - узнаешь, какой неуклюжий.

Бежит быстро, вот-вот уйдет. Видунье преследование почуял?..

Земля из-под ног все вниз и вниз уходит, под уклон. А впереди еще круче спуск - овраг какой, что ли? Глубокий, видать - от деревьев одни макушки виднеются. Но зверь-то, пожалуй, одним прыжком - и на дно оврага этого. Стрелять надо, пока не скрылся из виду.

Схватила Ярла лук, стрелу. Тетиву натянула.

"Ну вот, убьешь сейчас, и... и все, никакой для Талвеона надежды". Опять непрошеный голос в голове. И другой: "Стреляй, чего медлишь, делай свое дело!" Больно уж в последнее время много их, этих голосов. Говорят, только у сумасшедших голоса в голове...

Сорвалась стрела, слетела с тетивы. И - мимо, ушла в сторону, ларву ни малейшего вреда не причинив. Это постараться надо, чтобы так промазать позорно... Зверь услышал шорох, замер, заозирался. Ну, теперь-то уж нельзя не попасть, невозможно! Вытащила Ярла новую стрелу, но - упущен момент. Гигантскими скачками помчался вперед зверь, мгновение - и прыгнул вниз, как она и ожидала. Пока добежала Ярла до обрыва, пока присмотрелась - все, некого высматривать. Внизу не видать никого, на другой стороне оврага и подавно. Затаился ларв? Выжидает, не появится ли кто на спуске? Ну, если выжидает, так дождется. Спуск крутой, человеку прыжком не преодолеть, да каменистый. Карабкаться придется, за камни выступающие цепляясь, за ветки кустов - вот уж ненадежная опора, непонятно, как сами эти кусты на такой крутизне растут-держатся. Да поосторожнее карабкаться, если не хочешь сорваться и шею свернуть.

Спиной к врагу - это значит, приманкой сработать. Руки заняты, так хоть в зубах кинжал-стилет зажать - его всего безопаснее, у него заточенного лезвия нету... И через плечо поглядывать, готовой быть: если метнется откуда тень - от этих камней, от кустов оттолкнуться, да метнуться навстречу ей, да успеть кинжал рукой перехватить...

Но не прельстился зверь приманкой. Внизу оказавшись, перевела Ярла дух. Заново стало за свой промах стыдно. Или за то, что не совсем случайный он... Ну зачем во время свидания с Талвеоном эта мысль глупая, бестолковая появилась у нее, и теперь вот толкнула под руку? Могло бы ведь все закончиться уже... Могло бы, да не закончилось.

Так и пробродила Ярла остаток ночи по южной лореттской окраине, пытаясь снова зверя выследить. Но тот не показался больше.

***

Вейр Дарн возвращался домой поздно. Он трудился в кузнице Скьорга, и сегодня из-за срочного заказа хозяин всех работников аж до второй половины ночи задержал. Такое и прежде бывало. Скьорг не слишком-то считался с тем, что люди и отдыхать должны. Не хочешь на другого спину гнуть - так иди, свою мастерскую открывай. А денег-то на нее где взять?

Вейр проголодался. Обед, который жена с собой дала, еще засветло съел. Ну, уж она-то, Мирлен, и теперь позаботится, чтобы горячий ужин его ждал. Даже в такой поздний час. Еда у них все больше простая: картошка, да овощи с огорода, да кусок рыбы, может, и свежий хлеб. Но с голоду и простое вкусно. Вот умыться как следует, смыть с рук, с лица копоть да пот, и за еду. А потом и в постель. Вейр устал, конечно, но не настолько, чтобы сразу упасть и заснуть, чтобы красота жены его равнодушным оставила. Да, красавица у него Мирлен, тут уж повезло так повезло. Но работать ей много приходится и по дому, и в огороде. Жаль, состарит ее работа прежде времени...

Но грустные мысли эти гнал от себя Вейр. Исчезали они, развеивались. Есть у них с женой у обоих пока силы, и молодость еще не ушла. Лучше о приятном подумать. О кульке с подарками, например, который в кармане припасен. О том, как им жена и дочка обрадуются... Днем в кузницу коробейник заглядывал, всякими недорогими безделушками торгующий, ну и не удержался Вейр, купил куклу для дочки, а Мирлен - красивую шкатулку для шитья. Пустяки, конечно, а все приятно. Жене сегодня подарок отдать надо, а дочурка-то спит давным-давно, ей завтра.

Вечер прохладный. Да и вообще не жаркое в этом году лето, солнца мало, небо все тучами хмурится, а то и вовсе дождь зарядит. И на своем огородике много не вырастишь, и на ярмарках по осени купить толком будет нечего, а что привезут крестьяне, то задорого станут продавать. По всей округе только и разговоров, что про неурожаи.

Впрочем... не только. Еще про случаи эти, про убийства.

Едва подумал так Вейр - особенно холодным ветерком потянуло. Или не то, не в ветерке дело? Будто и не обычный холод, а изнутри что-то... Сам не понимая еще, что это предчувствие значит, ускорил Вейр шаг. Быстрее нужно домой...

Вроде, не из трусливых он, да и не из слабых - всегда за себя постоять умел. Сам, первым, в драку и по ранней молодости не лез, но если уж заденет кто, да еще несправедливо - не давал спуску. Но теперь вот царапнуло что-то по сердцу - страх?.. Поначалу чуть не бегом бежать заставил. Но потом приказал себе Вейр остановиться, оглядеться по сторонам. Надо же понять, в чем тут дело?

Но вокруг - ничего как будто. Точнее, все как всегда: дома с темными окнами, где-где одно светится - какая-нибудь швея засиделась, заработалась, заказ доделывает. Тишина... И до своей улицы почти уже дошел.

Дальше Вейр зашагал, но не отпустила тревога. Опять разговоры про оборотного зверя вспомнились. И про Снорра Гуорна, который неподалеку жил, через несколько кварталов. Неплохой был человек, хотя и непутевый малость. Ему бы остепениться, семью завести... да не судьба.

До Снорра-то Вейр не больно верил, что и вправду оборотный зверь в городе. Может, собака какая здоровая взбесилась, а люди добавили, напридумывали... А теперь уж не скажешь, что напридумывали. Уж Снорр-то от собаки отбился бы, тоже был не слабак. Тут волей-неволей в ночную тварь поверишь.

И вдруг совершенное ясно почувствовал Вейр на себе чей-то взгляд. И шорох услышал за спиной, шуршание шагов. Оглянулся - никого. Да что такое с сегодня ним? Переработал, что ли?

Но шум отчетливее стал. Нет, не обманывает слух. Есть кто-то позади, хоть и не видать... Пошел Вейр быстрее. Не задерживаться тут, тогда все нормально будет.

Шаги неведомые все ближе, ближе, частые, скребущие какие-то - не человек на двух ногах идет, зверь на четырех лапах... Побежал Вейр. А самому стыдно: вот, словно последний трус от опасности драпает.

Но холод в сердце все сильнее. Не только шаги, дыхание преследователя слышно... Ну не кричать же, не звать на помощь? Взрослый мужик, а будет орать, как девица истеричная.

Сердце так и колотится. Этот, за спиной, рычит, точно дикий зверь, и зловонием как будто доносит от него, как... нет, не как от зверя. Как от левобережного злого духа. От них, говорят, зловоние бывает страшное...

Стоило преследователя настоящим его именем назвать - не зверь, а дух - слабость у Вейра в ногах появилась. Злобное исчадие за ним гонится, демон с горящими глазами, с когтями, как кинжалы. Так обычно их двухбережные братья описывают... Схватит, поволочет на свой берег, и там его, Вейра, душа вечно будет мучиться.

Эти мысли окончательно лишили Дарна сил, такой ужас в нем вызвали, какой он, кажется, только в детстве испытывал, от страшных снов пробуждаясь. Бежать, бежать быстрее... Кулек с подарками из кармана выпал - но теперь-то уж какие подарки, жизнь бы спасти, вот-вот нагонит демон.

Но и в это мгновение жива еще гордость на дне души: да что же это я бегу, не спиной опасность встречать надо - лицом... Чудом каким-то заставил себя остановиться Вейр, навстречу преследователю броситься. А преследователя-то и нет. Вот тебе... Чего же тогда коленки дрожат, сердце из груди выпрыгивает? Никого нет, одна пустота. Неужели пустой улицы испугался?..

В самом деле, какая тут опасность, в двух шагах от дома, где все знакомо-перезнакомо, и люди совсем рядом, за стенами домов, мирно спят? Улица городская. А он чуть голосить не начал истошно, вот стыд-то был бы, засмеяли бы потом...

Но между домами провалы темные - оттуда и впрямь как из другого мира чернотой веет. И до пустыря этого, где заброшенный храм, отсюда не так далеко...

"Нет уж, - упрямо тряхнул Вейр головой, - не поддамся больше страху. Вот возьму да и вернусь, кулек с подарками подберу".

Только сделал шаг - бросилась на плечи тяжесть неимоверная, швырнула на землю, придавила, и такая боль пронизала спину... Но тут же и исчезла как будто, ужас всепоглощающий даже боль заглушил. Все силы собрав, попытался Вейр вывернуться, руками это неведомое, терзающее его, ухватить, тоже терзать и рвать... Но мелькнули за плечом огненные глаза, оглушило рычание, клацнули над ухом клыки - снова вернулась боль. И снова ушла, крик из горла вырваться не успел, горячим все захлебнулось, хруст... темнота.

***

Когда начало светать, явилась Ярла в старую башню, бывшую водяную - передать людям Герена, что зверя видела. Но не успела и рта раскрыть, как стражник выпалил:

- Еще одна жертва, госпожа Бирг. Сотник дождаться приказал да спросить, пойдете ли место убийства осматривать.

- Ведите, чего спрашивать...

Пока шли, стражник рассказал, что неподалеку от пустыря, где Снорра Гуорна убили, случилась беда. Ярла поняла свою оплошность. Пока она вокруг сестринской обители рыскала, думая, что около тамошнего храма зверь жертву подстережет, он к месту прежнего злодеяния возвратился. И не подсказало чутье Ярле, что туда за ним надо спешить. Бывает такое, что вовсе оно замолкает, чутье. Особенно когда на другое отвлечешься... на мысли об освобождении узников, например. И Гереновы патрульные, конечно, ночную тварь проглядели. Ну да их за это не упрекнешь. В отличие от себя...

Свернули Ярла и ее провожатый очередной раз за угол - впереди толпа. Пришли, значит... Тут уже другие стражники, и сам сотник, и из городских старшин кое-кто - всего раз их Ярла видела, но и того хватило, запомнила лица.

Плачет кто-то в голос... ребенок и женщина. Соседи их увести пытаются, да не выходит никак, женщина, как безумная, из рук рвется. Жена погибшего? Ну да, кому же и быть.

На крик зеваки собрались. Вот ведь, всегда найдутся любопытные, даже в такую рань, на такой, вроде, тихой, захолустной улочке.

Сотник заметил Ярлу, пропустить велел. Расступились люди, но неохотно. Герен прикрикнул на них, приказал расходиться. Но большинство только чуть подальше отступило, а совсем-то уходить не спешат зеваки.

Убитый, мужчина лет тридцати с небольшим, лежал посреди пыльной дороги. Шея так повернута - ни к чему и лекаря звать, чтобы устанавливал, мертв ли лежащий, и так ясно. Хотя стражники-то позвали, конечно - полагается так. Ни на Талвеона, ни на Снорра, заметила Ярла, этот человек не похож. Ну, удивляться нечему: не стоит от зверя постоянства ждать.

Двое стражников по кивку Герена повернули тело на бок, показывая Ярле глубокие раны - на плечах от когтей, на шее - от зубов. Бросился зверь на свою жертву со спины, повалил и позвоночник перегрыз.

Третий стражник появился, держа что-то в руках, протянул Герену:

- Вот, рядом тут нашел.

Сотник повертел в руках находку. Кулек, а в нем шкатулка и игрушка детская.

- Подарок, видно, домой нес, - хмуро заметил Герен.

- Куда девать-то теперь? - озадаченно почесал в затылке стражник. - Жене его отдать?..

Герен покачал головой. До того ли сейчас женщине? Вон как убивается, чуть волосы на себе не рвет, соседки ее едва-едва удерживают, увещевают, чтобы безумства какого не натворила. Такое горе на нее глубокое навалилось, что пока даже на ребенка своего внимания не обращает. Ревет девчонка, но мать ее утешать не может, не в силах, тоже соседки успокоить пробуют.

- Как доказательные вещи запишем, - решил, наконец, стражник насчет кулька.

Герен махнул рукой: пускай, да только чего тут доказывать-то?.. Взял Ярлу за локоть, не то сообщить ей что-то, не то спросить хотел, но раздался вдруг рядом знакомый голос - такой раз в жизни услышишь, и уже знакомым станет - резкий, с металлическими нотами. Прогремел - аж плачь ребенка и женщины заглушил:

- Вот, вот она, кара за наши грехи!..

Никак, отец Воллет явился на очередном людском несчастье себе лишнюю популярность зарабатывать. Ярла невольно злобу почувствовала: уж больно уверенно вещает двухбережник про грехи. Сказать бы ему, чьими тут грехами пахнет...

Ну да, сказать. И в камере через стенку с Талвеоном Эйрским очутиться. С такого как этот Воллет станется, не посмотрит, что Илленийское княжество сумеречного охотника лишится. Ему что - он ведь своим словам про "кару за грехи" наполовину верит. Или даже полностью.

- Не говорил ли я вам, что бесполезно звать наемного убийцу, называемого сумеречным охотником? Когда Творец мира решит, что мы достаточно наказаны, он сам своей милостивой волей избавит нас от напасти!

Начав эту речь, Воллет еще не видел Ярлу, но при последних словах его взгляд встретился с ее. Было бы странно, если бы он таким случаем не воспользовался:

- А-а, теперь-то вы здесь, госпожа Бирг! Теперь, когда вам тут делать нечего. А может, нечего было с самого начала? Может, напрасно вы предпочитаете действовать врозь с патрулями стражи? Где вы были, когда тварь напала на этого человека? Мыслимое ли дело доверять охоту на такое существо девице, когда и мужчины не могут справиться с ним...

Люди, которые до сих пор так и не разошлись, стали оборачиваться к Ярле.

"Ты уж определись, - мрачно подумала она, обращаясь беззвучно к Воллету, - или тут кара за грехи от Творца мира, и ждать надо, пока он милостью своей избавит, или все-таки собственными силами с тварью справляться - девицам ли, мужчинам, кому угодно".

Но это мысленно можно первого священника на противоречиях ловить, а вслух ни за что нельзя с ним пререкаться. Но и промолчать нельзя - это все равно как согласиться с ним.

- Охота - не самое простое дело, отец Воллет, - с холодной почтительностью отозвалась Ярла.

Воллет такой взгляд на нее метнул, что, кажется, истинное значение этих слов понял. "В противостояние с тобой вступать не собираюсь, но и нападки покорно не буду сносить",- такое оно было, истинное значение. Но это Воллет понял, а не толпа. Люди, когда в толпу превращаются, вообще мало что понимать способны кроме самого поверхностного. Где уж ей, толпе, к примеру, явное противоречие в словах первого священника уловить... Она одно слышит: отец Воллет против охотницы говорит - и не зря, видно. Тут же ропот поднялся, не то чтобы совсем враждебный, но неодобрительный: "Охотник... убийца".

Воллет хотел было продолжить свой монолог, адресуясь к Ярле, но сотник Герен все-таки сделал то, что собирался - отвел ее в сторону, на всякий случай сказав во всеуслышание, что им надо посоветоваться и - опять же, на всякий случай - извинившись перед Воллетом. Первый священник, потеряв своего оппонента, не потерял присутствия духа и стал произносить речь, обращаясь к горожанам.

Стражники между тем закончили осмотр места происшествия и помогли перенести тело погибшего в дом. Женщина все рыдала взахлеб, и кто-то твердил, что надо увести ребенка, твердил и твердил, вместо того, чтобы взять и увести.

Воллет вдохновенно вещал перед небольшой толпой, не желая успокаиваться. Хотел выплеснуть инстинктивную неприязнь двухбережника к видуну? Преследовал какие-то другие, более личные мотивы? Так или иначе, он дошел до того, что рухнул на колени и начал воздевать руки к небу, восклицая, что его прямо сейчас посетило некое откровение. Небольшая толпа в ответ издала что-то похожее на дружный полувздох-полустон.

- Ваша охота прошла впустую? - спросил Ярлу Герен.

- Можно сказать и так. Я видела зверя и стреляла в него, но со слишком большого расстояния - побоялась упустить из виду. В итоге промахнулась.

Скрывать свой промах она не собиралась. Это было бы позорно. Но говорить о нем Ярла старалась просто как о свершившемся факте, без извиняющихся интонаций. Хватит с нее того, что в душе она чувствует за собой вину... Это чувство, не лучшее из чувств, как знают все видуны, вцепилось в нее и, похоже, не желает отпускать. "Был ли промах-то? Или нужен тебе этот зверь живым пока?.. А человек погиб. Не из-за тебя ли?.."

Но Герен услышал не весь этот поток самокопания, а только "в итоге промахнулась", и коротко кивнул. Как мастер своего дела он знал, что когда имеешь дело с убийцами людей, будь они человеческого племени или нет, с ночными преследованиями и с оружием - ситуации возможны всякие. Относительно Ярлы с выводами сотник не торопился. Но посокрушался на свой счет:

- Мои люди были неподалеку и услышали шум, но не успели ни вовремя прийти на помощь, ни понять, в каком направлении скрылась тварь.

Герен поговорил еще немного о том, что хорошо было бы выследить зверя днем. Эта мысль все не оставляла его. Ярла и сама ухватилась бы за нее, если бы имелась хоть малейшая зацепка - ну, скажем, если бы стражники действительно заметили, в какую сторону побежал зверь, расправившись с последней жертвой. Но он явно ушел невидимым.

По всем подряд подвалам да чердакам не станешь шарить. К тому же, зверь на день может и за город убраться, притаиться в любой норе. Охотничье чутье, которое и ночью-то, случается, слабеет, как сегодня, днем еще тише становится. Днем почти на одно только видунье зрение приходится рассчитывать, но для этого хотя бы какие-то предположения о месте поисков нужны.

В таком духе Ярла отвечала Герену, про себя, впрочем, не сомневаясь, что в этой вот части города, вокруг злополучного пустыря, сотник и его люди все равно и по чердакам, и по подвалам лазить станут. Но ни отговаривать Герена, ни напрашиваться на совместные поиски Ярла не стала. Одну подсказку все-таки даже сейчас давало ей чутье: как раз в этих окрестностях зверя теперь нет.

К Ярле и Герену подошел глава лореттского старшинства Орвен Кейр - они и не заметили, когда прибыл он. Поздоровался, бросил косой взгляд через плечо на Воллета, который все еще разглагольствовал перед народом.

- Госпожа Бирг, мы с вами работать продолжаем... несмотря ни на что, - сказал Кейр Ярле и снова покосился выразительно на первого священника. - Постараемся, чтобы это... слишком далеко не зашло. То есть... какой бы то ни было неприязни против вас среди горожан не допустим.

- Да, - кивнула Ярла.

Пусть Кейр понимает это как угодно. Еще не хватало - становиться причиной "неприязни среди горожан" или распри между местными власть имущими. Вляпалась же она в этом Лоретте не пойми во что! Нет бы сделать свое дело да уехать... Но говорить все это главе старшинства Ярла, конечно, не собиралась. И вообще не собиралась продолжать разговор, поэтому и отделалась ничего не значащим кивком.

За эту ночь Ярла устала, причем не только физически. Сейчас ей просто необходимо было вернуться на постоялый двор и несколько часов поспать.

8. Крушение и обретение

Едва Ярла переступила порог своей комнаты, как заботливая Саулина, по утрам раньше всех на постоялом дворе поднимавшаяся, уже принесла ей горячей воды и спросила, позавтракает ли она в столовой или у себя. Но Ярла отказалась от завтрака вовсе - ложиться на полный желудок не любила. Попросила только травяного чаю. Не дожидаясь, когда заказ будет выполнен и не запирая двери, задернула занавеску, специально в одном углу комнаты приспособленную, и принялась за мытье. Выйдя из-за занавеси, обнаружила на столе поднос с дымящейся глиняной кружкой и несколькими ломтями поджаренного хлеба. Саулина на всякий случай все-таки заказ дополнила. А зашла тихо, точно мышка - Ярла, умываясь, плескаясь в воде, и не заметила, когда.

Устало улыбнувшись, Ярла пожевала хлебный ломтик, выпила чай и свалилась в постель.

Но проспать удалось меньше, чем хотелось бы. Часа через два в дверь тихо постучали. Ярла от этого негромкого звука тут же проснулась. И, не сообразив, что к чему, из-под подушки спрятанный кинжал выхватила. Но в проеме между приоткрывшейся дверью и косяком не неведомый враг появился, а веснушчатое Саулинино лицо с округлившимися глазами. Уж, казалось бы, куда круглее, и так круглые - а вот еще сильнее обычного распахнулись. От удивления, не от страха. В первое мгновение не успела испугаться девчонка. А во второе Ярла уже на прежнее место кинжал убрала.

Давняя привычка: перед тем, как спать лечь, квилон - под подушку, остальное оружие - в чехлы, в мешок и под кровать. Не потому что на каждом шагу злодеев опасаешься, а так... на всякий случай.

- Вы извините, но у вас, это, дверь-то не заперта была... - почему-то шепотом сказала Саулина.

Ярла про себя выругалась. Вот тебе и "всякий случай". Кинжалы под подушку прячем, а ключ в замке повернуть - это из головы, конечно, вылетело. Но вслух только протянула неопределенно:

- А-а... - провела рукой по лбу, откидывая свесившиеся на лицо волосы, потерла глаза. - Что, от городской стражи вести?

- Не-а, не от стражи, го... Ярла. Двухбережный брат к вам.

Почему-то Ярле вмиг представился Воллет, и опять захотелось схватиться за кинжал. Но тут же она сообразила, что Воллета Саулина назвала бы "отцом". И говорила бы о нем с куда более уважительной интонацией, может, добавила бы даже "сам". Трудно предположить, что кто-то в Лоретте не знает первого священника в лицо - разве что новорожденные младенцы. Да и не пришел бы сюда Воллет. Не такой он человек, чтобы напрямую действовать. Ну, а если не он, значит...

- Тот, который позавчера являлся?

- Ага, - кивнула Саулина.

- Ну чего еще принесло его?.. - понедовольствала Ярла.

- Хотите, скажу, что спите вы?

- Да ладно уж, не надо. Скажи, пусть идет.

Рубашку, в которой спала, Ярла быстро сменила на уличную. Принялась надевать штаны - и как раз в этот момент в комнату вошел Лорк. Вошел - и тут же обратно за дверь выскочил.

- Да не кусаюсь я, - бросила Ярла, затягивая на штанах шнуровку.

Но Лорк все равно выждал в коридоре столько, сколько, по его расчету, должна была длиться процедура одевания. Когда он зашел во второй раз, Ярла, наполовину скрывшись под кроватью, шарила там в поисках сапог. Это тоже можно было счесть малопристойным, но Лорк решил, что снова ретироваться в коридор будет слишком уж по-ханжески, и остался в комнате.

Когда сапоги были извлечены и надеты на ноги, Ярла произнесла:

- Извини уж, что не при параде, - и демонстративно развела руками, давая в подробностях разглядеть свой взъерошенный и полусонный облик. - Но, думаю, тебя ко мне не эстетические побуждения привели.

- Да, то есть... Это ты извини, я действительно...

- Хватит тебе заикаться, - нетерпеливо махнула рукой Ярла. - Ближе к делу давай. Да не стой, садись, - она кивнула на стул.

Лорк опять чуть было не повторил "да, то есть..." но вовремя спохватился, кашлянул и уселся. И замолчал.

- Ну, и?.. - Ярла скрестила руки на груди и подчеркнуто вопросительно, ожидающе уставилась на гостя. В другой ситуации этот Лорк здорово бы ее позабавил. Да, в другой - в которой не было бы Воллета и Талвеона, и промаха по зверю, и человека, прошлой ночью погибшего.

- Я хотел тебя попросить... Пожалуйста, расскажи мне побольше о том, что написал Талвеон, - сказал наконец Лорк.

Только теперь Ярла вспомнила, что в ее заплечном мешке лежит рукопись узника. Она переложила бумаги туда вчера вечером, когда собиралась на охоту. Конечно, уходя, дверь комнаты заперла. Но у хозяев всегда есть запасные ключи. А ложась спать, она вовсе запереться забыла... Не напрасно ли уверяла вчера Лорка, что у нее надежнее бумаги сохранятся? Можно ли в этом городе ручаться за надежность чего бы то ни было, пока тут заправляет Воллет? Возьмет да и подкупит кого - пошарить в ее отсутствие в вещах... Одной этой рукописи вполне достаточно, чтобы занять тюремную клетку по соседству с Талвеоном. Вот разве что не придет Воллету в голову такая идея - у сумеречного охотника еретические писания разыскивать. Здесь другая тактика борьбы подходит: как нынешним утром, например, в бестолковости обвинить. Хотя почему не придет?.. Такому как Воллет что хочешь придет в голову, не только обыск устроит - еще и нарочно подсунет крамолу какую-нибудь. Хозяев посулами прельстит, или соседей по комнатам... А Саулина? Нет эта не прельстится, не купится... Но кого купить нельзя - того запугать можно.

Тьфу ты, да что такое... что за город такой? Тут поживешь - пожалуй, совсем сумасшедшей станешь, звука собственных шагов начнешь пугаться. Бывают же люди на свете - как отравят все вокруг себя. Целый город даже...

Впрочем, нет, глупости. Не один Воллет во всем виноват. Ей ли не знать, что в каждом человеке всякого понамешано...

- Чего рассказывать-то? - пожала плечами Ярла. - Ты же читал уже.

- Я о том узнать поподробнее хочу, что тебе лучше всего известно. О злых духах, то есть... которые не злые духи, а... людьми порождаются.

Лорк, выговаривая это, не то нахмурился, не то поморщился болезненно. Трудно было ему, к другим взглядам приученному, это новое воззрение принимать. Ярла даже пожалела его немного. Ну что тебе стоило, двухбережный брат, чуть посильнее в свою правоту упереться? Свою, или ту, которой тебя с детства учили - это все равно... Что стоило слова еретика и убийцы теней напрочь отвергнуть? Ведь твои единоверцы одного и за человека-то не считают, а вторую недолюбливают, доверия не удостаивают...

Но если нет в человеке склонности на самый высокий алтарь свою правоту возносить, так уж нет. К другим мнениям прислушиваться обречен. И если они более разумными представляются, то свои взгляды обречен менять. А что на свете труднее быть может?..

- Ты что, хочешь, чтобы я тебе лекцию прочитала?

Невольная ассоциация с незадачливым лектором лореттской ученой общины, угодившим в тюрьму, заставила Ярлу невесело усмехнуться. А Лорк едва не сказал опять свое "да, то есть..." В последний миг только исправился:

- Я просто хочу знать то, что знаешь ты... Я же не виноват, что от рождения такими возможностями не обладаю.

Ярла снова усмехнулась.

- Тут один уже пытался известную ему истину до других донести, но двухбережные братья, - она сделала ударение на этих словах, - помогли ему перед тюремной мышью свои лекции продолжать.

- Ты виделась с ним?

Лорк чуть не спросил "Ты видела в его камере ручную мышь?" - но это вышло бы совсем уж глупо.

- Да, виделась, меня пропустили. Заперт он надежно, ничего не скажешь.

Лорк только вздохнул. Не стал оправдываться и уверять, что он не такой, как другие братья, если и был, как они, то уже не такой. Не стал убеждать Ярлу, что ему можно доверять. И рассказывать, как не по своей воле попал в братство, тоже не стал - хотя из тех его слов, "меня приютили, чтобы спасти человеческую часть моей души", можно было заключить, что двухбережники воспитывают его с младенчества.

- А ты знаешь, что мы не очень это любим - посторонних в свои знания посвящать? И не из-за того, что такие жадные и делиться не желаем...

- Откуда я могу что-то про вас знать? - с искренним сожалением и уже не надеясь на согласие Ярлы, сказал Лорк.

В который раз она мысленно взвесила противоположные соображения. С одной стороны лишняя откровенность опасна, с другой - сторонник не помешает никогда, тем более в таком городе...

Чтобы еще немного потянуть время и подумать, Ярла, бросив: "Ты уж еще раз извини", поплескала в лицо давно остывшей водой из умывального кувшина, вытерлась. Последними остатками воды прополоскала рот, высунулась из окна и, убедившись, что пострадают разве только морковные грядки, сплюнула на улицу. Наконец, решилась:

- Ладно, я буду говорить, а ты слушай. А уж то я говорю, что ты хочешь узнать, или нет...

- Кто все-таки такие те, кого называют злыми демонами, левобережными духами, как этот зверь, который сейчас в городе, например? - на одном дыхании выпалил Лорк.

При упоминании о звере Ярла недовольно поморщилась.

- Злые духи - это злые духи. Вся штука в том, откуда они берутся. Ты, видимо, уже и сам понимаешь, что ни с какого ни с берега, ни с левого, ни с какого еще.

- А откуда?

- Это тени людей. Как бы тебе объяснить... Никто из нас не идеален, да? Во всех есть и плохое, и хорошее. Но знать - одно, а видуны... замечают это, в самом прямом смысле. Но пока это просто мешанина чувств, она видится не как настоящий зрительный образ, лишь чувствуется. Ну, как свет и темнота. Ты можешь различить свет и темноту даже с закрытыми глазами, не видя их.

Ярла устроилась на подоконнике, свесив одну ногу и обхватив руками колено другой.

- Получается, вам достаточно одного взгляда на человека, чтобы понять, какой он? - спросил Лорк.

- Ну, это преувеличение. Скажем... пристального взгляда, взгляда не глазами, а... нашим видуньим чувством достаточно, чтобы понять, стоит ли человеку верить. Чтобы разглядеть, насколько проявлены его... не самые лучшие качества.

Лорк посмотрел на Ярлу так же удивленно, как Саулина, когда увидела вытащенный из-под подушки кинжал. А то и еще удивленнее. И что-то среднее между восхищением и суеверным страхом мелькнуло в его глазах. Но почти сразу это выражение исчезло, Лорк нахмурился:

- А ведь, пожалуй, с такими способностями жить не только легко... но и трудно.

- Пожалуй, - в который раз невесело усмехаясь, кивнула Ярла. - Но слушай дальше. - Она уселась по-другому, боком к Лорку, и теперь смотрела больше за окно, а на своего собеседника лишь изредка бросала взгляды. Интересно, при каких обстоятельствах в свое время отец посвятил Риттона в тайны видунов?.. - Есть такой порог, когда... когда эти нелучшие качества пересиливают, одолевают человеческое в человеческой душе, если понимаешь, о чем я. Когда тень побеждает и начинает силу набирать. С этого момента она по-настоящему видимой для нас становится. Вроде облака, к человеку привязанного. Сначала бледненькое такое облачко, потом потемнее, а потом форму приобретает, на фигуру человека-зверя похожую. И такие вот штуки некоторые люди за собой таскают, иногда по нескольку даже. Мы их называем ларвами, масками, или тенями. Кое-кто, впрочем, паразитами... а шутники - грибами. Ларвы действительно себя как паразиты ведут, силу из человека пьют, из хозяина. Чем сильнее чувства, их породившие, тем сами они сильнее становятся. Но в большинстве случаев такие связанные ларвы гибнут, исчезают, рассеиваются, когда жизни их хозяина срок приходит. И если бы вот этим все ограничивалось, не было бы сумеречным охотникам работы.

Ярла замолчала. Лорк слушал ее с таким напряженным вниманием, что не подгонять не мог:

- Но работа для вас есть...

- Да. Случается, что ларв накапливает слишком много силы. Хозяин его умирает, из этого мира уходит, а ларв тут остается. И свободным становится: связь-то с человеком разорвалась. Вот это и есть ночные твари, на которых мы охоту ведем. Отсюда и выдумки про то, что иногда покойники после смерти в обличии призраков или упырей возвращаются.

Но бывает и по-другому. Бывает, связь еще при жизни хозяина прерывается, если ларв особенно сильный. Такой становится тоже ночной тварью. На свободе они по-прежнему питаются энергией людей, только не хозяина уже, а других. Люди для них - добыча, пища. Не то чтобы в прямом смысле, не сами люди... Страх, который жертва чувствует. Именно страх, не другое. Вот, скажем, упыри кровь высасывают, такой способ убийства у них. Но это их суть так проявляется, а не то что сама кровь для них пища.

Для людей ларвы невидимыми или видимыми могут быть, по своему желанию. Когда видимы - или в своем истинном обличии предстают, или человеческий облик принимают. Но мы всегда их теми, кто они есть, видим. От нас они только спрятаться могут, но в невидимости не скроются. И под человеческой личиной тоже - сразу замечаем, что никакой это не человек. Ну вот, вроде, все я тебе рассказала.

- Нет, не все, - проснувшийся интерес Лорка было не унять. - Почему эти твари разные? Ты же сама сказала - упыри, призраки...

- Так я с тобой окончательно в лектора превращусь. По тварелогии... Ну ладно, слушай дальше. - Ярла спрыгнула с подоконника и принялась расхаживать по комнате. - Ларвов, которые для людей опасны, шесть разновидностей. Их разные чувства порождают. Ты, Лорк, - перебила вдруг она сама себя, - главное, вот что помни: я не о "плохих" чувствах вообще говорю, какого-то там праведного судью не строю из себя... О тех только случаях речь, когда эти "плохие" чувства над всем остальным начинают преобладать. Когда поглощают все, и человек о добром, что в душе его есть, забывает... Ну вот. Чаще всего, значит, дело с голодными духами приходится иметь. Их много всяких - вампиры, упыри, вурдалаки, инкубы и суккубы, каждый со своей особенностью. Но происходят все от алчности, когда она душой человека завладеет. К чему угодно алчность: к богатству или власти, например. Или же зависть, или похоть чрезмерная. Иногда даже обычное обжорство. Самые худосочные вурдалаки - от таких толстяков рождаются, бывает, которым в дверь трудно пролезть. Ну, не пойми неправильно... Не хочу сказать, что если человек поесть любит, то обязательно уж и ларва волочит за собой. Нет, это именно когда преувеличена алчность, из-под контроля выходит.

Ярла поймала себя на том, что очень уж старательно на это напирает - мол, не сужу никого... Ну, может, так оно и надо. Для видуна хуже нет самому на месте хозяина ларва оказаться, в гордыню впасть.

- Другие твари, которые часто встречаются, это как здешний наш случай. Звери, или оборотные звери, они же оборотни. Порождают их жестокость, ненависть и гнев. От страха, уныния и тоски происходят призраки. Свободный призрак чаще всего жертв своих душит. Хитрость, притворство и ложь плодят ведьмаков, эти отравлениями балуются. Или еще чем - больно уж хитрые. Себялюбие, гордыня, желание всегда правым быть неведомых чудовищ порождают...

- Чудовища и звери - не одно и то же?

- Чудовища постраннее выглядят, чем оборотни. И ведут себя немного иначе. Но не намного дружелюбнее. По большому счету, родство межу ними близкое.

Лорк задумался на мгновение, провел в уме подсчет.

- А шестая разновидность тварей - это кто такие?

- Мы их безликими зовем. Происходят они от невежества, тупости, от нежелания новые знания получать.

- У них что, действительно лиц нет?

- Ни лиц, ни морд. Больше всего они на здоровые комки шерсти похожи. - Ярла вспомнила рисунок, который в свое время рисовал отец. Именно тогда она и назвала про себя безликого "комком шерсти". И такое сравнение от истины оказалось недалеко, в чем позже Ярла на собственном опыте убедилась. Правда, до сих пор со свободным безликим ей дело всего один раз пришлось иметь. - Нападая, они не терзают, и кровь не пьют, а просто наваливаются всей тяжестью и своим весом раздавливают. Это ведь только с виду они как комок шерсти, а весят порядочно.

- Странно это, - почесал в затылке Лорк. - Ты говорила, у них у всех тела не такие, как у людей, не из плоти. А тяжесть есть...

- Есть. Настоящая или нет - не столь важно, действует-то как настоящая. - Тут Ярла могла бы добавить описание жертв нападения безликого, но воздержалась. - Всякие, знаешь, предположения на этот счет существуют... С одной стороны ларвы - духи, обычная пища не нужна им, и не плодятся они так, как живые существа. С другой - как же духа оружием можно убить, и как сам он человека убивает? Тут, говорят, в связи нашей все дело, в том, что ларвы людьми порождаются. Вот на природных духов, например, не нападают ларвы, хотя и те духи, и другие. Но не связаны они между собой.

- У Талвеона и про таких духов написано, но не много...

Ну еще бы - на нескольких листах много уместить. Теперь, конечно, Лорку и об этом понадобилось больше узнать.

- Природных духов называют еще элементалами, духами первоэлементов - воды, воздуха, земли и огня. Это ундины, сильфы, гномы и саламандры - такие имена дали им люди, сами они иначе себя называют. И даже слова "духи природы" по отношению к ним не совсем верны. Они как бы и есть сама природа. Могут воплощаться, становясь отдельными существами, а потом снова терять воплощение. Рассказывают, когда-то они людям были ближе, общались мы, как два народа одного мира. И это было доброе общение, а не взаимная охота, как между ларвами и людьми. Ларвы - не полноценные существа, а только части, обрывки худших людских желаний, обретшие силу, но обладающие ущербным разумом. Их помыслы ограничиваются стремлением убивать. Элементалы - разумные существа, рожденные миром, так же как люди. Но человек сам как бы подобен маленькому миру, у него есть свое собственное тело и своя душа. Тело элементалов - весь великий мир. А каждый отдельно взятый дух - часть души мира, которая на какое-то время от нее отделилась, но все равно крепко связана с ней и всегда в нее вернуться может.

- А почему теперь между людьми и элементалами прежней дружбы нет?

- Потому что люди себя от мира отделили. Посчитали, раз они устроены так, как устроены, значит, большой мир - что-то совсем другое, отдельное, и враждебное им. Штука-то вся в том, что как только начинаешь видеть враждебность, она действительно появиться может... Элементалы, заметив отчуждение людей, стали от них прятаться. Даже мы встречаем их очень редко, хотя для нас видимы они и в невидимости.

Духи прекратили предупреждать людей о природных опасностях, вроде штормов, ураганов и обвалов гор. Поэтому люди начали чаще погибать от таких происшествий. Страх усилил отчуждение. С появлением двухбережной веры оно еще сильнее возросло. Святые братья не знают различий между ларвами и элементалами, считают злыми духами и тех, и других.

- Но вера Двух Берегов и о благих духах говорит! - не удержался Лорк от возражения.

- Вера Двух Берегов учит во всем видеть либо добро, либо зло, хотя в действительности мало где и мало в чем то или другое существует в чистом виде. Элементалы не злы и не добры по своей изначальной сути, так же и человек рождается на свет не добрым и не злым. Но человек из-за своей замкнутой природы, которую по незнанию можно принять за отдельность, отрезанность от остального мира, может начать действовать этому миру в ущерб. Не для того чтобы навредить миру - а как будто бы для того, чтобы принести пользу себе. Это ошибка - потому что на самом деле противопоставления между миром и человеком нет, но мало кто из людей хочет это признать. Гораздо проще объявить такие "действия против" злом, напоказ осудить их - а в тайне продолжать действовать именно так. Но штука в том, что как только зло было придумано, оно появилось. И вредит оно не только миру, но и тем, кто его породил. Убивает душу, превращая ее в источник пищи для ларва. А потом этот ларв идет убивать других людей.

Ярла перевела дух, заставила себя замолчать. Слишком уж развязался у нее язык... Не за свое дело принялась - за философствования. Причем весьма эмоциональные. Хватит в Лоретте и одного философа...

Поймав на себе пристальный взгляд Лорка - более пристальный, чем хотелось бы - Ярла отвернулась. Чего этот двухбережник себе воображает?.. Что в тайные мысли ее проник? Угадал, что убийца теней из Фейрена не повзрослела до сих пор, и больно ей оттого, что не хотят люди "думать и делать плохо" перестать?

- Но ведь не только зло мы придумали, как ты говоришь, но и добро тоже, - не сводя с Ярлы почти по-детски ясного взгляда своих серых глаз, сказал Лорк.

Ну да. Чего еще ожидать - от него-то?..

- Ага, - ворчливо откликнулась Ярла, - для нас если кто ближнему своему глотку за медный грош не хочет перегрызть - так уж и не знай какое добро тут, поудивляться надо и похвалить. Ты, святой брат... не больно верь всем словам-то моим, что вот, мол, сначала так люди думали, а потом по-другому стали, и изменилось все. Сказки все это, наши, ведуньи. Легенды, предания. То есть, может, и неправда совсем. Но я тебе про элементалов говорила... У Талвеона есть друг элемнетал, сильф, ты знаешь? - неожиданно для себя перевела разговор с отвлеченных тем на действительные события Ярла. - Хотя откуда тебе знать...

- Правда? - не удивиться Лорк не мог, но тут же добавил: - Да, такой человек, как он...

- Такой, как он, сумевший восстановить ниточку порванных связей между человеческим и природным миром, конечно, может быть другом стихийного духа, - договорила вместо Лорка Ярла. - В своей рукописи он рассказывает об этих существах не голословно.

Лорк не удержался, в точности повторив вопрос, который Ярла в свое время задала Талвеону - почему элементал не поможет узнику бежать из тюрьмы? И Ярла объяснила, почему, думая про себя, как было бы хорошо, будь все так просто. Помог бы этот элементал и Талвеону из тюрьмы бежать, и ей ларва выследить - тоже из дружбы к Талвеону. Ведь узник себя отчасти виноватым в освобождении этой тени считает... свое сопротивление Воллету, то есть. Да только элементал - не волшебный помощник из сказки, который все за ее героев делает. Не так велики его возможности. И связь между миром стихийных духов и миром ларвов слишком слабая.

Лорк, выслушав, задумался о чем-то. Потом вздохнул:

- Неужели все дело в устройстве людей, в том, что свое собственное тело и душа у нас? Неужели из-за этого наше с миром единство нарушилось?

У Ярлы появилось искушение сказать что-нибудь вроде: "Нет, из-за того, что кто-то когда-то двухбережную веру измыслил с ее Творцом, который людей за нехорошие дела как малых детей наказывает, с двумя берегами, злым и благим, со всеобщей двойственностью". Но она понимала, что если и будет доля правды в этих словах, то далеко не вся правда. Ну, пусть один, двое, десятеро взяли и измыслили - а другие приняли, согласились, значит, предрасположены были к такой вере.

- Я ведь говорила уже: похоже на то, что в какой-то момент люди свое удобство, свою пользу выше всего поставили, себя господами мира стали считать, а всех остальных существ - ниже. И любые другие суждения объявили ложными.

- Выходит, и двухбережная вера тут сыграла свою роль... - это сказал сам Лорк, не Ярла. Не мог не сказать: по убеждениям двухбережников человек - "господин природы". - Но почему? Зачем все вот так?.. Почему бы святым отцам не признать, что разная философия возможна - кто во что хочет, в то и верит...

"Ну, брат Лорк, - подумала Ярла, - может, я и сама еще из детства не вышла, а ты и подавно".

- Подумай чуть-чуть, зачем "все вот так". Людьми удобнее управлять, когда они все мыслят одинаково. Проще над ними власть удерживать, повиновения добиваться. А если они еще и так мыслят, что в головах постоянно - страх наказания и чувство вины, то и совсем просто. Плохого делать не надо, потому что накажут тебя за это. А виноват ты уже тем, что далекие твои предки мятежных духов послушали, навечно согрешили и провинились. Чувство вины - страшное чувство, Лорк. Я знаю, о чем говорю.

- Оно тоже порождает ларвов?

- Подобных тем, которые появляются от страха и тоски, призракам.

- Но послушай, Ярла... Нельзя же, чтобы люди совсем не боялись наказания за свои злые дела... Есть, конечно, стража и суд - но это не сдержит всех, тогда как страх наказания в будущей жизни...

- Тоже мало кого сдержит. Ты правильно сказал - у нас есть стража, суд и тюрьмы, виселицы и палачи, и святые братья, которые грозят вечными мучениями на Левом Берегу. Но темных помыслов и злых дел что-то меньше не становится, ты уж мне поверь. От всего этого усиливается только страх, который от блага далек так же, как ваш Левый Берег от Правого. Иногда страх помогает выживать, но еще никогда и никому он не помогал жить.

- Но как же тогда...

Взволнованный Лорк вскочил со стула. Он пытался закончить свой вопрос, но не мог найти нужных слов. Сейчас он и в самом деле напоминал не то потерявшегося ребенка, не то человека, который терпит крушение.

- Что - как же тогда? Жить?..

Лорк в ответ только растерянно моргал.

Ярла остановилась перед ним, скрестив на груди руки. Они были почти одного роста, одинаково высокие. Но казалось, что она смотрит на двухбережника немного свысока, эта гордая, сильная девушка с волосами цвета меди. Но потом она вздохнула, покачала головой и сама над собой усмехнулась.

- Чего ты от меня ждешь, кого я здесь перед тобой изображать должна? Новую веру взамен прежней тебе срочно выдумать, что ли? Оставь это проповедникам.

- Нет, но... что-то же есть у тебя, у таких как ты в жизни, должно быть, особенно у таких как ты... Во что-то же вы верите? Иначе... действительно непонятно, как жить...

- А если ни во что? Если вокруг один сплошной хаос, неизвестно для чего и зачем нужный, и люди обречены задыхаться в своих темных мыслях и плодить тени - ни для чего, ни за чем, без всяких причин?

- Я не верю, что так... и что... вы, сумеречные охотники, такие... что вы так думаете.

Даже не пытаясь сдержаться, Ярла громко рассмеялась. Над Лорком, а еще больше над собой. Чего она сильнее хотела - окончательно сбить его с толку, разрушить остатки его прежних взглядов - или услышать от него это "я не верю, что так"? Хотела разубедить его в чем-то, или - чтобы он в чем-то разубедил ее?

- Не смейся, Ярла, просто скажи, во что ты веришь...

- Это для тебя так важно?

Лорк молчал уселся. Иногда он тоже умел проявлять упрямство.

- Ладно, скажу, жалко что ли, - с намеренным пренебрежением пожала она плечами. - В возможность добрых поступков не из страха наказания - вот во что я верю. В ответственность человека. Называй это свободой или несвободой - от слова смысл не меняется. Руку на живое создание мира поднимать нельзя не потому, что это плохо или за это накажет суд или кто-то еще, а потому что этому созданию будет больно так же как тебе, окажись ты на его месте. Вот. Это тебе говорит убийца, святой брат.

- Но ночных тварей, наверное, нельзя назвать созданиями мира...

- Правильно, - картинно кивнула Ярла, - дело моего оправдания я поручу тебе. А во что еще я верю... об этом не стану говорить. Вопросов о начале мира, его создателе, о том, что за пределами земной жизни нас ждет, и почему вообще живем мы, мне не задавай. Точных-то ответов все равно не знает никто, а я тем более. Есть один, который если не точными ответами, а рассуждениями своими с тобой поделился бы, да только где этот один...

Ярла осеклась, и Лорк тоже молчал. Оба понимали, кто этот "один". И новое упоминание о Талвеоне с новой силой обрушило на них всю безысходность положения: философ в тюрьме, ему грозят мучения и смерть. Чтобы как-то на другое разговор перевести, Ярла сказала:

- Я двухбережную веру совсем-то не ругаю. Мало такого в человеческой жизни, что полностью плохо или хорошо, во всем разное есть... Двухбережники ведь и о милосердии говорят, о том, что ближним помогать надо - и порадоваться можно, если кто этим наставлениям следует и взаправду помогает. Я лицемерия не люблю... Когда одним про милосердие вещают, а другим в подвалах руки выворачивают.

Ну вот, "перевела" разговор. Нет уж, не уйдешь от этой безысходности, не денешься никуда.

Лорк при последних словах Ярлы вздрогнул, и как будто испугался спросить, что она имеет в виду. Понял ли? Да как не понять... Даже если, с Талвеоном разговаривая, и не сообразил, что тот на допросе с пристрастием побывал, так все равно каждый двухбережный брат знает: к отступникам пытки применять дозволено. Для блага их душ, конечно. Чтобы отречения добиться и от власти злых духов спасти. Не иначе. И Лорк знает, всегда знал. Просто меньше думать об этом старался, или оправдания подыскивал - да не получалось... И отзывалась чужая боль в душе, потому что он-то не из тех, в ком она сладострастную тьму вызывает. А из тех, кто ее как свою собственную чувствует.

Так думала Ярла. А Лорк первую свою встречу с Талвеоном вспоминал. Как узник тогда на решетку навалился, ухватился за нее, чтобы не упасть. Да, видно, и держаться больно было - на пол сполз. Теперь понял Лорк, отчего это: палачи постарались.

- И другое еще есть, знаешь, - продолжала Ярла. - Хуже, чем лицемерие. Есть такие, кто во всем правыми себя полагают, право на власть над жизнью других имеющими. Они без лицемерия верят, искренне... ни в чем не сомневаются. Вот таким никогда не будь, такое страшнее всего.

Понимала Ярла, что Лорка-то, пожалуй, не надо тут предупреждать - не такой он. Но, начав говорить, остановиться не могла, пока всего не сказала. И не как отстраненные рассуждения звучали ее слова - мол, ай-яй, нехорошо все это. Как свидетельство опыта: взаправду страшно. Взаправду неумолимая это сила, что от безоговорочной веры в собственную правоту происходит, безжалостная. Вонзит когти в грудь и вырвет сердце, сто, тысячу сердец вырвет: так нужно, для общего блага нужно, так - правильно.

Лорк, общей их безысходностью подавленный, тоже сделал попытку тему разговора переменить:

- Ярла, а видуны магией владеют? Нужна она, чтобы ларвов уничтожать?

- Да так, знаем кое-что простенькое из естественной магии, природной. Но против ларвов, в основном, зрение наше преимущество дает. Ну и выучка, умение оружием владеть. В общем, мы почти как все другие люди. А то, что рассказывают про нас, будто мы сами наполовину ночным тварям сродни - так то суеверия. Не больше мы им сродни, чем остальные.

- Вот интересно, откуда же у вас такая способность взялась - ларвов видеть? - отчасти чтобы продолжить отвлеченную от Талвеона тему, отчасти из любопытства спросил Лорк.

Ярла парировала:

- А у тебя откуда способность видеть и слышать появилась, знаешь? Глаза и уши появились - а с ними и способности? Так себе объяснение.

- Ну, это ведь другое.

- Другое, не другое... Я уж тебе сегодня из легенд-то рассказывала, так и еще расскажу. Есть у нас такая легенда - не правдивее и не лживее других: жил когда-то давно один маг, естественные природные законы изучал, с духами-элементалами на "ты" разговаривал. Но больше всего на свете человеческую природу хотел понять, узнать истину: что же такое человек? Одним словом, не внутренности людские его интересовали, а душа... Какая она есть, и как с природным миром связана. И вот - чутье мага и знание природы подсказали ему, как составить такой эликсир, который если выпьешь, то и поймешь ее, правду о душе человеческой, и истинным знанием проникнешься. Но так уж получилось, что когда готовил маг это питье, попало оно ему на руки - немного, капелька. Он и не заметил. А когда по случайности зачесался у него глаз - прямиком туда свое изобретение и затер. Да не понял поначалу - отчего еще сильнее глаза жечь начало? Сильнее жжет - ну, он и трет сильнее. А как понял, так уж поздно: такая боль пронзила глаза, что по комнате заметался и сосуд с эликсиром опрокинул. Ну, потом-то унялась боль. Да только вокруг все иначе сделалось. Элементалов стал видеть маг, даже когда они в невидимости прятались - это во-первых. А во-вторых - глянул на себя в зеркало - уж не знаю, какие тогда были зеркала, как у нас, иди другие, но были какие-то - и увидел, что больно уж он до разных истин жаден... Не могущества ли так добиться хочет? Устыдился этих помыслов маг и решил, что надо оставить их. Но сразу-то не догадался, почему зеркало ему такую подсказку дало. Думал, так, озарило просто... До тех пор думал, пока с другими людьми не встретился, со знакомыми своими или еще с кем. В ком такой же намек на "темноту", как в себе самом, разглядел, а рядом с другими - ларвов, темные помыслы, форму обретшие. И порадовался, что сосуд с эликсиром разбил и новую порцию не стал составлять. Такую-то истину и видеть не сильно приятно, а уж проникаться ей - спасибо, увольте. Чуть было в уныние, в отчаяние не впал маг, что вот такой вот мир вокруг него. Но спохватился вовремя - тут недолго и призрака отрастить. Трудиться над собой стал, чтобы его, мир-то, принимать как есть, чтобы людям слабости их прощать, а если уж учить чему, на лучший путь наставлять - так без самодовольства, без гордыни. И еще воинское искусство постигать начал, чтобы со свободными ларвами бороться. Вот такая легенда. Такой, говорят, предок всех нынешних видунов был - мы этот его приобретенный дар унаследовали.

- Этот маг был, значит, как Талвеон? То есть, Талвеон - как он? Может и ларвов, и элементалов видеть?

- Ну, вряд ли Талвеон в точности как легендарный маг, но, да - есть видуны, которые не рождаются со своим даром, а приобретают его. Но как это делается, как этого достиг Талвеон, с помощью каких изысканий - я не знаю. Честно говоря, до встречи с ним я не сильно в истории про таких магов верила. Отец рассказывал их мне как старинные предания, которые сам знал понаслышке... Но Талвеон доказал, что это возможно, стать магом. Сам он, правда, говорит, что его способности слабее, чем у врожденных видунов. Уж не знаю, с кем сравнивал... Но если и слабее - это все равно немало. Жаль только... не так много, чтобы он мог освободиться из тюрьмы. Да, жаль, что естественная магия - не как та, про которую говорится в сказках и которая все возможным делает.

Талвеон. Опять это имя вернулось в их разговор, напомнило о безвыходности... и снова захотелось от нее отгородиться.

- А как же до этого первого видуна, вашего предка, было? - спросил Лорк.

- Слишком уж ты много от меня хочешь узнать. Может, некоторых ларвов удавалось уничтожить - я же не говорю, что для обычных людей это невозможно совсем. А может, и предка-то никакого не было, сказала же, что легенда это... А просто сколько люди на свете есть, столько и видуны. В любом случае, древних ларвов сейчас мало, в основном мы с недавно появившимися имеем дело. Получается, древних тоже кто-то истреблял. От старости-то не умирают они.

- Вы умеете древних ларвов от новых отличать?

- Да. Они, конечно, не так различаются, как старые и молодые люди. И вовсе не обязательно, что старый ларв накапливает больше силы. Если он долго бродил вдали от человеческого жилья и не получал своей пищи, страха, то, наоборот, слабее становится. Но по некоторым признакам всегда можно понять, давно ли тень на свете живет... трудно и объяснить, по каким - так, чутье подсказывает. Но, есть, знаешь, предания и о том, что, бывало, ночные твари целые деревни уничтожали. А еще - другие... совсем древние. Из тех времен, когда люди себя миру не противопоставляли. Тогда и тварей не то чтобы не совсем было, но меньше встречалось. Оно ведь как: где внешних крайностей больше, там и внутренних... А от крайностей этих, от "все или ничего" - от них и тени появляются. Но что-то ты у меня засиделся...

- За репутацию свою боишься? - попытался пошутить Лорк.

- Скорее за твою, двухбережный брат. Вам с женщинами-то общаться не очень положено.

При словах "двухбережный брат" на лице Лорка мелькнуло мрачноватое выражение. Но тут же он снова постарался шуткой ответить:

- С такими женщинами, которые штаны носят, ничего, можно.

Ярла хмыкнула. Эта шутка - шутка и есть. И никакой-то между ними двоими нет двусмысленности, никакой неловкости. Легко с Лорком, как с другом, которого знаешь сто лет. Да и он, похоже, о своем первоначальном стеснении позабыл. Вроде как и не парень с девкой они, а не пойми кто. Аж обидно. Или нет? Друзья-то, они тоже нужны.

- Засиделся я, но самое-то важное не спросил. Про этого, нынешнего зверя, известно тебе что-нибудь?

- А тебе зачем? - насторожилась Ярла.

- Да просто узнать хотел. Может, чем помочь смогу...

- Сомневаюсь.

У Ярлы появилось предчувствие, что разговор подошел к какой-то грани. К опасной грани.

- Ну, после этого-то всего, после того как столько ты мне рассказала, на столько вопросов ответила, изменилось для меня многое...

Что еще за речь? В самом деле он, что ли, упрямым быть умеет? Того гляди какие-то права предъявлять начнет. Вот еще новости!

- Слушай-ка, Лорк, не представляй все так, как будто это я тебя просвещать рвалась. Не слишком это честно, знаешь.

- Но разве тот, кто человеку истину открывает...

- Да какой я тебе открыватель истины? - перебила Ярла. - Чего-то перегибаешь ты!..

Такой поворот дел нравился ей все меньше.

- Ну, мы с тобой теперь на одной стороне получаемся...

- На какой одной стороне? Ты сначала от той своей стороны отстранись, пока-то ты еще не так далеко от своего звересоздателя Волле... - Ярла осеклась, но поздно. Вот гадство!.. Ну надо же было так по-глупому брякнуть - ведь никогда она болтливой не была, наоборот, на язык сдержанной...

На миг у Ярлы появилось подозрение, не нарочно ли Лорк ее своими глупыми замечаниями спровоцировал. Но разве мог все так точно рассчитать? Да и не похоже на него, вон, хлопает глазищами и рот от удивления открыл.

- Ты сказала Воллет?..

- Думаю, если скажу, что ты ослышался, тебя это не убедит.

- Этот зверь... связан с отцом Воллетом?

Ярла неопределенно кашлянула.

- Был связан...

Лорк выглядел искренне, до боли потрясенным. Ярле снова стало его жалко. Вот уж теперь-то он точно окончательное крушение переживает. Как ему в братство возвращаться? С его-то открытым характером не примет он такого, не смирится... Что же, получается, она и вправду "истину открыла", и за невольно просвещенного ответственность несет? Только этого для счастья не хватало!..

Но при всем своем потрясении удивленным Лорк не казался. Не обладая способностями видуна, а просто зная Воллета долгие годы, эту возможность, возможность "темноты" в мыслях первого священника, он знал.

Лорк встал было со стула, но тут же снова сел, сгорбился и сложил руки на коленях. Но головы не опустил. Нет, неправильно было бы представлять его совсем убитым горем, тщетно старающимся собрать обломки идеалов. Что-то уже заранее подготовило его к этому крушению, смягчило удар. Ну да, разговоры с Талвеоном... А может, и что-то до того. На его лице отражалась напряженная, сосредоточенная работа мысли. И Ярла не мешала ходу его раздумий, не пыталась выпроводить за дверь. И вот - Лорк в который раз поднялся и решительным тоном заявил:

- Я с ним поговорю. Я постараюсь, чтобы он все понял, попробую убедить...

Ярла готова была схватиться за голову. Нет, напрасно она посчитала, что он думает. Если такое выдал, значит, вообще думать не умеет, непонятно что у него там, в голове, вместо мозгов.

Непонятно что... Или наоборот - слишком понятно? От ее видуньего взора не укрылось с особенной яркостью вспыхнувшее в Лорке пламя "светлоты", готовности пожертвовать собой. Без преувеличения можно сказать, что это основная черта его характера. И теперь она возобладала в нем как никогда.

Во что бы то ни стало надо его отговорить. Пусть чуть поменьше станет это пламя. Как и в Талвеоне, в Лорке нет склонности к ложному фанатичному геройству. Но истинное милосердие, которое есть у них обоих, еще чаще не доводит до хорошего того, чью душу переполняет. Фанатиком в конечном счете движет себялюбие, а где себялюбие, там остается место желанию выжить, сохранить свою жизнь. Настоящая доброта заставляет забыть о себе.

Как можно скептичнее Ярла осведомилась:

- В чем это ты собрался убеждать Воллета? Хочешь ошибочность некоторых положений двухбережной веры разъяснить тому, кто всю жизнь за нее горой стоял? К душе его воззвать, к разуму? Или не понял еще, что не в самих палачах дело, что команды руки-ноги еретикам выдергивать Воллет подает? Пойми ты, его разум побежден уже. Знаешь, сколько у него теней? И одна на свободе уже. Это значит - все, грань он перешагнул, и далеко перешагнул. Грань человеческого... С тобой он так долго возиться, как с Талвеоном, не станет. Потому что - ты уж не обижайся - но, думаю, у тебя такой силы, как у Талвеона, нет. И не такой ты известный отступник. В общем, не настолько интересно с тобой.

Закончив эту речь, Ярла даже дух перевела.

- Нет, ты не понимаешь, - запротестовал Лорк. - Разве не бывает, что люди к лучшему меняются? Разве такого ты никогда не видела?

В другой раз она признала бы это охотнее, но сейчас только из нежелания врать кивнула:

- Ну, может изредка быть, что видимая тень уменьшается, а то и вовсе исчезает, просто "помутнением" становится. Но для этого знаешь какие изменения в человеке нужны? Не на словах, на деле. Надо, чтобы мысли изменились, мысли и поступки. А это самое трудное и есть. Почти никто и никогда по-настоящему меняться не хочет. Тут ведь мало сказать: вот, я виноват, простите меня, грехи отпустите. Мало одного раскаяния, даже искреннего. Себя нужно исправлять и последствия дел своих, если успел уже не самых лучших дел натворить. А это все труд страшный... И потом - ну, предположим, что вот так вот взял и исправился твой Воллет. Но свободный-то зверь все равно никуда не денется.

- Ну, свободного, будем надеяться, тебе убить удастся, - скороговоркой выпалил Лорк. - Но другие-то тени...

- Лорк, кто при жизни столько сил ларву дал, что тот освободиться смог, тот под влиянием чужих слов к лучшему меняться не захочет, не сможет, ты уж мне поверь.

Лицо Лорка исказила страдальческая гримаса.

- Что же, мы даже и не попытаемся ничего сделать? Талвеон... Талвеон и отец Воллет...

- Ну что? Что - Талвеон и Воллет?

Несмотря на то, что Лорку узник рассказал гораздо меньше, чем Ярле, ни словом не упомянул о противостоянии между собой и первым священником, которое тянулось уже год и достигло высшего напряжения в тюремном подвале, в окружении палачей - молодой человек интуитивно угадывал всю важность связи-противоборства между этими двумя людьми.

- Если отец Воллет освободит Талвеона, для них обоих это будет спасением. И больше ни одна из теней отца Воллета не превратится в свободного ларва, никогда. Он переменится.