Убийство к ужину

Эльфрида только покачала головой, немного убавила громкость телевизора, где как раз шло ток-шоу, и сунула в руку сестре пульт. Она знала: пока телевизор работает, та останется сидеть где сидит. Как-то года два назад Эльфриде чисто случайно удалось перехватить Цилли на автобусной остановке — довольно длинный путь, который она проделала со своими ходунками самостоятельно. И уж точно самый длинный за всю их совместную жизнь. Когда они вернулись домой, Эльфрида поняла причину ее вояжа: кинескоп почернел и не давал изображения. Тогда из сбережений Цецилии они купили новый телевизор. А что делать? Страшно подумать, чем могло закончиться ее путешествие…

Эльфрида бросила взгляд на часы с кукушкой — сувенир из Шварцвальда со свадебного путешествия. Время выходить. За порогом она еще раз посмотрела на хмурящееся небо, решила, что зонтик прихватила не зря, заперла замок на два оборота и с чистой совестью направилась к автобусу.

В это же время вышел из дома и Клуфтингер. Но без зонта. Во-первых, он все-таки надеялся, что дождь не пойдет, а главное — ни одного не нашел.

Клуфтингер присутствовать на похоронах не любил. Но сегодня случай был особый. Возможно, удастся высмотреть что-нибудь полезное, размышлял он, открывая дверцу «пассата». Тут ему в глаза бросился барабан, который он, конечно же, опять забыл выгрузить.

— Черт тебя побери со всеми литаврами в придачу! — от души выругался он, но времени уже не оставалось, и освобождение машины пришлось снова отложить.

Тем не менее минутку, чтобы хоть прикрыть инструмент, он нашел: как-то неприлично полицейскому появляться на кладбище с барабаном. Единственный плюс в его инструменте, с удовлетворением признал Клуфтингер, давая задний ход, так это то, что на похоронах он не требуется. Заказывая для покойника музыку, люди обходятся духовым оркестриком.

Эльфрида Зибер открыла тяжелую створку врат церкви, окунула пальцы в чашу со святой водой, быстро перекрестилась и пустила взгляд по кругу. Она всегда входила в церковь с западного портала, чтобы, продвигаясь вперед, иметь время рассмотреть всех присутствующих. А кроме того, выбрать себе место. По воскресеньям, да, по воскресеньям проблем с этим не случалось. Она обычно занимала место в пятом ряду, первое слева от центрального прохода.

Когда еще был жив муж, он садился на скамью в том же ряду справа, поближе к ней. Так было принято испокон веку: женщины сидели в левой половине, мужчины — в правой. Времена меж тем испортились, в храме даже стали появляться парочки, которые, держась за руки, садились бок о бок. Видя такое, фрау Зибер неодобрительно качала головой. Если подумать, то за всю свою жизнь она ни разу не сидела в правых рядах. Всегда слева, и все тут. Почему, она и сама не знала.

Эльфрида Зибер пригляделась внимательнее. Сегодня выбрать место будет затруднительнее. При заупокойной мессе вечно так, родственники усопшего все ставят с ног на голову, нарушая установленный порядок. Три первых ряда оставлены пустыми, там устроились обе дочери, которых она узнала по виденным фотографиям. Разумеется, на правой стороне, чего же еще от них ждать?

Присутствовало и много других людей, которых она встречала в доме хозяина: коллеги, друзья, приятели. Явился даже бургомистр со своим пресс-секретарем. Да, господин Вахтер почитался важной персоной, не без гордости заключила Эльфрида. Краем глаза она заметила, как с левой скамьи ей машет Лиина Ридмюллер, она встречала ее на вечерах ветеранов общины. В других обстоятельствах Эльфрида непременно присоединилась бы к ней, но не сегодня. Сегодня она чувствовала себя в центре событий, почти родственницей покойному, и ей не пристало сидеть где-то в задних рядах. Поэтому она с достоинством заняла место позади дочерей Вахтера, правда, все-таки наискосок, по левую сторону. Едва сев, она вытащила носовой платок, громко всхлипнула и высморкалась. Дочери обернулись. Фрау Зибер кивнула им со скорбной миной глубоко потрясенного человека.

«Перед смертью надо будет составить завещание, чтобы этому пастору ни в коем случае не доверяли панихиду», — рассеянно думал Клуфтингер во время церемонии. Он остановился у колонны возле входа, и не потому, что мест не было. При желании он мог свободно сесть, хотя на заупокойную мессу пришло необыкновенно много людей, среди которых большую часть составляли любопытствующие, — все-таки дело-то громкое. Клуфтингеру просто хотелось дистанцироваться от всего происходящего, а стоя это казалось как-то надежнее. По крайней мере он так думал.

Пастор как раз начинал проповедь. Проповедь! На вкус Клуфтингера, столь высокого звания обращение этого служителя Божьего к пастве никак не заслуживало. Клуфтингер редко бывал в церкви, но гораздо чаще своих коллег. А все из-за участия в деревенском оркестре. Освящение знамен или другие подобные «события величайшей важности» требовали обряда благословения. Клуфтингер не имел ничего против. В благостной атмосфере храма ему лучше думалось, и необъяснимым образом именно во время службы. Подчас, когда его мучили неразрешимые вопросы, он пробовал приходить в пустую церковь. Эффект оказывался нулевым.

Зато когда в последние десять — пятнадцать лет альтусридский пастор читал проповеди, Клуфтингер имел замечательную возможность думать без помех, ибо все его речи оказывались словно скалькированы и не мешали медитации. Подчас пастор вдруг начинал свою проповедь с актуальных событий вроде терактов на Ближнем Востоке или скандальных теледебатов, но быстро сворачивал в наезженную колею. Прежде Клуфтингер еще вздрагивал и заставлял себя прислушиваться, но с течением времени привык к скатыванию в никуда и даже открыл тайну проповеди: речь священника зависела от церковных часов. Сначала он сам себе не поверил, но потом провел ряд экспериментов и выяснил: часы руководили пастором. Его выступление укладывалось ровно в полчаса. Проповедь, начиная с конца воскресной службы в одиннадцать до боя часов в одиннадцать тридцать, завершалась. И сегодня — Клуфтингер мог бы поставить на что угодно — все будет в точности так. С первых слов пастора он понял: все потечет в заданном русле, невзирая на личность усопшего, и можно спокойно отключиться и подумать о своем.

Первым делом он сосредоточился на присутствующих. Дочки Вахтера не выглядели такими экзальтированными, как у него на приеме. Возможно, только теперь, когда прошел первый шок, они полностью осознали происходящее. По крайней мере обе являли собой образец искреннего переживания — в отличие от остальных, которых снедало одно лишь любопытство. Разве что Эльфрида Зибер, которую он обнаружил в следующем ряду за ними, проявляла неподдельное сострадание.

Вон Барч в стильной темно-серой двойке, осевший где-то посередине, рядом с ним Шёнмангер-старший весь в элегантном черном. А справа от него, должно быть, младший, так же дорого одетый, но егозливый молодой блондинчик. Этого сынка, как определил Клуфтингер, он в церкви не видел ни разу. Было тут и множество незнакомых лиц. И неудивительно, не каждый день удается побывать на похоронах жертвы настоящего убийства. «Слетелись, как мухи на мед, черт бы вас всех…» — чуть не высказался вслух комиссар. Не найдя среди присутствующих больше никого, кто мог бы его заинтересовать, он устремил взор к сводам храма. Росписи всегда завораживали его. Он не смог бы сказать, насколько ценна эта живопись, в ней он не разбирался. Но она была величественной, это точно.

Его взгляд задержался на изображении святого Власия, чье имя носила церковь. Святой с нимбом над головой в развевающемся одеянии с епископским жезлом и двумя свечами склоняется к испуганному ребенку. Легенду Клуфтингер знал: Власий, помолясь, спас в темнице мальчика, подавившегося рыбьей костью. Случилось это где-то в четвертом веке. В религии Клуфтингер был как раз силен. Он даже помнил слова из молитвы, возникшей в результате этой истории, которыми пастырь благословлял в завершение: «По заступничеству святого Власия храни тебя Господь от болезней горла и всяких страданий».

И вот по иронии судьбы Вахтера отпевали именно в этой церкви. «Интересно, — подумал Клуфтингер, — а Вахтер когда-нибудь получал благословение Власия? А если и получал, то действует ли оно при удушении?» Поймав себя на том, что улыбается при сей крамольной мысли, он быстренько скроил на лице покаянное выражение и перешел к молитве.

Когда после проповеди пастор зашагал к выходу, Эльфрида Зибер низко склонила перед ним голову. «Как это было трогательно, — подумала она, — он всегда находит правильные слова. О Боге и о любви, и… ну, и много о чем, как полагается доброму пастырю». Она пропустила вперед дочек хозяина и впритирку к ним пристроилась в похоронную процессию. На выходе она приметила комиссара, с которым вчера имела беседу в полиции, и собралась поприветствовать его, но тот оказался проворнее и исчез из виду. А когда она вышла из церкви, полицейский уже оказался занят разговором с бургомистром. И ей ничего другого не оставалось, как, опустив глаза, проследовать за священником на кладбище.

Клуфтингер действительно воспользовался преимуществом своей позиции и первым выскользнул за двери. Он хотел не только остаться неприметным, но и держать в поле зрения всех выходящих из церкви. Вопреки его надеждам все-таки начал сеять мелкий дождь. Клуфтингер поднял ворот своего пиджака — жена определенно нашла бы это слишком вольным для данной ситуации. Но ему сейчас стало важнее остаться сухим, чем соблюсти приличия.

На площади перед храмом собралась группа людей, которые пришли на похороны, но воздержались от посещения службы. По-видимому, они знали велеречивую манеру пастора. Клуфтингер окинул взглядом подчеркнуто элегантно одетых мужчин и женщин, предположив, что они из гольф-клуба, членом которого являлся Вахтер. Он кивнул им в знак приветствия, но ответа не получил.

Внезапно комиссар почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Так и думал, что встречу тебя здесь, — раздался бодрый басок.

Голос принадлежал Паулю, первой трубе их оркестра. Клуфтингер выдохнул. Он, конечно, обрадовался, встретив хоть одно знакомое лицо, но с другой стороны, прекрасно осознавал, что за этим последует. И оно не заставило себя ждать.

— Слушай, — Пауль понизил голос, крепче сжимая плечо, — как там у вас с расследованием? До чего-то докопались?

Клуфтингер сокрушенно посмотрел в его ясные глаза:

— Ты ведь знаешь, я не могу об этом говорить.

— Да ладно тебе! Я всего-то хочу узнать, есть ли у вас подозреваемый и все такое.

— Мы разрабатываем несколько версий, ничего более конкретного сказать не могу.

Клуфтингер поймал себя на том, что заговорил в духе пустопорожних заявлений для прессы своего начальника Лоденбахера.

Паулю тоже не понравился его тон.

— Со мной-то мог бы не выпендриваться, как с этой саранчой. — Пауль мотнул головой в сторону команды телевизионщиков с альгойского ТВ, которые расположились неподалеку.

«Только их тут не хватало», — с досадой подумал Клуфтингер.

— Знаешь, Пауль, — попытался он пустить разговор в безопасное русло, — тогда вечером я не смог прийти на репетицию.

— Знаю, знаю. Убийство и все такое. Мог хотя бы позвонить…

В голосе трубача явно слышалась обида, только непонятно — то ли на отсутствие большого барабана, то ли на невнятный ответ. А может, на то и другое.

Их беседу прервал свист: три других трубача энергично махали коллеге.

— Поговорим позже, — сказал на прощание Пауль, и это прозвучало почти угрожающе.

Клуфтингер спустился по ступеням. Из всех трех врат народ хлынул со службы. Оказывается, панихиду почтил своим присутствием даже бургомистр Дитер Хёрш, которого он раньше не заметил. Клуфтингер коротко кивнул, а тот, увидев комиссара, поспешил выбраться из толпы и направился прямо к нему. Клуфтингер осторожно огляделся, ища возможности избежать неприятного разговора.

— Клуфтингер, приветствую. Как дела? Как идет расследование? — взял Хёрш с места в карьер, он тоже не любил ходить вокруг да около.

— Привет, Дитер. Идет потихоньку.

— Потихоньку? Звучит неутешительно. У тебя уже есть подозреваемый?

Клуфтингер тоскливо посмотрел на бургомистра. С густыми черными усами, залихватски завитыми на концах, и в темном национальном костюме сегодня он выглядел еще комичнее, чем обычно. Клуфтингеру Хёрш всегда казался фигурой нелепой. Переехавший из Бремена, он носил усы с бородой и подчеркнуто фольклорные местные одежды как регалии, дающие ему, «пруссаку», легитимную власть в Баварии. А может, ему просто нравилось выглядеть клоуном.

— Дитер, ты же знаешь, я не могу говорить об этом, — с упреком сказал Клуфтингер, второй раз за утро прячась за «служебной тайной».

Бургомистру бросилась краска в лицо, он с трудом сдерживал гнев.

— Я тебе не кто-нибудь, Клуфтингер, и ты это знаешь, так что кончай со своей должностной канителью. Если в моей общине происходит нечто подобное, я не только имею право, но и обязан быть в курсе.

Хёрш буквально сверлил его горящими глазами. Клуфтингеру приходилось слышать о приступах ярости бургомистра — это повергало в ужас его подчиненных. Но сам он таковым не являлся.

— А вот мои «должностные права и обязанности» говорят об обратном. — Комиссар ухватился за слова, столь пафосно прозвучавшие в речи бургомистра. Он не привык, чтобы в его дела вмешивалась политика, а возможно, политика не интересовалась его делами, поскольку резонансных среди них и не бывало. То тут, то там до него доходили слухи о попытках влияния на следствие, замаскированных под «безобидные» советы, рекомендации и просьбы. Сам он, однако, с таким еще не сталкивался. Впрочем, наглую выходку бургомистра он тоже не стал бы ставить в этот ряд. Так или иначе, интерес чиновника к этому делу был вполне объясним. И не только тем, что во вверенной ему общине произошло зверское убийство. Поговаривали, будто Дитер Хёрш чувствовал себя призванным к великим свершениям, а попросту говоря — делал карьеру. Его манили кресла ландрата или депутата бундестага. Да и высокие посты в партийном руководстве казались не менее привлекательными. В конце концов, Хёршу, как и Клуфтингеру, скандал был ни к чему. Пусть и по разным мотивам.

Но в данный момент комиссар ничем не мог удовлетворить бургомистра. Поэтому, когда тот набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить пререкания, Клуфтингер приложил палец ко рту, глазами указывая на врата храма, откуда как раз выплывал пастор, за ним дочери Вахтера и прочие члены погребального шествия, которое направлялось к кладбищу. Клуфтингер присоединился к похоронной процессии. За спиной у него шипел бургомистр — слов было не разобрать, но имя Лоденбахера слышалось явственно.

Дождь не переставал сыпать, но когда толпа растеклась вокруг могилы, сквозь низкие облака ненадолго проглянуло солнце, а у горизонта выгнула крутую спину радуга. Могилу для Филиппа Вахтера вырыли в третьем секторе кладбища, недалеко от входа. Отсюда виднелись горы — если, конечно, погода ясная. Сегодня радуга протянулась от Цугшпитце, и до нее, находясь на этой вершине, казалось, можно было достать рукой. «Хорошо бы сейчас стоять там, а не здесь», — размечтался Клуфтингер. Он даже почувствовал, как щеки овевает легкий ветерок, а перед его внутренним взором тянулась череда путешественников, которые при восхождении машут и машут ему рукой, машут и машут… Он стряхнул наваждение и краем глаза заметил, что ему действительно кто-то машет.

Эльфрида Зибер подошла к гробу, стоящему на небольшом возвышении, сразу вслед за дочерьми Вахтера. Она уже приготовилась попрощаться с телом, как вдруг ее пронзила страшная мысль: преступление свершилось практически в ее втором доме. У нее подкосились ноги. А что, если бы в тот день у нее не было выходного? Если бы она застала убийцу склонившимся над трупом господина Вахтера? В глазах потемнело. Подумать жутко: тогда сегодня состоялись бы двойные похороны и наряду с хозяином хоронили бы и ее! В каком-нибудь дальнем углу кладбища…

Бедняга, чуть не теряя сознание, попыталась ухватиться взглядом за что-нибудь, способное отвлечь ее от необычайно яркого образа, а не то — упаси Боже! — она сейчас свалится в открытую могилу Филиппа Вахтера вниз головой. И если при этом не свернет себе шею, то уж точно помрет от срама… Опозориться на такой церемонии!

И тут прямо на ее глазах появилась радуга. «Боже, какая красота! — первое, что пришло ей в голову. — Это знамение, это точно знамение». Она увидела воочию, как душа Филиппа Вахтера поднимается по переливающемуся всеми цветами мосту на небо. Преданный друг, она провожала душу несчастного от ближнего края все выше и выше. И вдруг… И вдруг повисла мертвая тишина. Исчезли все звуки вокруг. Или тишина оглушила только Эльфриду? Поскольку прямо под радугой, по самому ее центру, чуть в сторонке от провожающих, но не так уж далеко, чтобы оказаться здесь случайно, стоял молодой мужчина. Мужчина, который был ей знаком. Мужчина, которого за день до убийства хозяина она видела с ним в доме.

Нет, в том, что к Вахтеру приходили гости, само по себе не было ничего особенного. Вот только всех его гостей — и друзей, и господ со службы — она знала в лицо. А этого нет. И еще: ее хозяин, как водится, приглашал таких посетителей в те дни, когда она занималась хозяйством. И уберется, и не помешает, потому как в остальные — приходили женщины. Нет, нет, своими глазами она «прихожанок» не видела, правда, иной раз ей попадались под руку то шелковые трусики, то чулочек, когда на другой день она начинала уборку. Но сплетен она не разносила — упаси Боже! Да и кому какое дело, господин Вахтер человек еще молодой, неженатый, мало ли кого он принимает.

А вот с этим мужчиной все обстояло не так. Вахтер неожиданно отпустил ее после обеда, сказав, что у него важные дела. Она не стала выспрашивать, не в ее это духе — совать нос в чужую жизнь. Но любопытство разбирало. И, закупив продукты, она вернулась, потихоньку, чтобы не мешать. Из гостиной услыхала громкие голоса и — чисто случайно — увидала в щелочку этого парня, который теперь стоял под радугой.

Он еще тогда показался ей каким-то зловещим. Черные глаза и черные густые брови — это она и сейчас видела. Волосы тоже черные и какие-то взъерошенные. А еще ей бросилось в глаза, что он был ужасно длинным, прямо-таки жердь. Эльфрида даже слегка струхнула и постаралась как можно быстрее унести ноги, к тому же и господин Вахтер мог ее заметить, а ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она за ним шпионит.

И все это только сейчас пришло ей в голову! Но она тут же нашла себе оправдание и списала такую забывчивость на возраст. А теперь вот тот самый молодчик стоит в нескольких метрах от нее и кажется каким-то странным. Сначала она не поняла почему. А потом ее осенило: на его лице не было и следа скорби.

И что ей теперь делать? Лихорадочно соображая, она вдруг вспомнила слова господина комиссара, сказанные в конце визита: «Если что-то вспомните, сразу сообщите мне, даже если вам это покажется несущественным». Несущественным «это» ей не казалось.

Комиссар! Вот кто ей нужен, ведь он тоже здесь. Она видела его в церкви. Эльфрида Зибер начала озираться. Да где же он? Она осмотрела ближний круг родных и близких покойного, стоящих у гроба, потом дальний круг скорбящих, пытаясь отыскать знакомые лица… Вон он! Комиссар стоял по ту сторону от могилы, левее и немного позади остальных. Он тоже смотрел на радугу. Может, следил за тем мужчиной?.. Да нет, вряд ли, ему же о нем даже не известно. Как же дать знать комиссару, что парень под радугой заслуживает внимания? Как? А ведь надо обязательно, и скорее, пока тот не ушел! Ничего лучшего ей в голову не пришло: Эльфрида крепко прижала к боку сумочку, висевшую у локтя, и полусогнутой рукой изо всех сил принялась привлекать внимание полицейского.

Клуфтингеру пришлось прищуриться, чтобы, выйдя из прострации, определить источник мельтешащего движения. В конце концов он распознал и откуда ему машут, и что это за фигура. Ею оказалась пожилая, скромно одетая женщина, в памяти всплыло и лицо: экономка Вахтера. Только вот как ее звали? Фамилия вроде Бибер… или Зибер… А имени он решительно не помнил.

Картина получалась вполне себе в духе гротеска: на краю могилы стоит хрупкая старушка в черном пальто и старомодной шляпке и, прижимая ридикюль, пылко подает кому-то тайные знаки. Объект ее экстаза стоит внимания. Он оглянулся. За спиной никого не оказалось. И только тут до Клуфтингера дошло: она махала ему!

Его щеки зарделись. Ему стало жутко неловко. Не зря он у церкви отошел в сторонку, чтобы не привлекать к себе внимание. И на тебе! Он сухо кивнул и незаметно скосил глаза направо, налево, желая удостовериться, что эта немая сцена осталась незамеченной для остальных присутствующих.

Подняв взор, он спал с лица. Особа с ридикюлем не оставила своих потуг. «Ч-черт тебя со всеми!..»

Хорошо, что пастор в это время читал заупокойную молитву и все вторили ему с опущенными головами. Клуфтингер воспользовался моментом и, приподняв ладонь, слегка шевельнул ею три-четыре раза из стороны в сторону. Он надеялся, экономка Вахтера правильно поймет вежливый жест приветствия и отвяжется от него. Вроде бы маневр удался. Но не тут-то было.

Как только хор голосов после слов «…ныне и присно и во веки веков. Аминь» смолк, все подняли головы. Фрау Бибер или Зибер жестикулировать перестала, зато теперь не менее энергично принялась трясти головой, стреляя при этом глазами.

Клуфтингеру сделалось жарко. Ну неужели эта особа до самого конца будет доставать его своими ужимками? Пожилая дама рядом с экономкой тоже начала проявлять к нему интерес, поглядывая то на Клуфтингера, то на экономку. Это было уже слишком! Клуфтингер набожно перекрестился и склонился, словно для тихой молитвы. Через пару секунд он поднял глаза так, что стало даже больно. Зато с удовлетворением констатировал: Зибер — да, теперь он вспомнил! — притихла и стояла совершенно спокойно. Со вздохом облегчения комиссар выпрямился. И вероятно, тем самым подал своей визави сигнал: она снова замотала головой. В других обстоятельствах Клуфтингер не удержался бы от улыбки, настолько нелепыми казались эти движения. С выпяченным подбородком старая женщина залихватски дергала головой снизу вверх, совершая полукруг, в верхней правой точке которого еще и подмигивала. И чем дольше длился этот круговорот, тем больше вылезали ее глаза из орбит. Седая прядь выбилась из-под шляпки и развевалась, как вымпел. При всем при этом она не отводила взгляда от комиссара.

До Клуфтингера начало доходить: экономка не просто флиртует, а подает ему знак. Но какой? Хочет что-то показать? Он огляделся, но ничего подозрительного не увидел.

Сил продолжать эту игру у Клуфтингера уже не осталось. С короткими извинениями он начал пробиваться к экономке через толпу, которая ближе к гробу становилась все плотнее. По пути он схлопотал немало неодобрительных взглядов и даже ворчания. «Могла бы и сама хоть чуть-чуть продвинуться навстречу», — беззвучно досадовал комиссар.

Наконец он достиг цели.

— Ну и?.. — прошипел он громче, чем собирался, и этим заслужил строгий взгляд пастора.

— Я знаю того хлыща, — прошептала Зибер, не разжимая губ, точно упражнялась в чревовещании.

— Ни слова не понял, — раздраженно огрызнулся Клуфтингер, — не могли бы вы выражаться яснее?

— Парня. Я знаю, — со стиснутыми зубами повторила она едва ли понятнее.

— Кого?

Вместо ответа экономка снова заработала головой, теперь резко справа налево, выставляя подбородок в одном направлении. Клуфтингер проследил взглядом, но так и не распознал, на кого она указывает.

— Черт бы вас побрал с турецким пашой туда же! — не выдержал комиссар. — На кого мне смотреть?

— Да вон на того! — неожиданно заорала Зибер во все горло и, вскинув руку, ткнула пальцем в отдаленную одинокую фигуру.

Теперь на самом деле повисла тишина, и все головы повернулись в их сторону.

Клуфтингер сглотнул. Во рту у него пересохло, в голову ударило. Он вдруг понял, кого Зибер имела в виду. И не только потому, что уж слишком одиозно выглядел молодой человек позади группы скорбящих. Нет, в его глазах комиссар разглядел страх, оттого что он обнаружен и узнан. Этот страх в глазах виновного Клуфтингер знал по опыту многочисленных задержаний.

Остальные «родственники и близкие» тоже повернулись в сторону, указуемую перстом, однако определить, кто конкретно является «тем» и что за «тот», они не могли. Клуфтингер определил, и «тот» понял, поэтому развернулся и медленно пошел прочь.

— Стоять! — крикнул Клуфтингер. — Оставайтесь на месте!

Человек не обернулся, а, напротив, побежал. До выхода с кладбища оставалось недалеко, и комиссар не желал упускать подозреваемого. Он довольно грубо отстранил Эльфриду Зибер и, работая локтями, прорвался сквозь толпу у могилы, поскольку требование «Дорогу, дорогу!» не возымело никакого действия. Люди стояли как вкопанные, от испуга их ноги одеревенели. Мысленно Клуфтингер видел себя, расталкивающего всех, кто оказался на пути; видел, как нечаянно ткнул пастора под ребра, и тот, выронив из рук молитвенник, согнулся пополам; видел, как неловко толкнул чашу со святой водой, и она опрокинулась. И все-таки ему удалось вырваться из тисков толпы. Теперь он находился неподалеку от верхнего края лестницы, ведущей вниз, к следующему кладбищенскому сектору. Обзор нижней террасы закрывала густо разросшаяся живая изгородь. Где-то за ней мелькало темное пятно. Клуфтингеру следовало поторопиться, если он хотел догнать парня, который явно моложе и быстрее его. Он решил срезать путь по прямой и помчался к лестнице, перескакивая через могилы. Убегавшего уже не было видно, но дистанция сокращалась. Между ним и лестницей оказался только один холмик свежей могилы с несколькими засохшими венками. Комиссар изготовился к последнему прыжку. И, едва оттолкнувшись от земли, понял: перепрыгнуть ему не удастся. Правая нога скользнула по мокрому гравию, корпус слегка запрокинулся назад, и уже на старте Клуфтингер потерял в скорости. Он видел, как неумолимо приближается ритуальный антураж на могиле, почуял запах пропитанной влагой, свежевскопанной земли и… Всей массой своего довольно тучного тела он обрушился на временный крест, установленный на месте будущего надгробного камня. Крест с жутким треском сломался, а у него от острой боли в колене посыпались искры из глаз, и все вокруг поплыло во тьму. «Тьму египетскую», — позже пошутит Клуфтингер, пересказывая события.

Но сейчас ему было не до шуток. Он попробовал подняться, придерживая колено, но ноги месили влажную почву, и только с четвертой попытки ему удалось принять вертикальное положение. Нетвердо держась на ногах, он умудрился еще и удариться о соседний гранитный памятник. Хромая, он поковылял к лестнице и даже спустился на пару ступеней. Но тщетные усилия! Беглеца давно и след простыл.

Клуфтингер выругался. Адская боль не отступала. Что ему оставалось? Потерев ушибленное колено, он поплелся обратно. Наверху его встретили лица, искаженные от ужаса: перекошенные рты, широко распахнутые глаза. Кажется, никто не отваживался даже дышать. Клуфтингер оглядел себя. Серые брюки от кладбищенской земли стали черными, туфли облеплены комьями грязи, но страшнее всего выглядела куртка. Правый рукав разорвался в пройме — наверное, когда он хватался за крест в попытке удержаться, — а на свисающем лоскуте зацепилась фотография пожилой дамы, прежде украшавшая крест. Увидев ее, Клуфтингер содрогнулся и безотчетно стряхнул портрет с рукава, словно ядовитое насекомое. В толпе раздался истошный крик. Клуфтингер, превозмогая боль, наклонился, поднял его и аккуратно уложил на разоренную могилу. Сухие цветы и листья с венков, облепившие ворсистое сукно, он отряхивать уже не решился.

Сейчас он многое отдал бы за то, чтобы все происходящее оказалось одним из тех дурных снов, когда ты стоишь голый, а все вокруг таращатся на тебя. У таких кошмаров есть одно преимущество: ты можешь проснуться и благополучно его забыть. Здесь так просто не отделаться. Все взгляды по-прежнему были устремлены на него. Набравшись духу, Клуфтингер все-таки собрал цветки со своей куртки и осыпал ими холмик, на котором сам недавно лежал, растянувшись во весь рост. В полном смущении он здоровой ногой еще и подгреб к нему землю с дорожки и попытался улыбнуться. Получилась гримаса. По застывшим лицам он понял: уловка не удалась. И вдруг его взгляд наткнулся на знакомые глаза, смотревшие на него с любопытством, хоть и не без упрека. Пауль со своей трубой на изготовку!

— Играйте, — одними губами взмолился Клуфтингер.

Услышать его трубач, конечно, не мог, но все понял без слов и дал знак музыкантам. Духовые грянули, и, словно от гласа иерихонских труб, люди вышли из ступора. Толпа зашевелилась, кто-то зашушукался, другие истово закрестились. У комиссара появился шанс хотя бы на время покончить с этой историей. Он решительно устремился в самую гущу, выдернул оттуда Эльфриду Зибер и, не слишком церемонясь, потащил ее за рукав подальше от гроба. Проходя мимо пастора, который пытался рукавом ризы стереть грязь с молитвенника, он шепотом скомандовал: «Продолжайте!» — и, не оборачиваясь, похромал дальше. Только скрывшись от посторонних глаз за живой изгородью, он выпустил свою жертву из рук.

Прежде чем приступить к допросу Клуфтингеру пришлось изрядно отдышаться. Под конец, однако, хоть и не сдержав короткий, но жалобный стон, он ценой неимоверных усилий заставил свой голос звучать дружелюбно по отношению к перепуганной насмерть женщине.

— Фрау Зибер… — Он сделал паузу, она энергично закивала. — Кто тот мужчина?

Она нерешительно и боязливо пожала плечами.

«Черт тебя побери со всеми турками, быть того не может!» — выругался он про себя, а вслух мягко продолжил:

— Вы не знаете этого человека?

— Н-нет… То есть да… Знать не знаю, а видала… — Кажется, стойкая Зибер потихоньку отходила от испуга.

— Кто он? — спросил комиссар уже строже, поводя головой в сторону нижнего кладбищенского сектора.

— Так вот, видала я его. Невзначай. За день до того. Он приходил к господину Вахтеру и ругался на него… — Внезапно ее зрачки расширились. — Так вы думаете… — Закончить вопрос у нее не хватило сил. При одной только мысли, что она могла столкнуться нос к носу с убийцей, слова застряли у нее в горле.

— О, черт! — Клуфтингер больше не стеснялся в выражениях.

Он вынул из кармана мобильник и стал набирать номер президиума, проклиная себя самого и свое неудавшееся преследование. Неужели он упустил преступника? Кто знает. Но как бы там ни было, этот парень явно замешан, иначе не сбежал бы. Дожидаясь ответа дежурного, он повернулся к Эльфриде Зибер, мужественно боровшейся с потоком слез, и подбодрил старушку:

— Вы молодец!

Не прошло и четверти часа, как Клуфтингер уже находился в окружении коллег. Две патрульные машины стояли перед входом на кладбище. Полицейский в форме прогуливался вдоль одной из машин, в другой коллега первого допрашивал фрау Зибер. Двое оставшихся заняли посты у выходов. Вначале, когда Клуфтингер звонил в президиум, он собирался объявить розыск, но пока говорил по телефону, сориентировался, что поводов для задержания у него нет, да и видел человека только он. Одним словом, сейчас его роль — главная. Прибыли Штробль и Майер, Хефеле оставили в конторе на связи.

— Рихард! — окликнул Клуфтингер Майера. — Похороны кончились?

— Думаю, как раз при последнем издыхании! — не задумываясь крикнул тот в ответ, и только потом до него дошел смысл собственного каламбура. Он хихикнул. Начальник, однако, его веселости не поддержал и сухо распорядился:

— Как только закончатся, возьми у людей адреса — могут еще пригодиться.

Майер кивнул и поплелся к месту погребения. По дороге он бормотал что-то невнятное в свой диктофон.

Теперь Клуфтингер обратился к Штроблю:

— Надо как можно быстрее составить фоторобот. Позвони в президиум, чтобы все подготовили.

— Уже сделано.

— Молодец! — Клуфтингер хлопнул коллегу по плечу. Хорошо, что в экстремальной ситуации есть на кого положиться.

Оба вздрогнули, когда внезапно с кладбища донесся львиный рык: «Внимание! Всем оставаться на местах! Мы должны взять данные о личности каждого из присутствующих. Те, кто может дать показания по произошедшему инциденту, должны сделать это немедленно!» Таким образом Майер приступил к возложенным на него обязанностям.

Комиссар и Штробль со всех ног бросились на кладбище, дабы умерить пыл не в меру рьяного полицейского.

Вылетев на площадку, они глазам своим не поверили: Майер взгромоздился на подиум, где еще пару минут назад стоял гроб с телом усопшего. Неужели этот идиот никогда прежде не бывал на похоронах? Полиловевший от стыда Клуфтингер бросил умоляющий взгляд на Штробля.

— Я все улажу, — успокоил тот шефа.

Комиссар вздохнул: если бы только бестактность Майера стала его головной болью, а тут все одно к одному. Он едва успел сделать несколько шагов, направляясь к полицейскому автомобилю, как позади него раздался резкий окрик:

— Стойте! Так дело не пойдет. Это уже выходит за все рамки! Мало того что вы не способны поймать убийцу отца, так вы еще превратили его похороны в цирк!

Обе дочери Вахтера догоняли его чуть ли не бегом. По их виду можно было легко определить, что они раздражены до крайности, но кричала старшая.

— Мы будем на вас жаловаться! — неожиданно присоединилась к горячившейся сестре младшая.

Клуфтингеру едва удалось сдержаться. Он понимал, обеим сейчас непросто, хотя до сих пор они не выказывали особой печали по поводу смерти родителя, особенно Юлия. Но это было уж слишком!

— А теперь послушайте меня! — На удивление самому себе, ему удалось взять такой ровный и категоричный тон, что сестры сразу притихли. — Повторяю: моя задача найти преступника. И я делаю все от меня зависящее. Надеюсь, возражений на это нет. Более того, вы обязаны оказывать мне содействие, а не препятствовать. В противном случае вы сами попадаете под подозрение…

Он тут же пожалел о последней фразе, но сказанного не воротишь. Ладно, его неудачную погоню еще удастся объяснить необходимостью. А подобное высказывание может стоить ему большой нервотрепки. Клуфтингер перевел взгляд на старшую сестру, которая буквально задохнулась… И вдруг случилось такое, чего он никак не ожидал: она разрыдалась. Слезы хлынули из глаз, будто открылись все шлюзы. У нее подкосились ноги, и она едва не рухнула перед ним. Он всегда терялся перед женскими слезами. Он не знал, как поступить, и поэтому, просто повинуясь инстинкту, сделал шаг вперед и обнял Юлию за плечи.

Всю следующую неделю настроение Клуфтингера колебалось между неземным ликованием и смертельной усталостью. С одной стороны, он радовался, что наконец-то у них есть реальный след, а с другой — след этот вел в пустоту. После похорон сразу составили фоторобот, потом опросили кучу людей. И ничего. Он уже не раз проклинал себя за нерасторопность на кладбище. Колено болело, его даже приходилось туго бинтовать, и оно не давало забыть события того злополучного дня, которые Клуфтингер охотно вычеркнул бы из памяти.

Его жена, узнав о произошедшем, буквально вышла из себя. Она не переставала его укорять и доставать язвительными вопросами вроде: не новая ли это метода полиции, развлекаться на чужих похоронах? Клуфтингер в общем-то понимал ее негодование. Весть о его «беге с препятствиями» за полчаса разнеслась по всей округе, и всю неделю только об этом и судачили. Жена жаловалась, что, куда бы она ни пошла, везде на нее таращатся, даже в булочной.

— Во всем этом есть хотя бы один плюс, — рассудительно заметил Клуфтингер. — Обсуждают мою охоту, а не охоту на меня как на преступника. — Однако, отшучиваясь, сам чувствовал себя не в своей тарелке. Постепенно на работе прекратили вспоминать этот инцидент, да и жена стала воздерживаться от этой скользкой темы. Но он все еще мучился и злился на себя за то, что мучается.

Однако гораздо больше его бесило отсутствие результата в расследовании дела. Так и осталось загадкой, кем являлся тот мужчина на похоронах, из-за чего он ссорился с Вахтером за день до убийства. Если бы экономка оказалась полюбопытнее!

Параллельно с этим велась разработка версии причастности к преступлению женщин Вахтера. Но и тут следствие далеко не продвинулось. Нашлось несколько бывших подружек убитого, и у всех имелось алиби.

Клуфтингеру пришлось утешиться достоверностью сведений о беспорядочных связях Вахтера. Только что ему с этого?

«Возможно, вероятно, допустимо…» — все еще являлись самыми актуальными словами спустя неделю после начала расследования. Комиссар вынужден был признать — дело зашло в тупик.

В довершение ко всем неприятностям его собственная жена вознамерилась исполнить свою угрозу и уехать в отпуск без него.

Такого еще не бывало. Когда она сообщила ему о своем решении, он потерял дар речи. Но и упрекнуть ее не мог. В конце концов, это из-за него сорвался их совместный отдых.

И словно такого сюрприза супругу было мало, она еще пригласила с собой Аннегрет Лангхаммер; обе дамы сговорились устроить своим мужьям «прощальный подарок»: совместный ужин семьями в честь будущих «соломенных вдов». И состояться это эпохальное мероприятие должно именно сегодня, субботним вечером в доме Клуфтингеров.

Клуфтингер встал после дневного сна, уже привычно растер больное колено и собрался похромать в ванную, как вдруг в нос ему ударил резкий неприятный запах. Он принюхался: тянуло с кухни. На кухне он нашел жену посреди горы горшков, кастрюлек, мисок и овощей.

— Готовится что-то грандиозное? — осторожно поинтересовался он.

— Ты же знаешь, сегодня у нас ужинают Лангхаммеры…

— Такое разве забудешь!

Жена благоразумно не услышала сарказма в его голосе.

— …вот и хочу приготовить нечто особенное.

— И что именно? — спросил Клуфтингер, скептически озирая груду продуктов и приправ.

Рис, лук, зелень — дело обычное, но рядом отливали чернотой маленькие штучки, наверное, ракушки — Клуфтингер понадеялся, что они лишь для украшения. А возле плиты на разделочной доске таращили мертвые черные глаза какие-то серо-зеленые ракообразные, растопырив во все стороны длиннющие усы или щупы, или как они там называются. Клуфтингер почуял недоброе.

— Будет паэлья с морепродуктами, — ласково пропела жена, большим ножом нарезая лук.

— Что-что?

— Паэлья. Испанское блюдо.

— А те чудовища, они тоже пойдут туда?

— Само собой. Это королевские креветки. А еще кальмары. — Она, не оборачиваясь, махнула рукой в сторону мойки, где лежал объемистый пакет. — И моллюски.

«Господи, спаси, сохрани и помилуй! Так, значит, те раковины — моллюски!» От одной мысли, что вся эта гадость окажется в его тарелке, у него по спине побежали мурашки.

— А нормальные закуски будут? — жалобно спросил Клуфтингер.

Жена промолчала.

— Эрика, я тебя спрашиваю, закуски ты подашь?

Теперь она повернулась и с каменным лицом отрезала:

— Нет!

Снова застучал нож, а она с наигранной веселостью продолжила напевать. Клуфтингер стоял как пришибленный.

— Подай мне пакет из раковины, — как ни в чем не бывало распорядилась супруга.

Он поколебался, потом все-таки взял пакет двумя пальцами и, брезгливо отвернув нос, двинулся к жене. Он старался не думать, что несет каракатиц, практически морских чудовищ. Протягивая ношу жене, он невольно обратил внимание на цену, и тут его прорвало:

— Ты совсем разум потеряла? Пятьдесят евро за это… за эту склизкую дрянь?

Но и жену уже достало его занудство. Она швырнула нож на стол, вырвала у него из рук пакет, выхватила из него самого маленького кальмара и сунула мужу под нос.

— Слушай меня внимательно, дорогой! В понедельники уезжаю на Майорку. Без тебя, поскольку ты страшно занят. Слава Богу, хоть Аннегрет согласилась составить мне компанию. Поэтому я устраиваю званый ужин. И готовлю вкусную еду. А если ты такой скупердяй, можешь, пока меня не будет, сидеть все десять дней на хлебе и воде, ради Бога!.. И поосторожнее сейчас, а то я могу и не вернуться!

Произнося свою гневную речь, она энергично размахивала кальмаром, его щупальца хлестали во все стороны, и казалось, что монстр живой.

Клуфтингер замер. Одно неверное слово, и ситуация выйдет из-под контроля. Он с трудом пересилил себя и, поборов гадливость, буркнул:

— И что я такого сказал? Я совсем не это имел в виду.

— Ах так? Тогда пойди и принеси поваренную книгу.

— А где она? — от неожиданности растерялся Клуфтингер.

— Где? Вероятно, на книжной полке, — насмешливо парировала жена.

Клуфтингер поплелся в гостиную. У стеллажа он понял, какую невыполнимую задачу взвалил на себя. До самого потолка без видимой системы стояли и лежали книги: большие рядом с маленькими, толстые с тонкими. Разобраться в этом хаосе не представлялось возможным.

— Сам черт ногу сломит! — в сердцах выругался Клуфтингер. — Могла бы и порядок навести тут!

— Ты что-то сказал? — крикнула Эрика с кухни.

— Сейчас-сейчас, ищу, — смалодушничал он и приступил к поиску.

Первой книгой, попавшейся ему на глаза, оказалась «Тайна семи пальм». Подле нее стояла «Любовь на Дону» плодовитого Хайнца Г. Конзалика. Он скользнул взглядом по корешкам многочисленных опусов Утты Данеллы, судя по названиям, ярой мужененавистницы: «Женщины Якоба», «Непокоренная». Дальше шли женские романы Розамунды Пилчер — эту он хотя бы знал по экранизациям. Он никогда не понимал, что Эрика находила в этих примитивных поделках. Тем не менее, завидев «Лето у моря/Бурная встреча. Два романа» в мягкой обложке, он с удовлетворением отметил: здесь она хотя бы проявила похвальную бережливость, чего за ней обычно не водилось. Его от таких фильмов воротило. По многим причинам. Во-первых, действие в них происходило в Англии, в Корнуолле, как он знал с той поры, когда жена ему все уши прожужжала, что мечтает о поездке туда. Его отношение к Англии носило столь же интимный характер, как и ее отношение к экономности. Все англичане, которые ему до сих пор попадались, даже не пытались скрыть своего откровенного равнодушия ко всему и всем. А встречал он их, как правило, на горнолыжных трассах, где они в непременных джинсах, с неуклюжей, но вызывающей манерой кататься казались неуместными. Впрочем, англичан в экранизациях Пилчер никаких не было. Их играли немецкие актеры, которых по недоразумению звали Джон, Эмили, Мортимер или лорд Саутбери, граф Мейн.

Во-вторых, эти фильмы шли в то время, когда на другом канале показывали «Место преступления». Битва за пульт заканчивалась предсказуемо. Этот сериал он должен был смотреть, и не потому, что ему нравилось — упаси Боже! Просто было приятно разражаться тирадами по поводу того, как далеки от реальной жизни эти детективы.

Однако он ценил в экранизациях Пилчер их высокий потенциал в разрешении семейных конфликтов. Если супруга сердилась на него, было достаточно сказать: «Дорогая, давай устроимся сегодня по-домашнему перед телевизором и посмотрим по второму каналу Пилчер». Проверено опытом: Эрика тут же сдавала позиции и, поскольку он не выдавал свою скуку, переходила к комментариям типа: «Правда, ведь у него такой романтичный вид…»

Клуфтингер улыбнулся, глядя на книги.

Поваренная книга тем не менее никак не находилась. Кряхтя, он опустился на колени, намереваясь пошарить на нижних полках. Все-таки какая-то система в расстановке книг присутствует, пришла в голову мысль. Не по алфавиту, как сделал бы он сам, но принцип, должно быть, существовал… У этой мысли следовало продолжение, оно только что промелькнуло где-то фоном, еще не сформулированное, но очень важное. Только вот какое? Надо сосредоточиться и ухватить мысль за хвост. Он не решался даже шевельнуться, чтобы не нарушить той позы, когда она блеснула, и постарался очистить голову от всего постороннего. И награда нашла своего героя. Он стукнул себя по лбу:

— Ну конечно! Как же я, дурак, сразу не заметил!

Игнорируя пронзившую колено боль, он резко вскочил и бросился в прихожую, схватил ключи, крикнул в сторону кухни: «Я скоро вернусь!» — и входная дверь захлопнулась за ним. Вопроса «Куда ты?» он уже не услышал.

Когда Клуфтингер открывал дверь в квартиру Вахтера, руки у него мелко подрагивали. Он очень волновался. И не потому, что терзался угрызениями совести из-за своей невнимательности. Корить себя он будет позже. Его воодушевляло ощущение, что он вот-вот поймает удачу. Он любил это возбуждение, этот азарт. Не азарт охотника, идущего по следу жертвы, нет, Клуфтингер знал это наверняка, хотя никогда не ходил на охоту, да и буйной фантазией не отличался. Скорее наэлектризованное предвкушение. Как бывает после ответственного и удачно пройденного экзамена, результатов которого еще не знаешь. И вот сейчас он держит конверт с итоговым вердиктом в руках. Остается только его открыть.

Клуфтингер толкнул дверь в гостиную и осмотрелся с порога. Очевидно, у дочерей Вахтера до уборки пока не дошли руки. Хорошо. Все оставалось на своих местах, как в день убийства. Кроме трупа, конечно. Он не торопился входить. Вначале надо перепроверить первое впечатление. Через пару секунд он удовлетворенно кивнул: все правильно.

Да, именно здесь, в этой комнате, происходила борьба не на жизнь, а на смерть. Но совершалось и кое-что другое. Оно до сей поры ускользало от его внимания, или он не смог правильно истолковать это. Но теперь у него открылись глаза: здесь что-то искали. На книжных полках. И нет сомнений: действовал именно убийца.

Комиссар подошел к стеллажу, осмотрел книги, валявшиеся на полу, и прорехи в стройных рядах. Вахтер оказался его единомышленником: он аккуратно расставлял свое литературное богатство строго по алфавиту Клуфтингер поднял с пола разбросанные томики и водворил их точно на предназначенные места.

И только тут он обратил внимание: и авторы, и названия относились к более академической сфере, совсем не так, как книги в его собственном доме. Завершив кропотливый труд, он издал победный клич, наслаждаясь ожидаемым триумфом. На стеллаже зияла лишь одна расщелина.

Пришлось снова раскорячиться на коленках, чтобы осмотреть монолит корешков справа и слева от нее. Все корешки были одного цвета: темно-синие с золотым тиснением. Это оказались альбомы: толстые и тяжелые. Он вынул один. На переплете, тоже золотом, вытиснены даты: 1959–1969. Клуфтингер открыл альбом на последней странице. На большой фотографии — молодая пара. Мужчина — определенно Вахтер. Но, черт побери, то ли он всегда выглядел старше, то ли хорошо сохранился с возрастом, с завистью подумал Клуфтингер. Розоватая манера изготовления снимка была ему знакома по собственным фотографиям шестидесятых годов. Он взял следующий том: годы от 1947-го до 1958-го. Так он проверил временные отрезки на обложках — один альбом за другим. Всего их оказалось четыре. Не хватало фото с 1970 по 1986 год.

Клуфтингер забрал имеющиеся в наличии с собой и поехал в президиум.

— Что, жена тебя таки выгнала?

Сначала Клуфтингер не понял, по какому поводу шутит дежурный полицейский, потом до него дошло: дело оказалось в стопке альбомов, которые он тащил охапкой, прижав для верности подбородком. Комиссар выдавил из себя улыбку и пробормотал то, чего дежурный в любом случае не мог расслышать за пуленепробиваемым стеклом.

— Чего-чего? Что ты говоришь? — Полицейскому очень хотелось узнать ответ, но он услышал только, как за начальником захлопнулась тяжелая дверь.

Клуфтингеру сейчас было не до праздной болтовни с коллегами. Он даже не стал дожидаться лифта, коим обычно не пренебрегал, поднимаясь к себе на третий этаж, а похромал вверх по лестнице. Слишком уж он оказался возбужден.

В кабинете, с облегчением свалив ношу на письменный стол и переведя дух, он разложил альбомы по годам и оставил место для недостающего. Удобно расположившись в кресле, он приступил к изучению жизненного пути убиенного с первых шагов: 1947–1958. Первыми его взору предстали черно-белые снимки младенца, вероятно, Вахтера. Фотографий оказалось много, они отражали все этапы взросления: первые шаги, первый класс, первое причастие… Вроде ничего особенного, и все-таки. У Клуфтингера таких не имелось. По всей видимости, родители Вахтера были очень состоятельными людьми, об этом свидетельствовало не только качество снимков, но и все запечатленное на них. Вот, к примеру, «мерседес», за руль которого усадили розовощекого упитанного карапуза в дорогом костюмчике.

Клуфтингер листал страницу за страницей, несмотря на то что не думал найти в этих годах каких-то важных подсказок. В принципе он не ждал этого ни от каких фото: само по себе уликой являлось то, что преступник унес один альбом. Теперь надо выяснить, чем Вахтер занимался в тот промежуток времени. Тем не менее он продолжал смотреть. Фотографии увлекли, у него даже создалось впечатление, что по ним он узнал куда больше о личности покойного, чем от родственников, коллег и знакомых.

Подошла очередь второго периода: 1959–1969. Фото стали цветными, на некоторых юноша Вахтер в модных шмотках изображен рядом с «порше-кабриолетом», иногда с той или другой девицей. Да, его родители определенно не бедствовали. Судя по хронологии, в это же время Вахтер служил в бундесвере. Клуфтингеру вспомнились его годы в «бунде»: на скудном денежном содержании было не разгуляться.

Девушки вообще стали появляться на фотографиях довольно рано, и Клуфтингер не смог бы сказать наверняка, липли они к довольно симпатичному парню или их притягивал спортивный кабриолет.

Заканчивался этот альбом снимками, на которых Вахтер позировал то на фоне статуи Свободы, то в каких-то каньонах, на других — перед Эйфелевой башней и большим дворцом, показавшимся комиссару похожим на дворец английской королевы. По-видимому, после службы в вооруженных силах Вахтер резвился в многочисленных зарубежных поездках.

Перевернув последнюю страницу, Клуфтингер попробовал представить себе, чем могли быть наполнены следующие семнадцать лет жизни Вахтера, украденные из его архива. Он посчитал: если дочерям тридцать и двадцать шесть лет, значит, они родились в этот период, и среди прочих должно быть много их детских фотографий. Так, что еще? Первые успехи в профессии? Женщины? Кто знает… Теперь комиссар знал наверняка: ключ к совершению преступления следует искать в прошлом.

В альбоме за 1987–1995 годы появились первые знакомые лица. На одном фото Вахтер стоял рядом с владельцем Шёнмангером перед молокозаводом, который в те времена оказался представлен одним промышленным корпусом. Клуфтингер хорошо помнил, как обсуждалось в деревне строительство нового здания. Многие называли его «гигантским перевернутым выменем», поскольку покатая крыша завершалась четырьмя трубами, очень похожими на соски. Но на этой фотографии рубежа девяностых, как определил комиссар, нового сооружения еще не было и в помине.

Снова череда женских лиц — все симпатичные и лет на двадцать моложе Вахтера. Да, этот альбом еще сослужит службу в расследовании.

Последний том с надписью «1996—…», как и ожидалось, продолжил ту же серию. Единственное, что выпадало из общего ряда, — это фотографии Вахтера с младшей дочерью и младенцем, явно сделанные в Италии. Только сейчас комиссару пришло в голову — ни одного снимка старшей дочери, за исключением детских, в альбомах не имелось. А в семейных снимках из Италии тоже не было бы ничего необычного, если бы не тот факт, что лишь на них Вахтер выглядел счастливым.

Комиссар оторвал взгляд от талмудов и вздрогнул, увидев перед глазами циферблат. Званый ужин в благородном доме уже начался. Суетливыми движениями он свалил альбомы в верхний ящик стола и запер его на ключ. Чуть не кувырком катясь вниз по лестнице, он умудрился еще набрать номер Штробля. Не будь форс-мажора, он позвонил бы ему из кабинета, ведь мобильная связь стоит так дорого! Но сейчас каждая секунда на счету. Каждая секунда, способная умерить праведный гнев супруги, и Клуфтингер поступился принципами экономии. Штроблю он в несвойственной ему многословной манере сообщил, что дело не терпит отлагательств, по большей части имея в виду ситуацию, в которой сам оказался, и только подъезжая к ледовой арене, смог растолковать о необходимости на следующее утро непременно вызвать к нему обеих дочерей Вахтера.

Дверь собственного дома Клуфтингер открывал с еще большим трепетом. Из гостиной доносилось звяканье ножей и вилок вперемежку с хохотом. Значит, как он и подозревал, Лангхаммеры уже прибыли и застолье началось. Ч-черт, это усложняло его положение. С другой стороны, в каком-то смысле даже полегчало. Раз гости здесь, его благоверная не станет метать при них громы и молнии. По крайней мере отсрочит казнь.

Но чувство благодарности к визитерам, как и следовало, оказалось мимолетным. В конце концов, не так уж он и проштрафился, поэтому им было бы лучше находиться там, где и следовало: в своем доме.

Положив руку на дверную ручку, он понял: ему давно уж приспичило, но отступать не в его правилах. И, набравшись духу, он смело сделал шаг вперед. Все звуки мгновенно стихли.

— А… Все уже в сборе. Привет, привет, — медоточивым голосом раскованно пропел Клуфтингер, чмокнул жену в щечку и взгромоздился на свое неприкасаемое место — каминное кресло. Он почувствовал себя тем мальчишкой, который непринужденным свистом расчищал себе путь в винный погреб. Жена промолчала, но ее сверлящий взгляд так и застрял у него в мозгу. Заприметив, хоть и не сразу, растерянные лица гостей, он содрогнулся: черт, нарушил предписанный этикет, не подал гостям руки! И это при том, что Лангхаммеры — чем задолбала его жена — всегда обходятся друг с другом и с ближними «так солидно, так современно и так стильно». Ладно, одно к одному, но, как бы то ни было, он уже сидит во главе стола.

— Ах, господин Клуфтингер, мой дорогой, как жаль, вы пропустили потрясающий, незабвенного вкуса супчик! Ах, Эрика, что там были за приправы? Ах, шафран! Да-да, это основная приправа. Потрясающе! — запел Лангхаммер, прогоняя неловкость, повисшую при появлении хозяина дома.

Но Клуфтингера не собьешь. Из всего потока словоизвержения он вычленил главное: этот шут называл его жену по имени! Страшно себе представить, что тут у них происходило в момент «брудершафтов»! В его отсутствие. Поэтому все его грехи компенсировались эдакой неслыханной фривольностью. Так что, дорогая, квиты!

— Да? Уже? — все, что смог выдавить из себя Клуфтингер; «мой дорогой» он предпочел пропустить мимо ушей и снова изобразил добродушную улыбку.

— А позволено ли будет спросить… — Лангхаммер озарил всех интригующей улыбкой, — не ходили ли вы снова по криминальной дорожке?

Клуфтингер скривился. Шуточка так себе. Но достойно ответить он не успел, поскольку жена взяла у него из-под носа тарелку для первого со словами:

— Она тебе уже ни к чему.

Теплоты в ее голосе не чувствовалось. Четкий сигнал предостережения, который он понял правильно, поэтому и на тираду Лангхаммера ответил односложным «Да».

По крайней мере избежал повинности есть этот суп со слизняками. Не то чтобы он не доверял кулинарному искусству жены, нет, тут она занимала, честно, второе место после его матери. Но то, что она сотворила сегодня! Не нормальную еду, а блюда из чудовищ, которыми он ужасался в фильмах, да еще приправленные сомнительными специями из стран, куда он даже под страхом смерти не согласился бы поехать.

И что все эти люди имели против клецек из манной крупы? Или привычных белых баварских колбасок? Или яичной лапши? Клуфтингер был свидетелем того, как доктор щеголял на традиционных праздниках в дурацких кожаных штанах, но что касалось еды, он всегда воротил нос от национальной кухни. Клуфтингер мстительно усмехнулся своим мыслям, но выразить их вслух не решился.

— Глядя на вас, можно предположить, что преступник у вас уже в кармане, — возобновил светскую беседу Лангхаммер. — При тех налогах, которые с нас стригут, нет ничего удивительного, что полиция так быстро проводит расследования.

Доктор в ожидании аплодисментов огляделся по кругу. Война. Этот хлыщ явно жаждет кровопролития…

— Поешь, — быстренько вырвала его жена из кровожадных картин сатисфакции, сунув под нос тарелку.

В животе и правда урчало. Он взялся за вилку, ковырнул бесформенную массу, сделал своей второй половине куртуазный комплимент и только потом обратился к Лангхаммеру с удивленным «хм», будто не расслышал. Довольный собственной уловкой и пораженный пикантным вкусом иноземной еды, он подцепил второй кусок и отправил его в рот.

С Лангхаммера мигом слетела спесь:

— Так вот, я имел возможность первым осмотреть труп, и в любое время вы можете обратиться ко мне. Хотя понимаю, у вас и своих специалистов хватает…

«Все-таки не может слезть со своего конька», — отметил про себя Клуфтингер.

— А Штробль пошел на поправку, — вышел Клуфтингер на новое поле битвы неожиданно для противника. Он знал, что коллега лечился у доктора по поводу болей в пояснице.

У обеих дам перехватило дух.

— Штробль? Это хорошо. Так кто же все-таки убил? — На этот раз Лангхаммер не отличился красноречием и даже не вспомнил пациента.

— В процессе расследования я не могу раскрывать имеющиеся данные. Это вам, знаете ли, не телевизионный детектив. Мы занимаемся реальным делом. Впрочем, вы не обязаны знать все тонкости работы полиции, — добавил он менторским тоном, будто проводил школьную экскурсию по президиуму.

На минуту все умолкли.

— На Майорке, говорят, прекрасные пляжи, — внезапно подала голос Аннегрет.

— Да, да, мужу они тоже понравились по проспектам, когда мы ходили в турагентство, правда, милый? — соврала Эрика.

Клуфтингер, будто в тумане, кивнул. Еще ни разу жена не называла его «милым». Он не на шутку разволновался.

— Вкусно, дорогой? — продолжила она в том же духе.

Он чувствовал, собирается гроза, она назревает и готовится разразиться на его голову после ухода гостей. И никакая предосторожность делу уже не поможет. Ему позарез требовался глоток чего-то покрепче. Возле своей тарелки он обнаружил бокал красного вина и с отвращением поморщился. Зачем тратить деньги на такое чертовски дорогое пойло, если никто из них не пьет вино, а ему оно — просто поперек горла. Клуфтингер молча поднялся и пошел на кухню. Жена последовала за ним. Не удостоив муженька даже взглядом, она поставила тарелки в мойку и только на выходе прошипела:

— Тебе осталось еще громко рыгнуть, высморкаться в салфетку, и выступление будет завершено.

Он, конечно, ожидал грозы, но столкнулся с чем-то похуже. Против метания громов и молний у него с годами уже выработался иммунитет и эффективная технология громоотвода, в основе которой лежал преданный собачий взгляд. Но такой поворот оказался неожиданностью. Клуфтингер стоял посреди кухни, растерянный и обиженный. Он же не сделал — и даже в мыслях не имел — ничего плохого. Это Лангхаммер постоянно цеплял его и лез на рожон. Она не могла этого не видеть!

Он вынул из холодильника пиво, снял с полки глиняную пивную кружку, предназначенную для особых случаев, и с нечистой совестью, но твердой решимостью исправить положение дел и оказать гостям должное уважение направился в гостиную.

Там беседа о предстоящей поездке была в полном разгаре, а от скверного расположения духа его жены вроде бы не осталось и следа. Она оживленно обсуждала с подругой погоду на Балеарских островах. Клуфтингер налил себе пиво и отодвинул подальше бокал риохи. Заметив нацеленный на него взгляд, полный недоумения, он сказал в свое оправдание:

— Что-то в последнее время у меня от красного вина изжога. — И с разочарованием вынужден был признать, что желаемой цели не достиг.

— Знаешь, Эрика, — подала голос Аннегрет, — а хорошо бы нашим «соломенным вдовцам» объединиться в отсутствие жен. Например, вместе покухарить, как думаешь? А то ведь совсем отощают, пока мы там будем наслаждаться экзотическими кушаньями.

— Великолепная идея! — подхватил доктор с неподдельным энтузиазмом. — Что скажете, Клуфтингер?

Клуфтингеру даже показалось, что он это всерьез, но нет, быть того не может!

— А? Да, конечно. Было бы неплохо… — пробормотал он, покрываясь липким холодным потом.

— Ну, пару-другую фунтов моему-то не помешало бы скинуть, — нежно улыбнулась Эрика и погладила супруга по животу, который любовно называла «пивным животиком», а наедине величала мужа «пузанчиком». Коллеги за спиной шутили, что он перекинул ранец вперед. Клуфтингер решил смириться.

Лангхаммер осклабился. На мгновение повисла тишина. Хозяин дома, каковым он себя сегодня, правда, не чувствовал, воспользовался моментом и поднялся со словами:

— Так мило, что вы к нам сегодня заглянули…

— Раз уж ты встал, принеси блюдо с сыром из холодильника, — прощебетала жена, тем самым наголову разбив его усилия элегантно свернуть посиделки.

— Сыр полезен, особенно на сверхсытый желудок. Прекрасно, прекрасно! — возликовал Лангхаммер, когда Клуфтингер вернулся.

Эрика начала рассказывать, как непросто оказалось купить настоящий испанский сыр, как она отыскала его в единственной в городе лавочке с деликатесами…

Клуфтингер закатил глаза, но удержался от замечания по поводу цены.

— Я знаю этот магазинчик. Ах, Эрика, у них бывает бесподобный пармезан, отменной выдержки, stravecchio[2]. Вы непременно должны купить на пробу.

У Клуфтингера в голове не переставал щелкать калькулятор, он все еще пытался хотя бы грубо подсчитать стоимость ассорти на блюде, поэтому сырный экскурс доктора воспринимал лишь обрывками. До него доносилось: «выдерживают в пещерах», «кристаллы соли», «два года естественного вызревания» и определения типа «превосходный, редкостный, изысканный».

— Вы ведь тоже не откажетесь от хорошего куска пармезана, а? Господин комиссар? — вырвал его из математических упражнений Лангхаммер.

Но вырвал не совсем. Из обращенного к нему вопроса «господин комиссар» уловил только то, что доктор просит пармезана.

— О, конечно. По-моему, у нас в холодильнике еще остался. Я принесу, если хотите.

У жены округлились глаза, но она принудила себя к снисходительной улыбке и мягко заметила:

— Но, дорогой, он же тертый!

Гости принялись хохотать. Клуфтингер не понял причину их веселости, однако по напряженной позе жены увидел, что снова сел в лужу. Он попробовал реконструировать ход событий. Значит, так: речь шла о пармезане… в холодильнике действительно лежат пакетики этого сыра как готовой приправы к спагетти, кстати, единственного «экзотического» блюда, которое он употреблял регулярно и с удовольствием… Правда, он не слышал, чтобы содержимое пакетов ели «кусками»… Так вот в чем дело!

— Ха-ха-ха! — Клуфтингер присоединился к общему веселью, будто так остроумно пошутил намеренно.

— Знаете что, дорогой мой, заходите ко мне на следующей неделе. Побалуемся сырком, разопьем бутылочку доброго вина, — отсмеявшись, предложил доктор.

— Лучше уж вы ко мне, попотчую вас клецками с сыром по-швабски, — выпалил уязвленный Клуфтингер и прикусил язычок. А что, если его ирония будет воспринята всерьез? Он же в жизни не готовил клецек.

— Только если обещаете не посыпать их вашим пармезаном из пакетиков…

Когда стих очередной взрыв хохота, снова стало тихо.

— После третьего затишья по домам пора, дружище, — пошутил Клуфтингер в надежде, что гости прислушаются к народной мудрости.

Стало тихо.

Ему уже не терпелось остаться дома наедине с женой, чем бы это ни грозило в завершение вечера. Но его мечтам не суждено было осуществиться. Тишина повисала еще не раз, однако Лангхаммеры оставались к «народной мудрости» равнодушны. Откланялись они лишь ближе к полуночи.

— Значит, договорились, — хлопнул его доктор по плечу, — я загляну, и мы — два «холостяка» — устроим славный мальчишник.

К этому времени воля Клуфтингера оказалась уже окончательно сломлена, и он обреченно буркнул:

— Жду с нетерпением.

Что такое настоящая тишина, он узнал, когда они остались дома вдвоем и жена молча начала убирать со стола.

— Давай помогу, — предложил он.

— Давай, — индифферентно согласилась она и удалилась в ванную.

Настаивать на выяснении отношений Клуфтингер благоразумно не стал. Покончив с мытьем посуды, он с удовлетворением констатировал, что его самые страшные опасения не сбылись: в гостиную его с подушкой и одеялом не выселили. Значит, надежда еще оставалась.

Когда Клуфтингер наконец добрался до постели, Эрика сделала вид, будто уже спит. Он ласково погладил жену по плечу. Она легонько вздохнула, и это послужило знаком: «грубиян и деревенщина» не так уж бесповоротно отвергнут.

Пробудившись воскресным утром, фрау Клуфтингер уловила аромат свежесваренного кофе. Она накинула халат и прошла в гостиную. По выходным в отличие от будней они завтракали там. Сегодня стол уже был накрыт, и в дверях показался супруг с кофейником. Это появление растрогало жену даже больше того, что она увидела на столе. Милее свежих булочек, за которыми муж специально съездил в самую рань, милее стакана выжатого апельсинового сока, ее любимого, милее блюда с фруктами, придвинутого к ее тарелке. Кофейник, который он держал в руках, они использовали только по большим праздникам: в Рождество, на Пасху, на юбилеях, когда за столом собиралась родня.

Обычно Клуфтингер не мог взять в толк, чем плох удобный и практичный стеклянный сосуд из кофеварочной машины, которым они пользуются ежедневно, и каждый раз изображал недоумение, объясняя жене, насколько нецелесообразно переливать кофе, к тому же в холодный фарфор, где вдобавок не видишь уровень жидкости. И вот он по собственной инициативе взял «правильный» кофейник. Только ради нее. «Не такой уж он бездушный чурбан, как кажется, — думала фрау Клуфтингер. — Это только оболочка грубая». Она расцвела навстречу ему улыбкой, мягко тронула за плечо. И Клуфтингер понял: гроза, собиравшаяся вчерашним вечером, окончательно разогнана утренним солнечным лучом.

Подавив в зародыше неприятную мысль о том, как все-таки легко укротить женщину, он тем не менее решил поразмышлять об этом на досуге, когда жена уедет. Это доставит ему удовольствие.

— Я так рада возможности провести еще один чудесный день вдвоем, — промурлыкала она.

О том, что утром он успел уже позвонить Штроблю и тот спросонок сообщил ему о вызове дочерей Вахтера в президиум на допрос по поводу пропавшего альбома на десять утра, он пока умолчал.

Настенные часы пробили половину девятого, и не позднее чем через час ему придется посвятить жену в свои воскресные планы. До той поры он намеревался просто наслаждаться вновь обретенным миром.

Проведя пятьдесят пять минут в гармонии за семейным завтраком, комиссар понял: настало время сообщить супруге о предстоящей отлучке. У него засосало под ложечкой, а поскольку он не желал растягивать казнь, то поступил, как и подобает мужчине: вручил женщине чашу горького вина разом, не давая яда по капле.

— Дорогая, не сердись, но мне надо…

И с первых слов понял: вино слишком горькое. Продолжить он не успел. Чело жены омрачилось, и чаша опрокинулась на него.

— Только не говори, будто тебе надо куда-то ехать по службе. Только не в это утро. Не после вчерашнего вечера, который я тебе едва лишь простила. Ты не можешь так просто взять и уйти! В этот день, так чудно начавшийся! Последний перед моим отъездом, который я хочу провести с тобой!

Она не переставала стенать, и когда он вывел машину из гаража.

Клуфтингер ехал, не особо задумываясь о том, как будет вести допрос сестер.

Он радовался, что на дороге есть движение, хоть и не слишком оживленное. Тотальное воскресное затишье было ему не по душе. С тех пор как разрешили в выходные открывать булочные, он нередко выбирался за свежими булочками или утренними газетами. Правда, по большей части в те дни, когда приезжал домой сын. С женой они пришли к молчаливому согласию — без булочек в воскресенье вполне можно обойтись, тем более черный хлеб полезнее для здоровья.

Но в дни визитов Маркуса Клуфтингер наслаждался ролью заботливого отца семейства. А если, как сегодня, случались такие обстоятельства — приходилось заглаживать вину перед женой, — он тоже пускался в утреннее путешествие, пока она спала. Клуфтингер обожал настроение, царившее в пекарне воскресным утром. Настроение молчаливой мужской солидарности. Сюда приходили преданные отцы семейства, нашедшие наконец свободное время, чтобы сделать своим близким приятное; влюбленные юнцы, жаждавшие после бурной ночи устроить своим пассиям классический «завтрак в постели», которые на обратном пути у заправки разорялись еще и на розу. Появлялись здесь и динамичные, спортивного типа юноши, забегавшие перекусить перед пешим восхождением или туром на горных велосипедах. Он чувствовал с ними родственную связь и в тот момент охотнее всего прыгнул бы к ним в машину, дабы присоединиться. Да, здесь он был среди «своих». Даже на тех парней, которых в других обстоятельствах он, мягко говоря, недолюбливал — владельцев «Гольф-ГТИ», «Пежо 205», «опель-калибра» и им подобных авто, спойлеры которых чуть не скребли по асфальту, а на их спорткарах, как он полагал, устанавливались дополнительные бензиновые двигатели, — в этой обстановке комиссар смотрел весьма благосклонно. Они ведь тоже принадлежали крепкому мужскому сообществу «Воскресное раннее утро».

Проходя мимо дежурной части, он попросил коллег проводить к нему наверх «свидетельниц», как только те прибудут, и начал свое восхождение по пустынным пролетам и коридорам.

Штробля он обнаружил на своем этаже возле ксерокса. Тот уже не таким заспанным голосом, как по телефону, объявил начальнику, что полчаса назад звонила Юлия Вагнер и извинилась за сестру: та, мол, гостит сейчас у приятелей на Боденском озере, а вечером прямо оттуда уезжает к себе в Италию.

— Она спросила, можно ли ей прийти одной…

Клуфтингера насмешило виноватое выражение на его щетинистом лице. Видно, сегодня парень не счел нужным, а может, не успел чисто выбриться.

— Ну и?..

— Я сказал, что можно. Неправильно?

— Да все правильно, не переживай!

Комиссар хлопнул его по плечу, и оба прошли в кабинет. Вскоре в дверь постучали. Полицейский в форме привел Юлию Вагнер.

Юлия и сегодня предпочла надеть строгий костюм. Как только она присела к письменному столу, Клуфтингер, не тратя времени на политесы, выложил перед ней альбомы.

— Посмотрите. Может быть, что-то бросится вам в глаза.

Она бегло пролистала два из них.

— Это наши семейные фотографии, я прекрасно их знаю. Что в них необычного? Все в порядке, как я вижу, пустых мест нет…

— Вы невнимательны, фрау Вагнер. Отсутствует альбом за годы с 1970-го по 1986-й. Есть ли у вас этому объяснение? В квартире вашего отца его не обнаружили, хотя на книжных полках царит идеальный порядок. Раз уж вам хорошо известны эти альбомы, возможно, вы поделитесь с нами, какого плана фотографии содержались в пропавшем?

— Ну, наизусть все я, конечно, не помню, но думаю, ничего для вас интересного. Все тот же хлам, что и в этих альбомах: наши детские фотографии, фото с разных мест, где мы отдыхали, какие-то семейные праздники. Ничего эпохального. В те годы мы каждое лето ездили отдыхать с семейством Лутценбергов, и в основном отец фотографировал нас.

— Как полагаете, у кого-то была причина похитить эти фотографии?

Юлия откровенно рассмеялась:

— Возможно, у нас с сестрой, чтобы никто не мог нас шантажировать голыми попами на фото, где мы барахтаемся в лягушатнике с соседскими мальчишками. Может быть, еще у матери и у фрау Лутценберг, чтобы стереть всяческую память о тех дурацких прическах, которые они тогда носили. Господин комиссар, ну кому могли понадобиться скучные семейные фотографии?

— Я надеялся, вы нам что-то подскажете. Ладно, перейдем к другому фрау Вагнер. Та семья, которую вы упомянули, родители были дружны с ними?

— Лутценберги? Тогда — да. Их сын — нашего возраста, а господин Лутценберг и наш отец были друзьями еще со студенческой скамьи. Потом подружились и их жены. Всем было хорошо в отпуске: наши матери нашли друг в друге компаньонку для шопинга, отцы — партнера для тенниса, а мы, дети, — приятелей для игр.

— Лутценберги присутствовали на похоронах? — спросил Клуфтингер, зацепившись за призрачную пока ниточку, хотя и сам не понимал, куда она может вывести, просто следуя интуиции.

— Нет, насколько могу судить. Впрочем, нечего было и ожидать, ведь их контакты давно прервались. Даже если бы кто-то из Лутценбергов встретился мне на улице, через столько лет я бы никого не узнала.

— То есть контакты вашего отца с его лучшим другом просто затухли?

— Нет, все было иначе. Между ними точно черная кошка пробежала. Они страшно поругались, а после этого мы с Лутценбергами уже не общались. Мне кажется, ссора вышла на профессиональной почве, ведь отец работал с Лутценбергом в одном исследовательском отделе. Во всяком случае, тот определенно завидовал успеху отца. У него-то карьера складывалась не так удачно. Наверное, такой успешный специалист, как мой отец, уже не хотел иметь ничего общего с этим неудачником.

— А откуда вам известно, что возникли какие-то профессиональные проблемы? Контактов-то между вашими семьями уже не существовало.

— Отец узнал от их общих знакомых, будто Лутценберг вступил во владение какой-то сыроварней в Западном Альгое. Дело хорошее, но не его уровня. Дипломированный биохимик с классными научными разработками и вдруг — простой сыровар? Нет уж, даже не говорите!

Клуфтингер проявил живой интерес.

— А вам известен нынешний адрес Лутценберга?

— К сожалению, нет. Я уже сказала, отец получал информацию из третьих рук. Впрочем, если вам поможет, я знаю, где расположена та сыроварня. Название оказалось таким дурацким, что я его даже запомнила. Бёзершайдэгг или нечто в этом роде. Недалеко от Линденберга.

Клуфтингер сделал стойку. Возможно, этот Лутценберг будет им полезен.

Он попрощался с Юлией Вагнер, даже проводил ее до двери, не преминув, однако, напомнить, чтобы она не выпадала из поля зрения, поскольку может еще понадобиться, а потом повернулся к Штроблю, который 150 время всего разговора тихо сидел в кресле, но все мотал на ус.

— Ну и что скажешь? — поинтересовался он у коллеги.

— Сказать нечего, но опросить этого Лутценберга не мешало бы. А эту сыроварню я знаю. Местечко называется Бёзершайдэгг, выше Шайдэгга. Жена там покупала сыр, когда вернулась из Швейцарии. Знаешь, они там делают даже пармезан.

Только от одного звука этого слова Клуфтингер содрогнулся и закатил глаза.

— Ладно, завтра прокатимся туда, — закончил он. — Все лучше, чем сложа руки ожидать результатов розыска.

Он отпустил подчиненного, закрыл окна в кабинете и заспешил к своему авто. В конце концов, дома ждала жена, и определенно не в лучшем настроении. Он же в противовес ей чувствовал себя после разговора с дочкой Вахтера окрыленным и даже забыл разогреть мотор своего старенького комби, естественно, тот выдал ему полный кошачий квартет и клубы черного дыма. Но Клуфтингер и это принял с благосклонной улыбкой.

Вырулив со стоянки на дорогу, он вспомнил свои утренние размышления, и в его голове зародилась безумная идея, как обставить свое возвращение к покинутой половинке наилучшим образом. Для ее воплощения он даже сделал изрядный крюк к одному из тех торговых комплексов на заправке, которые в последнее время выросли на окраине города, как грибы. Он выбрал розу, упакованную в фольгу, за четыре с половиной евро — дороговато, конечно, но сегодня он готов был потратиться. На кассе перед ним молодой человек в тренировочном костюме из парашютного шелка расплачивался за плейер и две пачки «Мальборо». Интересно было бы узнать подноготную такой покупки. Может, парень заскочил купить сигарет, а уже на месте соблазнился на дорогую игрушку. «Мир сходит с ума», — улыбнулся Клуфтингер самому себе и весело зашагал к машине.

Он чертовски радовался своей идее с розой, жена непременно восхитится его подвигом: найти в воскресенье свежие розы! Ну разве можно продолжать злиться после такого знака внимания? В Альтусриде он свернул на тихую улочку, где стоял их дом, заглушил мотор и с гордо-благодушным выражением на лице откинул голову на подголовник.

— Я вернулся! Э-эй! — крикнул он, заходя в прихожую в приподнятом настроении.

Тишина.

— Э-эй! Это я…

Ни звука в ответ. Вдруг дверь спальни распахнулась, и на пороге показалась жена. Она молча продефилировала мимо, даже не удостоив его взглядом, исчезла в гостиной, появилась снова с большим чемоданом в руках, удалилась в спальню и плотно прикрыла за собой дверь.

Клуфтингер удивленно поднял брови: значит, утренняя ссора не забыта? Вздохнув, он повесил свой плащ в гардероб и последовал за супругой. Она стояла у широкой двуспальной кровати, на которой лежали чемодан и дорожная сумка. Вокруг них оказались разложены стопками вещи, по какой-то системе, которая для Клуфтингера так и осталась загадкой.

— А, ты уже собираешься, — сказал он просто для того, чтобы сказать что-то.

— Нет, репетирую возвращение, — съязвила она.

Клуфтингер решил не вступать в перепалку. Сейчас единственным выходом для него было стоически выдержать ее гнев, пока тот сам по себе не уляжется.

— Тебе помочь? Вынуть что-нибудь еще из шкафа? — Он принял стойку готовности у дверцы.

— Нет.

— Знаешь, я тебе кое-что принес… — Он счел момент подходящим и вытащил из-за спины розу.

Жена скользнула по цветку равнодушным взглядом и холодно произнесла:

— Поставь в вазу. Может, и простоит до моего возвращения.

Клуфтингер понял: жизнь иногда бывает сложнее, чем кажется на первый взгляд. Разумеется, она вправе проявить безразличие к розе накануне своего отъезда. Но могла бы принять ее как символ примирения. Повесив нос, он плюхнулся на постель.

— Нет! Не садись сюда! — истошно закричала Эрика, и он вскочил как ужаленный, решив, что она предостерегает мужа от чего-то острого, чем он может пораниться. Но она всего лишь вынула из-под покрывала сложенную ночную рубашку.

Клуфтингер взял стул.

— Аптечку не забыла?

Вообще-то всегда это был ее вопрос, но сегодня они, похоже, поменялись ролями.

— Нет.

— Таблетки от диареи тоже положила? Еда-то там, поди, непривычная для наших желудков.

— Положила.

— Может, тебе взять с собой и хлорные таблетки? Я видел по телевизору, они быстро растворяются и хорошо дезинфицируют водопроводную воду.

— Я еду на Майорку, а не на фронт.

— Так-то оно так, но вода в этих южных странах не такая, как у нас.

Эрика чуть не задохнулась от возмущения, а потом, подбоченившись, отчеканила:

— «Эта страна» — Испания. Она расположена в центре Европы и в страшных эпидемиях не замечена.

Клуфтингер убедился, что в этом направлении ему далеко не продвинуться, и решил зайти с другой стороны.

— Я, конечно, не суеверный, — вкрадчиво начал он, зная, что его-то жена как раз отличается этим качеством, — но говорят, плохая примета, разъезжаться в ссоре.

Рука, разглаживающая блузку, уложенную в верхний угол чемодана, замерла. Конечно, ей была известна эта примета, ведь сам Клуфтингер узнал ее от жены. Даже если до сих пор она и старалась не замечать его усилий наладить отношения, у нее не осталось резона продолжать позиционную войну. Она посмотрела на него долгим взглядом, который супруг с достоинством выдержал.

— Конечно, я не хочу уезжать, не помирившись, но ты не облегчаешь мне задачу.

Клуфтингер подавил смешок. На ее суеверие всегда можно положиться. Правда, к его величайшему сожалению, в этом были и издержки: например, накануне Рождества ему приходилось тайком стирать носки и раскладывать их для просушки на батарее за занавесками, поскольку жена считала недопустимым развешивать белье на праздники. И переубедить ее было нереально.

«Это к несчастью. Значит, умрет кто-то из близких», — ужасалась она, и никакие разумные аргументы не действовали. По той же причине Клуфтингер никогда не рассказывал, что ему приснился выпавший зуб, иначе жена тут же села бы на телефон и начала обзванивать всех родных и подруг, выспрашивая, все ли в порядке. Поскольку выпавшие во сне зубы — это тоже дурная примета. Зато она всегда радовалась, если ей снились какие-то числа, и тут же вписывала их в лотерейные билеты ближайшего розыгрыша.

— Послушай, в окрестностях разгуливает маньяк. Ты ведь хочешь, чтобы его поймали? — Клуфтингер пустил в ход тяжелую артиллерию.

— Я… да, конечно. Просто… мне хотелось, чтобы у нас была и личная жизнь… — пролепетала жена.

Он победил. По крайней мере вернул себе утраченные позиции. Его распирала гордость. Искусством психологической атаки лучше всего овладеваешь в браке. Его удачное применение на допросах являлось всего лишь побочным эффектом.

— Ну что, мир? — не удержался Клуфтингер от триумфального вопроса, ответ на который знал заранее.

Эрика присела к нему на колени и промурлыкала с капризно надутыми губками:

— А что мне еще остается, милый? Слушай, я написала тебе несколько памяток. С очень важными вещами. — Она выдвинула ящичек ночного столика и вытащила кипу бумажек. — Я расклею их на дверях и дверцах, чтобы тебе было легче.

— Ты и вправду думаешь, будто я такой тупой? Уж несколько дней я смогу о себе позаботиться, как думаешь?

— Да знаю, мой ворчливый пузанчик. Просто для моего спокойствия. — Она прочитала первую записку: — Перед выходом не забыть выключить кофеварку и запереть входную дверь.

Он кивнул.

— Ты опустила еще: «и включить сигнализацию», — съехидничал он.

Она разыграла обиду:

— Ты не принимаешь меня всерьез!

— Тебя? Конечно, принимаю. А что-нибудь посерьезнее ты для меня приготовила?

Эрика загадочно улыбнулась, поднялась с его колен и протянула мужу руку:

— Идем.

Она повела его в подвал, где стоял морозильник, и открыла дверцу. По меньшей мере дюжина пластиковых контейнеров предстала его взору, и каждый был помечен записочкой вроде тех, которые она извлекла из ночного столика. Все емкости оказались расписаны по дням.

— Я тут тебе немножко наготовила. На первую неделю точно хватит, а то ведь оголодаешь.

Клуфтингер так растрогался, что терпеливо выслушал все указания от «по средам выставлять мусор на вывоз» до «по субботам менять постельное белье». После этого он по велению души пригласил жену в ресторан, вовсе не задумываясь о безумных тратах.

Утром в понедельник будильник в доме Клуфтингеров прозвонил в пять часов. Эрика повернулась к мужу, чтобы разбудить его нежным поцелуем, но другая половина постели оказалась пустой. В то же мгновение в спальне зажегся верхний свет, и она, щурясь от его яркости, разглядела в дверном проеме супруга при полном параде.

— Доброе утро, соня. Пора вставать, — ласково сказал он, подошел и чмокнул ее в щечку.

— Доброе утро, — все, что смогла пролепетать пораженная женщина.

Давно минули те времена, когда будили ее, а не наоборот. Нет, муж не был любителем поваляться в постели, но для того, чтобы он оставил любимую подушку до шести утра, должно было произойти нечто из ряда вон. Не считая восхождения в горы — тогда понятия «рано» для него не существовало. Но сейчас? Она улыбнулась дверной коробке, минуту назад служившей рамой для портрета супруга. «Как мило, — жмурилась она от счастья, — он так взволнован моим отъездом».

В одном фрау Клуфтингер оказалась права: муж действительно очень волновался. Но причиной служил не ее отъезд, однако она знать этого не могла. А комиссар Клуфтингер благоразумно не спешил ее просвещать. Он снова провел беспокойную ночь, но она существенно отличалась от всех бессонных ночей прошлой недели. Тогда его лишало сна сознание тупиковости ситуации. Сегодня ему не давало заснуть ощущение, что именно нынешний день принесет богатый улов. Он с радостью перевел бы стрелки на пару часов вперед, как проделывал это в детстве, в утро сочельника. В этот день он всегда просыпался слишком рано, и каждый час в ожидании раздачи рождественских подарков тянулся невыносимо долго, а отец был неумолим: раньше восьми вечера младенец Христос не прилетит. «Наш дом — последний в Альтусриде на его пути», — объяснял он такую задержку своему нетерпеливому сыну. А малышу это казалось нечестным, и во время воскресных месс он молился, чтобы в этом году младенец Христос изменил свой маршрут. Но ничего не происходило. Лишь много позже Клуфтингер узнал истинную причину такой непреклонности. Оказывается, в сочельник отец проводил пару-тройку часов с друзьями за игрой в подкидного дурака. Впрочем, это осталось неизменным и до сей поры. Разве что сам Клуфтингер уже не верил в историю с младенцем Христом.

Когда Эрика вошла в кухню, стол оказался уже накрыт и кофе готов. Муж сидел за столом, углубившись в газету, и качал головой.

— Что-то не так? — озабоченно спросила она.

— Пишут о нашем деле. Ничего нового и все такое. Послушать их, так мы вообще сидим сложа руки. И снова мусолят эту историю с похоронами.

Эрика вздохнула. Один плюс в ее скором отъезде: когда она вернется, этот инцидент уже забудется. Хотелось бы верить. Во всяком случае, есть реальный шанс, что к этому времени муж изловит негодяя и дело будет закрыто. Она посмотрела на него с гордостью. Конечно, подчас можно и поворчать, будто за своей работой он забывает о ней. Но ведь это не совсем так, да и во всей полиции кто лучше ее комиссара может раскрыть любое преступление?

— Что с тобой? — Клуфтингер заметил ее затуманенный взгляд.

— Ты будешь по мне скучать?

— Сама знаешь.

— Нет, не знаю.

— Мне будет тебя не хватать…

Она благодарно улыбнулась.

— …по вечерам, когда буду возвращаться с работы, а никто не встретит меня с горячим ужином.

Она разочарованно сложила губы в трубочку.

— Эрика, не глупи. Ты прекрасно знаешь, я буду сильно скучать, какие тут сомнения? А вот ты быстренько перестанешь меня вспоминать, нежась на пляже и наслаждаясь коктейлями и прекрасным питанием, не говоря уж…

— Ах, дорогой, — неожиданно вспорхнула она ему на колени, — лучше мне остаться дома. Ты же такой неприспособленный, не знаешь, где и что…

Клуфтингер растерялся от такой резкой смены ее настроения и в смущении вскочил, легонько шлепнув ее.

— Все будет в порядке. Так лучше для нас обоих. А если что, попрошу моих испанских коллег доставить тебя обратно. С эскортом.

Он обнял ее и наклонился, чтобы поцеловать, но вдруг снаружи раздался автомобильный гудок.

— Черт, этот болван перебудит всю округу! — выругался Клуфтингер, уверенный, что такой концерт может устроить только Лангхаммер на своем серебристо-сером «мерседесе-бенц» класса Е.

— Вынеси мои чемоданы, а я еще раз проверю, все ли документы взяла, — уже на бегу бросила жена.

Клуфтингер не поддался суете и вразвалочку зашагал в спальню, поднял чемодан и сумку, по весу которых можно было решить, будто готовится кругосветное путешествие, и пошел к выходу.

Лангхаммер уже ждал у открытого багажника. Завидев соседа, он потер руки и громогласно возопил:

— А, тоже свеж и бодр этим прекрасным утром! — и с шумом втянул прохладный воздух.

— Хм, — все, что выдал Клуфтингер в ответ, сопроводив это глубокомысленное замечание кивком головы.

Он забросил чемодан и сумку в багажник, но, хотя они компактно заняли место, Лангхаммер тут же принялся их поправлять.

Расставание происходило, как комиссар и любил, быстро и безболезненно. Время поджимало, и он успел только чмокнуть жену через открытое окно, как «мерседес» взял с места в карьер.

Эрика высунулась, чтобы крикнуть ему на прощание:

— Я оставила тебе еще записку, где что найти на сегодняшний ужин. И вынь наконец из машины свой барабан!

Последнее, что промелькнуло перед ним, — это ухмылка доктора, которого заботливость Эрики явно развеселила.

Клуфтингер вышел на дорогу и махал до тех пор, пока автомобиль не скрылся за углом.

А уже через несколько минут сам он находился на пути в президиум, куда опять заявился раньше всех. Он хотел в тишине и покое распланировать сегодняшний день.

— Что-то вы в последнее время стали настоящим «жаворонком», — поприветствовала комиссара секретарша.

— Здравствуйте, фрейлейн Хенске. Кто рано встает, тому Бог подает, знаете ли, — с готовностью откликнулся тот.

Она недоверчиво посмотрела на него, стараясь понять, говорит начальник серьезно или подтрунивает над ней. Все коллеги получали море удовольствия, пользуясь ее полным невежеством касаемо фольклора, и наставляли ее «народной мудростью», в которой отсутствовал всякий смысл. Однажды Штробль поделился с ней: «Кто роет яму другому, не бросит камень в чужой огород». Это прогремело новостью не только в Кемптене, но и во всем Западном Альгое, поскольку Санди выдала этот перл на одной из вечеринок в кругу коллег и словила гомерический хохот. Тогда ей стало ясно — ее «сделали». С той поры она вела себя осторожно. Но от комиссара она не ожидала подвоха. К тому же сегодня он оказался чрезвычайно добродушно настроен, поэтому она отважилась поддержать шутку:

— Подаяние хорошо дают и вечером.

По недоуменному взгляду начальника она поняла, что со своей остротой снова попала впросак, и поспешила сменить тему:

— У вас все в порядке? Как идут дела?

— Если не брать в расчет то, что моя жена отбыла на Майорку недельки эдак на две, бросив меня на произвол судьбы, в остальном все идет хорошо. — Клуфтингер сознательно ушел от серьезного разговора о делах.

— Ах, Боже мой! Так вам теперь самому придется готовить и стирать? А знаете, если хотите, я с радостью возьму у вас корзину. Белья, я имею в виду, на стирку. Честное слово, мне совсем не трудно!

Клуфтингер неопределенно кивнул и улизнул к себе в кабинет, правда, из вежливости оставив дверь неприкрытой.

— Сделать вам кофе? — В щель просунулась голова Санди.

— Спасибо, у меня уже есть, — ответил он с некоторым раздражением в голосе, подумав, что слегка переборщил с вежливостью.

Когда собрались подчиненные, комиссар провел короткое совещание, распределив между ними задания на день. Майер оказался на высоте и довольно расторопно раздобыл адрес сыроварни Роберта Лутценберга, бывшего друга покойного, о котором вчера поведала старшая дочка Вахтера.

— Прекрасно, Ричи, на выезд!

— Вы берете меня с собой? — не поверил своим ушам Майер.

— Идем уже, — усмехнулся Клуфтингер, чувствуя себя отцом, везущим свое чадо на загородную прогулку: так на него подействовала безудержная радость Рихарда.

В какой-то момент он пожалел о том, что не поручил это дело Штроблю, но в последнее время молодой подчиненный проявлял такое рвение — не считая его выступления на похоронах, — что комиссар решил не держать его на бумажной работе, а дать понюхать пороху.

Они ехали в молчании уже несколько минут. Клуфтингер наслаждался тишиной и покоем. День занимался чудесный. Небо мягко светилось бело-голубым перламутром. У Хелленгерста, когда они свернули с автострады А980, их встретил щит с надписью «Добро пожаловать в долину Вайтнау», а дальше потянулись зеленые пологие холмы, за которыми угадывались уже и горы. Клуфтингер никогда не мог взять в толк, почему именно пейзажи западной части Верхнего Альгоя и Западного Альгоя служили визитной карточкой их краев. Ведь как раз Восточный Альгой был известен практически всем и каждому, особенно сказочный замок Нойшванштайн на фоне заснеженных Альп, с недавних пор ставший знаменитым еще и по мюзиклу о жизни романтичного Людвига Второго. Или, скажем, Нижний Альгой, популярный высокогорным аэропортом Мемминген с великолепными автобанами от него. Даже его родной Верхний Альгой с Кемптеном и Оберсдорфом и в первую очередь Альгойскими Альпами являлся излюбленным местом отдыха. А Западный Альгой еще не наводнили туристы в отличие от его «братьев». «Может, оно и к лучшему, — рассуждал Клуфтингер, — ведь со строительством скоростных магистралей кончится эта идиллия, а прогресс неизбежно принесет с собой транспортный шум, убивающий тишину». Разглядывая крестьянские дворы слева и справа от дороги, он немного загрустил, очутившись в настоящей глухомани.

У альпинистского спортклуба «Зельтманс» комиссар повернул налево. Эту дорогу он любил, посвященные знали, как здесь «скостить путь». Хотя как сказать. Существовало множество мнений, чей путь короче. Насколько ему известно, время еще никто не засекал. Зато его вариант предлагал больше природных красот.

— Пусть скажут спасибо, что мы не из дорожной полиции, — прервал его раздумья Майер.

В следующее мгновение Клуфтингер понял, что тот имел в виду: на крутом подъеме навстречу им гнал под уклон огромный трактор. Сбоку у кабины водителя сидел человек, точнее, висел между трактором и асфальтом. При виде такого легкомыслия оба полицейских укоризненно покачали головами, хотя Клуфтингер хорошо помнил те времена, когда сам лихачил с тем же безрассудством.

В конце крутого участка ему пришлось резко замедлить ход. Впереди на велосипеде в горку пыхтела дородная дама. У комиссара даже мелькнула шальная мысль спросить Майера: не хочет ли он оштрафовать дамочку за то, что ее зад и седельные сумки свисают ниже положенного уровня? Но решил не поощрять Майера на сомнительные остроты, которых не потерпел бы даже от Штробля. Так что оставалось только ухмыляться про себя.

— Черт бы всех побрал с турецким султаном туда же! — внезапно выругался он, так что Майер заметно вздрогнул, и дал по тормозам.

Прямо перед ними на перекрестке выскочил зеленый «мерседес». Водитель, который только что несся как угорелый, сбросил скорость и теперь плелся, едва ли превышая тридцать километров в час.

«Тупоголовые туристы, тупоголовые!» — вертелось у Клуфтингера на языке, но тут он разглядел баварские номера.

— Вот так здесь ездят, — только и пробурчал он, а потом еще долго жал на гудок, выплескивая свою злость.

Он успокоился, лишь преодолев «перевал» перед Рётенбахом и оставив позади крутые повороты. Впереди открылась долина с чудными фахверковыми домиками в искусственном ландшафте, напоминающем игрушечную железную дорогу.

— А вот и указатель на яйцо, — робко подал голос Майер.

Клуфтингер не понял. Он видел лишь указатель на Эгг[3].

— Как же, ведь «эгг» на английском значит «яйцо», — засмеялся Майер, но, заметив выражение лица начальника, быстренько сменил смех на покашливание.

— Сейчас заправимся, — никак не отреагировал шеф на неудавшуюся шутку и качнул головой в сторону показавшихся бензоколонок. — Здесь дешевый бензин.

Разумеется, все расходы на служебные поездки компенсировало государство, но Клуфтингер не мог отказать себе в удовольствии сэкономить несколько центов, не важно, на чей счет.

Перед развилкой на Линденберг и Вайлер комиссар неожиданно спросил:

— Ну и куда теперь?

Еще за пару километров он попросил Майера уточнить, и тот до сих пор сидел, склонившись над развернутой картой.

— Ну? — нетерпеливо подстегнул его Клуфтингер, не дождавшись ответа.

Майер только пыхтел, обливаясь потом. Между тем комиссар делал уже третий круг по кольцу, и желудок начинал бунтовать.

— Мне кажется…

— Скоро? — торопил шеф.

— Туда, — поспешно указал направление Майер, но в его голосе не чувствовалось уверенности.

Тем не менее Клуфтингер послушался, хоть и пригрозил:

— Ну смотри, если не туда!

Остаток пути подчиненный нервно ерзал на своем месте, то и дело теребя диктофон. Клуфтингер знал, что ему не по себе, но, в конце концов, это не его проблема. Однако что станется, если Майер и дальше будет вертеть в руках этот чертов прибор?

— Хватит возиться с этой дрянью! — рявкнул он, и Майер с испугу чуть не выронил свою игрушку.

Он собирался что-то промямлить в оправдание, но тут появился указатель, на котором желтым по зеленому было написано «Бёзершайдэгг». Майер чуть не испустил дух от счастья. Вскоре предстала и сыроварня. Клуфтингер припарковался под раскидистым каштаном у дома и решительным шагом направился к крыльцу, Майер потрусил следом.

Дверь оказалась заперта. Они обогнули здание и прошли мимо молочной цистерны вышиной с дом, сверкающей металлическими боками. На заднем дворе громоздились бидоны всех габаритов, одни выглядели новехонькими, другие — совсем проржавевшими. У задней двери штабелями были сложены старые поддоны. По двору разгуливали куры.

В открытую дверь Клуфтингер разглядел двоих: мужчину и женщину, которые мыли из шланга три огромных медных чана.

Когда полицейские перешагнули порог, в нос ударил резкий специфический запах. Клуфтингер с наслаждением вдохнул его. Пахло сразу многими сортами сыра, и его чувствительный нос чуть не зашкалило. Совсем не то, что на молочном заводе в Кругцелле, там букет был много скромнее и аромат какой-то искусственный. Однако не всем чарующий запах пришелся по вкусу, это явственно отразилось на скривившейся физиономии Майера. Что с него возьмешь! Он родом из Вюртемберга, а там не знают всей прелести натуральных продуктов.

— Бог в помощь! — крикнул Клуфтингер в помещение, выложенное кафельной плиткой.

Хозяева в белых запачканных фартуках как по команде подняли головы.

— Мы закрыты, — буркнул мужчина и направил струю на пол.

— Знаю, знаю. Я не покупатель. Просто хочу спросить, нельзя ли поговорить с господином Лутценбергом?

Мужчина и женщина обменялись взглядами.

— Такой здесь давно не живет, — покачала головой женщина и вопросительно посмотрела на мужа. — Он в долину, что ли, съехал?

— Вроде того, — не оборачиваясь, кивнул тот.

— А вы, случайно, не в курсе, куда именно переехал господин Лутценберг? Мне сказали, его сыроварня здесь.

— Вот насмешил, — наконец повернулся мужчина, не обнаруживая, однако, и тени улыбки на лице. — Видать, не больно ты знаешь Лутценберга. Он ни в жисть не марался такой работенкой.

— Так эта сыроварня принадлежит не ему?

— Ну сказанул! — все-таки засмеялся мужчина. — Само собой, не ему, потому как наша она.

Майер не выдержал, вытащил удостоверение и отчеканил:

— Мы должны допросить Роберта Лутценберга. Немедленно!

Комиссар кивнул, но одновременно сделал знак не в меру ретивому коллеге поубавить пыл.

— Дело другое. — Хозяин привернул кран. — Только вашим документом тут не поможешь…

«Однако эффектное выступление Майера не произвело должного впечатления», — отметил про себя Клуфтингер.

— …тот Лутценберг помер, почитай уж с год как.

Теперь и комиссар почувствовал себя загнанным в тупик.

— Как же… вы только что утверждали, что он… живет где-то в долине.

— Ну да, сынок Роберта, — вмешалась в мужской разговор хозяйка. — Андреас. Он там учительствует или что-то в эдаком роде. Раньше-то, бывало, показывался, а как отец помер, так и с концами.

— Так сыроварню вы купили у отца?

— Не то чтоб купили, вроде как приняли. Он запросил-то курам на смех. Мне, мол, важнее передать в хорошие руки. Он ведь держался на том, что здесь всегда делали первоклассный продукт. Вся округа знала. А то поди выживи такому махонькому хозяйству промеж больших сыроварен да молокозаводов. Это уж мы потом прибились к сети покрупнее — что не продадим напрямую, они и забирают. Мы производим по полтыщи кило в день и, если б не сдавали, стояли бы за прилавком цельные сутки. А Роберт Лутценберг, тот хозяйствовал сам. И как только успевал, ума не приложу. — И спохватившись, что разболтался, свернул свое красноречие: — Я работал у Роберта. Он и знал, что оставляет дело в хороших руках.

— Имеется ли у вас адрес сына Лутценберга? — спросил Майер и сунул сыровару под нос диктофон.

— Не-е, зачем мне? Но слыхал, где-то поблизости, в Вайлере, у них есть еще дом. Там вроде живет то ли прабабка, то ли двоюродная бабка. Уж она-то наверняка вам чего-то скажет. — Последние слова в диктофон он постарался сказать на правильном немецком языке.

— Спасибо, тогда мы наведаемся туда, — поблагодарил комиссар и направился к выходу. Уже в дверях он обернулся и приложил ладонь ко лбу, будто мысль внезапно пришла ему в голову, а на самом деле все время он только об этом и думал. — Да, нельзя ли у вас купить кусочек сыра?

Не прошло и четверти часа, как оба полицейских снова садились в автомобиль, причем Клуфтингер стал счастливым обладателем большого куска пармезана.

Сыровар, который между тем гордо представился «господином Штолем», лично спустился с ним в подвал, в «сырный рай», так сказать. Ибо от созерцания тамошних сокровищ у Клуфтингера перехватило дыхание: два помещения до самого потолка оказались заполнены большими янтарно-желтыми, лоснящимися кругами сыра. Его поразило и то, что здесь вообще сыром не пахло. В воздухе витал едкий соляной запах, очевидно, от того раствора, в котором держали некоторые сорта.

Штоль «исключительно для господина комиссара» разрезал новый круг и подарил увесистый кусок. Как ни старался комиссар всучить сыровару деньги, тот упрямо сопротивлялся. Клуфтингер чувствовал себя страшно неловко, но деваться было некуда. Честно признаться, за этот пармезан он заплатил бы любую цену, лишь бы снова не выставить себя дураком перед Лангхаммером.

Поскольку семейство Штолей смогло назвать только направление и примерный адрес нужного дома, немного поплутав по Вайлеру, оба полицейских, посоветовавшись, решили узнать у кого-нибудь дорогу. Клуфтингер приметил пожилого человека, выгуливавшего таксу, и притормозил возле него на обочине. Майер вежливо спросил, как проехать на Зандбюльштрассе.

— А кого там ищете? — полюбопытствовал человек на тягучем диалекте, просунув небритый подбородок в открытое окошко.

— Это к делу не относится, — строго выговорил ему Майер. — Нам нужна эта улица. А кого мы ищем, вас не касается.

Клуфтингер страдальчески закатил глаза. Он-то знал, чем все закончится.

— И везде-то вы, желтопятые, суете свой нос, — сверкнул глазами мужчина и убрал голову из машины.

Майер пошел красными пятнами. Он обиделся не столько на то, что его обозвали «желтопятым», нет, это альгойское прозвище своих вюртембергских соседей он подчас и сам употреблял. Его взяла досада на себя, ведь, прожив почти двадцать лет в Альгое, он так и не смог стать тут «своим». А все из-за акцента. Многим он не нравился. Вот как сейчас.

— Знаете, грубить совсем не обязательно. Не к лицу пожилому человеку, — парировал Майер, тщательно соблюдая нормы литературного языка. — Лучше не утруждайте себя ответом. Очевидно, вы просто не знаете, где находится Зандбюльштрассе.

Клуфтингер обалдел. Это надо же! «Не утруждайте себя»! Такого высокого штиля за его подчиненным не водилось, он и представить себе не мог, что парень, вечно комплексующий по поводу своих острот, способен на подобные политесы. Правда, есть объяснение: Майер, наверное, подслушал их в каком-нибудь сериале. Клуфтингера так и подмывало спросить, но он воздержался: а вдруг это и есть настоящее лицо Рихарда, которое тот усердно скрывал?

Абориген тоже оторопел, а потом выпалил:

— Если вы тут все такие образованные, ищите сами! — Свистнул через дырку между зубами свою собаку и гордо удалился.

Майер собрался было выскочить вслед за ним с удостоверением, но комиссар усадил его обратно.

— Толку не будет, Рихард, — неожиданно мягко сказал он. — Это же западный альгоец, с ним такой номер не пройдет.

Заметив изумленный взгляд Майера, он счел нужным пояснить:

— Таких упрямцев, как они, еще поискать. Если ты уж с самого начала не оказал ему должного уважения, все, проиграл. Больше ничего от него не добьешься.

Клуфтингер повернул ключ зажигания и, нагнав старика, одарил его мимолетной улыбкой, как бы в извинение за своего коллегу.

Следующего прохожего он расспросил сам и тут же получил нужные сведения. И конечно, не удержался от самодовольного «Вот видишь!» в адрес Майера.

Дом номер девять по Зандбюльштрассе оказался древним, чудным, сказочным домиком ведьмы с суковатыми балками и фахверковым фасадом. Кое-где штукатурка осыпалась, но в остальном он выглядел безупречно. В таком домике Клуфтингер с радостью пожил бы, отрешившись от мирских забот, это точно.

Не получив никакого отклика на звонок, полицейские обошли дом.

— Кто-нибудь дома? Ау!

— Чем-то могу помочь? — донесся голосок со стороны сада.

И пару секунд спустя показался обладатель, вернее, обладательница этого голоса. Лучшей картинки Клуфтингер за последнее время не видывал: ведьмочка лет эдак под девяносто, в цветастом фартуке-халатике, по краям которого свисали обнаженные ручки-веточки. Всклокоченные волосы пружинными антеннами торчали во все стороны. Сказочное создание явилось из-за утла пряничного домика с грабельками в одной руке и пучком разнообразных трав в другой.

— Бог в помощь, нам бы кого-нибудь из Лутценбергов, — наконец обрел дар речи Клуфтингер и скромно улыбнулся.

— Да-да, как раз туда. Он попал как раз туда. — Ведьмочка пошла им навстречу.

Клуфтингер определил ее манеру ходить как походку человека, изрядно занимавшегося физическим трудом, а может, ее припадания и приволакивания свидетельствовали о повреждении тазобедренного сустава, но скорее всего дело было в грубых альпинистских ботинках, из которых торчали короткие сучочки ног.

— Чего ему надо? — спросила старуха, почти вплотную подступив к Клуфтингеру, и он различил не только прилипшие ко лбу пряди волос, но и капельки пота на нем.

Комиссар назвался сам и представил коллегу, вкратце изложив суть дела. Старушка, оказавшаяся Линой Лутценберг, теткой покойного Роберта, округлила глаза, а потом засуетилась, приглашая полицейских в дом.

Внутреннее убранство поразило Клуфтингера, он никак не ожидал такого порядка и чистоты. Хотя в доме воздух и был немного спертым, как во всех старых строениях, все здесь говорило о заботливой и твердой руке. Он даже мысленно укорил себя за преждевременные выводы.

— Они могут спокойно пройти. — Старушка приветливо махнула рукой.

Только теперь Клуфтингер сообразил, что в третьем лице она обращалась к ним. Странная особенность альгойских стариков. Неужели раньше здесь все так говорили? Трудно себе представить. А может, это просто старческий маразм и сам он с годами обретет такую же привычку?

Полицейские уселись на диван и, как ни сопротивлялись, не смогли отговорить хозяйку, желавшую попотчевать их травяным чаем. Клуфтингер воспользовался ее отсутствием и осмотрел жилище. Духота стояла оттого, что все окна оказались плотно закрыты, хотя на улице уже становилось жарко. Тоже стариковские причуды, решил он. И его родители предпочитали в доме тропическую жару.

Большие напольные часы возле старинного комода — обе антикварные вещи явно немалой ценности — показывали четверть двенадцатого. Клуфтингер глянул на свои часы: точнехонько, минута в минуту.

— Не врут, не врут, — раздался хрипловатый смешок.

Клуфтингер и не заметил, как Лина Лутценберг вошла в комнату. Несмотря на тяжелые ботинки, ступала она почти бесшумно. Может быть, причиной тому служили толстые половики, расстеленные повсюду.

— Я ставлю их по телевизору, — с гордостью сообщила она, выставляя перед гостями две чашки. — Сбор из моего сада, бузина и липовый цвет. Хорошо для нервов, потому что пот пробивает.

Старушка уютно угнездилась на скрипучем стуле, и Клуфтингер отметил про себя, что она успела причесаться и натянуть поверх халатика шерстяную кофту. Странно, как ее еще не хватил тепловой удар.

— Пробовать-то будут? Это вкусно. — Она выжидающе посмотрела на Майера, потом перевела взгляд на Клуфтингера.

Того от одного вида дымящейся чашки пробил пот. Тяжелый дух свежесодранной коры поднимался от темной густой жидкости. Пить ее не хотелось, но Клуфтингер не мог обмануть ожидания хозяйки, так по-детски радующейся возможности удивить дорогих гостей своей ворожбой с травками.

С кривыми улыбками, больше смахивающими на гримасу зубной боли, оба схватились за чашки, чтобы с преувеличенным одобрением знатоков тут же отставить их в сторону. Старушка осталась довольна.

Теперь контакт был налажен, и Клуфтингер открыл рот, чтобы задать пару вопросов о родственниках Лины Лутценберг, но не успел вымолвить и слова. Она завязала разговор сама.

— Как там дела в полиции? Нелегко приходится? Столько всего говорят! И по телевизору показывают. Такие страсти творятся!

Клуфтингер хотел успокоить старушку, мол, не все так страшно, как кажется, но ее уже понесло дальше:

— Как, он сказал, того зовут? Майер, да? А не родня ли он Фрицу? Я в школе училась с дочкой того Фрица. Вай, какая была отличница, как же ее там звали?.. Вай, Майер и звали. А тот Фриц уж помер. Да как помер! Мне тогда аж плохо сделалось. Он должен спросить того…

— Да-да, фрау Лутценберг, обязательно спрошу, — успел вклиниться Клуфтингер, — а сейчас мы хотели бы узнать о вашем племяннике.

Старушка замолчала и задумалась. Комиссар обменялся с Майером взглядами: оба пришли к выводу, что ничего путного они тут не узнают.