Утро

Говоря по совести, Тураб почти ничего не передавал хозяину. Поступки Рашида не казались ему предосудительными, а вникать в тайный смысл конфликта, с некоторых пор возникшего между отцом и сыном, ему было незачем. Дружбы с Рашидом он также не искал. Они перекинулись всего лишь одной-двумя фразами с хозяйским сыном, и то Тураб ни о чем не спрашивал; а только отвечал на вопросы. Но Рахимбек наседал на своего служащего, требовал ответа на мучивший его и все еще неясный для него вопрос.

- Следи за каждым его шагом, за каждым движением, слышишь?

И бедняга Тураб часами стоял у дверей ресторана, пока Рашид кутил там с приятелями.

Домой он возвращался поздно. Отец спрашивал:

- Где ты пропадал так долго?

Тураб отмалчивался. Он знал, что если его отец, всю-жизнь зарабатывавший на хлеб честным трудом, узнает, почему он так долго задерживается в городе, то немедленно прикажет ему оставить службу в конторе Рахимбека. На это Тураб не мог пойти. Он должен был все стерпеть, лишь бы как-нибудь дотянуть до конца испытательного срока.

К этому вынуждали семейные обстоятельства. Он обязан был теперь содержать всю семью: одряхлевшему отцу давно было пора уйти на покой. Но, с другой стороны, его мучили угрызения совести. "Что, если Рашид узнает? Он имеет все права назвать меня подлым негодяем и неблагодарной змеей".

А Рахимбек словно догадывался об этих мыслях Тураба и все сильнее и все настойчивее нажимал на него:

- Ты не думай, что тебя принял на службу Рашид. Не будь на то моей воли, никто на свете не мог бы настоять на твоем назначении. И если я узнаю, что ты скрыл от меня хоть что-нибудь, ты в ту же минуту вылетишь вон. Понял? Кроме того, не забудь, что за ним следишь не ты один, а еще кое-кто! Кое-кто и за тобой следит...

Тураб, как тень, ходил за Рашидом, поджидая его у ворот, и каждый день рассказывал Рахимбеку почти одно и то же. Рашид посещал только Мешадибека и иногда прогуливался у армянской церкви. Как будто ждал кого-то. Турабу самому стало интересно: кого из приятелей он мог здесь поджидать? Не проще ли Рашиду пойти к приятелю домой, чем слоняться часами по улице? Тураб иногда забывал, что шпионит за Рашидом по приказу Рахимбека, и делал это уже с интересом и любопытством. Как назло, все эти дни никто к Рашиду не подходил. Рашид хмурился, часто вытаскивал из кармана золотые часы, всматривался в циферблат и, положив часы обратно в карман, то приближался к церкви, то медленно прохаживался по противоположному тротуару и, потеряв наконец терпение, заходил в скверик, где толпились горожане, вышедшие подышать свежим воздухом.

И вот однажды Тураб стал свидетелем неожиданного события.

Из армянской церкви вышла высокая, статная девушка в простеньком платье. Она прошла торопливо, опустив глаза. Вслед за ней двинулся и Рашид. В темном переулке он нагнал девушку. Они поздоровались, как добрые друзья, и о чем-то тихо поговорили.

Потом в конце переулка нежно распрощались. Девушка пошла в одну сторону, Рашид - в другую.

Тураб немедленно последовал за девушкой и приметил дом, в который она вошла. Но пойти и сразу сообщить обо всем Рахимбеку Тураб не решился. Он догадывался, что тайна, которую так долго пытались разгадать родители Рашида, связана именно с этой девушкой.

Тураб хотел бы повидаться с Рашидом и посоветовать ему быть осторожнее. Но и на это не хватало смелости. "Кто я такой, чтобы давать ему советы? И зачем ему знать, что я видел его с армянкой? Нет, буду хранить эту тайну. Посмотрим, что будет дальше", - решил он.

Тураб не пошел к Рахимбеку, а направился прямо домой. На этот раз отец даже не стал спрашивать, почему он так поздно вернулся. Отец уже знал, что последует обычный ответ: "Задержался в конторе".

Весь остаток вечера Тураб был задумчив. Противоречивые мысли не давали ему покоя. "А вдруг люди бека сообщат ему об этой встрече? Как он тогда поступит со мной? Неужели прогонит?" - думал он, терзаясь своими сомнениями.

За всю ночь Тураб не сомкнул глаз. Только под утро он, наконец, задремал.

Когда огненный диск солнца выплыл из вод Каспия, Тураб раскрыл глаза. Голова разламывалась от боли. Все тело было в липком поту. Обычно он просыпался еще до восхода и, перетащив постель в комнату, спал еще час-другой.

А сегодня, измученный и разбитый, он прямо пошел на работу. Под воспаленными глазами были заметны синеватые тени. Он с трудом подавлял судорожную зевоту.

В полдень, неся на подпись к Рахимбеку банковский чек, Тураб столкнулся в дверях с Рашидом. Тураб вежливо поклонился, но вместо приветствия услышал:

- Ты кто: бухгалтер или шпион? Доносчик!

- А что случилось, хозяин?

- Сам знаешь!

Тураб побледнел, как полотно.

- Можешь доносить сколько угодно. Я никого не боюсь! Но ты... ты...

Рашид заскрежетал зубами и, поднеся к губам нервно подрагивающими пальцами папиросу, выскочил на улицу.

Тураб вошел к Рахимбеку.

- Чего это Рашид кричал на тебя? - спросил хозяин.

Тяжелый ком подкатил к горлу Тураба. Он еле выговорил сдавленным голосом:

- Я виноват, бек. Наверно, по неосторожности выдал себя. Не могу понять, где и когда он мог меня заметить.

- И ты сразу струсил, да? Потому ничего и не сообщаешь мне? - Рахимбек говорил тихо, но лучше уж он кричал бы. Глаза его были налиты кровью. Долго еще будешь морочить меня?

Тураб чувствовал себя между двух огней. "И не это еще я заслужил. Такому подлецу, как я, все поделом", - подумал он и ответил:

- Клянусь моей чистой совестью, бек, я ничего не скрывал. Сообщал все, что видел и слышал. Ведь я...

- А почему не сказал мне, а? - перебил его Рахимбек. - Почему не сказал, что этот безумец спутался с армянкой и опозорил весь наш род?

У Тураба потемнело в глазах. Чтобы не упасть, он ухватился руками за край стола, покрытого зеленым сукном.

- Вот, значит, как ты служишь своему хозяину? - грозно произнес Рахимбек. - Вот, значит, как ты выполняешь поручения?

- А откуда мне знать про это, бек? Я... я не знал...

Рахимбек вырвал из его рук чек и расписался.

- Если бы не моя доброта... я бы тебя... Но я тебя жалею - ты мусульманин. Но запомни! Один раз прощу, а в другой раз...

Тураб вышел нетвердыми, как у пьяного, шагами. Он ломал себе голову кто же это мог сообщить про вчерашнюю встречу беку? Ведь не могло быть известно Турабу, что Рашид доверился матери и рассказал ей о своем увлечении армянкой. А мать сейчас же все передала отцу. Мать сообщила сыну и о том, что отец поручил Турабу следить за Рашидом.

Рахимбек позвал сына к себе.

- У меня и так хватает забот и горя, Рашид, - начал он, - а ты к тому еще хочешь осрамить меня...

Рашид сделал вид, что ничего не понимает. Недоуменно подняв брови, он спросил:

- Я? Хочу осрамить тебя? Что это значит, отец?

Рахимбек сдерживал себя и старался казаться добрым и мягкосердечным.

- Так или иначе, мой сын, но мы ведь узнали все... От нас ничто не скроется. Ничто...

- О чем это? О чем вы узнали?

Никогда еще отец не видел сына таким замкнутым и серьезным. Казалось, он и разговаривать не хочет. Рахимбеку было ясно, что скажи он по неосторожности хоть одно обидное слово, Рашид не только ответит дерзостью, но и, стукнув дверью, запрется у себя в комнате на целую неделю.

Глава восьмая

- Присядь, сынок. Ты сам хорошо знаешь, что одной ногой я уже стою в могиле. Это значит, что хозяином всего того, что я имею, будешь ты. Только ты. Так знай же - не легко все это далось мне в руки. Очень не легко. Я экономил на всем, прикладывал копейку к копейке с одной лишь целью - чтобы ты жил безбедно и счастливо. Ты - мой единственный сын, одна моя отрада и утешение. Понимаешь ли ты это? Хочешь ли ты это понять?

Рахимбек расчувствовался. Уловив дрожь в его голосе, Рашид смягчился:

- Ладно, допустим, я все это понимаю. Что же дальше?;

- Единственно, чего я желаю, чтобы мы не осрамились перед людьми... Ну, а что говорит твой двоюродный брат? Впрочем, что он может сказать? Мы ему чужие люди. Он думает и заботится только о рабочих. Наверно, ему и некогда поговорить с тобой. Не так ли?

- Ты о ком говоришь, отец? О Мешади?

- А разве у тебя есть другой двоюродный брат? Конечно, я говорю о нем. Это он заварил такую кашу на заводе, что и подумать страшно. Если уступить рабочим, то придется распродать все, чтобы расплатиться с ними. От силы протянем месяца три, не больше.

- Неужели?

- Эх, сынок! Шутка ли? Расходы-то какие...

- Лучше уступи, отец, нимало не смущаясь и продолжая дымить папиросой, посоветовал Рашид. - Так или иначе, раскошелиться придется.

- А курсы, а восемь часов? Все это тоже надо принять? Ведь это ведет к нашему разорению и гибели!

- Иди на все, отец. Иди на все, что бы ни предлагал Мешади. Пойми, что не сегодня-завтра уступить все равно придется. Тебе ли устоять против натиска рабочих, когда не устояли такие зубры, как Нобель, Манташев и другие? А Тагиев, рабочие которого бастовали в прошлом году? Ведь Тагиев вилял-вилял и так и сяк, а пойти на попятный ему все-таки пришлось!

До этой поры Рахимбек не слышал от сына подобных речей. "Ему ли разбираться в этих делах? Не иначе, как эти слова вложил ему в уста Мешадибек". Рахимбека привела в ужас та спокойная уверенность, с которой говорил Рашид. Неужели времена так изменились, что ему не удастся уговорить рабочих, и они не войдут в ворота завода, пока не будут удовлетворены их требования?

Чтобы не расстроиться вконец, Рахимбек переменил тему разговора.

- Так-так, сынок... - задумчиво постучал он пальцами по крышке стола. Ну, а когда твой двоюродный брат пойдет сватать тебе девушку?

Веки Рашида дрогнули. Резким движением он поднял голову и с укором посмотрел на отца.

Рахимбек сейчас же изменил тон. - Ладно, ладно, не сердись. Я ведь не сказал еще ничего такого...

Он ждал, когда об этой армянке заговорит сам Рашид. Но Рашид сказал:

- Если ты, отец, позвал меня только за этим, то лучше уж не задерживай. Меня приятели ждут...

Рахимбек даже поморщился от отвращения. Ох, он хорошо знал, каких, приятелей имел в виду Рашид! Но заговорил он умоляюще:

- Рашид, сыночек мой, день и ночь твоя мать проливает слезы. Пожалей хоть ее. Что ни час - новое горе. А эти приятели только развращают тебя. Ты куролесишь с ними по ресторанам, пропадаешь до зари в казино, пьешь вино, а счета присылают мне. Этак недолго прокутить и последнее, что у нас есть.

Во время разговора с отцом Рашид старался казаться внешне спокойным. Но это спокойствие давалось ему не легко. Он хорошо знал отца и отлично понимал все намеки, вопросы и замечания отца о Мешадибеке и его посредничестве между ним и Сусанной.

В это время с улицы донеслось:

- Рашид, выходи. Ну сколько же нам ждать тебя?

Этого Рахимбек не мог стерпеть. Он зашипел от ярости и шагнул к окну. Однако сын загородил ему дорогу и не дал старику разразиться бранью.

- Отец, если ты скажешь моим друзьям хоть одно обидное слово, тогда пеняй на себя!

Рахимбек всплеснул руками.

- Умоляю тебя, сынок, пожалей меня! Пожалей своею старого отца. Оставь ты, ради аллаха, компанию этих бездельников!

Пропасть, разделявшая отца и сына, была слишком глубокой. Трудно было предположить, что когда-либо воцарится мир в этой семье.

- Рашид, мы уходим! Будем там же, где вчера. Приходи, ждем! - донесся тот же голос с улицы.

- Так... - сквозь зубы наконец прошипел старик.- А что это за армянка? Что это за неверная мерзкая тварь, которая околдовала тебя?

- Отец! - Рашид так заорал, что вбежала мать, подслушивавшая разговор из соседней комнаты.

- Опомнись, сынок! - закричала она дрожащим голосом. - Опомнись, прошу тебя. Не срами нас на весь город! Открыты окна...

- Он не смеет называть тварью порядочную девушку, проговорил сын, показывая на отца. - Не смеет! Но отец перебил его:

- Не ты ли будешь меня учить, как говорить со своим сыном? После подобной дерзости мне остается только сбрить усы и надеть на голову женский платок. - Рахимбек дернул себя за отвисшие концы усов. - Кто я тебе, отец или дворняжка, которая тявкает у твоих ног?

Казалось, что Рахимбек вот-вот зарыдает от обиды.

А Рашид снова закричал:

- Что тебе, в конце концов, от меня надо? Мало ли ты измывался когда-то над Мешади и вдовой своего родного брата? Мало ли ты мучил своих конторщиков и рабочих? Теперь ты на меня взъелся? Нет, этого я не потерплю! Никогда не потерплю. Я буду подлейшим человеком в мире, если еще когда-нибудь ступлю ногой сюда, в этот дом! - Рашид выпалил это одним духом и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

Глава девятая

Зажав между колен натянутый на колодку мужской ботинок, дядя Айказ вытачивал рант. В душной сапожной мастерской, кроме него, никого не было. С обросшего жесткой щетиной лица старика струился обильный пот.

Задняя дверь мастерской вела в квартиру, где жила семья сапожника. "Доченька, принеси стакан холодной воды!" - не отрываясь от работы и даже не оборачиваясь к двери, бывало скажет негромко Айказ и через минуту утолит жажду.

Айказ вставал рано. Дворник только начинал подметать и поливать улицу, а сапожник уже отпирал свою мастерскую и садился за работу, опустив предварительно над окнами брезентовый тент, которым защищался от знойных лучей солнца.

Несмотря на жару, Айказ работал усердно. С юных лет у него выработалась привычка - точно в срок выполнять принятые заказы. Чтобы не терять драгоценного времени, он частенько завтракал и обедал у себя же в мастерской.

Не ожидая никого так рано, Айказ старательно тер тряпкой подошву ботинка и прислушивался к мерному постукиванию швейной машины, за которой работала в квартире его дочь.

Вдруг за брезентовым тентом промелькнула длинная тень. Айказ поднял голову и замер от удивления. Нет, он не ошибся. К нему шел сам Рахимбек. Что бы это могло означать?

Обычно, когда надо было заказывать обувь, Рахимбек вызывал сапожника к себе. Но сегодня почему-то пришел к нему сам. Это не только поразило, но и несколько испугало Айказа.

Положив ботинок и наспех вытерев заскорузлой рукой струившийся со лба пот, Айказ с удивительной в его годы проворностью вскочил на ноги.

- Пожалуйте, бек! - засуетился он. - Заходите. Очень рад. За что мне такая честь? К чему вам было

утруждать себя? Послали бы вашего мальчика, и я сию же минутку прибежал бы снять мерку с вашей ножки.

Рахимбек махнул рукой и хмуро улыбнулся.

- Не беспокойся, Айказ. Не затем я пришел, чтобы заказывать обувь. Надо сказать тебе несколько слов, - Рахимбек оглянулся по сторонам и, пригнув голову под тентом, шагнул в мастерскую. - Здесь нам удобно будет поговорить? Или...

- Где угодно, бек.

- Лучше бы с глазу на глаз...

- Пожалуйста!

Рахимбек пропустил Айказа вперед. Сгибаясь перед богачом, сапожник указал на узенькую дверь, ведущую в квартиру.

Войдя в комнату, Рахимбек сразу же заметил тонкую, стройную девушку, которая, сидя за швейной машиной перед настежь распахнутыми окнами маленькой застекленной галереи, делала заготовки.

Услышав шаги, девушка быстро встала и, взглянув на гостя, опустила глаза.

Рахимбек смерил ее с ног до головы пристальным взглядом. "Не иначе, как это она, свиное отродье, вскружила голову моему Рашиду", - подумал он. И оценил: "Сказать по совести, недурна... "

Сусанна хорошо знала Рахимбека, но за последние несколько лет ни разу не видела его. Поймав на себе пытливый взгляд нежданного гостя, девушка уловила в его глазах выражение холодной неприязни и поняла, что он пришел не с добрыми намерениями.

Айказ снял на ходу кожаный фартук и, отбросив его в сторону, провел Рахимбека в маленькую, со сверкающим крашеным полом, столовую.

- Здесь никто нам не помешает. Присядьте, пожалуйста, бек, - сказал он и плотно прикрыл дверь.

Рахимбек молчал. Красивая девушка все еще стояла у него перед глазами, он даже причмокнул губами и в ту же минуту вытащил из кармана четки. Держа их обеими руками, покоившимися на животе, он начал сосредоточенно перебирать янтарные зерна. Айказ суетился по комнате, переставляя в замешательстве стулья и хватаясь за все, что попадалось ему под руку.

- Садись, Айказ. Не вертись, пожалуйста, как собака, ловящая собственный хвост, - нетерпеливо произнес Рахимбек.

Чуть отодвинув стул от обеденного стола, Айказ сел напротив богача и, скрестив на груди руки, уставился на него. Лицо гостя, не предвещало ничего хорошего. Мастер все больше тревожился.

- К добру ли ваш приход, бек? - наконец спросил он, слегка коверкая азербайджанские слова. - Вчера, только вчера был у меня ваш сынок Рашид. Заказывал ботинки. Не желал бы я его сглазить. Он стал совсем взрослым. Просто жених. Настоящий жених...

Пасмурное лицо бека, кажется, еще больше помрачнело.

- Эх, сосед, - промолвил он грустно, - в наше время не приходится ждать ничего хорошего от своих детей.

- Почему так, бек? Такой красавец сын... Такой умница...

Рахимбек перебил его, показав глазами на закрытую дверь:

- Это была твоя дочь?

- Да, бек.

Рахимбек засопел, потом вздохнул.

- А ты знаешь, мой негодяй Рашид в нее влюбился.

Худое, скуластое лицо Айказа вытянулось. На сероватых щеках выступили красные пятна.

- Бек, я - скромный и бедный ремесленник. Разве моя дочь может быть достойной парой вашему сыну!..

Рахимбек глубоко вздохнул.

- Клянусь Аллахом, о твоей дочке ничего плохого не скажешь. Но ты сам знаешь, что у Рашида уже есть невеста. Не сегодня-завтра мы думали сыграть свадьбу. Если вдруг он возьмет и самовольно, против нашего желания, женится на армянке, тогда кровопролития не миновать...

- Нет, нет! Что вы, бек? Ни за что в жизни моя дочь на это не пойдет! Ни за что, поверьте моему слову...

- Вот видишь, - Рахимбек поднял толстый палец, - Я и сам говорил вчера своей жене: "Сурайя! Айказ - хороший человек. Он собственными руками задушит дочь, если узнает что-нибудь нехорошее. Но девушка..." Ты хорошо это знаешь, Айказ. Девушка по молодости не понимает, что делает. Она дала обещание моему сыну.

Айказ вскочил со стула.

- Не может этого быть! Разве она не понимает, что Рашидбек нам не чета? Каждый должен рубить дерево по себе. Не может этого быть! Я не могу поверить...

Рахимбек решительным взглядом снова усадил сапожника на стул.

- Теперь, Айказ, у нас один выход: или я должен покинуть эти края, или ты... Другого выхода нет.

- Ну к чему это? - жалобно проговорил сапожник. - Мы все и так уладим. Я ей скажу: дочь сапожника не должна попадаться сыну богача на глаза... Умоляю вас, бек, и вы прикажите вашему Рашиду оставить Сусанну в покое... Вы ведь можете запретить...

- Нет, Айказ, запреты уже не помогут. Должно быть, ты ничего дальше своего носа не видишь? Они давно сговорились жениться. А Рашид сказал, что скорее умрет, чем отступится от нее. "Или женюсь на ней, или не женюсь вовсе!" - вот его подлинные слова, которые он, негодяй, не постеснялся произнести при мне...

- Суса, Сусанна! - позвал Айказ.

- Не надо, не надо... - запротестовал Рахимбек.

Но Сусанна уже показалась в дверях.

Рахимбек исподлобья посмотрел на ее темные глаза, сверкающие из-под тонких, словно выведенных кисточкой бровей.

- Пойди, дочь моя, прикрой дверь в мастерскую, - попросил Айказ. Пойди скорее.

Сусанна скрылась.

- Все твои расходы я беру на себя, сосед, - начал Рахимбек. - Переезжай на год или два куда-нибудь в другое место. Может быть, они забудут друг друга, может быть, они остынут...

Айказ был так потрясен, как будто кто-то всемогущий уже взял его за шиворот и вышвырнул вон из насиженного отцами и дедами гнезда, из дома, в котором он прожил всю жизнь. Он долго не мог прийти в себя.

- Куда же мне переселяться, бек? - взмолился он сдавленным голосом. Да разве теперь найдешь такое место, где можно было бы рассчитывать на хорошие заработки? Недавно приезжал человек из Тифлиса. Говорил: сапожников - сколько угодно. Больше, чем надо. И все сидят без дела... Нет работы, нет заказов. Пожалей меня, бек, ты человек добрый. Не разоряй меня! Пожалей...

Айказ знал жестокий нрав Рахимбека, знал, что он только сегодня разговаривает так деликатно и ласково, завтра он не побрезгает никакими средствами, растопчет его, уничтожит и развеет его прах по ветру. У сапожника оставался единственный выход - умолять. Но бек был непреклонен.

- Какая тебе разница, Айказ, где жить? Где бы ты ни жил, твое ремесло прокормит тебя...

Он встал со стула. Ухватившись за массивную золотую цепь, свисавшую над круглым, как яйцо, животом, вытащил карманные часы.

- Мне пора, сосед. Я пойду. Все эти дни я и без того сильно озабочен. Бунтовщики на заводе так и норовят насолить мне. На заводе работа стоит, заказы просрочены. Что ни день - новые убытки. А тут еще неприятности с сыном... Ты подумай хорошенько, Айказ. Мы - старые соседи. Хорошие соседи. Лучше не доводи дело до ссоры. Не советую.

Рахимбек ушел. А сапожник, ошеломленный всем услышанным, так и остался стоять на месте.

Из мастерской донесся чей-то хриплый голос:

- Мастер, готовы мои туфли?

- Сию минуту...

Отпустив заказчика, Айказ вернулся в квартиру. Сусанна стояла у швейной машины.

- Дочка, - дрожащим голосом сказал отец, смахивая с воспаленных век крупные капли слез, - хорошие простые люди просили твоей руки... Ты отказала. И вот...

Сусанна подошла к отцу и обвила его жилистую шею руками.

- Отец, - попросила она, - не говори мне ничего больше... Я сразу почуяла недоброе в приходе этого богача.

И девушка заплакала вместе с отцом.

Глава десятая

Хотя на завод ходить теперь не было никакой надобности, Байрам по-прежнему вставал чуть свет и возвращался домой с вечерними сумерками. По поручению стачечного комитета он обходил жилища бастующих рабочих, беседовал с ними и их семьями, выдавал небольшие суммы денег тем, кто особенно нуждался. И во все эти дни он не встретил среди бастующих ни одного человека, в ком было бы заметно хоть малейшее колебание или желание самочинно вернуться на работу.

Однажды, выйдя ранним утром из дому, Байрам услышал громкие голоса и, насторожившись, замедлил шаг. Из соседнего одноэтажного каменного домика доносились в открытые окна злобные выкрики старого мастера Пирали.

Байрам изредка заходил к соседу. Сейчас, решив узнать, не случилось ли какой беды, подошел поближе к окну.

Мастер Пирали, готовый уже наброситься на своего сына Аслана и намять ему бока, усиленно жестикулировал длинными ручищами и вне себя изрыгал проклятия.

- Я тебе покажу, дармоед, забастовку! Подумать только: работает без году неделя, и нате вам - уже бастует. А не говорил ли я тебе: держись в сторонке, не суйся вперед?! Вот я сейчас измолочу тебя так, что костей не соберешь. Какой нашелся забастовщик!

Аслану едва удалось вывернуться из-под занесенной тяжелой руки отца. Одним ударом крепкого кулака парень был бы оглушен и сбит с ног.

- Отец, - сумрачно сказал Аслан, стоя на почтительном расстоянии от взбешенного старика, - у меня тоже есть кулаки. Этого не надо забывать. Но я уважаю тебя, твои годы. Неудобно. Кругом соседи. Не срами себя! Не делай глупости.

- Как? И ты еще вздумал учить меня, щенок? Мастер Пирали снова двинулся было к сыну, но в этот момент он заметил на улице Байрама и невольно разжал кулаки. Теперь он дал волю своему красноречию, скрестив ручищи на груди.

- Ах ты, осел этакий! - говорил он, глядя на сына. - Ну, скажи мне сейчас же: кто толкнул тебя на этот гибельный, страшный путь? Какой собачий сын научил тебя бастовать? Сейчас же, сию минуту иди к приказчику и скажи, что ты ни в какие беспорядки не вмешиваешься. Понял?

Аслан ничего не ответил.

Явно намекая на Байрама, мастер Пирали добавил:

- Не понимаю, как это кучка голодранцев смогла переполошить весь город? Сидят на корабле и скандалят с кормчим! Сдохнут ведь все с голода, и никто им куска хлеба не подаст!

Байрам подошел ближе.

- Уста, уважаемый мастер, - вмешался он. - Зачем ты обвиняешь парня? Будет он заодно с забастовщиками или нет, от этого хозяину не легче. Завод все равно остановился и будет стоять.

Забыв про Аслана, Пирали набросился теперь на Байрама:

- А ты? Ты тоже заодно с этими смутьянами? - Он ухмыльнулся. - И ты тоже хочешь учиться на вечерних курсах? Ну что ж, вольному воля. Но сейчас или немножко позже ты поймешь, что к чему. - Он похлопал рукой по животу. Когда начнет урчать от голода в брюхе, ты сам побежишь к Рахимбеку на поклон. И тогда узнаешь, что значит быть неблагодарным.

Из уважения к почтенному возрасту мастера Байрам воздержался от резкостей.

- У меня, уста, давно уже урчит в брюхе, - грустно улыбнулся он. - Но за хлебом я к тебе пока не приходил. И, надеюсь, не приду...

В это время на пригорке показался слуга Рахимбека. Запыхавшись, он подбежал к Байраму.

- Хорошо, что я тебя застал, - едва переводя дух и размахивая руками, выпалил Гейдарали. - Сбился с ног, пока лез на эту гору. Хозяин зовет тебя к себе! Иди скорее!

Мастер Пирали снова обернулся к сыну.

- И ты иди! Сейчас же иди к хозяину и скажи: "Пришел с повинной к вашей милости. Каюсь вместе со всеми своими дедами и прадедами и даю зарок - в другой раз так не поступать!" Ступай!

- Не пойду, - заартачился Аслан. - Как все рабочие, так и я! Один я никуда не пойду. Ни за что не пойду!..

Когда Байрам уже спускался вниз по тропинке, Аслан догнал его. Стараясь показать, что слова отца ничуть его не смутили, он произнес с волнением:

- Как это глупо - мой отец все еще считает меня ребенком. Но ты не думай, Байрам, я буду бастовать, как и все... Я никогда не сдамся...

Рахимбек указал Байраму место прямо напротив себя.

- Садись! - сказал он. - Тебя, оказывается, нигде не сыщешь. Такой ты стал теперь важный. Голова твоя делами занята...

Байрам без стеснения молча опустился в мягкое кресло и, сняв папаху, вытер платком горячий лоб. Рахимбек начал беседу издалека:

- Сколько у тебя душ в семье, сын мой?

- Со мной четыре, бек.

- Здесь живут или в деревне?

- В деревне, бек.

- А ты не хочешь переселить их к себе?

- Хочу.

- Почему же до сего времени ты не сделал этого?

- Не могу нанять квартиру, бек.

- Почему?

Байрам невесело засмеялся. Бек ответил вместо него:

- Я хорошо понимаю, почему ты живешь без семьи. У тебя не хватает денег. Ну, а почему до сего времени ты не сказал мне об этом?

Байрам опять промолчал.

Бек открыл средний ящик письменного стола и достал пять сторублевых кредиток.

- Возьми. Не стесняйся. Подыщи себе хорошую квартиру и, если хочешь, завтра же поезжай в Деревню за семьей. Будешь нуждаться в чем-либо, приходи прямо ко мне. Во всякое время приходи. Не стесняйся. Мы - единоверные мусульмане. Только скажи: зачем ты связываешься со всякими подстрекателями и губишь себя, Отойди от этого дела. Ведь ты приличный человек и пользуешься уважением рабочих. Так ведь?

- Рабочие меня любят, бек. Это правда.

- Возьми вот эти деньги и слушайся меня. Тебе не к чему связываться с теми, кто приезжает из России и натравливает мусульманина на мусульманина. Они плохо кончат. Бери, бери деньги!

- А за что, бек, ты даешь их мне?

- Как за что? Я просто дарю их тебе! Это бешкеш. Подарок.

Байрам взял кредитки, повертел их в руках и так и сяк внимательно разглядывая каждую на свет.

В самом деле, с такими деньгами можно было бы нанять превосходную квартиру. Можно было бы привезти в Баку жену - Гезал, мать - Пери и сына Бахадура и долгое время ходить каждый день на базар за бараниной и рисом, вкус которых бедняк давно позабыл.

Байрам все глядел и глядел на кредитки.

На губах бека уже появилась довольная улыбка. Но Байрам не верил в искренность хозяина. "Ты не даришь их мне, бек, от чистого сердца, а просто мажешь мне губы жиром. Ну, что ж, обмазывай, - подумал Байрам. - Давно я собирался переселить в город семью. Не было денег. Вот они и появились. Чего же лучше?"

Новенькие, скользкие бумажки шуршали в его руках, как змеи. Они и холодные были, как змеи. "А товарищи? Мешадибек говорил, что только в единении сила".

- О чем задумался, душа моя?

Байрам вздрогнул, в последний раз с тоской взглянул на деньги. Но теперь, вместо радужных кредиток, он видел худых от недоедания рабочих, лежавших в изнеможении под дырявыми навесами, видел истощенных, полуголодных и босоногих ребятишек, на которых нагляделся вчера, когда обходил рабочие казармы и жалкие лачуги. И только ли вчера? А разве всю жизнь он видел иное?

По телу Байрама пробежала дрожь.

- Бек, - проговорил он медленно, глядя на хозяина, - не знаю, как вы, а я считаю, что допускать низость в отношениях с друзьями нельзя. Таков уж наш обычай.

- Что это значит?

- Это значит, что тот, кто подводит друга, предает его, тот - негодяй. Подлец. Я не возьму. Очень вам благодарен, бек. Страдал пять лет, потерплю еще.

Рахимбек вытаращил глаза.

- Ты что, отказываешься от подарка? От денег? Безумный!

Байрам вскочил с места. Кредитки разлетелись по полу.

- Прощайте, бек! - воскликнул он и бросился вон из кабинета.

Прохаживаясь по улице, Аслан терпеливо дожидался своего мастера.

- Ну как, уста? Он принял наши условия? - живо спросил паренек, увидев Байрама.

Но Байрам как будто не расслышал вопроса. Он сам спросил взволнованно:

-Ты можешь, Аслан, сказать мне адрес Мешадибека?

- Могу. Азиатская, сто двадцать семь.

- Тогда ступай домой и дожидайся меня. Я скоро вернусь, - бросил на ходу Байрам и быстро ушел.

Дверь ему открыла тетушка Селимназ. Не говоря ни слова, она долгим, острым и пытливым взглядом смерила Байрама с ног до головы и, глядя прямо в лицо человеку, которого видела впервые, тихо спросила:

- Кого тебе, сынок?

От ее пристального взгляда Байраму стало не по себе. Он спросил чуть слышно и удивленно:

- Разве Мешадибек не здесь живет?

Женщина все еще с недоверием и опаской глядела на него. Она не знала, как ответить. Байрам понял ее колебания.

- Не бойся, тетя. Я ему друг. Если Мешадибек дома, скажи, что пришел слесарь Байрам. Он все поймет.

Тетушка Селимназ молча стояла на пороге, заслоняя вход. Она не знала, как быть. И прежде чем решиться на что-нибудь, еще раз пристально взглянула на пришельца.

Этот взгляд совсем смутил Байрама. "Чего это она так сердито смотрит на меня? Или я пришел не во-время?" - недоумевал он и, решив отложить свой разговор с Мешадибеком до другого раза, сказал чуть разочарованно:

- Если сейчас неудобно, я приду вечерком.

Не проронив ни слова, женщина чуть приоткрыла створку двери и скрылась за ней. Через минуту она показалась снова.

- Заходи сынок, заходи, - уже дружелюбно зашептала она и взяв Байрама за рукав, потащила внутрь. Плотно закрыв дверь, она пошла впереди, не оглядываясь на покорно шагавшего за ней Байрама, и что-то бормотала себе под нос.

- Ой, как худо стало в мире... Друга и то встречаешь, с опаской... только и уловил Байрам из обрывков долетавших до него фраз.

Байрам не знал, по какому поводу и по чьему адресу были произнесены эти слова. Если действительно изменилось к худшему время, то при чем тут он? Кого и когда подводил Байрам? "Наверно, есть и такие, что на них нельзя полагаться", - подумал он. Байрам поднял голову и увидел перед собой Мешадибека и еще одного., незнакомого ему, смуглого мужчину.

Видимо, они только что вели серьезный, задушевный разговор. Оба глядели на вошедшего задумчиво.

- Знакомься, Байрам, - наконец произнес Азизбеков, показав мягким движением руки на сидевшего в. кресле человека.

Байрам неловко поклонился. Незнакомый человек протянул ему сильную, твердую руку. Внимательный взгляд темных, чуть прищуренных глаз почему-то смутил Байрама. Ему почудилась легкая, еле уловимая грусть в этом взгляде. И он решил, что Азизбеков только что рассказал гостю о чем-то очень печальном. "А может-быть, даже обо мне..."

Байрам сел и, прислушиваясь к продолжавшейся беседе, неотрывно смотрел на незнакомца. Он уже уверился в том, что первое впечатление было ошибочным. Нет, в этих глазах не было грусти. Байрам все чаще замечал веселые искорки насмешливости в этих серьезных глазах.

Он в упор разглядывал гостя Азизбекова, который с каждой минутой нравился ему все больше. Байрам продолжал смотреть на него, когда стал рассказывать Мешадибеку о своей встрече с хозяином завода.

Байрам говорил не спеша, с деревенской обстоятельностью, с юмором, стараясь не упустить ни одной, даже самой незначительной подробности. А Мешадибек кратко пересказывал его азербайджанскую речь по-русски.

Когда Байрам рассказал о том, как, не желая подводить товарищей, он отказался от предложенных ему Рахимбеком денег, гость Азизбекова встал, подошел к Байра-му и, опустив руку ему на плечо, воскликнул:

- Молодец! Ах, какой молодец!

Гость многозначительно посмотрел на Азизбекова, потом, продолжая разговор, начатый еще до прихода Бай-рама, стал говорить, чуть подавшись вперед и положив подбородок на согнутую в локте руку:

- Скептики уверяют, что поднять мусульманского рабочего до уровня сознательного пролетария нам скоро не удастся. Эти господа, как всегда, ошибаются. Национальная рознь между рабочими исчезнет вовсе, и презрительная кличка "амшара" будет забыта раз и навсегда. Врагам не удастся больше играть на этом. - Он показал на Байрама: - Эта самая "амшара" сегодня уже отказывается принимать подачки от хозяина, а завтра вместе с другими будет нести в высоко поднятой руке яркий факел революции!

Байрам чувствовал, что, не приняв предложенных ему денег, он поступил так, как следовало бы поступить честному рабочему. Он действовал, как ему подсказывала совесть. Но все-таки сейчас, когда Азизбеков перевел ему то, что сказал незнакомый человек, Байрам порозовел or счастья. Чувство неизведанной до сих пор гордости горячей волной поднялось в его груди. Байрам с благодарностью смотрел на молодого гостя Мешадибека. Ему очень хотелось узнать, какой национальности этот человек в простом рабочем костюме, с густыми, зачесанными назад волосами и открытым взглядом ясных глаз.

Будто угадав вопрос Байрама, Азизбеков сказал:

- Мы верим тебе, Байрам. И ты должен верить нам. Все, что говорится здесь, должно остаться здесь же. Кроме меня, ты не видел здесь ни души. Понял?

Гость догадывался, о чем идет речь, и не ждал, пока ему переведут. Выражение лица и жесты Байрама красноречивее всяких слов и торжественных.клятв говорили, что этот человек не выдаст.

Слегка приподняв густые брови и глядя на Байрама, гость улыбался. Затем он медленно повернулся к Байраму и заговорил. Азизбеков поспешно перевел слова гостя.

- Байрам! Наш гость хочет рассказать тебе про одного стойкого грузинского революционера товарища Телия. Он недавно умер в Тифлисе. Партия рабочих понесла с его смертью большую утрату - у него были изумительные способности, неиссякаемая энергия, глубокая любовь к революционному делу. Он написал много пламенных статей и брошюр. А в недавнем прошлом был такой же неграмотный рабочий, как ты...

- Как я? - переспросил удивленно Байрам.

- Да, вот именно, как ты. Телия не принадлежал к числу "ученых". Он самоучкой одолел грамоту и стал сознательным. Родом он из деревни, был сначала домашним слугой, там научился говорить по-русски и пристрастился к чтению. Быть слугой ему быстро надоело, и он поступил в железнодорожные мастерские. Там он стал социал-демократом и стойким борцом. В девятьсот третьем году в Тифлисе, хотя полиция преследовала его, он поднял знамя и произнес речь на митинге.

Байрам слушал с большим интересом.

- После этого товарищ Телия работал во всех городах Закавказья. И у нас в Баку бывал. Телия не походил на тех рабочих, которые изображают себя социал-демократами от рождения и кричат: "Нам знания не нужны - мы рабочие!" Он всегда читал и учился. И ты, товарищ Байрам, должен учиться... Все зависит от твоего желания.

Байрам кивнул головой, - как будто хотел сказать: "Понимаю".

А Азизбеков продолжал:

- Он даже в тюрьме учился, этот грузинский революционер. Он до всего хотел дойти своим умом...

В эту минуту кто-то усиленно начал колотить в наружную дверь.

Азизбеков и его гости переглянулись.

Тетушка Селимназ не спеша пошла узнать, в чем дело. Но дверь уже с грохотом распахнулась, в комнату ввалился подвыпивший Рашид. Он сунул руку сначала незнакомому гостю, потом Байраму.

- Мешади! - заговорил он, обнимая Азизбекова. - Честное слово, Мешади... Я даю тебе честное слово. Я своего добьюсь... Добьюсь, чтобы эта старая развалина была закрыта... На, чорта мне сдался этот завод! Чтобы из-за него мой брат Мешали терпел обиду? Никогда!.. Не нужны мне богатства! И если отец не закроет этот проклятый завод, я разделаюсь с ним сам!.. Поверь, не ради удовольствия пил я сегодня. Я пил с горя, брат. Это отец... Это он довел меня... Вот куда он нанес мне жгучую рану! - и Рашид со всего размаху ударил себя в грудь. Лицо его помрачнело. Однако, сообразив, должно быть, что говорить о Сусанне при посторонних неудобно, он умолк.

Байрам смотрел на него с удивлением. И Рашид посмотрел на Байрама.

- Сколько получаешь, друг? - неожиданно спросил он.

- Получал сорок рублей, - усмехнулся Байрам.

Рашид обвел взглядом присутствующих и недоуменно, почти по-детски, спросил:

- Отчего же так все устроено в мире? А? Почему я могу швырять деньгами, тратить сколько моей душе угодно, а вот ты не можешь? Почему же так?.. - Он оглядел себя, свой светлокремовый чесучовый костюм, цветастый галстук, дорогую папаху, которую держал в руках, и еще спросил Байрама: Ну, чем я лучше тебя? Ну, чем? Говори... У тебя, по крайней мере, прекрасная специальность. Ты, я знаю, слесарь. Прикоснешься ты к куску ржавого железа и оно засияет, заиграет, как зеркало. А я? Что я? Наследник Рахимбека... И это все... Почему я ем, а ты должен смотреть и облизываться? Разве рабочий не человек? Разве у рабочего нет никаких желаний? Разве ты не хотел бы прокатиться в фаэтоне, во, т как я? Ты прав, брат, - повернулся он к Мешадибеку, который, болезненно морщась, слушал его разглагольствования. Клянусь своей беспутной головой, если бы я был, как ты, инженером, если бы я умел заработать на кусок хлеба, я давно плюнул бы на все отцовское богатство. Я сказал бы рабочим: "Возьмите все это: оно принадлежит вам, - и делайте со всем этим, что хотите!" Скажи, Байрам, скажи откровенно: хотел бы ты взять мой завод?

Азизбекову стало не по себе. Было стыдно, что двоюродный брат, который нетвердо держался на ногах, привязался с глупыми разговорами к Байраму.

Но уже позабыв о Байраме, Рашид ринулся к гостю.

- Вас я не знаю, мой дорогой, но знаю, что раз вы здесь, вы друг Мешади. А его друг - это моя душа,

моя жизнь! Прикажите, - и я сделаю для вас все возможное и... невозможное!

Гость улыбнулся. Много он перевидел бакинских и тифлисских повес и хорошо знал их повадки. Навязчивость Рашида, невидимому, его не раздражала.

Но Мешадибек. не мог больше молчать. Он сурово, осуждающе посмотрел на Рашида.

- Пора бы прекратить тебе пить!

- Обещаю, дорогой брат. Больше не буду пить! Ни капли не буду! И отныне мне нет больше пути туда, к отцу. Будь он трижды проклят! Подумать только: из-за каких-то жалких пятнадцати процентов прибавки рабочим он нанес кровную обиду моему брату!.. Может быть, ты думаешь, что и я...

На глазах у него вдруг выступили слезы. Голос задрожал.

- Рашид, дорогой мой, - попытался успокоить его Мешади, - я на тебя не в обиде.

- Потому что ты человек! Че-ло-век! Понимаешь? А мой отец... - он замолк на мгновение, подбирая подходяшее слово, но, видимо, не нашел его и продолжал:

- Нет, мой отец не человек... Что такое деньги? Разве миллионы Тагиева приукрасили его какими-нибудь человеческими достоинствами? Нет, нет и нет! "Наряжай осла хоть в золотую сбрую - он все равно останется ослом!"

Рашид вдруг снова бросился к Байраму.

- Протяни мне свою руку, - попросил он. - Вот так! Хоть и мозолистая, но честная! Я знаю ей цену!

Мешади взял Рашида под руку и потянул в смежную комнату.

- Пойдем, ты устал. Отдохни немного. Успокойся. Ни на кого из ваших я не в обиде...

- Нет, нет! Отец рассказал мне все... - Рашид на ходу крикнул Байраму: - Плюньте на завод! Продолжайте бастовать! Не работайте! Он пойдет на уступки, на него заказчики наседают...

Возбужденный голос Рашида доносился уже из другой комнаты:

- Я хоть и не совсем трезв, но вижу, что правда на твоей стороне, мой брат.

Голос его постепенно слабел, мысли путались.

- Я прошу извинения у твоего гостя. Ты и сам прости меня. Я много болтаю. Ох, будто все горит внутри... Тетушка, стаканчик воды! По всему видно, что это благородный и умный человек. Как его зовут, Мешади, а? Не хочешь сказать? Не доверяешь мне? Не хочешь назвать мне имя своего гостя?

Опустив голову, гость думал о чем-то своем. А Байрам, затаив дыхание, прислушивался к доносившемуся из соседней комнаты разговору двоюродных братьев. Он надеялся, что, может, Мешади назовет имя гостя. Но голоса вдруг затихли. И Мешадибек, вернувшись, плотно прикрыл за собой дверь.

- Сердце золотое у парня, а характера и силы воли нет! Твердых взглядов у него, конечно, не имеется.

- Если бы все богачи были такие, - живо проговорил Байрам, - вот такие, как Рашидбек, не к чему было бы бастовать...

Гость вопросительно взглянул на Азизбекова. Очевидно, он хотел узнать, что сказал Байрам. И когда Азизбеков перевел, гость заговорил совсем другим тоном. Теперь в голосе его звучали металлические нотки.

Азизбеков повернулся к Байраму.

- Наш гость говорит, Байрам, что ты ошибаешься. Каждый хозяин - добрый ли, злой ли - хочет прежде всего получить прибыль. А чтобы получить прибыль, он угнетает рабочего. Только мужество, единство и солидарность рабочих могут противостоять хозяевам...

Гость взял за руку Байрама, накрыл его шершавую руку своей ладонью и, заглянув ему прямо в глаза, произнес какие-то слова.

- Что он сказал? - уже нетерпеливо спросил Байрам у Азизбекова.

- Он сказал, что уважает тебя, Байрам, за то, что ты отказался от денег Рахимбека. Хозяйские подачки - это способ, которым промышленники хотят разъединить наши ряды. Подкупать рабочего, развращать его, сбивать с пути единства рабочих и революционной борьбы - что может быть отвратительнее? Мы должны объяснять рабочим, что подобные "деловые" связи с предпринимателями не способствуют улучшению материального благосостояния трудящихся. Рассчитывать на мелкие подачки хозяина - это значит обрекать себя на вечное нищенство. Единственный вернейший путь - объединиться вам с рабочими промыслов и бороться вместе!

"Послушал бы мастер Пирали эти слова, - подумал Байрам - Не очень-то сладкими они ему показались бы. Как будто прямо про него сказано..."

Азизбеков прибавил уже от себя:

- Если рабочие договорятся между собою, никто против них не устоит. Видишь, Рахимбек уже пытается сломить ваше единство. Даже он понимает, что вся ваша сила в единстве!

За стеной снова раздался глухой шум. Рашид стонал и требовал холодной воды.

Гость заметил задумчиво:

- Пьянство - это гнуснейшее, отвратительнейшее явление. Как чума, оно начало проникать в рабочую среду. Поговаривают что-то о созыве съезда по борьбе с алкоголизмом. Либералы думают искоренить его своей агитацией, а попы - проповедями. Но причины, порождающие повальное пьянство, нам хорошо известны, и мы понимаем всю непригодность таких средств, как съезд.

Однако если съезд состоится, нам не мешает послать из Баку своих делегатов. Мы не должны пропускать ни одной возможности выступить легально. - Гость встал, собираясь уходить. - Мне пора. Надо написать статью для "Гудка". Нефтепромышленники собираются созвать совещание и надеются снова обмануть рабочих.

- А что, если вы будете писать здесь? - спросил Азизбеков. И поспешно прибавил: - Никто вам не помешает... Рашид сюда не войдет больше. А в случае чего - есть где укрыться...

- Нет, меня ждут друзья на Баилове. Будут беспокоиться, если я задержусь...

Азизбеков не решился настаивать. Он поспешил к наружной двери взглянуть, нет ли кого-нибудь подозрительного на улице.

- Можно выходить, - сказал он. Попрощавшись с Байрамом и Азизбековым, гость ушел. Байрам сидел в глубокой задумчивости.

С той самой минуты, как он вошел сюда, в эту комнату, его не покидало ощущение, что в жизни его произошла какая-то важная и решительная перемена.

Азизбеков стоял у окна и, глядя на улицу, провожал друга долгим, пристальным взглядом. Наконец, он отошел от окна и остановился на середине комнаты.

- Мешадибек! - смело произнес Байрам. - Как-никак, а я все-таки мужчина. Скорее заговорит камень, чем я. Кто же этот человек?

Азизбеков верил Байраму, но все же не мог решиться назвать ему имя гостя. Борьба каких-то противоречивых чувств отразилась на его взволнованном и озабоченном лице.

- Это был замечательный человек, - ответил он наконец. - Да и на что тебе его имя? Настанет день, и он сам назовет себя...

Гостем, имя которого так страстно желал узнать Байрам, был товарищ Коба.

Глава одиннадцатая

Когда старый бакинский рабочий Григорий Савельевич Смирнов бежал из тюрьмы, он постарался изменить наружность: отрастил себе пышную бороду и усы. Все же и теперь ему приходилось соблюдать строгие правила конспирации.

Попадись он в руки полиции, Сибири не удалось бы миновать. Поэтому партийные друзья устроили его в городе на маленькую мебельную фабрику, за которой не велось тщательного полицейского надзора.

На мебельной фабрике Смирнову не понравилось. А особенно - люди. Григорию Савельевичу казалось, что всем им - и мастерам-краснодеревцам, и столярам, и упаковщикам - свойственны только узкокорыстные интересы: они думают только о личной выгоде, о борьбе за лишний пятак. Они были глубоко безразличны к общественным вопросам, к судьбам родины, которые так волновали Смирнова. Как ни приглядывался он, а не мог найти здесь своих единомышленников.

Работа на промысле была куда труднее и грязнее, но там все было привычное, родное.

Смирнов сблизился с нефтяниками. Внешне нелюдимые и хмурые, они на самом деле были куда общительнее и жизнерадостнее всех, с кем судьба когда-либо сталкивала Смирнова. Их бескорыстие, склонность к самопожертвованию во имя общего дела, понимание своих классовых задач, широта натуры - вот что привлекало Смирнова.

Он и сам был таким человеком - самоотверженным, щедрым, решительным - и поэтому так томился своим теперешним положением.

Но конечно, внешне Смирнов этого не показывал. Вставал рано, пил чай, во время приходил на работу, аккуратно строгал доски, но делал это без видимой охоты. Он старался ничем не отличаться, не обособляться, вынуждал себя смеяться и балагурить вместе с другими. Но его натуре претило многое, что столярам на фабричке казалось хорошим. Случалось, например, что хозяин расщедрится на несколько рублей бешкеша. Сейчас же посылали кого-нибудь из учеников за закуской и вином, садились в круг во время обеденного перерыва, ели, пили, веселились, поминая при этом добрым словом щедрого хозяина.

Единственными отрадными часами были тайные встречи с руководителями партийной организации. Когда он видел Мешади Азизбекова, Алешу Джапаридзе, Степана Шаумяна, Ваню Фиолетова и других товарищей, Григорий Савельевич чувствовал себя в родной среде.

Сегодня Смирнов особенно торопился: он знал, что на собрании должен быть Ханлар Сафаралиев, любимый его товарищ и друг - нефтяник. За годы, пока Смирнов просидел в тюрьме, Ханлар из молодого рядового революционера стал настоящим вожаком на промысле. Смирнов гордился Ханларом и искренне любил его. Да и как было не любить этого красивого, статного парня с горящими, умными, веселыми глазами, готового жизнь отдать за дело революции.

Смирнов и Ханлар особенно сдружились в незабываемые дни конца 1904 года. И теперь у Смирнова, когда он вспоминал грандиозные события всеобщей стачки, рас. прямлялись плечи и разглаживались морщинки у глаз.

В память Смирнову врезался день, когда он проводил собрание на одном из нефтяных промыслов Биби-Эйбата.

Он шел туда через весь город, высокий, плечистый, в рубахе и просторном пиджаке, едва сходившемся на его могучей груди.

Еще с вечера над городом бушевал шторм. Огромные волны взбешенного Каспия с неистовой яростью хлестали голые камни прибрежных утесов. Узенькие переулки, тесно застроенные домами, пронизывал холодный, влажный ветер. Над площадями и улицами, над всей громадой города стояли свинцовые тучи, и небо слилось с морем. Норд как будто дополнял картину тревоги, охватившей Баку город нефти и легендарных богатств. На заводах и нефтяных промыслах, в мастерских забастовало более пятидесяти тысяч рабочих.

Угрюмо маячили высокие кирпичные трубы, уже не коптившие черным маслянистым дымом. Умолкли гудки, еще не так давно прорезавшие предрассветную тишину пронзительным призывным ревом. Погасли топки котлов. Замерли станки. Остановились маховые колеса.

Остановилась даже городская конка, - не громыхали по кривым улочкам и не лязгали на поворотах маленькие, игрушечные вагоны.

Магазины и лавки были закрыты. Уличные цирюльники не зазывали клиентов. Не расхваливали свои товары продавцы липких сладостей. На Телефонной, на Ольгинской, на Большой Морской в особняках, где жили промышленники и высокопоставленные чиновники, городская знать, были наглухо закрыты ворота.

Казалось, жизнь замерла за толстыми стенами каменных домов, за узкими сводчатыми подворотнями, за окнами, занавешенными шелковыми шторами.

Пустынно было на улицах. Только цокали, ударяясь о камни мостовых, копыта коней: это казачьи разъезды патрулировали центр города.

От встреч с казаками Смирнов уклонялся, сворачивал в переулки. Но чем ближе он подходил к окраинам, тем резче менялась картина.

От Баилова к Биби-Эйбату шла рабочая демонстрация. По тускло поблескивающему булыжнику мостовой, по дороге, покрытой нефтяными лужами, перегороженной трубами нефтепроводов, тесными рядами шагали мастеровые в низко надвинутых на глаза папахах и кепках, промысловые рабочие - в одежде, пропахшей нефтью. Шли портовые грузчики, шла городская голь, амбалы носильщики тяжестей - с паланами* за плечами, шли ремесленники в фартуках. Дружно шли азербайджанцы, русские, армяне, лезгины, грузины. Слышался разноплеменный говор.

______________ * Палан - приспособление для носки тяжестей.

На окраинах бурлило.

Революционные прокламации большевиков передавались из рук в руки. Их читали на промыслах, на буровых заводах, фабриках, в судоремонтных мастерских, на электростанции. На буровых площадках, на улицах, в бараках возникали митинги. И всюду в эти дни массы шли за большевистскими агитаторами - в Балаханах и Сабунчах, в Сураханах и в Черном городе.

Когда Смирнов пришел, просторное помещение низкого барака было битком набито. На полу, на скамьях, на нарах, на подоконниках сидели люди. Все старались сесть поближе к Смирнову, чтобы получше расслышать его слова.

За покосившимися стенами барака завывал ветер.

Смирнов громко и отчетливо, стараясь донести смысл каждого слова до слушателей, прочитал обращение Бакинского комитета РСДРП.

Бережно складывая листок, он сказал:

- Вот наши главные требования: восьмичасовой рабочий день, увеличение зарплаты, отмена штрафов, открытие школ, клубов. Комитет призывает рабочих к более решительным действиям против промышленников.

Рабочие внимательно слушали Смирнова. Когда он замолчал, раздались голоса:

- Замучили штрафами!

- Нет сил, терпеть надругательства!

Седой старик в потертом, выцветшем архалуке тоскливо и недоуменно спрашивал:

- Почему так? Хозяину - все, рабочему человеку - ничего, совсем ничего нет? А? Скажи: почему так?

- А ты у Шендриковых спроси! - крикнул ему в ответ высокий костлявый мастеровой с желтым, нездоровым цветом лица. - Они тебе все пообещают, все посулят...

Раздалось сразу несколько выкриков:

- Собаки Шендриковы!..

- Шендриковы все врут! Они богатому служат...

- Верно, - подтвердил Смирнов. - И меньшевики., н эсеры, и дашнаки, и замаскированные полицейский агенты, вся эта семейка Шендриковых - Лев, Илья и как там ихнего третьего брата зовут? - старались и стараются замазать политический характер стачки, сорвать ее, хотят свести рабочее движение на мирные экономические рельсы... Нет, товарищи, промышленники не отделаются на этот раз небольшими наградными. Мы требуем свое... Стачечный комитет решил не прекращать забастовки, пока все наши требования не будут удовлетворены, пока...

Широкая дверь барака распахнулась, зарево далекого пожара осветило помещение. Вбежал Ханлар Сафаралиев. Его смуглое молодое лицо с лихо закрученными усами было взволнованно. Из-под коричневой мерлушковой папахи выбивались пряди черных густых и жестких волос. Он тяжело дышал.

- Пожар! Горит промысел! - прерывисто крикнул он.

К Ханлару бросился молодой рабочий.

- Поджог? Провокация? Опять шендриковцы?

- Не знаю. Не видел. Пошли! Надо тушить! - воскликнул Ханлар и стремительно выбежал за дверь.

- Ну и черт с ним, с промыслом, пусть горит! - равнодушно отмахнулся высокий костлявый рабочий. - Пусть все хозяйское сгорит! Не жалко! Все хозяйское надо ломать, крушить, жечь... Никуда я не пойду...

- Вот и неверно, - возразил Смирнов, - Если все ломать и крушить жизнь на земле заглохнет... А мы жить хотим... Не ломать, а завладеть надо фабриками и заводами. Вот наша цель! Не промысел наш враг, а хозяин! Товарищи! - закричал он. - Промысел подожгли со злым умыслом. Это ясно. Хотят спровоцировать расправу над нами. Надо потушить пожар. Пошли, товарищи!

И рабочие всей массой двинулись вслед за Смирновым.

Промысел был охвачен ярким желто-красным пламенем. Неподалеку от места пожара фонтанировала новая скважина. Ее пробурили за несколько дней до начала стачки. Из скважины с оглушительным ревом, вперемешку с песком и крупными камнями, вырывалась мощная струя нефти и газа. Вокруг уже образовалось несколько нефтяных озер, огороженных земляными валами. Горело одно из них.

Порывистый декабрьский ветер раздувал пламя. Каждую минуту оно могло перекинуться на другие озера, а загорись нефтяной фонтан, тогда уж нечего и думать о борьбе с огнем. Такие пожары обычно длились неделями и были похожи на извержение вулкана. Бурлящая нефть и газы, вырываясь с огромной силой, воспламенялись на высоте нескольких метров от земли, и ничем нельзя было погасить, усмирить эту мощную струю пламени, с ревом полыхавшего над скважиной.

Когда Смирнов и другие рабочие, догнав Ханлара, прибежали к горящему озеру, там собралось уже много людей. Прискакали пожарные. В толпе метался Абузарбек, управляющий промыслом, весь перепачканный мазутом, утирая цветным платком мокрое, красное, толстое лицо, он умолял пожарников:

- Поторопитесь, милые! Помогите, родные! Постарайтесь, голубчики! Хозяин и так несет большие убытки...

Чудовищные языки пламени освещали огромную толпу рабочих, собравшихся вокруг пожара. Из поселка сбегались жители. Управляющий как будто позабыл о стачке и чуть ли не со слезами на глазах обратился к рабочим:

- Аллах наградит вас за вашу доброту! И хозяин вас не оставит! Помогите, братья! Не дайте погибнуть добру! Не пожалейте трудов своих! Ведь этот промысел кормит вас, дает хлеб насущный вам и вашим детям. Братья! Что же вы стоите, братья?

- Братья! - передразнил тот высокий костлявый рабочий, что не хотел уходить из барака. - Теперь мы стали братьями? А когда мастера бьют тартальщиков, ты этого не видишь?

Управляющий промыслом пропустил мимо ушей обидные слова. Сейчас ему было не до обид. Он разглядел в толпе Ханлара и, зная, что тот пользуется огромным влиянием на рабочих, вспомнил поговорку: "Чем молить сто тысяч пророков, лучше обращаться к одному Аллаху".

- Ханлар, сын мой, ты простой рабочий, но у тебя благородное сердце. Забудем все, что бьцю между нами. Сегодня же пойду к хозяину и добьюсь, чтобы он удовлетворил все ваши требования. Скажи рабочим, пусть помогут пожарным. А тебе я обещаю бешкеш. Клянусь, получишь все, что захочешь!

- Я за бешкешем не гонюсь, - гордо ответил Ханлар Сафаралиев и сердито сдвинул черные брови. - И не нуждаюсь в тех жалких подачках, которые ты нам кидаешь, как кость собаке! Меня не купишь. Рабочих не купишь...

- Не в нем дело, Ханлар, - сказал Смирнов. - Все равно пожар надо потушить. Пусть все знают, что к поджогу мы не причастны. - И он обернулся к рабочим: - За лопаты, товарищи! Эй, господин Абузарбек! Пусть пожарники отойдут в сторону. Горящую нефть водой не потушишь. Эти умники только раздувают пламя.

- Давайте поможем, ребята! - закричал в свою очередь Ханлар. - Берите лопаты!

Смирнов первым вонзил заступ в песчаный грунт и бросил землю на огонь.

- Вот так! Только так и можно погасить горящую нефть! - сказал он, снова кидая землю в пламя.

В руках у нефтяников замелькали лопаты и большие заступы. В огонь полетели камни, куски попавшегося под руку железа, старые балки, ржавые трубы. Вскоре внутри озера образовался вал, который отгородил горящую нефть и не давал пламени перекинуться дальше. Рабочие раздобыли откуда-то носилки, быстро накладывали на них песок и землю и засыпали края узенького вала. Огромные шипящие языки пламени постепенно укорачивались и уползали все дальше от ревущего фонтана.

В нескольких местах пламя было уже сбито.

- Эх, зря ты отказался от бешкеша, - пошутил Смирнов, ловко орудуя тяжелой лопатой. - Давно уже у нас в кармане пусто. Надо было соглашаться. С паршивой овцы - хоть шерсти клок!

- Э, нет, Григорий Савельевич, - весело возразил Ханлар, вытирая ладонью со лба обильный пот и сверкая черными горячими глазами, - нашему Абузарбеку верить нельзя. Это сейчас он кроткий белый барашек. А как только мы потушим пожар, начнет снова пыжиться, как ходжа, у которого и всего богатства то пять ослов.

Ханлар осмотрелся по сторонам. Пожар, только что полыхавший на нефтяном озере, медленно угасал, хота обитое пламя еще лизало кое-где маслянисто-черную гладь. Сквозь гул нефти, бьющей из скважины, ему послышался конский топот. Удивленный Ханлар обернулся и посмотрел на шоссе. Большой отряд всадников, озаренных отсветами багрового пламени, мчался во весь опор по дороге к промыслу.

- Казаки! Видно, спешат отплатить нам за добро!

Всадники приближались стремительно, как лавина. Цокот множества копыт перебивал глухой шум фонтана. Уже не только Ханлар и Смирнов, но и все рабочие заметили скачущих казаков и, побросав лопаты, с недоумением глядели на шоссе. Абузарбек заволновался.

- Еше немножко, родные, и все будет в порядке, - уговаривал он работавших. Абузарбек кидался то к одному то к другому. - Ханлар, друг мой, никому не дам поднять руку на вас. Не бойтесь, продолжайте свое дело!

Его никто не слушал. Все понимали, что казаки примчались сюда неспроста.

Бряцало оружие. Храпели кони, испуганные пожаром и ревом нефти, извергаемой из недр земли. Высокий сытый жеребец жандармского ротмистра взвился на дыбы, громко заржал и отпрянул в сторону.

Спотыкаясь о брошенные лопаты, Абузарбек подбежал к ротмистру.

- Господин офицер! - озабоченно жестикулируя, проговорил он. - Господин офицер, вы мне портите все Огонь опять охватит промысел. Сделайте одолжение, отправляйтесь обратно. Приедете потом... когда потушат пожар... Это же миллионные убытки... Потом сделаете все, что вам будет угодно...

Абузарбек раскаивался, что вызвал казаков. "Что скажет хозяин, если загорится скважина? Ой, горе мне! - бормотал он в отчаянии. - Теперь никто не возьмет в руки лопату".

Но он ошибся. Спокойно, как будто ничего не случилось, Смирнов поднял лопату с земли и снова стал накладывать землю на носилки.

Ханлар шепнул с неудовольствием:

- Григорий Савельевич, ты плохо знаешь Абузарбека. На эту лису полагаться нельзя...

- Дальше видно будет, давай сначала потушим пожар. - И Смирнов повторил: - Пусть рабочие знают, что большевики не имеют отношения к поджогам. Мы не поддадимся на эту провокацию...

Молча, поплевав на ладони, Ханлар с прежним усердием налег на лопату. Но выражение лица у него быле угрюмое. Он не мог скрыть своего беспокойства.

Казаки оцепили место пожара.

Пламя наконец побледнело и погасло.

И сразу неузнаваемо изменился Абузарбек. Ведь только что он суетился, убивался, горбил плечи и обмахивался грязным носовым платком, а теперь снова обрел чванливый и независимый вид. Засунув руки в карманы брюк, высоко подняв голову и выпятив живот, он стоял около жандармского ротмистра.

- Кого вы подозреваете? - спрашивал тот, обводя блуждающими глазами ряды рабочих, их разгоряченные от тяжелой работы и жестокого ветра лица. Кто, по-вашему, мог поджечь промысел?

Абузарбек развел руками и прищурил масленые глава. Он-то прекрасно знал, кого надо убрать с промысла. Но...

- Назовите имена, - настаивал жандармский ротмистр, - и мы рассчитаемся с ними. Итак, кого же вы подозреваете, господин Абузарбек? Вот этого? Этого? Того? - Он буравил толпу своими маленькими злыми глазками. Однако, должно быть, не выдержал враждебно-холодных взглядов, устремленных на него из толпы-рабочих, и отвернулся.

Абузарбек молчал. Он боялся. Ротмистр рассвирепел.

- Разве вы не знаете главарей стачки? Так для чего же вы вызвали нас сюда? - в ярости крикнул он.

- Ш-ш... Тише! Для того... чтобы... Господин офицер... - умолял Абузарбек, складывая на груди пухлые руки.

- Задержать всех! - приказал ротмистр казакам. И поморщился. - Я оглох от этого рева и гула, ничего не слышу. Гоните всех за мной!..

И, ухватив Абузарбека за рукав, он бесцеремонно повлек его за собой по дороге к поселку.

Поселок раскинулся на голом, лишенном растительности пустыре, окаймленном серовато-желтыми холмами. Это было скопление жалких хибарок и низеньких, приземистых глинобитных лачуг. Робкий дымок, срываемый с труб сильным ветром, мгновенно таял в воздухе. На кривых и спутанных, как паутина, улочках поселка было пустынно. Там и сям, поблескивали желтоватые лужи воды, собравшейся после осенних дождей. В густой, непролазной грязи были протоптаны узенькие тропинки, по которым и пробирались пешеходы.

Ротмистр отпустил руку Абузарбека и, хватаясь за стены домишек и заборы, чтобы не упасть, пошел вперед. Дорогой он заглядывал в крохотные окошки. Из лачуг пахло затхлой плесенью и сыростью.

Раза три ротмистр поскользнулся и чуть не шлепнулся в грязь.

- Даже свиньи не стали бы жить в таких трущобах - проворчал он.

Абузарбек полз за ним чуть ли не на четвереньках. Oн едва удерживался на разъезжавшихся по скользкой глине ногах.

Смирнов услышал как ротмистр нравоучительно сказал:

- Господин управляющий, вы сами виноваты в том, что среди рабочих возникают смуты.

Управляющий переспросил в замешательстве: - Мы виноваты? То есть я? Как вас понять, господин офицер? Я ненавижу зачинщиков беспорядков. Ах, какие у нас убытки из-за забастовки!.. - Абузарбек даже застонал.

- Но ведь ваши хозяева наживают миллионы? - В голосе у ротмистра звучала нескрываемая зависть.-Они швыряют в казино пачки крупных билетов так, словно это сухие осенние листья. Почему бы им не истратить немного денег, и не построить для рабочих казармы, хотя бы, с минимальными удобствами. Как-никак - это люди...

Абузарбек подозрительно покосился на ротмистра.

Толпа, подгоняемая казаками, хлынула на площадь.

Ротмистр крикнул:

- Стойте!

Рабочих остановили в самой грязи.

Ханлар Сафаралиев возмущенно крикнул:

- Это не стадо баранов! Как можно так обращаться с людьми! Они только что спасли промысел от огня!..

- Пожар, разумеется, не возник сам собой, господа рабочие, не так ли? Весьма довольный своим остроумием, ротмистр уперся взглядом в Смирнова и, вероятно, именно от него ждал ответа. - Назовите виновников - и мы отпустим остальных. Иначе вместо одного-двух зачинщиков придется взять под арест многих...- Ротмистр-покрутил сначала левый светлый ус, потом правый. Виновники и подстрекатели находятся среди вас. Мы это знаем...

Смирнов и Ханлар переглянулись. Теперь стало понятно, чего добивался ротмистр. Сейчас кто-нибудь из полицейских агентов, из предателей выкрикнет имена главарей стачки. В толпе много темных, несознательных, забитых людей. Ротмистр уверен, что не встретит никакого отпора.

- Я жду! - продолжал он и шагнул ближе к рабочим. - Ну? самодовольное лицо ротмистра расплылось в улыбке. - А брать под стражу многих нам невыгодно. Тюрьмы и так переполнены до отказа...

Никто не откликнулся. На кого бы ни посмотрел ротмистр, он встречал не испуг, а решимость во взгляде. И под этими суровыми взглядами сотен устремленных на него глаз он вдруг перестал улыбаться и явственно ощутил на лбу холодную испарину.

Смирнов и Сафаралиев держались впереди. Смирнов сказал решительно:

- Рабочие тоже хотели бы знать, кто поджег промысел.

- Сам он себя, понятно, не выдаст. Вот вы и назовите его, - предложил ротмистр. - Ну-с...

Ханлар крикнул:

- Вам его лучше знать, господин офицер! Ведь вы мастера устраивать провокации.

Лицо офицера перекосилось от злости.

- Кто? Кто сказал?

- Зря нервничаете, господин офицер, - заметил Григорий Смирнов. - Ни один из рабочих промысла не мог совершить такого преступления. Мы против бессмысленного разрушения. Ищите поджигателей в другом месте...

Кровь ударила ротмистру в голову. Побагровев от гнева, он заорал:

- Взять его! Связать!

Но рабочие сразу же двинулись вперед, готовые защищать Григория Савельевича. Высокий рабочий с измученным, чахоточным лицом занес над головой зажатый в руке камень. Ханлар удержал его локоть.

Ротмистр схватился за оружие. В белой холеной руке сверкнул револьвер.

И Смирнов и Ханлар кричали, стараясь предупредить рабочих:

- Полиция ищет повода, чтобы открыть огонь! Спокойствие, товарищи! Не поддавайтесь провокации!

Но в этот же миг прогремел выстрел. Раздался стон. Взметнулись в воздухе сжатые кулаки. Чахоточный рабочий рухнул на землю, обливаясь кровью. Ханлар нагнулся и поднял выпавший из руки убитого камень.

- Бейте их, гадов! - закричал он и первым метнул булыжник в казаков.

Камни посыпались градом.

Ротмистр отступал перед разъяренной толпой. Размахивая револьвером, он пятился назад и, уже не целясь, выстрелил два раза подряд. По его знаку казаки открыли стрельбу по безоружным рабочим.

Толпа сразу поредела. Многие разбежались по переулкам и укрылись за стенами домов, но те, кто остался на площади, дрались с еще большим ожесточением. Управляющий, закрыв голову руками, в страхе опустился на корточки.

Казаки, спасаясь от камней, укрылись за низенькими глиняными заборами и оттуда обстреливали рабочих. Внезапно Смирнов рухнул на колени. Ханлар поднял его своими сильными руками и побежал в кривой переулок.

Когда Смирнов открыл глаза, он увидел склонившегося над ним Ханлара. На рубахе друга были заметны пятна крови.

- Ты ранен? - с беспокойством спросил Смирнов.

Ханлар ответил ласково:

- Совсем пустяковая царапина. Но две пули просвистели у самого уха. Хорошо, что не оторвало усы...

- А товарищи? Много раненых, арестованных?

Ханлар отвернулся.

- Лежи спокойно, Григорий Савельевич. Зачем завел такой длинный разговор? Нельзя...

- Много?

Ханлар молчал. Но Смирнову все уже стало ясно.

- Нам тоже надо вооружаться, - сквозь зубы процедил он и горящими от гнева глазами оглядел хибарку, глиняный пол, жалкий скарб.

Затем, ухватившись за руку Ханлара, попытался встать. Но силы изменили ему, он еле сдержал готовый вырваться из груди стон и растянулся на полу, на рваной подстилке.

Только глубокой ночью удалось привести фельдшера. Это был старый друг Григория Савельевича. Он смотрел круглыми глазами на раненого и, сжав бескровные губы, все ниже опускал орлиный нос.

- Взрослый человек, умный человек... - ворчал он, - а лезешь под пули. Пуля что, пуля - глупая: не разбирает, где чья голова.

Ханлар Сафаралиев, не отходя ни на шаг от Смирнова, поил его водой, с тревогой держал его за руку.

- Я тебе обязан жизнью. Спасибо, - сказал Смирнов.

- Ты мне друг, - ответил Ханлар, - а настоящую дружбу и меч не разрубит...

С низенького потолка свисала тусклая_электрическая лампочка. Она едва освещала набившихся в каморку людей. Рабочие молча глядели на бледное лицо Григория Савельевича и часто вздыхали.

Вздохнул и Ханлар.

А Смирнов сказал ему дрожащим от волнения голосом:

- Это только начало больших событий. Ханлар, дорогой мой, мы еще поборемся! Ведь бастует весь город, все промысла! Рабочие с каждым днем становятся умнее, сплоченнее, крепче... Сила нашей партии растет с каждым днем.

В самом углу, подобрав под себя ноги, сидел тартальщик, хозяин хибарки. Он спросил, как будто подумал вслух:

- Почему они в нас стреляли? Что мы сотворили плохого? Ведь мы потушили пожар. А они хотели убить нас. Почему?

Ханлар произнес с досадой и горечью:

- Наши азербайджанские рабочие такие еще забитые и темные! Беки и муллы цепко держат их в своей власти... Трудно...

- Ничего, - возразил Смирнов. - И азербайджанцы, и русские, и армяне вместе участвуют в забастовке. В единстве рабочих наша сила...

- Нельзя, совсем нельзя разговаривать, - вмешался фельдшер.

Смирнов подчинился и замолчал.

Стало тихо. Слышен был только гул далекого нефтяного фонтана.

Отлеживаясь в хибарке тарталыцика, Смирнов не переставал заниматься делами стачечного комитета промысла. Связь с рабочими, с городским комитетом он поддерживал через Ханлара Сафаралиева.

И тридцать первого декабря, в канун грозового 1905 года, Ханлар принес радостную весть - промышленники уступили. Всеобщая забастовка кончилась полной победой рабочих - заключением первого в России коллективного договора с промышленниками.

Эта стачка явилась прологом революционных событий во всей России.

Вскоре Смирнова арестовали, но вести с воли долетали и в тюрьму. Он знал, что в октябре 1905 года бакинские рабочие поддержали всероссийскую всеобщую стачку. После декабрьского московского поражения стачечная борьба в Баку продолжалась. Бакинский пролетариат не сдавался.

Когда из тюрьмы отправляли этап, Смирнову удалось бежать. Через некоторое время его устроили на мебельную фабрику. Только несколько раз виделся он с Ханларом и не мог нарадоваться, глядя на его возмужавшее лицо. Теперь это был вдумчивый, сознательный большевик. От прежнего горячего Ханлара остались только искорки смеха в глазах, стремительная походка, задорное остроумие.

Они могли бы разговаривать часами, но не позволяли обстоятельства.

А сегодня, как будто в награду за утомительное прозябание, Смирнову предстояло увидеться с лучшими друзьями - Мешади Азизбековым, недавно приехавшим из Петербурга, Алешей Джапаридзе, Степаном Шаумяном. На собрании будет и Ханлар Сафаралиев.

Вот почему у Смирнова был такой праздничный вид. Не только из конспиративных соображений он надел галстук и почистил ботинки. У него действительно был праздник.

Глава двенадцатая

По молчаливому уговору между членами семьи Мешади Азизбекова, считалось, что его знакомые приходят в их одноэтажный домик отведать вкусных блюд, приготовленных тетушкой Селимназ. Кто это приходил, ни мать, ни жена не знали. Ясно было одно, все эти люди - друзья Мешади, которые, как и он, хотят счастья народу.

В скромном кабинете Мешади или в тесной столовой, увешанной коврами и украшенной стеклянным буфетом с тарелками, чайниками и расписными пиалами, появлялись разные люди. Но эти люди жили одними и теми же устремлениями и направлялись большевистским руководством. Здесь спорили, советовались, выносили решения, и отсюда расходились по всему Баку страстные агитаторы на промыслы, заводы, электростанции, депо и нефтеперерабатывающие предприятия. В маленькой квартире, где, казалось, шла обычная жизнь бакинских обывателей, поддерживались постоянные связи между подпольщиками.

В этот дом приходил теперь и Байрам, как единомышленник и свой человек. Он прекрасно справлялся с порученным ему делом и связывал чугунолитейный завод Рахимбека с целым рядом других городских предприятий.

Хотя Рахимбек вынужден был пойти на уступки, но это еще не означало конца битвы и начала длительного мира.

Рахимбек был достаточно хитер. Он выжидал удобной минуты. Сражение между ним и племянником не только не затихало, а, напротив, разгоралось с каждым днем все сильнее.

Байрам теперь понимал, что конфликт, разделявший дядю и племянника, неразрешим.

Непутевый Рашид все еще пытался примирить их, но был не в состоянии повлиять на упрямого отца. Он находился на стороне двоюродного брата. Его мало интересовало дело, за которое боролся Мешади, но он был готов служить двоюродному брату. По просьбе Мешади, он даже прятал у себя скрывавшихся от преследований царской охранки его неведомых друзей.

Чтобы не вызвать нареканий отца, сын Рахимбека не засиживался теперь в кабачках, а устраивал "пирушки" дома. Комнаты, занимаемые Рашидом в отцовском доме, стали местом конспиративных собраний большевиков. Дом богача Рахимбека был вне подозрений полиции. Политическая благонадежность Рашида не вызывала никаких сомнений у представителей власти. Все это учитывали подпольщики.

Но на случай внезапного налета полиции Рашид придумал специальный "запасной выход", о котором вряд ли могли догадаться сыщики. С четвертого этажа, где находились комнаты Рашида, можно было пробраться на крышу соседнего трехэтажного дома, а спуститься отсюда, по другим крышам в темный переулок и раствориться в темноте было пустячным делом.

Все участники тайных собраний знали о существовании этого хода, но пока им пользовался один Байрам.

Обычно, когда подпольщики собирались в комнате Рашида, Байрам пробирался на крышу соседнего дома и, лежа в укромном уголке, вел наблюдение за улицей.

В случае появления полиции Байрам должен был дать условный сигнал и предупредить товарищей. Все было точно рассчитано. Собравшимся хватило бы времени пробраться на соседнюю крышу к Байраму и замести следы, раньше чем подоспела бы полиция.

По просьбе Мешади, роль второго наблюдателя выполнял Рашид. Собрания проводились в гостиной. А рядом находилась спальня, окна которой выходили на улицу. Здесь и садился Рашид.

Это была единственная комната, которая сообщалась с половиной родителей. И вот однажды...

Любовь к сыну вынудила Рахимбека пойти на уступки. Под благовидным предлогом, что ему хочется в угоду сыну раз и навсегда покончить ссору с племянником; под вечер он снова пошел к Азизбекову.

Племянника не оказалось дома. Тетушка Селимназ встретила деверя очень холодно. Она только ответила:

- Мешади ушел еще засветло. Заходил твой Рашид, и они пошли куда-то в гости...

В этот самый момент Рашид сидел в своей комнате и охранял друзей Мешадибека, собравшихся в гостиной.

В последнее время сын Рахимбека, чтобы не встречаться с отцом, входил к себе не через парадное крыльцо, а со двора, и ключ от черного хода хранил в кармане. Дверь, которая вела на отцовскую половину, была наглухо заколочена гвоздями.

- Если он хоть ступит сюда ногой, - сказал Рашид матери, - я надену шапку, выйду из дому, и тогда... пусть ищет ветра в поле!

Слова Рашида были тут же переданы Рахимбеку, и он не решался заходить к сыну. Зная, что упрямый Рашид может осуществить угрозу, Рахимбек готов был на все. Пожалуй, Рашид мог бы теперь добиться даже согласия на брак с Сусанной. Вероятнее всего, старик сдался бы и сказал: "Ладно, ладно, будь по-твоему. Женись, если тебе так нравится. Но ссору надо все-таки кончить!"

Однако Рашид и не собирался добиваться согласия отца на брак. Ему казалось, что этот вопрос и так был решен. Но с Сусанной ему удавалось видеться все реже и реже. На этом настаивала она сама.

- Мне жаль своего отца, Рашид, - говорила она. - Больно смотреть, как он страдает. Стоит мне задержаться в церкви несколько лишних минут, бедняга ни жив ни мертв.

- Но наше решение остается прежним?

- Конечно, Рашид.

- В таком случае скажи дядюшке Айказу, пусть не боится угроз отца. Мой отец нам ничего не сделает. Не сможет сделать. Будь спокойна.

Но старик Айказ все-таки боялся. Руки его были, как всегда, заняты привычной работой, а мысль о мстительном Рахимбеке ни на минуту не выходила у него из головы. Когда кто-нибудь появлялся у входа в мастерскую л тень от человеческой фигуры ложилась на пол, сердце у сапожника замирало от страха: не Рахимбек ли это? И все же Айказ предоставил дочери полную свободу.

- Делай, как хочешь, - сказал он Сусанне. - Мы, бедные труженики армяне, вовсе не враги азербайджанцев. Но не все так думают. Богатая семья не ровня нам. Но лишь бы ты была счастлива, а мы с матерью подчинимся своей судьбе...

Сусанна молча слушала отца.

- Поступай, как хочешь, - повторил отец, - но так, чтобы обошлось без пролития крови между нашими армянами и азербайджанцами. Хорошо, если убьют только меня. Я безропотно приму смерть. Но могут погибнуть другие...

Во время последнего свидания Сусанна передала Рашиду свой разговор с отцом.

- Вот сейчас мы видим, что бедность не помеха возвышенным человеческим чувствам и побуждениям, - задумчиво произнес Рашид. - Твой отец благородный человек...

Грустно склонив голову и бессильно опустив руки, Сусанна слушала его, прислонившись к глухой глиняной стене. На безлюдной улице было тихо. Молочно-белый свет луны пробивался сквозь ароматную листву фисташкового дерева и покрыл мелкими бликами платье Сусанны. Рашид стоял так близко, что чувствовал дыхание девушки и ощущал теплоту ее тела. Сусанна торопилась домой, но боялась обидеть своей поспешностью Рашида. Все равно: будь, что будет!

Сусанна тихо сказала:

- Откажись от меня, Рашид, позабудь меня. Лучше мне навсегда остаться в родительском доме, чем допустить, чтобы из-за нас пролилась кровь.

- Убьют только меня, - проговорил Рашид. - Виноват во всем один я. Это я нанес оскорбление родным невесты...

Сусанна не в силах была выговорить ни слова.

- Дорогая, не бойся! - горячо и порывисто схватил ее за руки Рашид. Не бойся за меня!

Но эти слова не утешили Сусанну. Она глубже Рашида чувствовала и яснее представляла себе, к чему может привести эта любовь.

Об этой печальной встрече Рашид рассказал двоюродному брату.

Мешади задумчиво покачал головой.

- Напрасно дядя пытается разлучить вас. В народе говорят: "Что полюбилось сердцу, то и красиво". Армянка, ли она, или мусульманка - какая разница? Пожалуй, я поговорил бы с твоими родителями, постарался бы растолковать им... Но дело не только в них. Братья твоей невесты - очень опасные люди, ярые националисты, фанатики. Они могут убить и тебя и Сусанну. И кто знает, может быть, это повлечет за собой новую армяно-мусульманскую резню! Любой наш промах на руку врагам.

Рашид долго думал над этими словами двоюродного брата.

- Ты прав, - наконец сказал он. - Я никогда не пойду на то, чтобы из-за меня невинная кровь снова, обагрила улицы Баку.

- Наберись терпения...

Рашид терпеливо ждал. Через мать он передал отцу:

- Я могу помириться с ним только на таких условиях: пусть попросит прощения у Мешади и оставит в покое еемью Айказа.

- А твоя невеста? - спросила заплаканная мать.

- До нее мне дела нет. Пусть выходит замуж за кого ей угодно.

Вот почему Рахимбек, испуганный упорством сына, пошел скрепя сердце к племяннику и, не застав его дома, отправился прямо к Рашиду.

Рашид сидел в спальне у окна и следил за улицей. Собравшиеся еще с вечерними сумерками Мешадибек и его друзья горячо спорили в гостиной. Рашид не знал, о чем они там толкуют, и даже не прислушивался к обрывкам фраз, долетавших до его слуха.

Неожиданно со стуком открылась дверь.

Вздрогнув, Рашид поднял голову и, увидев на пороге отца, мигом вскочил с места. В ту же минуту он опустил глаза и, желая показать, что не намерен вести какие бы то ни было переговоры, хмуро отвернулся. Он жалел теперь только о том, что черный ход остался незапертым. Как же это он раньше не позаботился закрыть эти двери!

Рахимбек объяснил дурное настроение сына и холодный прием, оказанный им, ссорой, которая вот уже сколько времени продолжалась между ними. Старик был уверен, что стоит ему только сказать: "Ладно, Рашид, я помирюсь с Мешадибеком и не буду трогать Айказа", - как Рашид перестанет сердиться и лицо его просияет.

- Сын мой, - начал Рахимбек вкрадчиво, - я уж решил уступить тебе во всем... Вот только что я был у Мешадибека, но не застал его дома. Ты не знаешь, где он?

Рашид молчал. Чтобы заставить отца поскорее уйти, он стоял, повернувшись к нему спиной.

- Ну что же тебе, сынок, надо от меня? - продолжал Рахимбек так же ласково. - В угоду тебе я сам, ты видишь, пошел к Мешадибеку. Твоя мать просто доводит меня до отчаяния. День и ночь плачет. У меня не камень в груди, а сердце. Ты досадуешь, что я обидел Мешади. Может быть, ты прав, я действительно обидел его в споре. Не надо было доводить до этого. Он и так обижен судьбой - остался с детства без отца. Но, клянусь аллахом, я желаю ему только добра и счастья. Хочешь, хоть сейчас отведи меня к нему. При тебе же я признаю свою вину, и мы помиримся. Что же касается Айказа, то ты сам наверно, не захочешь, чтобы я, в мои годы, пошел на поклон к какому-то нищему армянину. Мешадибек - это еще куда ни шло, это свой человек. Он мне как родной сын. Согласись он, я давно бы взял его к себе на завод управляющим. Лучше платить ему, чем чужим людям... Казалось, что старик вот-вот расплачется.

- Клянусь именем Аллаха, я не хотел бы ссориться с Мешадибеком. Ведь это он повлиял на тебя, и ты перестал просаживать деньги в казино. Выходит, человек желает добра и тебе и мне. Хорошо, помирюсь я с ним, и что бы он ни сказал, будет для меня законом...

"Надо его отсюда увести, не то он услышит голоса", - подумал Рашид и направился к балкону, выходящему на улицу.

Отец последовал за ним, как тень. Он, должно быть, хотел сейчас же, немедля, покончить ссору с сыном, помириться с Мешадибеком, посидеть с ними обоими в семейном кругу, поболтать, посмеяться, вкусно поужинать.

- Все, что я нажил, - твое, - говорил отец, приближаясь к сыну. - Не возьму же я все с собой в могилу. Ты предлагаешь - раздай рабочим. Ты молодой. Ты многого не понимаешь. Как раздать, когда и раздавать-то почти нечего? Если так пойдет и дальше, то годика через три-четыре и мне и тебе придется стать чернорабочими. Уж лучше мне не дожить до этого дня. Ведь завод не дает ни копейки прибыли, одни расходы и только. Не я один, но и солиднейшие фирмы города не в силах справиться с рабочими. Давно уже закончились стачки и забастовки в Москве и в Петербурге, а у нас в Баку все эти безобразия продолжаются. И кто знает, до каких еще пор-будут продолжаться! Ходят слухи, что здесь появился еще какой-то опасный грузин. Будто он собрал вокруг себя рабочих и только и знает, что твердит: давай, давай! Но сколько можно давать рабочим прибавки? Ведь надо же думать и о том, что и нам, промышленникам, тоже надо жить!

- Ты все время околачиваешься около Мешадибека, - продолжал отец, - а Мешадибек дружит со всякими опасными людьми. К родне он даже не заходит.

Сын еще больше нахмурился.

- Ну чего ты сердишься? - Рахимбек подошел вплотную к сыну и осторожно погладил его по плечу. В то же время он потянул ноздрями воздух, хотел проверить, - не пахнет ли от сына вином. - Ну, а куда девался Мешадибек?

- Чего ты пристал ко мне? - сердито крикнул Рашид. - Он же не маленький, не спрашивается у меня...

- Ну-ну, не сердись. Я же ничего такого не сказал... Хороший, душевный разговор, какого хотел отец, не удался, и примирение не состоялось.

Расстроенный Рахимбек вошел обратно в спальню. Но вдруг до его слуха донесся из гостиной голос. Кто-то громко кому-то грозил. Ступая на носки, Рахимбек медленно направился к выходу, а сын следовал за ним по пятам. Было заметно, что старик насторожился. Рашид не спускал с него глаз. Стараясь сбить отца с толку, он топал ногами и чуть ли не кричал:

- Сейчас придут мои гости! Я пригласил и Мешадибека, и неудобно, чтобы он застал тебя здесь. Увидит тебя - ни за что не войдет. Приходи через час, когда все выпьют и будут навеселе - я вас помирю!

Рахимбек, однако, пропускал слова сына мимо ушей и прислушивался к тому, что происходило в гостиной. Но там вдруг стало тихо. Топание Рашида было условным сигналом.

- Разве кто-нибудь из твоих гостей уже здесь? - удивленно спросил Рахимбек.

- Нет еще.

- Но я слышал голос.

- Откуда?

- Из той комнаты.

- Тебе померещилось, отец. Там еще никого нет. Я только успел расставить бутылки на столе. - Рашид посмотрел на часы. - Еще нет и девяти. Придут через четверть часа.

Какой-то внутренний голос подсказывал Рахимбеку, что сын лжет. "А что, если заглянуть туда?" - подумал Рахимбек, пристально глядя на сына. Его так и подмывало уличить Рашида во лжи. Но в гостиной действительно было тихо.

Рахимбек решил прибегнуть к простой хитрости. Он направился к гостиной, не переставая в то же время украдкой наблюдать за сыном.

Если бы Рашиду удалось сейчас подавить волнение я сделать вид, что он не удивлен возвращением отца, Рахимбек, пожалуй, уверился бы в своей ошибке и ушел бы обратно в спальню. Но Рашид с быстротой молнии очутился перед ним и, широко раскинув руки, загородил ему дорогу.

- Туда нельзя, отец. Там человек.

- Какой человек? Хотя было тихо, но у Рашида зазвенело в ушах от волнения.

- Кто там? - допытывался Рахимбек, показывая на дверь гостиной. Он сдерживался, чтобы не закричать во весь голос. - Я спрашиваю: кто там? Какой человек? Я знаю его?

- Отец, - уже не сердито, а почти ласково произнес Рашид, - ну зачем тебе знать, кто там? До каких пор ты будешь мучить меня?

Куда только девалось высокомерие непокорного Рашида! Рахимбек теперь уловил нотки беспокойства и страха в его голосе и решительно двинулся вперед, попытавшись оттолкнуть сына и вломиться в дверь.

- Не пущу! - растерянно и испуганно завопил Рашид.

Ведь Мешадибек несколько раз предупредил его: "Не пускай сюда никого, даже своих". Но как не пустить отца?

Старик больше не просил и не молил. Он рвался вперед, пытаясь во что бы то ни стало проникнуть в гостиную.

- Кто там, я спрашиваю?! - уже кричал Рахимбек. - Это мой дом. Я должен знать, кто там...

Момент был решительный и требовал решительности, стиснув зубы. Рашид прошептал:

- Там женщина... Сусанна...

У Рахимбека опустились руки. Съежившись, вне себя от стыда и горя, он молча стоял перед сыном, который посмел сойтись с негодной армянкой и привести ее к себе в мусульманский дом без смотрин, без разрешения родителей, без свадьбы.

Рашид слышал прерывистое дыхание отца.

- Ну, спасибо, сынок, уважил-таки меня... - еле выдавил из себя Рахимбек. - Значит, все, что мы с матерью говорили, входило тебе в одно ухо и выходило в другое? Значит, ты положил-таки свою голову на одну подушку с дочерью гяура?.. Спасибо, уважил старика...

Отец повернулся и вышел.

Но ему все же не верилось, что в гостиной у сына могла быть Сусанна. "Рашид врет. Там был кто-то другой. Мне послышался мужской голос, а не женский... Нет, надо было обязательно посмотреть самому, кто там", - думал он и, чтобы рассеять свои сомнения, решил было вернуться.

Но мысли его тут же приняли другое направление. "А не Мешадибек ли там со своими приятелями? Наверно, они. Кто еще может быть? - размышлял Рахимбек. теряясь в догадках. Это предположение казалось ему все более вероятным. - Там именно Мешадибек. Я ведь понимаю, что племянник встречается со своими единомышленниками. Где-нибудь им надо встречаться. Но неужели он избрал для этого мой дом? Какая наглость! Неужели Аллах не заступится за меня? Если это они, я совсем пропал..."

Бек дрожал, как в лихорадке. "Тайное собрание в моем доме! Возможно ли это? Не сон ли это? А что, если сообщить полиции? - Он заколебался. - А вдруг усачи нагрянут и застанут у моего сына - армянку? Что тогда? Позор на весь город?"

Рахимбек не знал, как быть, и поплелся к жене.

- Ну, как? Помирились? Будете кушать вместе, как все люди? - спросила жена, когда он вошел.

- Постой, жена, не до еды мне сейчас.

- Что случилось?

Высунув голову за дверь, Рахимбек крикнул так, что его можно было услышать на первом этаже:

- Эй, ты, Гейдарали!

Слуга прилетел, как птица.

- Слушаю, хозяин.

- Сбегай в жандармское управление. Скажи, чтобы пришли с обыском.

- А чего искать, хозяин?

- Не твое дело! Сказали - значит беги!

Конспиративное собрание длилось уже около двух часов. Табачный дым, вился сизыми кольцами в просторной комнате. Большой стол был накрыт белоснежной скатертью с красными узорами по зеленой кайме. Бутылки вина, приготовленные Рашидом, выстроились в ряд посередине стола. При ослепительном свете свисавшей с потолка массивной люстры матово блестело столовое серебро. Мешади Азизбеков сидел между откинувшимся назад Алешей Джапаридзе и спокойным человеком с мягкими чертами лица, с широким открытым лбом, с задумчивым взглядом глубоко посаженных голубых глаз. Это был Степан Шаумян, умело ведший заседание. Его густые темные волосы были тщательно зачесаны назад. Теребя тонкими пальцами небольшой клинышек черной бороды, он внимательно прислушивался к каждому слову, которое здесь произносилось. Когда он смотрел на кого-нибудь из окружающих, казалось, что его взгляд проникает в самую глубину мыслей того, на кого он смотрит.

Степан Георгиевич Шаумян появился в Баку недавно. Не только в партийных кругах, среди большевиков, но и, среди многих рабочих он успел завоевать авторитет. Те, кто давно знали его, не удивлялись силе его влияния на рабочих. Шаумян был на редкость скромен, приветлив и прост в обращении, обладал удивительной чуткостью и отзывчивостью.

Шаумяна не раз избирали делегатом на партийные съезды. Он принимал живое участие в издании виднейших большевистских газет, был острым публицистом. Выступления Шаумяна на митингах были полны внутренней силы.

Он учил терпеливо, никогда не навязывал своих мыслей, умел заставить собеседника задуматься.

Своей спокойной убежденностью Шаумян умел внушать веру в правоту великого дела и помогал людям видеть далеко вперед.

Сейчас Шаумян слушал Алешу Джапаридзе. Алеша горячился. Впрочем, его никто никогда не видел тихим или спокойным. А когда Алеша говорил, его большие глаза горели особенно ярко.

Особенно его любили в рабочих кварталах. Алеша умел незаметно и быстро сближаться с людьми. Частенько после затянувшихся собраний, на которых он звучным голосом с характерным грузинским акцентом произносил взволнованные речи, ему приходилось оставаться ночевать у своих друзей рабочих. В их семьях он чувствовал себя, как дома, сидел, поджав ноги, на истертых ковриках, играл в нарды, забавлялся с детьми. Суровый по натуре, требовательный к себе, он был в то же время по-настоящему добр. Он хорошо знал, как изнурителен труд на нефтяных промыслах.

В момент, когда Рахимбек входил с балкона в комнату, говорил Алеша. Его голос и услышал Рахимбек. Но стоило Рашиду топнуть ногой, как Алеша моментально прервал свою речь и все сидевшие в гостиной, дожидаясь сигнала Байрама, стали прислушиваться к разговору в комнате Рашида. Когда спор между отцом и сыном прекратился, Алеша с прежним пылом продолжал свою речь. Обычно он пускал в ход свое особое умение смешить друзей удачной шуткой или метким сравнением. Но сегодня Алеша выглядел хмурым и суровым.

Обсуждали очень важный вопрос.

Напуганные железным единством действий бакинского пролетариата, черносотенцы и бакинские кочи начали кровавую расправу с отдельными рабочими. Как никогда остро встала необходимость противодействовать силам реакции с оружием в руках.

- Да, мы против индивидуального террора, - горячился Алеша, - но мы не можем отказаться от вооруженной самообороны! Очень жаль, что мы распустили дружину "Алое знамя", созданную в свое время Мешади Азизбековым. По-моему, следует возродить эту дружину и усилить ее за счет новых людей. Пусть черносотенцы знают, что в случае надобности рабочие могут ответить оружием на их кровавые дела. Десять ударов за один - так и только так мы должны ставить и решать вопрос!

Не дожидаясь, пока Алеша закончит речь, обеспокоенный Азизбеков тихонько поднялся с места и спросил Рашида:

- В чем дело? Кто это приходил?

- Занимайтесь своим разговором, - небрежно махнул рукой Рашид. - Здесь был твой дорогой дядя. Все рвется к тебе. Мириться захотел.

Кочи - наемные убийцы, бандиты.

Мешадибек улыбнулся и вошел обратно в гостиную. В глазах присутствующих он прочитал тот же вопрос: кто приходил?

Вокруг стола, кроме Шаумяна и Джапаридзе, сидело еще несколько человек. Среди них был и Григорий Савельевич Смирнов.

Шаумян спросил:

- Что ж вы молчите, Григорий Савельевич? Каково ваше мнение?

Мнение Смирнова всех очень интересовало. Создание вооруженных рабочих дружин зависело прежде всего именно от таких бесстрашных и самоотверженных рабочих, как Смирнов.

- Мое мнение? - переспросил Смирнов задумчиво, показывая пальцем на себя.

- Да, ваше мнение, Григорий Савельевич, - приветливо подтвердил Шаумян.

Смирнов выпрямился на стуле, поправил пояс.

- По-моему, Алеша сказал именно то, что давно волнует всех нас. Дружина самообороны нужна нам, как воздух, как вода. Только мы должны создать не одну, а несколько дружин. Возможно, нам придется скрестить оружие не только с полицией, но и с врагами, битыми в теоретических дискуссиях. Мы превосходно знаем, что эсеры и меньшевики все меньше показываются на промыслах. Они боятся открытых споров с нами. Эти господа могут пойти на сговор с черносотенцами, с кочи и с царской охранкой. Они не побрезгают никакими средствами. Когда некоторые рабочие указывали на братьев Шендриковых, на этих апостолов предательства, как на прямых шпионов, многие товарищи сомневались. Они считали Шендриковых идейными противниками - и только. На самом же деле оказалось, что теоретические споры для них - только маска. И меня и многих других именно они выдали охранке. Кого могут обмануть эти подлые ренегаты, для которых сейчас мелкие подачки капиталистов и полиции выше интересов рабочего класса? Не мешало бы этим продажным душам познакомиться отныне с силой нашего оружия.

- В прямом смысле? - тихо спросил, повернув голову к Григорию Савельевичу, рабочий, сидевший с ним рядом. - Уж не предлагаешь ли ты, Савельич, разнести их всех в пух и в прах?

- Да, пожалуй, и в прямом, - улыбнулся, ничуть не горячась, Смирнов и приложил руку к сердцу. - Яша, дорогой мой, поверь, эти подлецы давно уже наблюдают за нами. Они составляют списки нашего актива и передают охранке. И, конечно, чтобы ликвидировать эти списки, придется ликвидировать кое-кого из их составителей.

- Террор?

- Я не боюсь употреблять это слово. Если эти полицейские агенты бессовестно наносят огромный урон трудящемуся люду, чего ради мы в отношении к ним должны быть не в меру снисходительными? Ведь это они сообщили охранке о заседании Бакинского комитета, которое проводилось на Гимназической улице! Они же оказались виновниками и ареста девятнадцати наших прекрасных товарищей. И если смерть предателя является террором, я за террор. Дружины самообороны нам крайне необходимы. Я за предложение товарища Джапаридзе. Может быть, я не прав? Тогда пусть скажет наш друг! - И Смирнов опустил огромную, как львиная лапа, руку на плечо сидящего рядом с ним смуглого круглолицего парня с пышными усами. - Пожалуйста, скажи, Ханлар! Ведь тебе чаще других приходится встречаться с этими гнусными черносотенцами...

Ханлар посмотрел на Смирнова. Глаза у обоих горели. Взгляд был жесткий. О, ни один из них не намерен был отступать перед врагами! И хотя, казалось, Ханлару ничего не оставалось добавить к тому, что уже было сказано, он встал, чтобы поддержать старого друга.

- Товарищ Смирнов, или, лучше сказать попросту, мой друг Гриша, правильно говорит то, что думает каждый из нас.

- Что так тихо говоришь, Ханлар? Смелее говори, - посоветовал один из рабочих.

Ханлар продолжал увереннее:

- После того, как товарищ Азизбеков уехал в Петербург, заканчивать институт, "Алое знамя" распалось. Мы, товарищи, допустили беспечность. Ах, какую непростительную беспечность мы допустили! Скажите, разве мы можем ждать милости от врага? Разве мы не видели зверств жандармов и полицейских?

Ханлар возвысил голос и резким движением правой руки, как клинком, разрубил воздух.

- Нет! Ни в коем случае мы не должны выпускать оружие из своих рук!..

- Послушай, товарищ, - снова вмешался тот же рабочий, который раньше прервал Смирнова. - Это принесет нам только вред, а пользы не будет никакой! Мы только озлобим врагов...

Ханлар задумался на миг и потом спросил с иронией:

- А кого ты больше жалеешь: нас или наших врагов?

- Непонятный вопрос. Конечно, я своих жалею! - ответил рабочий.

- Если вы жалеете своих, - сказал Ханлар пылко, - тогда помогите нам оружием! Дайте нам побольше оружия! С одной стороны, мы говорим, что наша задача сейчас - превратить Баку в цитадель революции, а с другой стороны, находятся люди, которые предлагают нам выпустить оружие из рук. Я не понимаю: где тут последовательность? Как можно с голыми руками драться и удерживать цитадель?

Григорий Савельевич смотрел на Ханлара взглядом, полным гордости и восхищения. Последняя фраза Ханлара пришлась, видимо, по душе и Шаумяну, который, как всегда, не торопился высказать свое мнение. Он поддержал Ханлара:

- Метко сказано! - и одобрительно закивал головой. - По-моему, товарищи, сила и мощь партии наилучшим образом испытываются в трудные и решающие моменты истории. А мы с вами переживаем именно такие дни. Настоящая рабочая партия должна уметь и наступать и отступать, когда это диктуется необходимостью. В нынешний момент мы отступаем для перегруппировки сил. Реакция наступает, как бешеный зверь... Если, однако, мы растеряемся, то это будет равносильно гибели нашего дела. Мы должны организовать открытые выступления против буржуазии. Мы должны перейти к тактике открытой вооруженной самообороны! Я хочу напомнить вам важный совет товарища Кобы: все время, до окончательной победы, держать буржуазию под страхом, для чего требуется крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу, и если угодно...

Два коротких и один долгий свисток оборвали речь Шаумяна.

Это сигналил Байрам.

Подпольщики переглянулись.

Азизбеков кинулся к Рашиду.

- Взгляни поскорее: в чем там дело?

Рашид мигом выскочил за дверь и сию же минуту на черной лестнице столкнулся с поднимавшимся жандаремским офицером. "Так... Стало быть, донесли. Иначе пришли бы с парадного хода, а не с черного!" - успел сообразить он и, обращаясь к офицеру, спросил удивленно:

- Что вам угодно, сударь? Уж не ошиблись вы? Это дом моего отца Рахимбека!

В это самое время, подставив лестницу, Байрам помогал участникам собрания спускаться с четвертого этажа на крышу трехэтажного дома и, поторапливая их, шептал:

- Живее, пожалуйста, живее!

Офицер крикнул сопровождавшим его жандармам:

- А ну, живо!

Но когда жандармы вошли в гостиную, там сидел один Азизбеков. Он раскупоривал бутылку и беспечно звал Рашида:

-Рашид, где же ты, брат? Зови скорее наших гостей... Рашид вошел в гостиную вслед за жандармским офицером.

- Это крайняя комната в нашей квартире. Как видите, сударь, вы действительно ошиблись адресом! -заявил он.

- А это кто такой?

Рашид рассмеялся.

- Это? Это мой брат- инженер, господин Азизбеков.

Глава тринадцатая

Жандармский офицер был совершенно уверен в успехе операции. Полагая, что действует наверняка, и не сомневаясь в том, что застигнет врасплох и переловит всех участников тайного собрания, он не принял никаких мер предосторожности и теперь очутился в неловком положении. Редкий случай был упущен. Но так или иначе, нужно было действовать. Обращаясь к толпящимся в дверях жандармам, офицер скомандовал:

- Оцепить дом!

Жандармы бросились выполнять приказание. Только один из них остался в опустевшей комнате. Огорченный и пристыженный офицер, понимая всю несуразность отданного им запоздалого приказа, пытался сохранить внешнее спокойствие, но это плохо ему удавалось. Он несколько раз прошелся по комнате и, вытирая платком вспотевший лоб, приблизился к открытому окну. Жандарм, неотступно следовавший за ним, подошел туда же.

Через это самое окно и скрылись участники сходки. По лестнице, подставленной Байрамом, они отсюда спустились на крышу трехэтажного дома, оттуда по двум лестницам сбежали сначала на крышу соседнего - двухэтажного и дальше - одноэтажного домика и, спрыгнув в темный и пустынный переулок, пробрались, прижимаясь к стенкам, на широкую и людную улицу, где смешались с толпой.

Когда жандармский офицер отдал приказ оцепить дом, участники тайного собрания были уже далеко.

Жандарм, стоявший рядом с офицером, высунулся в окно и посмотрел вниз. Вдруг он вытянулся в струнку и, желая выслужиться перед начальством и. показать свое рвение, рявкнул:

- Позвольте, ваше благородие, обыскать крышу!

Офицер кивнул в знак согласия. Грохоча тяжелыми сапогами, жандарм прыгнул в окно. И как только очутился на крыше, он заметил тень, отпрянувшую в сторону.

Бросившись вслед, жандарм сбежал вниз по лестнице и настиг неизвестного на крыше двухэтажного дома.

Тут они и сцепились. Схватка была недолгой. Повалив дюжего верзилу и вырвавшись из его цепких лап, неизвестный побежал тем же путем, которым спаслись его товарищи.

Жандарм выхватил револьвер и, выстрелив два раза в воздух, погнался за убегавшим. Сделав еще один выстрел, он, наконец, спрыгнул с крыши на тротуар в переулке.

Привлеченные стрельбой, прибежавшие с окрестных улиц городовые схватили неизвестного.

Крепко связав ему руки, жандарм приволок беглеца в дом Рахимбека и, подтолкнув его к офицеру, став на вытяжку, отрапортовал:

- Дозвольте доложить, ваше благородие. Так что, я настиг его на крыше. Там имеются две лестницы.

Мешадибек и Рашид молча смотрели на арестованного. Это был Байрам.

- Кто это? - строго спросил офицер, обращаясь к Рашиду.

Тот пожал плечами.

- По улицам Баку бродит много всякого народа, сударь. Я, конечно, не обязан всех знать...

Теперь все зависело от того, как поведет себя Байрам. Испытание предстояло серьезное.

Азизбеков посмотрел на него вопросительным и в то же время подбадривающим взглядом. Байрам понял его и попытался унять свое волнение.

- Что ты делал в эту пору на крыше? - грозно спросил хмурый офицер. - И для чего там эти лестницы?

Переводя вопрос офицера с русского на азербайджанский, Мешади вставил свое слово: - Мы не знаем друг друга...

Байрам, как ни в чем не бывало, простодушно ответил:

- Лестницы? Да, там, правда, две лестницы. Жара. Душно в комнатах. Люди спят на крышах. Для того и лестницы.

- Ну, а ты что делал на крыше?

Байрам замялся и опустил застенчиво голову.

На третьем этаже соседнего дома жила Елена Тихонова, делопроизводитель городской управы. Она была членом большевистской подпольной организации. Азизбеков давно познакомил ее с Байрамом. На случай провала, когда Байрам мог попасться на крыше, Елена должна была заявить, что любит Байрама. А Байраму следовало отвечать, что он приходит на свидания с ней по крыше, чтобы не узнали родители девушки.

Вот почему Байрам так искусно изобразил замешательство.

Байрам молчал, а жандармский офицер, предполагая, что уже уличил его, спросил ехидно:

- Чего молчишь? Попался и не знаешь, как выпутаться?

"Не попался бы я, если б не дожидался Мешади", - ответил про себя Байрам и с той же наигранной застенчивостью начал рассказывать любовную историю:

- Я ходил к другу...

- К какому другу?

- К моему сердечному другу... Она живет в соседнем доме, рядом, там, где застекленная галерея. Я поднимаюсь по лестнице и осторожно стучу к ней в окно...

- Ну, а почему же через крышу?

- Чтобы не видели родители. Они против нашей любви.

Азизбеков восхищался, слушая товарища. Байрам правильно играл свою роль. Положение офицера становилось все более затруднительным. Но с прежним гроэным видом он продолжал вести допрос, пытаясь показать, что не верит россказням Байрама.

- Я устрою очную ставку с жильцами дома, которым принадлежат лестницы, и с родителями девушки. Все равно, эти выдумки вам не помогут. Лучше сейчас же признавайся во всем!

"Не ахти какой умный следователь", - с радостью отметил мысленно Азизбеков.

В самом деле, жандармский офицер упускал из виду одно довольно важное обстоятельство. Он не догадывался спросить: почему же Байрам удирал? Именно этого вопроса и опасался все время Азизбеков. Родителей Елены нечего было бояться - они были в сговоре с дочерью и знали, как отвечать. А вот придумать, почему Байрам удирал, придется самому Байраму.

Потребовав перо, чернил и бумаги, офицер сел писать протокол.

Покончив с этим, он обернулся к жандармам и, указывая на Байрама, приказал:

- Взять его! Следствие уточнит все! Я уверен, что здесь состоялось тайное собрание. Этот Ромео с бакинской крыши назовет нам всех участников. Он обратился к Рашиду и Мешадибеку: - А вы, господа, зря утверждаете, что вам неизвестен этот лгун. Этим вы только ухудшаете его положение...

Когда уводили Байрама, Мешади незаметно переглянулся с ним: смотри, мол, держись крепче!

Глава четырнадцатая

Если бы Рахимбек хоть на миг усомнился в том, что жандармы задержат у сына участников тайного собрания, то не послал бы за полицией. Он оскандалился не только перед жандармами. И собственный сын и племянник теперь узнали, что он доносчик. Правда, после того как арестовали Байрама, Рахимбек окончательно уверился в том, что у него под носом тайком собирались люди, которых он ненавидел. Но, поскольку в руках у него не было никаких доказательств, ему пришлось идти на попятный.

Бек, разумеется, не поверил в любовные шашни Байрама с русской барышней Еленой Тихоновой и свое мнение по этому поводу высказал жандармскому начальнику. Но, с другой стороны, все допрошенные свидетели подтвердили рассказанное Байрамом и упорно стояли на своем.

Не только сама Елена, но и ее родители показали почти одно и то же. Родители девушки были разгневаны поведением своей дочери и просили наказать Байрама посуровее за то, что он опозорил их семью. Чем больше они гневались и жаловались, тем правдоподобнее становилось, что Байрам пришел ночью на свидание и ни о каком тайном собрании и не помышлял. А ему только этого и надо было.

Владельцы лестниц тоже подтвердили, что они сами оставили их на крыше.

Таким образом, куда ни кинь, а в глупом и смешном положении оказывался опять-таки Рахимбек. Отвечая на вопросы жандармского начальника, он бубнил одно и то же:

- Не сойти мне, господин офицер, живым с этого места, но я слышал мужской голос из гостиной...

Больше ничего он добавить не мог. И снова и снова излагал содержание своего разговора с сыном в тот вечер.

Очная ставка с Байрамом тоже ничего не дала. У Рахимбека не было никаких фактов, чтобы доказать связь Байрама с подпольной, революционной организацией.

- Я могу сказать только одно, - отвечал Рахимбек следователю, то выхватывая четки, то снова пряча их в карман: - Этот Байрам возмущал моих рабочих и вызывал беспорядки. Но большевик ли он "ли меньшевик, - в этом я, слава аллаху, не разбираюсь...

Следователь не упустил из виду и вопрос, который не догадался задать при аресте жандармский офицер. Ответ арестованного не лишен был логики.

- Я только когда спрыгнул с крыши, узнал, что за мной гонится жандарм, а не отец Елены Тихоновой, - говорил Байрам. - Иначе зачем мне было бежать? Ведь я не вор. Я не сдвинулся бы с места.

Таким образом, Байрам прекрасно справился со своей задачей. Он спасал и себя и всю организацию.

Важно было теперь не сбиться при дальнейших допросах и повторять одно и то же. Тогда даже самый пристрастный суд не сумел бы приписать ему какое бы то ни было преступление.

Однажды, поздно вечером, когда Зулейха-ханум, уложив малютку, убаюкивала его в спальне, Мешади показался в дверях и, чтобы не разбудить ребенка, знаком подозвал к себе жену.

Зулейха-ханум, едва взглянув на озабоченное лицо мужа, освещенное падающей из кабинета полоской света, оборвала песню, встала и, задержавшись на мгновение у колыбельки сына, взглянула, уснул ли он. Малютка дышал ровно.

Зулейха-ханум бесшумно прошла вслед за мужем в его кабинет. То, что она увидела, потрясло ее своей неожиданностью: у двери, вытянувшись, стоял рыжий жандарм огромного роста, с закрученными кверху пышными усами.

- Вот что, дорогая, тревожиться пока нечего, - сказал Мешади, положив руки на плечи жены. - За мной прислали из жандармского управления. Я сейчас же вернусь, но в случае, если задержат, знай, что я ни в чем не повинен. Они будут вынуждены вскоре освободить меня. Поняла?

Тут только он заметил крупные слезы, повисшие на ресницах у жены. Мешади осуждающе покачал головой.

- Нет, Зулейха, так не годится. Слезы? По такому пустячному поводу? Хоть он и не сомневался в том, что жандарм не понимает по-азербайджански, но тем не менее понизил голос и заговорил почти шопотом: - Меня, вероятно, не раз еще будут таскать в подобные места. С первого же раза докажи, что ты во много раз смелее мужа. Ну, милая, вытри глаза! - Мешади вытащил из кармана платок, смахнул слезу с ее нежных щек и мягко улыбнулся. - Вот так, моя дорогая...

На губах у Зулейхи задрожало нечто вроде улыбки и тотчас же исчезло. Она еще не пришла в себя, но, не желая волновать мужа, попыталась взять себя в руки.

- Мешади, - сказала она, - может быть, это ловушка? А не хотят ли они арестовать тебя и посадить в тюрьму?

- И этого не надо бояться, - улыбнулся Азизбеков. Круто повернувшись к жандарму, сказал: - Я готов, сударь!

Они вышли. Зулейха-ханум растерянно стояла посреди кабинета. Она и верила тому, что муж скоро вернется, и не верила. Как только затихли за дверью его шаги, в комнате воцарилась такая странная, страшная тишина" что у молодой женщины сжалось сердце.

Она прошла во вторую комнату, заглянула на кухню, потом посмотрела во двор. Нет, свекровь еще не вернулась от соседей.

Будет полбеды, если ей удастся скрыть от свекрови, куда увели Мешади. Но тетушка Селимназ сразу заметит отсутствие сына. Она, как только взглянет на грустную невестку, сразу же спросит, почему у той красные глаза. И этого будет достаточно, чтобы она узнала все. Зулейха-ханум не удержится и при первом же вопросе свекрови зальется слезами.

Она знала о своей слабости. Даже сейчас, подчиняясь желанию мужа, она пыталась взять себя в руки, но эта ей не удавалось. Она тревожилась по-прежнему, ища, перед кем излить свое горе.

Небольшая квартира, которую она чистила и убирала с такой любовью с утра и до позднего вечера, вдруг стала чужой и неуютной.

Остро, как никогда, поняв, что все счастливые дни все ее радости и горести, мечты и надежды связаны с Мешади, она ощутила такую пустоту в душе, что все окружающее стало для нее безразличным.

Раздираемая страхом и сомнениями, Зулейха некоторое время стояла в задумчивости. Затем, вспомнив уверенные слова мужа: "Я сейчас же вернусь", она подняла голову и взглянула через окно на улицу. На противоположном тротуаре стоял в непринужденной позе мужчина, освещенный уличным фонарем, и пристально смотрел на нее.