Уральский следопыт, 1982-05

КАРАКАНСКИЕ ЭТЮДЫ, или ОТ ВЕСНЫ ДО ВЕСНЫ

Юрий ЧЕРНОВ

Рисунки С. Сухова

Веснушки

Второй день Караканский бор шумит и покряхтывает под натиском штормового ветра. В густолесье, правда, тихо, но на просеках и дорогах, где я прокладываю лыжню, тянет сквозняк, а местами гуляет поземка.

Бор залит полуденным солнцем. На сугробы больно смотреть, но все же замечаю: девственно белый снег усыпан крошечными рыжими веснушками. Такими же, какие высыпают по весне на ребячьих мордашках. Приглядываюсь – да это же семена березовых сережек! Под порывами ветра они скользят по снегу, движение их бесконечно, как на муравьиной тропе,

Однако не все укатят бог весть куда. Всюду их поджидают ловушки – затишки за сугробами и деревьями, ямки лосиных и заячьих следов… Вот и мой лыжный след уже зазолотился. Медью отливают круглые следы лыжных палок. Я гляжу на них и знаю, что будет: в апреле начнет истаивать и оседать снег, а тот, что присыпан березовыми веснушками, сохранится дольше. Столбик снега под рыжей шляпкой оплавится, истончится… Окажись в эту пору рядом грибник – невольно дрогнет его сердце: тут и там прямо но снегу встали и подберезовики, и боровики!…

Заячье меню

Бреду на лыжах по заячьей стежке, наметанной косым ночью – на жировке. Любопытно: каково в марте его меню? След зайца я взял у старой лежки – под вершиной поваленной осины. В отличие от сосны, которая падает в бурю плашмя, выворачивая с корнями землю, осина, как правило, заламывается – в нижней части ствола, и под ее опрокинутой вершиной после снегопада образуется продолговатая ниша. Ни один заяц не откажется от такого дарового укрытия. Зачем рыть в снегу нору, если под осиной – готовая? И лакомый корм рядом. Погложет зайчишка горьковатую, сочную кору осины – и на боковую. Но всему приходит конец, и коре на молодых ветках тоже. Теперь, чтобы насытиться, надо побегать, попетлять по ерникам и логам.

Следы уводят на поляну с густой порослью березняка. На одном деревце – свежие и ровные срезы. Первая догадка – кто-то срезал ветки для метлы. Присмотревшись, замечаю – срезы не такие уж чистые – с бороздками, как от щербатого лезвия. На снегу – огрызки от прутьев. -Значит, заячья работа. Точно такие же срезы и огрызки обнаружил возле куста боярышника.

А вот ветки черемухи заяц не погрыз. Горьки, вяжут во рту?… Остались нетронутыми и редкие кустики шиповника, хотя вокруг некоторых, судя по следам, заяц топтался. Неужели побоялся шипов? Но тут привлекает внимание вот что: кустики, к которым косой не подходил, в красных бусинах ягод, а на окруженных следами плодов нет. Значит, объедены? Так и есть: на снегу под шиповником остатки пира: усики от ягод.

Закончился обед в тальнике. И не только у «моего» зайца. Здесь все истоптано, тут и там погрызы коры. Прутья поглоданы с одной стороны – весной они оживут. Я уже раздумывал о мудрости заячьего инстинкта, оберегающего тальник от гибели, как вдруг приметил обратное: кора двух самых крупных стволов объедена вкруговую. Они засохнут… Что ж, выходит, и зайцы иногда «рубят сук, на котором сидят».

Когда я рассказал об этом огорчительном, как мне показалось, факте одному караканскому леснику, он, подумав, сделал противоположный вывод:

– А.по-моему, это своего рода «рубка-ухода». Посудите, какой прок зайцу от высокого тальника? Прутья не достанешь, да и кора через год-другой задубеет. К тому же высокий куст другим мешает расти. Вот заяц его и окольцевал. Он, верно, засохнет, зато от корня прыснут сочные и густые побеги. То, что зайцу нужно!

И «вулкан» проснулся…

Наконец-то наткнулся на следы колонка! Давно хотелось пройти по местам разбоя этого хищника, а может, и увидеть его самого – в охряно-палевой шубке, стремительного, легкого…

Четкая строчка следов пересекла просеку, повела к зарослям ложбины. Но вот колонок свернул вправо – к небольшому снежному холмику с зияющим отверстием. Неужели нора? Осторожно подхожу – в отверстии что-то чернеет, курится едва приметный парок.

Кругом ослепительно сияет снег, и я не сразу рассмотрел, что черное пятно в снегу – макушка муравейника. Присел возле и не верю глазам: на ней шевелятся, копошатся муравьи! Они чуть живые, но что-то перетаскивают, переворачивают, – без работы не могут. Самые нетерпеливые попытались расширить фронт работ – каким-то чудом вскарабкались по обледенелым стенкам «кратера» и вылезли на снег. Далеко они, конечно, не ушли. Впервые в жизни вижу на снегу замерзших муравьев… И впервые я отведал так рано натуральной муравьиной кислоты – 23 марта!

Долго стоял я возле ожившей колонии, посасывая кислую былинку. Хотя в «кратер» заглядывало солнце, образуя в нем микроклимат, настоящего тепла там не было. Не ко времени проснулся муравейник – крохотный живой островок среди глубокого снега. И каким образом? Я обследовал в округе все другие муравейники, но они были под снегом, спали. Бодрствовал только тот, к которому меня привели следы колонка. Стоп, а не кроется ли в этом разгадка? Ведь вполне вероятно, что муравьев спровоцировал зверек. Разрыл ради любопытства снежную макушку муравьиного «вулкана» и убежал. Остальное доделало солнце…

Берендеевы стулъца

Иной раз набродишься с туеском по лесной глухомани, притомишься, а легкое на помине стульце – вот оно – ровно гриб из-под земли! Да какое! – малахитовым плюшем подбито, пояском рубиновых бусинок оторочено. Не на нем ли отдыхал сам Берендей, оглаживая и расчищая бороду от хвоинок и липкой паутины? У старика лесного стульцев – не счесть.

На свежих сосновых вырубках красуются v него круглые узорчатые табуреты – крепкие, облитые стекленеющим по ночи янтарем. А по сограм да падям – больше всякой рухляди: там торчит гнилой щербатый зуб, там – берестяное ведерко с просевшей трухой. Таким поделкам давно пора в утиль, а Берендей ни одну не сносит. Население в Берендеевом царстве большое, многосословное. И что любопытно – у лесных жителей тяга не к новым, а к старым вещам. Вот и стульца, то бишь пеньки, как отслужат положенное путникам да грибникам, погниют, скособочатся – нарасхват. В одном поселятся короеды, в другом – рыжие мелюзговые муравьи, третий облюбует ящерка. Чем больше истлевает пень. врастает в землю, тем охотнее поселяется вокруг него и всякая ягода.

Опытный лесовик никогда мимо пня не пройдет. В сухолетье на полянах и гривах ягода выгорит, сморщится, а возле пня всегда уродится – и ароматная земляника, и красная, как на показ, брусника, и неприметная – под цвет листа – черника. Иной обросший ягодпиком пень – что стариковская голова со спутанной, как после сна. шевелюрой!

Мой приятель натолкнулся в глухом углу на такой нот дремучий, «непричесанный» пень. Вокруг темени – брусника: крупная, налитая соком. В тяжести попадали стебли наземь, запутались, сплелись. Приятель, конечно, обрадовался, но не стал хапать да ошмурыгивать кисти, а принялся неспешно собирать одну за другой ядреную. с крсфоточиной, ягоду. Оберет стебелек – он и поднимется. расправит листья. Приятель обошел эдак вокруг пня и ровно причесал старого – тот на глазах помолодел. Сборщик уже поднял потяжелевшую корзину, а тут будто кто поманил: мол. оглянись еще раз на пенек. Оборотился. И – верь не верь – прямо посреди пня" рыжим самородком кучерявятся опята! Вот так подарок за прическу! От самого Берендея – не иначе…

Про Берендеево царство, про его пеньки-стульца со скатертями-самобранками можно рассказывать долго – вечера не хватит. А если беседа и ночку прихватит, как не заглянуть в Осиновую падь – посмотреть: Берендей по ночи засвечивает фонарики на своих проспектах и глухих закоулочках. Смотри-ка – то тут, то там уже вспыхнули синеватым холодным жаром гнилые осиновые пни. Это для того, чтобы ночная живность, вышедшая из дому по своим неотложным делам, не сбилась с дороги.

Устыдила…

В одну из «тихих охот» на старых караканских вырубках я набрел на парочку опят-близнецов. Крупные коричневатые шляпки касались друг друга плотно, будто срослись, и были очень похожи на двускатную крышу домика на курьих ножках. Добрая находка! – вот мы ее в кузовок! Я уже взялся за нож, но тут из-под крыши наполовину высунулась маленькая серая ящерка. Скосив головку, она выжидающе уставилась на меня крохотным – с просяное зернышко – глазком, замерла. Только грудка выдавала: дернется раза два и замрет. Дернется и замрет. Ящерка дышала…

Я убрал нож. Серая шмыгнула назад. Н-да, ситуация… А грибки-то, грибки – так и просятся в корзину. Потоптавшись, я все же наклонился, осторожно сунул под шляпки нож. Ящерка выглянула опять, навела на меня свой просяной глазок. На этот раз почудился в нем укор. Тут, наконец, и дошло: ведь это сущий разбой – средь бела дня лезть в чужую квартиру, да еще с ножом! Такой большой, а обижаю малышку. И я засовестился, оставил ящеркин дом в покое. Эка нажива – два гриб-ка! Найду другие,…

Глухарь, который улетел

Тихо, едва не крадучись, продвигаюсь по извилистой дороге, сплошь усыпанной пестрыми палыми листьями. За плечом у меня ружье, в кармане – лицензия на глухаря. Где-то здесь, на этой заброшенной дороге, отшельником прохаживается бородатый краснобровый мошник. Еще до листопада я часто видел в песчаной колее крестики его следов и теперь с минуты на минуту ожидал встречи.

И вот, как ни готовился к ней, все же оторопел и зачарованно замер, когда за поворотом дороги в каких-то тридцати метрах увидел этого одинокого глухаря – матерого, в осанисто-горделивой позе. Я и не предполагал, как он может быть прекрасен и величав в своей тихой думной палате на богатом персидском ковре. По меньшей мере бестактным было нарушать и покой, и, должно быть, кручинную роздумь древнейшей редеющей птицы.

Все решали секунды, но я их упустил. Я-то ожидал, что глухарь заторопится, заполошно захлопает крыльями, а я в азарте приложусь – ба-бах! – и, сами понимаете, наповал. Позиция была верная. Но произошло иначе. Словно загипнотизированный, я лишь наблюдал, как глухарь сделал два-три тягучих, царственных шажка, как его с грохотом распахнутые крылья вдруг взвихрили разноцветные листья. Глухарь летел низко, и на всем пути до поворота дороги ему салютовали и прощально помахивали листья.

Вот и славно, что не смог я, не успел выстрелить. Ничего бы тогда не узрел. Ведь когда целишься, видишь только мишень, да и красота убитой птицы, что уголек, отнятый у костра, на глазах угасает. Да, не увидел бы я картины, которая до сих пор живым цветком стоит: тихая лесная дорога, а над нею – глухарь, поднявший пеструю метелицу листьев. Так они и летят, не опадая, в памяти.

«Счетовод»

Осторожно бреду на лыжах по густому высокому сосняку. Пройду шагов десять-двадцать и, опершись на шершавый неподатливый ствол, замираю, слушаю. Если хочешь что-то увидеть в лесу, да еще зимнем, иди не спеша, не ломись, а потом затаись в укромном месте и посматривай, прислушивайся. И вот я уже улавливаю какой-то шорох, слабый треск, щелчки, писк. Гадаю: кто? Вначале подумалось о стригущем сосновую хвою глухаре. Но нет: шорохи уж больно быстро перемещаются, они то уходят куда-то к самым макушкам деревьев, то объявляются внизу, возле комлей. Белка?

Оказалось – поползень! Серенький, росточком с мышку, долгоносик взбирался по стволу быстрыми короткими рывками, словно поддергивали его за ниточку. При этом поползень успевал заглянуть в каждую трещинку, иногда что-то клюнуть, отщипнуть пластинку коры. Вон уж куда забрался – к самой верхушке. И вдруг верхолаз оборвался! Недвижимый серый комочек падает вниз головой! У меня, признаться, даже екнуло в груди, но в метре от земли птичка как бы ожила, красиво вышла из пике, с ходу прилепилась к соседнему стволу. И снова – шурх-шурх – челноком по дереву…

По всему было видно – очень уж торопится поползень. Казалось, он что-то ищет и никак не может найти. Или кто-то дал торопыжке срочное задание – сосчитать дотемна все здешние сосны с их трещинками и сучками? Вот поползень и спешит, тревожно взглядывая на закат и потерянно попискивая.

Иногда, добравшись до середины ствола, он, должно бытй} сбивался со счета и возвращался назад, теперь уж вниз головой. Ну а этак хоть у кого поневоле закружится, завертится все перед глазами. Поползень и вовсе начинал путаться, метаться от ствола к стволу.

В такой спешке и случился с ним казус. Я и глазом не успел моргнуть, а поползень шлеп – на коричневое трико моих брюк – у самого колена! Висит на лапках и недоуменно смотрит – что за непонятное дерево? Оприходовать ли, нет ли? Взгляды наши встретились. Поползень сердито пискнул и перелетел на соседнюю сосну. В голосе явный упрек: что за шуточки, дядя? Ты без дела сосну подпираешь, а у меня работы невпроворот – успеть бы до захода солнца.

Вот такой он, поползень. С утра до ночи, как заве денный, трудится, хлопочет. Ничего он, конечно, не считает – корм насущный ищет. Да мало его, очень уж мало в зимнем лесу. И день ох как короток! Оттого и не знает ни минуты покоя поползень, шмыгает вверх-вниз по шершавым стволам, стирая на нет и без того куцый хвостик…

При случае поползню нужно помочь, подкормить его, если, положим, он прилетит из леса к вашему дому. Но такое случается редко. Худо ль, бедно – перебивается трудяга до весны в родном лесу, никогда не меняя его на чужие райские страны.

Право сильного

Каждое утро колю возле крыльца дрова. Колю понемногу – на один день. Получается небольшая утренняя зарядка, а удары топора служат к тому же приглашением к завтраку моим подопечным. Вон уже залетали, зашмыгали желтобокие проныры-синицы: с тополя – на забор, с забора – на безголовый подсолнух, а с него – самый удобный и кратчайший путь к «столу». За место на этом подсолнухе идет незлобливая драчка, пока я заношу дрова и выкладываю на чурбаке угощение.

Обычно насыпаю синицам семечек и захожу в дом, но дверь веранды прикрываю неплотно – так, чтобы оставалась небольшая щель для наблюдения. Смотрю… Сини-па, та, что висела в стартовой позе на будьте, слетела на чурбак – хвать клювом семечко и понесла в сторону. За ней – вторая, третья, четвертая. Приладились кто где и, зажав корм в лапках, долбят скорлупу, добывают зернышки. Которая вылущит, летит за новой добычей. Все торопятся, но никто не хитрит, не прячет семян впрок, чтобы потом, когда исчезнет корм с общего стола, спокойно приняться за свои запасы. Ни разу не наблюдал я что-либо подобное у синиц. А вот сомнительным правом сильного, увы, эти милые птички злоупотребляют.

Стоило мне насыпать вместо семечек горку хлебных крошек, как ее мигом оседлала самая сильная и агрессивная синица. Сама клюет, а других не подпускает – угрожающе растопыривает крылья, шипит.

Попробовал сервировать чурбак по-иному: насыпал крошки ровными кучками – на четыре персоны, – и сразу установился относительный мир. Даже если какая-нибудь синица перескакивала к чужой кучке, прогнанная в свою очередь вытесняла соседку, та – свою, четвертую по счету, которой оставалось занять место первой – самой сварливой. Так слаженной каруселью и перемещались по кругу.

Вдруг одна из синиц издала необыкновенно резкий писк – и всех четырех как ветром сдуло! А через секунду на чурбак спланировала сойка! Осторожная эта птица – сначала огляделась вокруг, покосилась на неплотно закрытую дверь и уж потом – за хлеб. Видеть сойку в двух шагах мне раньше не доводилось. Величиной она с дикого голубя. Большеголова, несколько кургуза, но зато оперение – на загляденье. Особенно живописны крылья: набор коротких вертикальных пестрин радужно вспыхивал на солнце, а от них отходили горизонтальные и тоже разноцветные лучики.

Но вот и эта «вооруженная» птица поспешно снялась со «стола». Ба, сороки! – да сразу две. Но они первым делом принялись не за еду, а выяснять отношения. В драке птицы свалились с чурбака под самое крыльцо и оказались вне поля зрения. Не увидел, как шла борьба в «партере», какой был применен силовой прием, только побежденная заорала дурниной и, должно быть, улетела. А победительница единолично взгромоздилась на стол. Между прочим сорока – ближайшая родственница знаменитой райской птицы. Да, да, и свидетельство тому – изумрудные переливы на крыльях, необычное строение хвоста. По-своему сорока красива, особенно в полете. Но что касается голоса и глотки – то они далеко не райские. Пока, рассматривал сороку, она уже ополовинила две кучки! Э-э, подруга, хватит! Накрыто не в твою райскую честь. Вышел на крыльцо и погрозил вслед сороке. Теперь, увидев человека, и сороки, и сойка не скоро решаться пожаловать вновь. Зато синички вернулись тотчас, едва прикрыл дверь, и принялись за прерванную трапезу.

Кушайте на здоровье!

Барабаны судьбы

Первая мартовская заря. В морозном безветрии подремывает Караканский бор. И вдруг оцепенелую гулкую тишь прошила автоматная очередь. Она ударила четко, дерзко, и бор со вздохом очнулся, глуховато зашумел.

А из дальней черемуховой согры сыпанула ответная трескотня. И пошло – застрочила по всему лесу жаркая перестрелка. Д-р-р-р! – барабанят на Филиных полянах. Б-р-р-р! – словно подрагивает кто-то от холода в заваленной снегами пади. Сухо стучит Осиновая грива, напористо тараторит Сорочий ерник. И не понять, кто на кого идет, кто с кем ведет перепалку.

Но вот поднялось солнце, потеплело, и очереди зазвучали веселее, рассыпчатее. В них уяе слышалась победная барабанная дробь. И сразу стало понятным, кто с кем схватился и чья берет. Из края в край понесли лесные тамтамы новость: весна идет, весна свое берет!

Не знаю, найдутся ли люди, которые бы не слышали в мартовском лесу перестук невидимых барабанов, и вряд ли стоит объяснять, что это – брачные «песни» перезимовавших дятлов. Этим они заявляют свое право на лесное владение и зазывают к себе подруг…

Стучат и стучат по утрам барабаны весны. Они не обманут: еще сегодня синеет от стужи крепкий мартовский наст, а завтра с юга прорвется ветер – ласковый и влажный.