Уральский следопыт, 1982-05

Это было в ТРИДЦАТЫХ

Сергей НЕУСТРОЕВ

Историю эту рассказал Андрей Александрович Ежов. В 30-е годы он приехал в Свердловск и до конца дней своих работал в системе гидрометслужбы: был директором Свердловской геофизической обсерватории, а в последние годы – заместителем начальника Свердловского управления гидрометслужбы. Андрей Александрович от природы был вожатым и воспитателем, хотя и не довелось ему работать в комсомоле и в пионерии на постоянной работе. В сентябре 1930 года в составе студенческой группы комсомольцев добровольцев из Верхнеуральского сельскохозяйственного техникума Андрей Александрович Ежов был послан на Магнитострой помогать рабочим возводить плотину.

Чтобы попять, чем для нас стало участие в сооружении плотины, чтобы оценить величие той стройки, вы на минутку отвлекитесь от современных масштабов, «спуститесь» с высоты, скажем, многометровой стрелы подъемного крана на землю… Лопатами да кайлами. на носилках да на тачках за семьдесят пять дней была создана километровая плотина!

Разбросали нас по бригадам: кого к бетонщикам, кого к плотникам, кого к землекопам. Кроме строительных работ, мы должны были заниматься еще, как тогда говорили, культпросветом.

Мне досталось быть шефом пионерского звена, которое помогало строителям. Ученики выпускного седьмого класса фабрично-заводской семилетки назвали свое звено кимовским. Было им по шестнадцать – четырнадцать лет, в те годы такой разновозрастной состав был обычным. Накануне XIII годовщины Октября ребята собирались вступить в комсомол. уже мечтали о комсомольском значке – флажке с тремя золотыми буквами КИМ.

По характеру все они были разные. Сережка Иванов, звеньевой, был по-взрослому серьезен. Митька Лапин и Димка Суров частенько доказывали свою правоту на кулаках, у них правило оыло: задирать не задирай, но задирам не спускай. Генка Сысолятин, книгочей, весь озабоченный «текущим моментом», наоборот, полагал, что вразумлять надо словом. Юрка Панов – молчун, во всех спорах у него один исчерпывающий аргумент: «А я, как все». Гурька Уверткин знал много, но был не то что с ленцой, а сторонился черновой работы, все норовил попасть в руководители; будто про него сказано: «языком екать – таких поискать, дойдет до дела – голова заболела». Микола Коваленко казался увальнем, но в делах был расторопен. Равел Хасанов выделялся дисциплинированностью и исполнительностью. Ян Савицкий любил работу. особенно ту, где можно показать физическую силу. Внешне спокойный, невозмутимый Отто Скутарис среди ребят слыл тоже силачом, но силу свою применял только в исключительных случаях. Ленька Гуткин – и ростом ниже всех, и вообще слабак – имел страсть прихвастнуть, приврать к тому, что было, еще с три короба. Однако в дружбе был бескорыстен, и ребята любили его за это, прощая хвастовство, «художественный свист». Единственная девчонка в звене Аннушка Петрова слыла самым спокойным и рассудительным человеком.

Посмотрит, бывало, на разошедшегося крикуна своими глазищами, и тот сразу: «А я что, я ничего…»

Когда мы заявились в школу, секретарь райкома по-свойски сел за учительский стол и спросил:

– Ребята, вы газеты читаете? Кимовцы переглянулись: такого обидного вопроса можно и не задавать.

– Стройке не хватает воды. Надо спешить с плотиной, чтобы в 1931 году обеспечить водой нашу великую стройку и наш новый город – всемирно известный Магнитогорск. У нас сейчас, как в деревенскую страду: каждый час и каждый человек на счету. Люди работают но двенадцать часов. А вы согласны принять участие в стройке?

– Мы уже работаем, – заговорил первым Ян Савицкий. – Вон Митька с Димкой каждый день в механическом, я и Отка – в кузнице… Мы пока только профессию добываем, но и помогаем, как можем.

– Пойдем на плотину!

– Будем землю копать, бетон подносить…

– Пусть только в школе не ругаются. Мы потом, когда плотину построим, догоним…

– Э-э, нет, – возразил секретарь. – Школу бросать нельзя, это раз. Землю копать есть кому, это два. От вас требуется другое. На стройке появились вредители, нытики, прогульщики. Таких надо показать народу во всем их безобразии и сделать это через боевые листки, плакаты. Нет у нас пока для этого ни времени, ни грамоты, многие читать-то не умеют. Штабу Магнитки не хватает грамотных людей, чтобы читать рабочим свежие газеты, писать плакаты. Вот чем заняться вам придется. А он вам, – секретарь представил ребятам меня, – для оперативного руководства… Вот и договорились. Завтра приходите. Спросите секретаря партячейки на плотине Шеринова. Он вам все скажет.

Когда на следующий день мы пришли в штаб стройки, товарищ Шеринов (звать как, не помню) уже ждал нас.

– Вот список ударных бригад и их показатели за вторую декаду. Нужно сделать, с десяток этих списков на больших листах и расклеить на стройучастках, в бараках. Все должны знать передовиков. А то идут разговорчики… Второе. Есть у нас святая троица, техники Каспе-рович, Тер-Аванесов, Валков. Все итээры как итээры, а эти… Только и каркают: «Схгоки не хгеальные, утопия и пхгожехтехгство…» Пусть люди знают, что «воронам» мы тоже спуску не даем! И еще. У бетонщиков и плотников появились прогульщики, особенно отличились Комиссаров и Грехно. Грехно сам бригадир, была артель, – теперь бригадой называем; так вот, эта бывшая артель за бригадиром в разгул ударилась. Надо их разрисовать и тоже вывесить.

Я подсказал звеньевому Сережке, как дальше действовать, и ушел на стройку: мне надо было дать свою норму с арматурщиками.

Сережка назначил Леньку Гуткина, признанного непревзойденным живописцем, бригадиром рисовальщиков, а Миколу Коцаленко – бригадиром подсобных рабочих, Уверткин рассердился:

– Почему Леньку в бригадиры рисовальщиков? Я не хуже рисую!

Аннушка привела его в чувство:

– Ты не хуже его срисовываешь, а рисуешь хуже.

Ленька взял в бригаду Аннушку, Гурьку и умеющих кое-как держать кисти Сережку, Юрку и Отку. Оставшихся ребят Коваленко взял иод свое начало. Работа закипела.

Были глубокие сумерки, когда я вернулся к ним. Гурька возмущался, явно рассчитывая на мое сочувствие:

– Ну, Ленька напридумывал чего-то! Надо было раз-раз, и готово. А теперь вот в темнотг как управимся?

– Пустая твоя голова, Гурька, хоть тебя, а. не меня взяли в художники, – возразил Уверткину Ра вел. – Как это ты болтаешь – «раз-раз»? Надо раз, надо два, надо три… Семь раз надо, потом резать.

Я успокоил ребят:

– Не надо спорить. Получается хорошо.

Потом осталось развесить листки. Отто с Миколой, Генкой, Ленькой и Гурькой пошли в бараки. Аннушку отправили домой. Остальные отправились со мной на стройучастки. *

Все шло у группы Отто нормально, пока не пришли в барак, где жили рабочие-одиночки. Ребята наклеили на доску объявлений карикатуры прогульщиков и хотели уже уходить, да Ленька обратил внимание на пьяную компанию в конце барака.

На топчане бетонщика Комиссарова сидели шестеро рабочих и слушали хмельную ругань хозяина:

– Мы, красные партизаны, знаем цену жизни. Рази здеся жись? Фатер нету, монет тоже, с хлебушком перебои, харч никудышный, спецовку не дають… Да рази при таких порядках можно что-нибудь построить?! Верно я говорю?

– Верно…

– Тоды что терпите? Уходить надо или бастовать. Тоды все будет.

– Против царя да против капиталу бастовали. А теперь против кого?

– Против начальников. Это они жмут нас, затирают старых рабочих и красных партизан!

– Бастовать зовешь? – спросил у Комиссарова один из сидевших на его топчане. – Знаем мы таких партизанов! Говоришь под мужика, да сбиваешься. Уходил бы ты, партизан липовый, туды, откудова пришел, и не мешал бы нам работать – рабочий поднялся, сплюнул на пол.

– Ты что? Пока пил мое вино… Хорош гусь!

Рабочий и тут нашелся:

– Гусь я, да тебе, свинье, не товарищ.

Пьяный бетонщик поднял глаза и хотел, видно, крепко выругаться, но, увидев на доске наклеенные листы, забыл об отколовшемся собутыльнике:

– Почитать, что там еще обещают?

У доски он сперва осоловело уставился на рисунки, потом тяжело засопел:

– Скажите, пожалуйста… – Пьяный круто повернулся к доске, сорвал наклеенные листы и разорвал их в клочки. Потом шагнул к Леньке и, сильно размахнувшись, ударил его по лицу.

Отто сжал кулаки, поднял их к груди, немного присел и, резко спружинив и выкинув поочередно правую и левую руки вперед под углом, стукнул Комиссарова двойным ударом под подбородок. Бетонщик грохнулся ла пол и взвыл:

– Меня, партизана, би-и-ть!…

Подоспевшие ребята скрутили ему руки. А Микола наставительно сказал:

– Брешешь ты все про партизана. Який ты партизан…

– Пошли, – позвал всех Скутарис – Завтра расскажем в штабе, там разберутся.

…Сережка и, Отто жили в одном бараке и в школу ходили вместе. Утром по пути они забежали в штаб за новым заданием. Шеринов и я как раз были там, и мы быстро с ребятами все обговорили. И разговор был вроде исчерпан, а они что-то не уходили.

– Стряслось что-нибудь? Выкладывайте.

– Да с нами ничего… Вот товарищ Шеринов рассказывал, будто Касперович каркает, что нам плотину не построить. И Комиссаров об этом же кричит, да еще на забастовку людей подбивает. Когда он Леньку ударил…

– Это называется – ничего не случилось?

– Так Отто же дал ему сдачи… Так вот, после удара Ленька узнал Комиссарова. Это он каждый вечер бывает у Касперовича на квартире. Ленька ведь живет в итээровских домах… Он видел, как один раз Комиссаров вышел из квартиры пьяный в обнимку с Тор-Аванесо-вым, с ними еще -один был, усатый…

– Грехно…

– Ленька Грехно не знает, какой он по обличью. Дружки, видно, они. заодно все делают.

– Собрал бог в кучу лапоть да онучу… За сообщение спасибо. Ну, что скажешь, товарищ Шеринов? Хорошие помощники у тебя? Успевай только давать работу…

С тех пор каждый день у ребят была новая работа. Они выпустили три стенгазеты, оформили две витрины с портретами лучших рабочих, выпустили «молнии» об ударниках, нарисовали карикатуры на всех прогульщиков и лодырей. Только неразлучные Димка и Митька, бывшие все время в подсобниках, бунтовали:

– Хотим настоящего дела!

– А что настоящее?

– Выжимать проценты на стройке, ходить в ночные дежурства, охранять стройку от вредителей.

– Ладно, поговорю, – обещал я…В холодную и дождливую октябрьскую ночь кимовцы (без Уверткина, который отказался; двенадцатым был я) вышли на охрану только что установленных на правом берегу Урала новых четырех бетономешалок и двух камнедробилок. Старшим штаб назначил коммуниста, участника гражданской войны Степанова.

Сторожевой наряд в семь часов вечера пришел на участок, заваленный бочками с цементом, кучами песка и щебня. Маленькие лампочки на временных опорах тускло мерцали, слабо освещая площадку.

– Видимость неважнецкая, а погодка того хуже, – сказал Степанов.

– Давайте поделимся, – предложил Сережка, – половина с того конца, половина с этого.

– Поделимся, только не на два, а на три поста. Ребята, которые покрупнее – Скутарис, Савицкий, Панов, к ним один поменьше… Хасанов, – пойдут. на тот край. Иванов, Коваленко, Лапин, Суров будут посередке. Остальные останутся здесь. По местам, уговор – не дремать!

Степанов уже раза три побывал на центральном и дальних постах. Каждой четверке он успел рассказать, как в этих самых местах воевал с белогвардейцами. Время шло неторопливо. Даже Степанов не выдержал, посмотрел на часы:

– Вот и одиннадцать…

Вдруг раздался треск. Там, где проходила главная электромагистраль стройки, вспыхнули зеленые молнии, и кромешная.тьма окутала стройплощадку.

– Вот же проклятые! Опять на пакостили… – Степанов выругался, крутанул головой и скомандовал: – Все на центральный пост!

Ян, как раз прибежавший узнать о времени, спросил:

– Отке с ребятами тоже туда?

– Пусть идут, и быстро! Степанов вытащил наган из кобуры и направился к группе Иванова. Но Сережка. Микола и Димка с Митькой, вооруженные железными прутьями, уже шли на встречу.

– Ребята, сюда! – резанул тишину крик Панова.

Ну, если Юрка заговорил, да еще так громко, значит, что то серьезное. Кимовцы рванулись вперед, я – за ними. Степанов приотстал: грузноват уже.

– Здесь они – ворюги! – еще раз крикнул Панов.

– Держите их, Отто! – отозвался я.

В темноте кто-то зло и грубо выругался, кто-то испуганно взревел. Раздался ребячий стон. «Больно кому-то нашим», – встревожился я. Наверно, и Степанов об этом поДумал и выстрелил в воздух. В несколько прыжков мы достигли группы Скутариса. Глаза, уже привыкшие к темноте, разглядели около белеющих куч барахтающихся людей.

– Врешь, не уйдешь!

– Сережка, Ленька, жми его голову к земле, жми!

– Не вам меня брать, желторотые комиссары…

Степанов осветил кучу-малу карманным фонариком. Савицкий прижимал кого-то к земле; ребята из его группы наступали на здоровенного детину, а тот, размахивая кувалдой, пятился к дороге. Когда луч фонарика упал на него, он бросил кувалду, резко рванул в сторону и учесал в темноту.

Степанов разглядел прижатого к земле человека:

– Грехно!?

Постоянный прогульщик и бузотер зыркал злыми глазами, связанный, он не сопротивлялся.

– Где Скутарис?

– Здесь он. Живой… Стукнули его.

– Воды дождевой зачерпните, охолонуть лицо надо ему.

Отто открыл глаза:

– В голове… больно… Комиссаров и тот, картавый, убежали?

– Комиссаров?… Картавый? Их трое было?

– Трое, – подтвердил Юрка. – Когда я крикнул, картавый сразу дал стрекача. И этот бы утек, да Савицкий подоспел, потом вы…

– Один попался, остальных найдем!

Пятого ноября, в день окончания строительства плотины, в школе состоялось комсомольское собрание. Радостные и смущенные, стояли мои ребята на Сцене. Десять парней и одна девчонка (Уверткин. когда кимовцы стали выходить на ночные дежурства, откололся насовсем). На груди у всех алели значки: флажки с тремя золотыми буквами – КИМ.

Рисунки М. Надеенко