Убийство в университете

Глава 7

Хиллари доехала до участка, заперла автомобиль и только тут вспомнила, что у нее назначена встреча в пенсионном отделе.

Она свернула к боковому входу, бросила взгляд на часы и понадеялась, что много времени у нее не отнимут. Это почти наверняка как-то связано с Ронни, к покойнику вечно прилагается целая куча бумажек.

Пенсиями, как ей помнилось, занимался сержант, сам досиживавший последние годы.

Специалистов по связям с прессой, консультантов, юристов, тех, кто занимается делами полицейских, обвиняемых в преступлениях, и прочую вспомогательную братию Хиллари, как и большинство ее коллег, не считала настоящими полицейскими. Они не ездили по ночным вызовам, не обязаны были рисковать жизнью и здоровьем, усмирять демонстрантов и футбольных хулиганов на улицах.

Еще не «они», но уже и не совсем «мы».

Впрочем, как ей помнилось, сотрудник, занимавшийся пенсиями, раньше работал в департаменте уголовного розыска и, по слухам, перешел на кабинетную работу, лишь когда у его жены обнаружили рак.

Она постучалась в дверь, услышала энергичное «войдите» и вошла, пожалев, что не помнит, жива ли еще его жена.

— Инспектор Грин, входите! Садитесь, пожалуйста.

Высокий, худощавый, очкастый, он больше походил на учителя химии, чем на полицейского. Впрочем, напомнила себе Хиллари, внешность обманчива. Он был из управленцев, а значит, обладал немалой властью.

— Сержант Лорример, не так ли? — сказала она, садясь рядом с печально поникшей традесканцией в горшке. Комната была невелика, и свет с трудом проникал сквозь маленькие, под стать ей, окошки. Хиллари автоматически пожалела растение, но двигать его не стала.

— Верно. Я вас надолго не задержу, инспектор. Я знаю, что у вас крупное дело на руках.

Знает, удивилась Хиллари. Откуда?

— Боюсь, что речь пойдет о пенсии вашего покойного мужа, — пожилой сержант не стал ходить вокруг да около, достал папку и открыл ее где-то на середине. Хиллари не могла отделаться от мысли, что в этом нет нужды — он производил впечатление человека, который помнит все. Она таким завидовала и про себя только удивилась — зачем он притворяется.

Может быть, это такой способ показать, что он не сам подготовил эту информацию, а служит лишь ее передатчиком. То есть как бы сказать: «Вот, смотрите, это в досье так написано, а я здесь вовсе ни при чем».

У Хиллари начало медленно, но ощутимо посасывать в животе.

— Как вы знаете, для сотрудников полиции существует несколько стандартных пенсионных пакетов, и ваш муж выбрал один из них, согласно которому после его смерти три четверти его пенсионных накоплений в норме должны были перейти к основному иждивенцу — то есть, в данном случае, к вам.

Хиллари насторожилась и кивнула. Она по достоинству оценила это — «в норме».

Как-то нехорошо это прозвучало. Совсем нехорошо.

Она снова покосилась на традесканцию, но от той помощи ожидать не приходилось.

— В обычной ситуации именно так все и произошло бы. Ваш супруг погиб в автомобильной аварии, о подозрительных обстоятельствах и речи быть не может, а был он при исполнении или нет — это на выплату пенсии не влияет.

Хиллари кивнула. Все это она и сама знала. У нее был точь-в-точь такой же пенсионный план, и выбрала она его одновременно с Ронни. А не пора ли сменить план, подумалось ей. Ронни умер, и, если завтра она сыграет в ящик, кому достанутся три четверти от ее пенсии?

Она понятия не имела. Может, матери?

— Однако в случае с вашим мужем все несколько сложнее. Поскольку внутреннее расследование доказало факт его, мм, противозаконной деятельности, с прискорбием должен сообщить, что вопрос о его пенсии был передан выше. Вышестоящие органы пришли к выводу, что преступление, совершенное вашим супругом, фактически лишило его права на получение пенсии. Видите ли, поскольку он был…

Тут сержант запнулся и умолк, словно машина, у которой внезапно кончился бензин.

— Замазан, — твердо и спокойно подсказала Хиллари и хмуро улыбнулась. — Не стесняйтесь.

Я не сломаюсь.

Сержант Лорример слегка покраснел, но ответная его улыбка была такой же хмурой.

— Как скажете. Поскольку ваш муж воспользовался служебным положением для незаконного обогащения и поскольку эти средства так и не были найдены, а виновность его неопровержимо установлена…

Тут он снова замялся. Хиллари тяжело вздохнула. Ей совсем не хотелось облегчать ему задачу, но, с другой стороны, время-то идет, а убийство само себя не расследует.

Да и потом, этот бедолага ни в чем не виноват.

— Иными словами, — мрачно подытожила она, — удерживаемые из его зарплаты в пенсионный план средства почти наверняка были добыты нечестным путем, посредством использования должностных полномочий полицейского, и начальство решило, что выплачивать эти деньги его вдове теперь не обязательно.

Сержант беспомощно развел руками.

— Вы, конечно, можете пойти с этим к биглям, инспектор, но я бы вам не советовал.

«Биглями» на профессиональном жаргоне назывались полицейские адвокаты, задача которых состояла в предоставлении юридической защиты полицейским, столкнувшимся с обвинением в преступлении, должностным расследованием, жалобами на сексуальные домогательства…

Или, как в ее случае, с алчностью системы.

— Думаете, не поможет? — спросила Хиллари и увидела, что собеседник колеблется.

По всей видимости, он принадлежал к той породе болезненно честных людей, которых эта честность время от времени заводит между молотом и наковальней.

Хиллари с любопытством ждала продолжения.

— Я, конечно, не разбираюсь в юридических тонкостях, — осторожно начал он, — однако работаю на этой должности уже не первый год и успел навидаться всякого. С юридической точки зрения у вас есть все основания для борьбы. Вас-то ведь расследование полностью очистило от любых подозрений. С юридической точки зрения вы были замужем за мужчиной, который с юридической точки зрения умер и при этом выплачивал — возможно, с юридической точки зрения не вполне честно — взносы по пенсионному плану. Однако…

Он замялся, и в его взгляде Хиллари прочла мольбу о пощаде, просьбу не заставлять его произносить это вслух.

Она мрачно кивнула.

— Однако, — с нажимом повторила она, — сотрудник, который поднимет эту бучу, вряд ли может рассчитывать на повышение в случае, если таковая возможность вдруг представится.

Пожилой полицейский заметно расслабился. С человеком, у которого не осталось иллюзий, всегда проще. Юность и невинность — вот что способно разбить любое сердце.

Хиллари тоже не нуждалась в разъяснениях. Она прекрасно знала, как устроен мир. С юридической, с моральной, с социальной точки зрения она имела полное право восстать против крючкотворства, против решения, которое, по сути, сводилось к старому доброму пинку под зад. Никто бы не стал с ней спорить, никто — ну, почти никто — не стал бы за это винить. По крайней мере, рядовые полицейские и сержанты — не стали бы.

Иное дело начальство. Начальство не любит, когда поднимают шум. И память у начальников долгая. Как у слонов, черт бы их побрал.

А если слухи верны, и суперинтендант Донливи уже одной ногой ушел на повышение, то на его место сядет Мэл, а место главного инспектора окажется вакантным.

А ее стаж, опыт и репутация вполне позволяют ей потягаться за эту должность.

Если только…

Интересно, в курсе ли всего этого те «верхи», которые разбирались с пенсией Ронни? Паранойя? — но что-то подсказывало ей, что это вполне возможно. Какая-то маленькая птичка обронила словечко где надо.

Как практически все представители рода человеческого, Хиллари терпеть не могла проигрывать. А тем более — проигрывать большой безликой корпорации. Для этих типов жалкая пенсия Ронни — капля в море. И как тут не злиться, когда их «мелочь» для нее означала возможность выбраться наконец с лодки и снова переехать в нормальное жилье.

Но если она этого добьется, то навсегда останется инспектором. Впрочем, если вдуматься, что в этом плохого? Чем выше ты забираешься, тем меньше у тебя настоящей работы и тем больше возни с бумагами. А Хиллари любила расследовать преступления.

Так что остаться инспектором будет не так уж плохо.

Но если она не смолчит и превратится в источник неприятностей, в конце концов ее могут и вовсе выставить из уголовной полиции, если, конечно, у кого-то хватит мстительности. А оказаться в пятьдесят лет уличной регулировщицей — так себе перспектива.

Ладно, это, наверное, уже все-таки паранойя. Но если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят, так ведь?

Хиллари чуть не расхохоталась вслух.

Ну все одно к одному! Сначала эти психи за права животных тянут руки к ее дому, теперь своя же контора норовит стянуть у нее пенсию.

Ну, допустим, пенсия не ее, да, но все равно.

До этого дня она ведь даже и не вспоминала об этой самой пенсии. А если такая мысль и приходила ей на ум, то во рту сразу становилось кисло. С покойным, практически бывшим и совершенно неоплакиваемым мужем она не хотела иметь ничего общего. Ни денег, ни паршивой репутации — ничего.

И вот, пожалуйста, исполнилось желание, ничего она от Ронни не получит, так что же она крутит носом, как девственница, у которой первый секс не задался?

Все просто: когда сама решаешь придерживаться высоких моральных принципов — это одно, а когда тебя к этим принципам подпихивают шестом, как баржу, — это уже совсем другое.

— Понимаю, — сказала она наконец, и собеседник отвел взгляд, чтобы скрыть стыд. Пусть он сочувствует ей — что толку Хиллари от его сочувствия. Да пусть хоть весь участок в полном составе пустит слезу, это все равно не поможет, если она поднимет шум.

Черт, а ведь эти деньги здорово облегчили бы ей жизнь. Она их честно заработала. Столько лет она терпела Ронни, мать его, Грина — это ли не справедливая плата? Будь у нее эти деньги, она могла бы снять квартиру. И навсегда распрощаться с «Мёллерном», с аккумулятором, который вечно нужно заряжать, с водяными баками, которые вечно нужно наполнять, с низкими потолками, каютой — кошмаром клаустрофоба, узкими кроватями, тесными коридорами, тесным всем.

Она могла бы вновь зажить в доме, где пол не ходит под ногами, готовить на плите, которая не уползает со стола… открывать нормальное окно и смотреть на мир с высоты второго этажа…

Она встала и торопливо шагнула к двери. Боялась разрыдаться.

Поднявшись наверх, она укрылась в женском туалете и кисло посмотрела на свое отражение в зеркале.

Ну что, что мешает ей забрать грязные денежки Ронни и уехать на Багамы?

Да практически ничего. Оставалась мелочь — нарушить закон, стать косвенной соучастницей запрещенной торговли вымирающими животными. Стать преступницей, вот так легко и просто.

У нее хватило бы мозгов, чтобы провернуть все и не попасться. Она знала достаточно и могла себя обезопасить.

В конце предыдущего дела об убийстве к ней случайно попало то, что упорно, не один месяц кряду искали следователи из отдела внутренней безопасности. А началось все не с кого-нибудь, а с Гэри, ее пасынка.

Его попросили заехать в бичестерский участок, забрать из шкафчика отцовские вещи. В шкафчике Гэри обнаружил книжку Дика Фрэнсиса с дарственной надписью как будто от Хиллари и вернул находку мачехе. Лишь спустя некоторое время она сообразила, что никогда не дарила Ронни эту книгу, а почерк, которым сделана надпись, является неумелой подделкой под ее собственный. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что в книге тут и там были подчеркнуты некоторые слова — «едва», «шасть», «всем». Слова, которые определенно напоминали названия цифр.

Это был номер анонимного банковского счета, который Ронни, как он однажды в шутку сообщил Гэри, завел на Каймановых островах. А подделанная подпись наверняка должна была намекнуть на пароль к счету.

Это произошло летом. С тех пор Хиллари так ничего и не предприняла. Она не пыталась найти банк, добраться до счета, посмотреть, сколько накопил Ронни. Но и в полицию со своими подозрениями обращаться не стала.

Она просто сидела сложа руки. Ждала окончания юридических проволочек, чтобы вернуться в собственный дом. Ждала, пока все устаканится и можно будет снова начинать жить.

И тут вдруг против нес словно бы весь мир ополчился. Что теперь делать? Принять все как есть и остаться на дядюшкиной лодке? Позволить этим жуликам-зверолюбам выкурить ее из собственного дома? Отдать государству за здорово живешь все то, право на что она заработала такими усилиями?

С другой стороны, при одной мысли о том, чтобы взять грязные деньги Ронни и бежать, ее начинало тошнить.

Да, она сможет провести весь остаток жизни на карибских пляжах, потягивая «Пина-коладу». Но так ли уж хороши эти пляжи? Да и комары там небось с воробья размером.

Хотя, конечно, за такие деньги репеллента можно купить — хоть залейся.

Жиголо на пляжах этих, наверное, хоть ложкой ешь. Рыщут, высматривают женщин среднего возраста, у которых денег больше, чем мозгов.

Отгонять их — замучаешься, наверное.

Она посмотрела в карие глаза своего отражения и подумала — кого она хочет обмануть? Все равно ведь она любит ловить преступников и ни за что от этого не откажется.

Ну так почему бы просто не сдать деньги куда положено и забыть об этом? Так она очистит свое имя от последних пятнышек грязи и к тому же навсегда избавится от мучительного искушения.

Она вздохнула, вымыла руки и умыла лицо. Толкнула дверь, карточкой открыла замок главного офиса и направилась к столу.

А там уже поджидал Фрэнк Росс, желчный Будда. На его щекастом херувимском личике застыло премерзкое самодовольное выражение, а сам он, похоже, был если и не пьян, то изрядно под мухой.

Прекрасно. Кто, как не он, и, конечно, в тот самый момент, когда ты только-только пришла в себя после удара по бубенцам. Или как это говорится про женщин?

— Фрэнк, — вздохнула она так тяжело, что аж в пятках отозвалось. — Что у тебя?

— А я, шеф, нашел местного дилера.

Фрэнк жевал бутерброд с вонючим сыром и пикулями, причем как сидел кучей в кресле, так и остался, даже уксус с галстука не вытер. Впрочем, уксус так элегантно сочетался со старым яичным потеком, что Фрэнка даже можно было понять.

Чувство прекрасного. Вот что ей нравилось в ее подчиненных.

— Их там несколько говнюков, кто студентам толкает, но все божатся, что нам нужен Бинго Бейнс, — прочавкал Фрэнк, не отрываясь от еды. — Он, понятно, все отрицает. Я его внизу закрыл, — добавил он и ткнул большим пальцем в пол, давая понять, что подозреваемый сидит в комнате для допросов.

Бинго Бейнс? Наркоторговец по имени Бинго Бейнс — и это в реальности?

Хиллари покачала головой. Иногда ей казалось, что окружающий ее мир сошел с полотен Сальвадора Дали. (Как правило, подумав об этом, она тут же давала себе обещание не налегать больше на водку.)

— Ясно.

Почувствовав, что за спиной у нее кто-то есть, она обернулась и увидела, что к ней идет Мэл, а с ним — Майк Реджис и Колин Таннер.

В животе у нее что-то перевернулось, но она приказала себе не расслабляться.

Инспектор Майк Реджис был, пожалуй, несколькими годами старше Хиллари и примерно ее роста, с редеющими темными волосами и необычными темно-зелеными глазами. Он не был даже отдаленно хорош собой — в отличие от Ронни Грина, которого записывала в красавчики любая встреченная женщина. Особенно блондинка.

— А, Хиллари, рад, что ты вернулась, — сказал Мэл. — Фрэнк говорит, что притащил местного пушера. Будешь допрашивать?

Хиллари на допрос не собиралась.

— Ну, это же Фрэнк его привез, вот пусть сам и допрашивает, вместе с сержантом Таннером.

Раз уж наркоконтроль здесь, глядишь, и от него будет польза. А кроме того, агрессивная настырность Фрэнка будет чудесно контрастировать со спокойствием всезнающего и все на свете повидавшего сержанта Таннера. С этими ребятками Бинго Бейнс до вечера не заскучает. Никто не посмеет сказать, что полиция долины Темзы не заботится даже о последних обитателях дна.

Увидев, что Хиллари преспокойно отдает Фрэнку самую легкую работенку, Мэл удивился и задумался: что она скрывает?

Фрэнк Росс окаменел от удивления, но тут же принял довольный вид. Он-то уже желчно твердил себе, что отыскал главного подозреваемого, и теперь эта сука приберет находку к рукам. Впрочем, и он выглядел несколько озадаченным.

Майк Реджис переглянулся с сержантом, дернул уголком губ, и Хиллари подумала: интересно, о чем их молчаливый разговор? И еще ей подумалось, сумеет ли она когда-нибудь добиться такого же взаимопонимания с кем-нибудь из членов собственной команды? Джанин, конечно, отпадает. Блондиночка ее терпеть не может. Хотя нет, это слишком сильно сказано.

А вот с Томми Линчем… С ним было приятно работать, а пришел он совсем недавно.

Вслед за Майком она прошла в кабинет Мэла и там быстро ознакомила начальника и коллегу из наркоконтроля с тем, чем располагала на данный момент.

Слушая ее, Реджис начинал понимать, почему она с такой легкостью отдала пушера Фрэнку Россу. Было совершенно очевидно, что она убеждена: местный мелкий наркоторговец не знает ни самой девушки, ни ее возможного убийцы.

— Значит, ты считаешь, что она была убита — если это было убийство — кем-то из своих клиентов? — подытожил Мэл, когда она договорила.

Кажется, сегодня он поспокойнее, рассеянно заметила Хиллари и понадеялась, что ее собственное подавленное состояние не так заметно стороннему глазу.

— Да, сэр, — ответила она, но нахмурилась.

Реджис сменил позу.

— Вы не уверены? — негромко спросил он, и его темно-зеленые глаза уставились на нее.

— Не уверена, — резко ответила Хиллари. — Вы не хуже меня знаете, что, если клиент убивает девушку по вызову, убийства такого рода, как правило, спонтанны. Клиенты убивают жестоко, нередко — душат руками, и убийство всегда имеет под собой сексуальную подоплеку. Но убитая — если это было убийство — не была изнасилована. И следов чрезмерной жестокости нет. Убийство какое-то прозаичное. Нет, не так. Как будто… не знаю, как будто убийца не имел ничего личного.

Реджис уже кивал.

— Ничего личного.

Теперь он понимал причину ее сомнений.

Мэл нахмурился.

— Мы что, до сих пор не уверены, что это убийство?

Хиллари пожала плечами и развела руками. Док обещал сделать вскрытие как можно быстрее, но она на это не слишком рассчитывала. У него наверняка найдется множество других срочных дел, так что до Евы дело может дойти нескоро.

— Но если я правильно понял, то на месте док обнаружил признаки, говорящие о том, что ее скрутили и силой ввели какой-то препарат, — продолжил Мэл. — Крэк или героин, но с таким же успехом это могло быть и что попроще. Умереть можно даже от инсулина, если ввести слишком много.

Хиллари кивнула:

— Да, пока не придут анализы крови, мы можем лишь гадать.

А гадать полицейские не любят. С другой стороны, ждать они тоже не могут — под лежачий камень вода не течет.

— Джанин и Томми сейчас обзванивают ее папиков. Полагаю, большинство сейчас на работе. Если место работы установить не удастся, придется ждать до вечера.

Мэл вздохнул.

— А у нее в дневнике не было ничего насчет жестоких клиентов? Со странными вкусами?

— Нет. Но, по-моему, Ева с жестокостью мириться бы не стала. А вот со странными вкусами — вполне.

Реджис молча кивнул своим мыслям. Он прекрасно понимал, отчего Хиллари так уверенно говорит об умершей. С ним такое тоже бывало. Просыпается какая-то связь с жертвой — пока разбираешь ее жизнь, начинаешь чувствовать ее как самого себя, пусть даже и двух слов с ней не сказал.

Значит, на Хиллари так подействовала эта девушка, Ева Жерэнт. При этом Реджис не сомневался, что Хиллари достаточно опытна и на одну только интуицию полагаться не станет. До сих пор она не давала повода усомниться в своих действиях, логике или расчетах, и он был уверен, что и не даст.

Когда начальство сообщило ему, что Мэл Мэллоу запросил поддержки у наркоконтроля и что следователем по делу назначена инспектор Грин, Реджис не стал долго думать.

Самому себе он сказал, что предпочитает работать с профессионалами, которые разделяют его отношение к делу. Что ему будет полезно попрактиковаться в раскрытии убийства. Что это всего лишь работа.

Только вот что-то он и сам себе не очень верил.

Она сегодня была чудо как хороша. Гладкая каштановая прическа до плеч удивительно шла ее умному волевому лицу, замечательно контрастируя с гранитно-серым костюмом. У нее не было этой худобы, пересушенности завзятой бегуньи или завсегдатая фитнес-клубов, какой грешили юные полицейские девы наших дней. Бедра, грудь — все как у настоящей женщины.

Он приказал себе не пялиться на ее ноги и не пялился. Но отлично помнил, что они как раз той формы, которая ему нравится.

— Я проверил нашу базу данных, — сказал он. — Евы Жерэнт в ней нет. И неудивительно — по-видимому, она была крайне избирательна. Такие редко привлекают наше внимание.

— Когда Джанин и Томми вернутся, мы получим больше информации о ее клиентуре, — сказала Хиллари. — Но — да, я полагаю, что они тоже не привлекали внимания вашего отдела. Или я очень ошибаюсь, или это все состоятельные мужчины средних лет. Из тех, для кого любовница-француженка — пикантное дополнение к жизни.

Мэл фыркнул. А кто бы тут остался спокойным?

Когда там уже Джанин вернется, подумал он. Заглянет ли она сегодня вечером? Несколько дней назад она изрядно взбесилась, но теперь вроде бы подуспокоилась. Видимо, оказалась достаточно умна, чтобы понять, что заговаривать о совместной жизни еще рано.

Он вздохнул и уже не впервые спросил себя, а разумно ли вообще было связываться с хорошенькой блондинкой в чине сержанта, собственной подчиненной.

Ай, ладно, когда дело доходит до секса — какой уж там разум!

В шесть вечера вернулись Томми с Джанин, да не с пустыми руками.

— Мы их всех опросили, шеф, — сообщил Томми, устало падая в кресло, и тут в некотором смятении заметил инспектора Майка Реджиса, который пристроился у стола Хиллари.

— Либераче никакой не гей, — перебила его Джанин.

Майк оторопело захлопал глазами, и Хиллари пришлось просветить его относительно прозвищ, которые Ева давала своим клиентам.

— Просто внешне похож, и голос такой сладенький. Но на фортепиано не играет, я спрашивала, — ухмыльнулась Джанин. — Знаю, знаю, — выставила она ладони, — но невозможно же удержаться! Его настоящее имя Филип Кокс. Только не надо шуточек. Пятьдесят два года, женат, трое детей, все по университетам, собственная транспортная компания в Абингдоне. Говорит, что познакомился с Евой в джаз-клубе. По-моему, тут что-то нечисто, но я пока не стала докапываться. О других не знал — опять же с его слов. Алиби есть, но из разряда «был дома с женой». С самой женой пока не говорили.

— А Ягненочек весь в кудряшках и белый-белый, — перебил ее Томми, не желая отдавать пальму первенства. — Немолодой уже, за семьдесят, зовут Маркус Гейджингвелл. Вдовец. Такой, знаете, интеллигентный мужчина со средствами. О существовании остальных знал, случившимся глубоко потрясен. Алиби нет — живет один. Есть домработница, но она живет отдельно и приходит на несколько часов в день, готовит еду и все такое. Только, по-моему, слабоват он, с крепкой девчонкой ему не справиться, особенно если она отбивается. У него еще руки дрожат — Паркинсон или что-то в этом роде.

— Рэд Рам рыжий, работает дантистом в Вудстоке, — затараторила Джанин. — Между прочим, не из дешевых. Любит работать с местными знаменитостями. Все талдычил мне про эту девицу, диктора из новостей. Зубы мудрости у нее плохие, что ли. Зовут его Джейми Проспект, не женат, считает, что он весь такой испорченный. Утверждает, что в ночь смерти Евы был дома. Мне что-то кажется, что с замужней любовницей, но если и так, он ее за здорово живешь не сдаст.

— Фрэнки А. — это мистер Майкл Боулдер, дизайнер интерьеров. Сорок один год, весь из себя красавчик, — снова перехватил слово Томми. — Элегантный. Сразу понятно, почему они с Евой спелись, творческие натуры. Тоже был дома один, говорит, работал над дизайном загородного дома для известного футболиста, в Корнуэлле. Я ему поверил, ну, насчет футболиста, а один он был или нет, это еще неизвестно. Говорит, что посреди вечера зашел выпить сосед. Принес бутылку шикарного бухла. Я пока не проверял, но, может, и правда, почему нет, — закончил он и автоматически поглядел на Джанин.

Как в теннис играют, подумала, чуть улыбнувшись, Хиллари.

— Кларк Кент — журналист на фрилансе, тут вы угадали, — не заставила себя ждать Джанин. — Райан Кулвер, тридцать восемь лет. Кстати, довольно известный. И в Боснии был, и в Заливе, все в таком духе. Даже получил премию за какое-то там расследование в доме престарелых. Считает себя воином добра, серьезным профессионалом, не чета всяким там репортеришкам из какого-нибудь «Дейли фэйл». Еще фотографией увлекается.

— Голые фото? — спросил Реджис, стоило Хиллари открыть рот, чтобы задать тот же вопрос.

— Возможно, — кивнула Джанин.

— Как ваша девица отнеслась бы к голым фото? — спросил он.

Хиллари кивнула:

— Спокойно. Ева сочла бы это формой искусства. Ну разве что он попытался бы их продать или еще как-то заработать и не поделиться. Тут бы у нее, конечно, рвануло.

Реджис кивнул.

— Я поспрашиваю. Не исключено, что он делал заготовки для любительского порно. Но вообще вряд ли.

Все-таки хоть какой-то мотив.

Конечно, они еще выжмут из Евиных папиков все до последней капли, но на это понадобится время.

— Кто там еще?

— Полосатик, — вспомнил Томми. И широко улыбнулся.

— Поделись шуткой, сынок, — предложил Реджис, и улыбка исчезла с лица Томми с удивительной быстротой.

— Сэр. — Томми только что навытяжку не встал. Ему не нравился Реджис. Точнее говоря, ему не нравилось, что этот Реджис так спелся с Хиллари. — Она его так назвала за одежду. Когда он нам открыл, на нем была пижама в широкую полоску. Это было, — он сверился с блокнотом, — в четыре пятьдесят пять пополудни. Кажется, был под мухой. Говорит, что он композитор. Пишет музыку. Для кино — Голливуд и все такое. Сказал, что редко бывает в стране. Когда я спросил, чем он занимался в ночь, когда погибла Ева, сказал, что работал с мальчиками. Мальчики — это, оказывается, гитарист и еще один парень с синтезатором, таким, знаете, на котором можно сыграть все на свете, хоть за целый оркестр, хоть на ложках. Они придумывали музыку для рекламы кошачьего наполнителя. Правда, пришлось его изрядно тряхнуть, чтобы признался, — с непроницаемым лицом добавил Томми. — Имя — Льюис Фенн. Говорит, что ему тридцать четыре, по-моему, так все пятьдесят четыре. С «мальчиками» пока не говорил.

Хиллари кивнула. Все как она и подозревала. Компания весьма разношерстная, но все успешные (хотя бы с виду) и богатые.

И один из этой компании вполне может оказаться убийцей.

Утраченная пенсия Ронни, треволнения по поводу его тайной заначки, даже заходы от этих идиотов из Армии — все вдруг отошло на второй план.

Потому что настоящая жизнь была — здесь.

По крайней мере, ее собственная жизнь.