Утро

"Какой наглец! Так и впился в наши окна! - И Зулейха гневно опустила шторы. - Только бы вернулся мой муж живым и здоровым, - подумала она, - буду молить Мешади быть осторожным. Времена жестокие. Не от кого ждать добра. Ты с таким трудом учился, получил образование. У тебя малыш и... Мы не так давно поженились... Ведь и мать твоя и я, обе мы глаза, проглядели, пока дождались тебя из Петербурга. Мало ли у тебя врагов, Мешади? Ты даже с дядей поссорился и восстановил его против себя..."

У калитки раздались шаги. По стуку деревянных каблуков Зулейха узнала свекровь. Что ей сказать, если спросит о Мешади? "Лучше всего скажу правду", - решила она.

Тетя Селимназ вошла в комнату. Черная шелковая чадра спустилась на ее плечи. Не глядя на невестку, она начала жаловаться:

- Не знаю, откуда берутся у людей каменные сердца? Будто рассчитывают, существовать вечно пока стоит мир. Не думают о том, что ждет их на том свете. Была у Рахимбека. Говорю ему: "Послушай, старый, на том свете ведь встретитесь лицом к лицу с Аллахом. Что заставляет тебя поносить моего сына перед друзьями и врагами? Как ты мог допустить, чтобы арестовали человека, обвиняя его в знакомстве с Мешади? Почему ты, зная что Байрам ни в чем не повинен, не добьешься его освобождения?" И что же он мне отвечает? "Твой сын свернул с праведного пути Аллаха. Ни брат, ни дядя ему нипочем. Он примкнул к этим гяурам и сеет смуту!"

Тетя Селимназ сняла чадру и, аккуратно складывая ее посмотрела на Зулейху.

- А что ты такая нахмуренная, дочь моя? Почему ты плакала? - со страхом спросила она. И вдруг опасливо стала оглядываться по сторонам. - Где Мешади? Он ведь говорил. что сегодняшний вечер проведет дома...

Если бы невестка даже и хотела обмануть старуху, она не смогла бы. Взгляд тети Селимназ словно пронзал всe ее существо.

- Его увел полицейский, - сказала Зулейха-ханум, Она закрыла лицо руками и всхлипнула.

У старухи задрожали губы. Она хотела что-то спросить, но слова будто прилипли к гортани. Только после долгого усилия она смогла заговорить:

- Куда увел? Зачем?

- В полицию...

Старуха овладела собой и принялась утешать невестку:

- Игиду, как говорится в народе, надо быть там, где ожидается битва, дочь моя. Будем надеяться, что с нашим Мешади ничего не случится. Бог даст, вернется домой живой и невредимый. - Старуха вдруг изменила тон и укоризненно спросила: - Неужели ты и при Мешади плакала, дочь моя?

Зулейха-ханум призналась честно:

- Не смогла удержать слез, тетушка. А что, если его вдруг арестуют и посадят в тюрьму?...

- Нет, дочь моя, ты нехорошо поступила! Даже если его посадят, он и тогда не должен думать о том, что ты плачешь. Мужчина, увидевший мужество своей жены, никогда не склонится перед врагом. Когда жандармы уводили Азиза, твоего свекра, он мне сказал: "Селимназ, если ты жалеешь меня, ни одной слезинки не должно показаться на твоих глазах". А я говорю: "Послушай, муж мой, ведь сердце у меня не железное". Он отвечает: "Если ты, жена, не заплачешь перед врагом, то и я ни перед кем не склоню головы!" Так вот с тех пор никто не видел моих слез... Я плакала втихомолку...

От слов старухи Зулейха-ханум почувствовала какое-то облегчение. Словно тяжелый груз свалился с ее плеч. Она перестала плакать, насухо вытерла глаза и только спросила, скорее у самой себя, чем у свекрови:

- Как бы мне все-таки узнать поскорее, что же там с Мешади?..

Как только Азизбеков вошел, начальник жандармского управления с подчеркнутой любезностью поднялся с места, сделал несколько шагов ему навстречу и, живо протянув вперед руку, поздоровался с ним так радостно, будто встретил старого и долгожданного знакомого.

- Садитесь, пожалуйста! - воскликнул он и указал на мягкое кресло. Очень рад вас видеть!

Поведение жандармского офицера не удивило Азизбекова. "Гадина спрятала свое жало", - отметил он. Хоть Мешади и опустился в указанное начальником кресло, но суровое выражение его хмурого лица не изменилось.

Начальник ловко перенес свое грузное тело за письменный стол. Толстые губы его растянулись в широкую улыбку.

- Надеюсь, с вами обошлись вежливо, не оскорбив грубым словом и не причинив вам зла каким-нибудь недозволенным действием? Не правда ли? спросил начальник жандармского управления.

Азизбеков кивнул. Он решил быть начеку, держаться настороже. Своим любезным обхождением жандармский офицер, видимо, рассчитывал сбить с толку Азиз-бекова и вырвать у него важное признание.

- Я не намерен причинять зло кому бы то ни было, - так же ласково продолжал он. - Меня прежде всего интересует истина. Правда, я кое-что знаю. Например, мне давно известно, что вы недовольны современным государственным строем. До некоторой степени мне даже понятна причина этого недовольства. Лично я объясняю это тем, что вашего батюшку выслали в Сибирь, и он там умер. Нет, нет, не возражайте. Насколько мне известно, его отравили в Сибири враги вашей семьи, не так ли? О! Какая дикая и коварная месть! Ваш отец поступил мужественно, по-рыцарски. Это бесспорно! -Начальник, перестав улыбаться, поудобнее уселся в кресло. - Он убил пристава Джаббарбека не из-за угла, а открыто. Я не поленился и установил даже кое-какие подробности этого происшествия. Оказывается, несколько мастеровых, собравшись вместе в день новруз-байрама, шли к кому-то в гости. И один из них затянул громким голосом "Шикестэ". И вот, когда они проходили по Воронцовской улице, навстречу им вышел пристав Джаббарбек. Он остановил их всех и закричал: "Поворачивайте назад! Мало вам других улиц? И что это вы так разорались? Вам же известно, что на этой улице живут благородные господа? Тогда ваш отец, Азизбек, вышел вперед и сказал вполне миролюбиво: "Господин пристав, зачем же вы гоните нас, как собак? Ведь мы идем своей дорогой и никому не причиняем зла".

Начальник так увлекся своим рассказом, как будто Азизбекову были неизвестны все эти подробности. Должно быть, считая себя превосходным рассказчиком, начальник то повышал, то понижал голос, менял интонации и выражение лица,

- И вот представьте себе, - ожидавший беспрекословного повиновения и взбешенный смелым возражением, пристав начинает поносить мастеровых площадной бранью. Оскорбленный Азизбек отвечает ему. И между приставом и вашим батюшкой начинается перебранка. И когда Азизбек видит, что Джаббарбек полез в кобуру за оружием, он быстро бросается на противника, отнимает у него револьвер и в пылу негодования двумя выстрелами в голову убивает его...

Как ни старался начальник покорить Азизбекова искренностью тона, Мешади сухо перебил его:

- По-моему, нет надобности напоминать мне о подробностях этого происшествия...

Чуть прищурившись, он пристально посмотрел в глаза жандармскому офицеру.

- Однако я придерживаюсь иного мнения, - возразил начальник, сохраняя на лице ту же застывшую снисходительную улыбку. - Ваш отец убил Джаббарбека, а суд приговорил его к двадцати пяти годам каторжных работ. Стало быть, они квиты. И было бы вопиющей несправедливостью задерживать вашего отца хотя бы на один лишний день в Сибири. А уж убийство его - это явное преступление!

Азизбеков выпрямился в кресле и снова прервал начальника:

- Тем не менее убийцу не нашли и не покарали до сих пор...

- Вот о том же и я говорю! - Начальник вытянул вперед свой внушительный указательный палец с хорошо отполированным ногтем. - А вы находите, что нет надобности вспоминать...

- Я считаю лишним даже думать теперь об этом... -И зря... Совершенно зря... - сказал начальник,

делая вид, что не верит тому, будто Азизбеков не намеревается мстить за отца и вообще считает излишним всякий разговор об этом. - Будь я на вашем месте, я бы разыскал преступника, отдал бы его в руки правосудия или сам отомстил бы. А выходит, что вы вместо этого мстите за своего отца властям. Почему?

Азизбеков хотел было подняться с кресла, но начальник не дал ему встать.

- Сидите, сидите! - пригласил он. - Вступление, увертюра, так сказать, у нас затянулась. Зато суть дела будет короче.

- Если вы вызвали меня сюда только для того, чтобы внушить мне мысль о мести убийце отца, то зря потревожились, сударь.

Начальник откинулся всем своим рыхлым телом назад и прислонился к спинке кресла.

- Я вижу, - что вы нуждаетесь в таком совете. Вы ищете преступника не там, где следовало бы. И при этом напрасно проявляете такое открытое недовольство политическим строем.

Азизбеков с самого начала разговора решил действовать осторожно и осмотрительно. Он решительно запротестовал:

- У вас, сударь, нет никаких оснований для подобных предположений.

Начальник нахмурился.

- К чему превращать факт только лишь в предположение, господин Азизбеков?

Мешади опять приподнялся в кресле.

- Вот это именно я и хотел бы узнать: где и когда доказано мое недовольство государственным строем?

Казалось, начальник был рад, что разговор принял такой оборот. Он снова навалился всем туловищем на стол и ритмическим движением пальцев начал по нему барабанить.

После долгой и томительной паузы он заметил: - Этот факт был доказан дважды, господин Азизбеков.

- Где и когда? - так же спокойно и не спеша, как будто он был здесь начальником, спросил Азизбеков.

- Очевидно, вы помните, что вас два раза заключали под стражу в Петербурге? - усмехнулся жандарм. - Вы там, кажется, бунтовали, вместо того чтобы учиться...

- Я вполне доволен своим ученьем и полученным образованием, сударь, сказал Азизбеков. И сам перешел в атаку: - Если вы, сударь, решили повторно наказать меня, то это, мне кажется, напрасный труд. Закон, как известно, воспрещает это.

Начальник решил пустить в ход последнее средство.

- И то, что между Петербургом и Баку огромное расстояние, и то, что с того момента, когда вы были заключены под стражу, прошли долгие месяцы, все это не говорит за то, что в ваших воззрениях и убеждениях произошли какие бы то ни было коренные изменения. Доказательства? Пожалуйста! Признание рабочего Байрама. Тайное собрание в доме Азимбекова, которое вы пытались обставить, как пиршество!

Когда начальник произносил заключительные фразы, он думал, наверно, что Азизбеков вздрогнет или побледнеет.

Но крепкие нервы не подвели Азизбекова. Хотя в душу его и закралась маленькая искорка сомнения в Байраме, он все же понимал, что одного свидетеля недостаточно, чтобы предъявить ему такое серьезное обвинение. С прежним хладнокровием Мешади смотрел на жандарма.

- Вот оно что!.. Это, очевидно, новая басня?

- Я могу устроить вам очную ставку! - сказал жандарм.

- Напрасно вы пытаетесь запугать меня этим, сударь, - сказал, словно отмахивая от себя дым, Азизбеков. - Не думаю, чтобы это помогло осуществлению ваших замыслов. Ведь вам предстоит еще доказать, что я знаком с этим рабочим, которого вы называете Байрамом.

- Вас видели с ним на заводе!

Азизбеков презрительно усмехнулся.

- Удивительно, сударь, как вам не надоест одна и та же старая песня. Боюсь, что вам не удастся распутать узел, который вы сами же завязали. Ведь если бы вы располагали хоть одним" веским доказательством, одной достоверной уликой против меня, вам незачем было бы прибегать ко всякого рода ухищрениям, угрозам и запугиваниям. И не было бы нужды в лишних разговорах. Но ведь в руках-то у вас ничего нет! Они абсолютно пусты!

Спокойствие и выдержка, которые давались жандармскому начальнику ценой внутреннего напряжения, вдруг изменили ему. Он грубо закричал:

- Азизбеков! Все это во вред вам!

Мешади, однако, не упивался победой. Он опять махнул рукой.

- Ну что же, жизнь - сложная штука. Надо быть, готовым к ее капризам и превратностям. Я готов.

Глава пятнадцатая

Налет жандармов еще больше озлобил Рашида. Чтобы прекратить всякие отношения с отцом и не допускать, его на свою половину дома, приходя домой, он каждый раз запирал наружную дверь на ключ и опускал железный засов. Прошел месяц со дня ареста Байрама, и за это время Рашид ни разу не виделся с отцом.

- Может быть, он и Мешади хочет отдать под суд и упрятать в тюрьму? говорил Рашид в гневе. - Может, он и это замыслил? В глаза твердит - хочу мириться, а за глаза - доносит? Надо же быть таким двоедушным!..

Мать, любившая сына больше всего на свете, была в отчаянии. По нескольку раз в день она под разными предлогами тайком от мужа заходила к Рашиду и проливала горючие слезы.

- Сам Аллах, - наверное, тяготится твоим отцом, - жаловалась она. - Но мне-то каково? За что я должна терпеть эти страдания и муки? Видеть, что между отцом и сыном раздор...

Рашиду было жаль матери, но идти с отцом на мировую... Об этом он и слышать не хотел.

- На тебя я не обижаюсь, мама, - пытался он ее утешить. - Но с ним у меня слишком большие счеты. Начнешь сводить их, до судного дня не сведешь. Для него главное в жизни - это деньги, золото! Он ценит деньги выше сына и выше семьи. Ну что ж! Пусть!.. Но я уговорю Мешадибека вырвать из глотки моего папаши долю своего покойного отца...

Вопрос о доле Мешади в наследстве был самым болезненным для Рахимбека. Вскоре после ареста и ссылки брата Рахимбек присвоил себе наследство, оставшееся от родителей, и не выделил Мешади ни гроша из того, что причиталось его отцу. Достигнув совершеннолетия, Мешади заикнулся было насчет своей доли - наследства, но дядя был непреклонен. "Я не желаю носить одну фамилию с тобой", - сказал тогда Мешади своему дяде и принял имя своего отца. Разумеется, подай Мешади в суд, он вырвал бы немалую сумму "из глотки" Рахимбека, как выражался Рашид.

- Я не хотел доводить дело до этого, - говорил Рашид матери. - Но раз на то пошло, я раскрою Мешади все плутни отца. Посмотрим, что тогда запоет старик. Ведь все эти дрязги он затевает только из-за денег!

Но мать лишь проливала слезы.

По ее мнению, главная беда коренилась в желании сына жениться на какой-то армянке. С этим она никак не могла примириться. По ее понятиям, ничего не могло быть хуже для ее сына, чем положить голову человека из правоверной мусульманской семьи на одну подушку с дочерью армянина. Если бы это случилось, старая женщина не осмелилась бы посмотреть в глаза любому из единоверцев.

- Кому же мне жаловаться, - сын мой? Ты отказался от невинной девушки и вздумал привести в мой дом дочь неверного... Избави меня Аллах от этого. Лучше уж умереть, но не дождаться этого дня...

И она снова зарыдала.

Рашид только теперь понял, к чему клонит мать. Он сказал грустно:

- Эх, мама! Ну что плохого сделала вам Сусанна? Я люблю ее. Имею я право жить своим умом или нет?

И тут мать поняла, что сын никогда не уступит. Отныне он все будет делать по-своему, вопреки воле родителей. Даже если бы он ответил сейчас: "Ладно, будь по вашему", она все равно бы не поверила ему.

- Что ж, поступай, как хочешь, сынок, - сказала она, собравшись с силами. - Ты раскаешься, но я боюсь что будет поздно. Не говори потом, что мать не пыталась удержать тебя от гибельного поступка. Она подняла к небу руки и устремила вверх глаза.

Глава шестнадцатая

Однообразно протекала тюремная жизнь для Байрама. Раз в неделю его вызывали на допрос, а остальное время он проводил в одиночной камере. Со дня ареста уже прошло больше месяца, а следствие никак не подвигалось вперед, и неизвестно было, чем оно кончится. Следователь упорно задавал Байраму одни и те же вопросы, надеясь вырвать у него признание в том, что, примостившись на крыше, он сторожил тайное собрание революционеров, а потом уже легче было бы заставить его назвать имена участников. Но Байрам оказался не таким простачком, как предполагал следователь. Он был более несговорчивым, чем можно было ожидать. Как ученик, твердо вызубривший урок, повторял одно и то же. При этом глядел на следователя негодующим взглядом и с угрюмой досадой заявлял:

- Ни в чем я не виноват. Аллах свидетель. Зачем вы только мучаете меня?..

Но следователь был человеком настойчивым и достаточно искушенным. Уже во время первого допроса он почуял, что Байрам, видимо, вступил в революционную организацию совсем недавно. Это должно было значительно облегчить ведение дознания. Вот почему, хотя весь месяц они топтались на одном месте, следователь не терял надежды и с прежним усердием продолжал следствие. Он горел желанием ухватиться хоть за кончик нити и затем распутать весь клубок.

Когда Байрама впервые привели на допрос, пришлось позвать переводчика. Такой же, как и следователь, худой и долговязый, с таким же сплющенным и будто сдавленным с боков голым черепом, он носил пенсне с черным шнуром и все время нервно потирал зябкие руки.

- Ах, так это вы, Ахмед Саиль эфенди? - с нескрываемым пренебрежением произнес следователь.

Переводчик - так показалось Байрану - изогнулся, как червяк.

Следователь, казалось, не доверял ни одному слову переводчика. Он не сомневался, что переводчик принадлежит к буржуазно-националистическим кругам. Стараясь понять, насколько точно он переводит показания арестанта, следователь пристально следил за выражением лица Байрама.

Но переводчик был верен своим господам. Он угодливо гнул перед следователем спину. 'Однако как ни старался, он с трудом улавливал смысл поставленных следователем вопросов, которые он должен был перевести Байраму, и вынужден был по нескольку раз переспрашивать. Это бесило следователя. И без того нервный и раздражительный, он поминутно пожимал плечами и порывисто откидывал назад голову. Сомневаться не приходилось - переводчик плохо понимал Байрама. Чисто азербайджанские народные слова он толковал по-своему и, вместо точного перевода показаний арестанта, нес всякую чепуху. Он плохо знал родной язык. В детстве учился в русской школе, не доучился и уехал в Стамбул получать образование и искать счастье в стране ислама. Из Турции он не привез ничего, кроме звучного модного псевдонима. Никто не знал ни настоящей фамилии этого человека, ни его имени.

Впрочем, и род занятий Ахмеда Саиль эфенди никому не был известен в точности. Он то преподавал в школе, то занимался журналистикой, а то и просто служил бухгалтером в конторе какого-нибудь фабриканта.

Именно о таких "ученых" невеждах в народе говорится: "Бойся недоучек". Зато Саиль эфенди очень легко менял свои взгляды. Они находились в прямой зависимости от положения, которое он занимал. Когда он преподавал в школе, то писал о необходимости просвещения и саркастически выступал против противников прогресса и культуры. Много раз потом вместе со своим журналистским пером он продавал издателю и свои убеждения.

Постоянство не было свойственно натуре этого человека. Ахмед Саиль эфенди не засиживался в одном месте и не состоял подолгу в одной партии. По возвращении из Турции он был иттихадистом*. Затем, когда вступил на поприще журналистики, он стал беспартийным, так как считал, что публицист должен быть вне политики, вернее, как он сам выражался, "стоять над политикой".

______________ * Иттихад (Единство) - буржуазно-помещичья партия.

Теперь он собирался примкнуть к кадетской партии. А пожелай только следователь рекомендовать его на постоянную государственную службу, Саиль эфенди верой и правдой стал бы служить государю.

Вот почему он старался изо всех сил и уже месяц терпел придирки следователя.

А следователь злился. Подумать только: столько времени возиться с неграмотным мусульманином - и ничего не добиться!.. Следователю иногда казалось, что если бы он имел возможность непосредственно разговаривать с арестованным, успех был бы куда большим...

Нужда в переводчике с азербайджанского появилась у следователя совсем недавно. До этого времени почти все, - кого закон преследовал за политическую деятельность, были русскими. А теперь понемногу стали попадаться и армяне, и азербайджанцы, и грузины. Это было Новостью в политической жизни Баку, и следователь, бесцеремонно разглядывая Байрама, кричал на Саиль эфенди:

- Всему виной красные... Разумеется, это они! Вот последствия их преступной агитации, их загадочного влияния. Раньше ничего подобного не бывало. Мне попадались мусульмане воры. Но революционеры?.. - Он пожимал плечами.

Лицо переводчика принимало скорбное выражение. А следователь все больше раздражался.

- Нет, мусульман революционеров, социал-демократов я еще не видел! отвечал он на собственный вопрос. И набрасывался снова на Байрама, подергивая при этом плечами и выпучивая глаза.

Но Байрама не так-то легко было запугать. Месячное пребывание в тюрьме, угрозы и лишения ожесточили его и еще более укрепили его волю к сопротивлению. Когда же заводили при нем речь о подпольщиках, он воодушевлялся, чувствовал за собой несокрушимую силу и старался держаться с достоинством. "Держись крепко, Байрам! Ты должен постоять за свою честь!" думал он и, не отводя от следователя глаз, наивно спрашивал:

- Подпольщики? Кроме завода, я нигде не бывал. Никого, кроме наших мастеровых, не знаю.

- Возможно, ты и не ступал ногой за ворота завода. Но на завод-то приходят многие! И мы это знаем. Ну, а кто, по-твоему, зачинщик забастовки на заводе Рахимбека? О, Рахимбек нам все рассказал! А Азизбеков? Или ты думаешь, мы не упрятали его в тюрьму?

Байрам не знал, правду говорит следователь или врет. Однако, это известие застигло его врасплох. Он не на шутку встревожился. Но, быстро овладев собой, упрямо повторил:

- Ни до кого мне дела нет. Каждый отвечает за себя!

Снова не добившись толку, следователь встал из-за стола, вызвал тюремного надзирателя и, нервным кивком головы показав на Байрама, коротко бросил:

- В одиночную.

Снова потекли долгие осенние ночи и еще более долгие душные осенние дни. Пятнадцати-двадцатиминутные утренние прогулки в тюремном дворе, под конвоем вооруженных стражников, не приносили Байраму облегчения. Ни переговариваться, ни даже переглядываться с другими арестантами во время прогулок не разрешалось. Нарушителям этого правила грозил карцер. Ничего, кроме мрачных стен своей камеры да клочка тускло-серого бакинского неба, едва просвечивавшего сквозь мутные стекла и железную решетку, Байрам не видел. Он вспоминал далекую деревню, где остались его жена, мать и сын, и томился от нестерпимой боли одиночества. Утомленный безрадостным раздумьем, он ложился спать, но и сон не приносил успокоения. Во сне Байрам видел, как его оборванный и полуголый сынишка, шлепая босыми ногами по грязи и ежась от осеннего холода, идет в школу. Байрам просыпался, вскакивал с набитого сухими водорослями матраца и протягивал руку к глиняному кувшину. Несколько капель противно-теплой воды, оставшихся на донышке, которыми он едва мог смочить воспаленные, пересохшие губы, не утоляли жажды. Воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Он видел перед собой полную лишений, горькую и мучительную жизнь его семьи в заброшенной глухой деревушке. И с горечью сознавал, что бессилен изменить что-либо в их безрадостном существовании.

Байрам мужественно сопротивлялся этим минутам слабости. Стараясь освободиться от нахлынувших дум, переносился мыслями на завод, к Азизбекову, к своим друзьям. Здесь был просвет между черными тучами. Ему становилось ясно, что он сумеет постоять за свою честь и лучше пойдет на верную, смерть, чем станет изменником, предателем. И когда перед его глазами вставал образ ехидного следователя, сулившего золотые горы, Байрам хмурился и начинал корить себя: "Что же это ты, Байрам, распустил нюни? О чем ты думаешь? Неужели ты изменишь своей клятве? Тебя считают мужчиной, поручили дело, а ты? Нет, ты умрешь, но никого, слышишь, никого из друзей не выдашь!" Больше всего Байрама волновал вопрос: "Правду ли сказало это свиное рыло? Неужели Мешади арестован?"

Как-то утром, когда Байрам сидел, обхватив руками колени, и, погруженный в свои размышления, глядел безразличным взглядом на клочок неба, разделенного решеткой на правильные квадратики, дверь камеры со стуком растворилась. Показался надзиратель. В руках у него был сверток.

- Молись своему Аллаху за то, что послал тебе богатых родственников, снисходительно улыбнулся он. - Вот эти дары они прислали. Здесь, в этом свертке, все, что желаешь... кроме водки. Словно опасаясь, что его услышат, он оглянулся и, подойдя еще ближе, добавил шопотом: - Друзья шлют тебе привет. Все живы и здоровы. Просят не тревожиться за них. Давно собирались принести передачу, но, оказывается, до сегодняшнего дня отказывали в приеме.

Думая, что надзиратель хочет подловить его, Байраи возразил:

- У меня нет друзей!

Намекая на полученное им щедрое вознаграждение, надзиратель похлопал рукой по пухлому карману своих шаровар и сказал:

- Не поскупились. А для добрых людей - и я добрый. Кто они, твои друзья и товарищи, я не знаю и не хочу знать. Мне до них нет дела. Эту же посылку принесла жена Мардана - Сэлиме. Если принесут еще - обязательно получишь, я им обещал...

Байраму все еще не верилось. По правде сказать, он терпеть не мог этого надзирателя. Только вчера вечером он слышал, как кричал избиваемый надзирателем арестант. И когда надзиратель с наглой улыбкой хлопал себя по карману, у Байрама зачесались руки - с удовольствием стукнул бы по сытой роже, ногами бы затоптал, - отомстил за того избитого человека.

- Что вытаращил буркалы? Я правду говорю, - и, будто прочитав мысли Байрама, надзиратель попятился к двери. - Садись, покушай. Сейчас принесу тебе водички. А то, может, чайку захватить?

- Не надо, - сухо ответил Байрам и отвернулся. И только когда надзиратель захлопнул за собой дверь, он развернул сверток. В нем было несколько лепешек, большой кусок вареного мяса, немного сыру и масла и кучка сахару. Байрам сразу же решил, что передачу послал Мешади. Точно такие лепешки пекла тетушка Селимназ. "Значит, он не в тюрьме", - подумал Байраи и облегченно вздохнул.

Теперь через каждые два-три дня тот же надзиратель входил со свертком к Байраму и каждый раз называл имя жены кого-нибудь из заводских рабочих.

Прошла еще неделя, и следователь снова вызвал к себе Байрама.

- Бессмысленно, глупо упираться, - начал он. - Не понимаю: чего ты этим хочешь добиться? Только лишние мучения тебе и пустые хлопоты мне. А жаль... Признался бы, смягчили бы меру наказания.

Тихий Байрам вдруг рассвирепел и перешел в наступление:

- Я сказал все, и добавлять мне нечего. И если так будет продолжаться, я подам жалобу на имя царя!

- Ты что, оплеух захотел? - пригрозил следователь.

- Ну, меня не изобьешь! - крикнул Байрам и, вспомнив избитого арестанта из соседней камеры, кинулся с поднятыми кулаками на следователя.

Тот отпрянул назад, побледнел и, подергивая плечом, крикнул:

- Взять его! В карцер!

Так Байрам узнал новое слово. Его привели в темное и сырое помещение. В сутки здесь давали кусок хлеба и немного воды в глиняном кувшине. Обозленный Байрам жалел: "Надо было выбить зубы этому злодею".

Через два дня пришел стражник в сопровождении надзирателя. Они должны были куда-то вести Байрама. Когда он, пошатываясь выходил из карцера, стражник сильно толкнул его в спину. Байрам потерял равновесие и растянулся на цементном полу. Железные кандалы больно защемили ноги. Невзвидев света от боли и унижения, Байрам поднялся и наотмашь ударил стражника кулаком в висок. Как подкошенный, тот рухнул на пол. Надзиратель и прибежавшие тюремщики набросились на Байрама, избили его и приволокли к начальнику тюрьмы. Узнав о случившемся, начальник приказал: - В карцер, на пять суток!

Снова Байрама заперли в мрачном, сыром и тесном помещении. Хотя с потолка свисала малюсенькая керосиновая лампочка, но ее никогда не зажигали. Несмотря на мучительные неудобства и боль в ногах, Байрам стойко перенес эти пять суток, после чего его вернули в прежнюю одиночку. Вскоре в дверях показался надзиратель, который приносил передачи.

- И каким только местом ты думаешь? - спросил он сразу же. - За избиение стражника тебе прибавят самое малое пять месяцев тюрьмы.

- Жалею, что не задушил этого изверга, - мрачно процедил Байрам.

- Тебе есть передача. Надо дождаться удобной минуты, - шепнул надзиратель и ушел.

Он принес сверток уже вечером. Но Байрам не хотел ни еды, ни лакомств. Во рту была противная горечь. Его трепала лихорадка. Он ослабел в сыром карцере, у него начинался приступ лихорадки. Всю ночь Байрама бросало то в жар, то в холод. Изнемогая, он добрался до "глазка" и окликнул часового, который, стуча тяжелыми сапогами, прохаживался взад и вперед по коридору. Доктора, - попросил Байрам.

В ответ он услышал смех. Это показалось Байраму странным. "Чего хохочет этот дурак?" - подумал он. И некоторое время подождал. Поняв наконец, что он напрасно дожидается сочувствия и помощи, он снова растянулся на матраце и забылся тяжелым сном.

Вдруг он увидел: жена его, Гезал, в грязных лохмотьях, едва прикрывающих голое тело, ходит по дворам и просит милостыню. Со всех сторон к ней несутся злые деревенские псы. Они мигом окружают несчастную Гезал и начинают рвать ее тело. Байрам спешит на выручку, но тяжелые железные кандалы не дают ему сделать ни шагу. Растянулась в дорожной пыли Гезал. Она стонет, зовет жалобным голосом, но никто не идет на помощь, Байрама душит злоба. "Эй, хозяева! Люди! Отгоните своих бешеных псов!" - кричит он во весь голос и просыпается от собственного крика. Пот льет с него ручьями. Дышать тяжело. Обессиленный лихорадкой, измученный кошмарами, Байрам снова зовет часового.

- Доктора...

Открывается узенькая щель в двери, показывается незнакомое лицо.

- Скоро поверка. Тогда и скажешь надзирателю. Видно, это был не тот стражник, что хохотал раньше.

"Этот лучше, чем тот", - подумал Байрам и попытался встать. Но в глазах у него потемнело, и он рухнул на постель.

Во время утренней поверки он не мог подняться. Дежурный надзиратель зашел к нему в камеру.

- Это ты, что ли, требуешь врача? - спросил он с издевкой.

Байрам вспылил:

- Я знаю здешние порядки, сын глупца. Зови доктора!

Из сказанного Байрамом надзиратель разобрал только одно слово: "доктора". Круто повернувшись на каблуках, он ушел прочь, со всего размаху хлопнув тяжелой дверью. Тюремный врач хотя и явился, но от этого Байраму не стало легче. В больницу его не перевели.

- Пустяки, поправится и здесь, - заключил врач и, указывая на не тронутый еще Байрамом сверток с передачей, добавил: - Лучшее лекарство хорошее питание!

Врач показался Байраму таким же бессердечным, злым и неумолимым, как и все, кого он видел здесь.

"Хорошего человека сюда не примут на службу,- подумал Байрам. - Да он и сам сюда не пойдет..."

Осмотр больного продолжался недолго. Врач едва прикоснулся стетоскопом к его груди, пробормотал: "Покажи язык!" - и, даже не поглядев как следует, отошел и сделал неопределенный жест рукой, будто и не нашел никакой болезни. С тем он и ушел. Байрам ничего не понял и долго дожидался результатов осмотра. Но его оставили в прежней камере и лекарств не дали...

На обед принесли похлебку. Взглянув на мутную жижицу, в которой плавало несколько зернышек риса, Байрам схватил тарелку и со всего размаху швырнул ее. Похлебка растеклась по полу, а металлическая тарелка, покатившись со звоном к двери, немного покрутилась и упала вверх дном. Озадаченный надзиратель застыл на месте. Он не нашелся, что сказать, растерянно нагнулся и поднял тарелку. Только он собрался уйти, как в светлом проеме раскрытой двери показалось двое жандармов. Они сопровождали арестанта. Байрам слышал звон цепей, но кого ведут, еще не видел. Наконец показался человек в кандалах. Он был скован по рукам и ногам. Втолкнув его с силой в камеру, жандармы заперли дверь.

Наступила полутьма. Байрам пристально вглядывался в арестанта. Невысокий и узкоплечий, с исхудавшим и обросшим лицом, человек в серой арестантской одежде оказался русским. Сразу можно было догадаться, что он немало перенес в последние дни. Взлохмаченные волосы его в беспорядке падали на лоб, глубоко запавшие глаза часто мигали. Он уставился на Байрама долгим взглядом и вдруг упал. Забыв о болезни, Байрам подскочил к нему. Из-под распахнутого ворота куртки виднелась безволосая грудь, покрытая багрово-синими пятнами. "Мучили... Били..." - подумал Байрам и нагнулся над лежавшим. Лицо его показалось Байраму знакомым. Опустившись на колени, он пристально посмотрел на нового соседа полными сочувствия глазами. "Где я его видел?" - снова подумал Байрам и, наконец вспомнив, вскрикнул:

- Вася! Неужели ты это, Вася Орлов?

Тот не откликнулся. Байрам поднял его на руки и. перенес на матрац. Он знал Василия Орлова, еще ногда работал на нефтяном промысле. Друзьями они не были, но при встречах приветливо здоровались.

Байрам еще раз всмотрелся в знакомые черты. Ошибки не могло быть. Это был Василий Орлов. Он тяжело дышал. Исполосованная грудь его поднималась и опускалась, как кузнечные мехи. Байрам плеснул ему в лицо воды из кувшина, но тот все не приходил в себя. И тяжелый обморок и кровоподтеки красноречивее слов говорили, что этот человек сопротивлялся мучителям до полного изнеможения.

Байраму пришлось долго ждать, пока Орлов очнулся. Наконец он медленно раскрыл глаза, оглянулся и, всматриваясь в склонившегося над ним Байрама, удивленно сказал:

- А... приятель, узнаешь меня?

- Узнаю, Вася, узнаю!

Несмотря на печальные обстоятельства, встреча обрадовала обоих. Рукопожатия было недостаточно для выражения их чувств. Они обнялись.

- Ну, дружище, - начал Василий, - садись поближе и выкладывай: как ты сюда попал?

Василий Орлов был старым бакинцем. С семнадцати лет он работал бурильщиком на баиловских промыслах. Еще в четвертом году, как одного из зачинщиков стачки, его арестовали и продержали в тюрьме шесть месяцев. Он был членом подпольной организации большевиков, и Байрам потом узнал об этом.

С малых лет Орлов жил по соседству с азербайджанцами и прекрасно говорил по-азербайджански. Орлов не стал дожидаться ответа от медлительного Байрама и стал рассказывать о себе.

- Во всем виноват я сам, - говорил Василий сердито. - Доверился одному сукиному сыну, а он, оказывается, был подкуплен полицией. Да ты знаешь его! Помнишь, у нас на промысле работал Локотков?

- Да, да, знаю, шумливый такой... Говорун... Язык, как кусок тряпки, во рту болтается...

- Он самый. Доверился ему, вот и терплю теперь, - Василий показал на свои цепи. - Как-то я взял в комитете книжку Ленина. И вот сели мы и начали читать. Все свои рабочие. Был и Локотков, сидел, слушал, поддакивал, Откуда мне было знать, что он провокатор? Когда мы заснули, в барак нагрянули жандармы. Перевернули все вверх дном. А книжка была у меня под матрацем. Ну и вытащили, конечно...

- Да откуда ты узнал, что донес Локотков?

- Ребята написали после моего ареста. У него нашли список наших... Глаза Орлова блеснули. - Ребята ему показали список! Так избили, что по сей день, наверно, валяется в постели, сволочь...

- Мало ему, подлецу! - гневно сказал Байрам. - Надо было убить! Чтобы другие по его стопам не шли. Для него и пули жалко, повесить надо на суку. Он вздохнул. - Вася, скажи мне, Вася... что дальше будет? Так и будем гнить здесь, в темнице?

- Ну, гнить я не собираюсь...

Он говорил так спокойно, будто не о себе, а о ком-то другом. Искренняя симпатия Байрама к нему все больше возрастала. И еще более тяжелыми показались выпавшие на его долю испытания. Он почти со страхом смотрел на Орлова и удивлялся, как пытки и мучения не сломили этого человека.

- Ну, Вася, ты просто железный... - простодушно выразил Байрам свое восхищение.

Он смотрел на Василия полными надежды глазами, словно с его приходом судьба должна была улыбнуться обоим.

Но Василий вдруг замолчал, склонил голову. "Неужели просвета нет? подумал Байрам. - Неужели и у Васи нет никакой надежды на спасение?" Но в эту минуту Орлов вдруг улыбнулся веселой, мальчишеской улыбкой.

- Им тут со мной хватает возни... - сказал он. - Вот уже десять дней меня непрерывно избивают. Все тело в синяках и ссадинах. Побоями думают покорить, глупцы! Но нас теперь много... Рабочие стали умнее.

Подыскивая более подходящие азербайджанские слова, чтобы Байраму была ясна его речь, Орлов доказывал, что подъем рабочего движения по всей России не за горами. Он вспоминал слова, вычитанные им в книжке Ленина. Правда, они были написаны год назад, но какое это имело значение? Василию было ясно, что идеи, высказанные в статье Ленина "Роспуск думы и задачи пролетариата", не могут устареть, пока они не осуществлены. Слова "свержение самодержавия и борьба за власть" все еще как бы звучали в его ушах. За этими-словами Василий ощущал силу не только своих друзей и знакомых, но и миллионов людей, которые готовили новые, еще более мощные выступления в далекой Москве, Петербурге и многих городах бескрайной России. По его мнению, рано или поздно царское самодержавие должно было рухнуть под натиском этой огромной и неудержимой лавины, Он верил, что все, кто ощутил силу шквала пятого года, не имеют права терять надежду и поддаваться унынию.

- Я верю, Байрам, верю, что рано или поздно, но будет именно так, как говорит Ленин. Еще совсем недавно многие сомневались в нашей силе. А сейчас? Сейчас пусть сажают в тюрьму, пытают, угрожают виселицей, ссылают в Сибирь, а ты все равно не боишься! А почему? Потому что нас много. Потому что веришь. Веришь, что темная ночь кончится и наступит светлое, солнечное утро!

Глаза Василия блестели. Байрам, не отрываясь, смотрел на этого стойкого человека. И ему казалось, что перед ним не хилый и измученный, не обессилевший от побоев человек, а прославленный великан, в каждой руке которого сосредоточена сила десятка богатырей,

- Так ты веришь, Вася, что мы выйдем на свободу? - спросил Байрам.

Боль, как раскаленное железо, жгла все тело Орлова, Он кусал бескровные губы, но старался не стонать. И как будто позабыв о боли, преодолев ее, он тряхнул головой и снова, грохоча цепью, положил руку на колено Байраму.

- Скажи-ка мне, дружище, за что тебя посадили? Ты ведь тихий был...

Байрам ему все рассказал. Вздохнув, он добавил:

- Теперь я ничего не боюсь. Злой стал Байрам. Когда отсекают голову, не стоит плакать о том, что папаха в пыль упадет. Верно? Вот они, потомки шакалов, истязают тебя. А хоть слово признания вырвали? И если с меня живьем станут сдирать шкуру - все равно ни одного имени не назову!

- В этом наша сила, - одобрил его Орлов. - С такими людьми мы свет перевернем.

За дверью послышались шаги. Начиналась вечерняя поверка.

Орлов встрепенулся. Морщась от боли, он подтянулся на локтях, приподнялся и, подмигнув Байраму, запел. Голос у него был густой и сочный.

Тюрьма ответила на песню глухим гулом одобрения.

Так, значит, это Орлов пел каждое утро и каждый вечер. Байрам слышал его революционные песни. Они долетали к нему сквозь толстые стены камеры, бодрили, веселили душу. Байрам ждал этих песен. Но каждый раз слышал, как топали по коридору жандармы, как тащили непокорного певца в карцер, били. Но даже в карцере он продолжал петь.

- Вася, - умолял его Байрам, - не надо. Вася, опять беда будет...

Орлов презрительно ответил;

- Плевал я на этих тюремщиков. Люблю их дразнить... Пусть товарищи в других камерах знают, что дух Васьки Орлова тюремщикам не сломить...

Истерзанный, избитый, закованный в кандалы, он пел, словно ему принадлежал весь мир. Байрам понял это.

К "глазку" подошел надзиратель.

- Орлов! Опять дурачиться? - прохрипел он. Орлов запел еще громче.

- Браво! - кричали из соседних камер. - Пой! Дверь распахнулась настежь.

- Мало тебя били? - истошно заорал надзиратель, силясь заглушить пение Орлова. - Встать!

Орлов отмахнулся от надзирателя, как от мухи. Не переставая петь, он повернулся на бок и потянулся. Сжав кулаки, надзиратель шагнул к нему. Приподнявшись, Орлов схватил скованными руками стоявший тут же табурет.

- Сделай только шаг... Надзиратель невольно попятился.

- Взять его! В карцер! - крикнул он стражникам-, вытянувшимся у дверей.

Те смело шагнули в камеру, но, увидев табурет, угрожающе занесенный Орловым, остановились в нерешительности.

- В карцер! - снова заорал надзиратель, уже вне себя от бешенства.

Орлов с трудом поднялся на ноги. Он был страшен - таким гневом и ненавистью пылали его глаза. Казалось, он готов померяться силами с любым противником. Стоило кому-нибудь из стражников сделать хоть малейшее движение к нему, как тяжелый табурет неминуемо обрушился бы на его голову.

Произошла заминка.

Сердце у Байрама замерло в ожидании развязки. В злобе размахивал Орлов руками, как бы пытаясь разорвать кандалы.

- Это дорого обойдется тебе, Орлов, - прохрипел с ненавистью надзиратель. - Начальник шутить с тобой не будет...

Из соседней камеры донесся зычный бас:

- Отчего перестал петь, дружок? Спой еще! Василий услышал этот голос, но ответить не мог.

Он пристально следил за стоявшими перед ним стражниками. Надзиратель выругался, и тыльной стороной руки, ударил стоявшего справа от него молодого стражника по розовой щеке.

- Трус! Как будто не можешь схватить его за загривок? - кричал он.

Орлов начал насмехаться над надзирателем:

- Берет пример с тебя. Боится, что если расколю ему череп табуреткой, вместо мозгов вывалится навоз!

- Браво! Что правда, то правда, дружище! - снова загудел бас из соседней камеры.

Надзиратель и стражники так и ушли ни с чем. Оставив табурет, Орлов снова затянул песню. Он хорошо знал, что на этот раз ему не миновать тяжелых истязаний. Оскорбленный надзиратель не отстанет от него, не получив удовлетворения. У Орлова был уже опыт. Он знал, что зайдут за ним человек восемь стражников, отведут его к начальнику тюрьмы и, избив, бросят в карцер. Возможно, надолго лишат его утренних прогулок, отнимут матрац. А что дней десять не дадут горячей пищи - в этом он даже и не сомневался. А все же песня его росла и ширилась. И ее слышно было не только в соседних камерах, но даже на улице. Людям, незнакомым с тюремной жизнью, могло показаться, что это поет человек, уже отбывший срок наказания, еще день-два, и перед ним настежь раскроются ворота тюрьмы, и он очутится на воле. Предвкушая радость этой минуты, он изливает свою душу в широкой и раздольной песне, призывая товарищей разделить с ним его радость.

Байрам восторженно смотрел на товарища по камере. Он забыл о своей болезни и только шептал:

- Аи, какие молодцы живут на белом свете! Гордись, что ты вместе с ними, Байрам!

Глава семнадцатая

Азизбеков не сомневался, что полицию вызвал сам Рахимбек. Он же был главным виновником того, что Байрама не отпускали, несмотря на отсутствие улик. Разумеется, то, что Рахимбек стал доносчиком, не удивило Мешади. Рано или поздно Рахимбека должно было потянуть к полиции. Он готов был идти на все, лишь бы отстоять свое право распоряжаться рабочими, как ему заблагорассудится, и не уступать им, сколько бы они ни бастовали. Правда, уступить ему все-таки пришлось. Но теперь, после ареста Байрама, Рахимбек надеялся, что рабочие одумаются.

Он открыто радовался и открыто говорил об этом, встречая знакомых:

- Я их немножко проучил...

По мнению Рахимбека, острастка нужна была рабочим. Он считал, что племянник больше уже не осмелится показываться на его заводе, что каждый сверчок теперь будет знать свой шесток и на заводе наступят мир и спокойствие. Он был уверен, что "облагодетельствованные" пятнадцатью процентами прибавки рабочие будут, как и раньше, молиться за его здоровье.

Простота и наивность Рахимбека рассмешила одного из его друзей табачного фабриканта.

- Мешадибек побоится показаться на заводе? Ха-ха!.. Бек, тебе перевалило за шестой десяток, а рассуждаешь ты, как малое дитя! У меня на фабрике сейчас сущий ад. Ты отделался пятнадцатью процентами, а с меня требуют двадцать. И знаешь, чьи это проделки?

-Чьи?

- Твоего племянника Мешадибека! Сам и кончика своего носа не показывает на фабрике, но всех прибрал к рукам.

- Не может быть! - Рахимбек так был поражен, что вытаращил глаза. Ведь он надеялся, что рабочие, получив прибавку, успокоятся. Неужели же они опять попадут под влияние Мешадибека?

И в самом деле, Азизбеков с каждым днем расширял поле деятельности. Как инженер, он работал мало. Зато на какой бы промысел, завод или мастерскую он ни приходил, везде рабочие встречали его как своего человека. Он говорил с ними на простом и понятном азербайджанском языке, произносил слова, которые глубоко запада ли в душу каждого, звал рабочих к объединению, объяснял, что только совместная борьба трудящихся всех национальностей принесет победу.

- Рабочие России - ваши братья! - говорил мусульманским рабочим Азизбеков. - И пока вы не будете заодно с ними, пока не откликнетесь на их зов, кулак предпринимателя не перестанет висеть над вашей головой. Враги мусульманских рабочих, стремясь раздуть пламя раздора, внушали вам, что все русские - гяуры на один аршин, что им принадлежит власть в государстве. И полицейские, и губернатор, и царь - все это русские. Но они умалчивали о том, что русский рабочий, угрожающий трону Романовых, несет свободу и нам с вами!

Азизбеков был глубоко убежден в своей правоте. И эта убежденность помогала ему найти верный путь к сердцам людей. Рабочий, который еще вчера не понимал, что хорошо и что плохо, и не имел перед собой ясной цели, сегодня готов был бороться рядом с Азизбековым за высокие идеи свободы, за социальную справедливость, за достижение своих классовых целей. По инициативе Бакинского комитета партии большевиков, для рабочих открывались теперь вечерние курсы, издавались книги, газеты, листовки. И вчерашний амшара, который слыл отсталым, тупым и невежественным, сегодня называл русского рабочего своим братом и плечом к плечу с ним становился в ряды борцов. Искры сознательности, зароненные в душу, разгорались.

По мере того, как росло влияние и авторитет Мешади Азизбекова в рабочей среде, увеличивалось 'и количество его врагов. Он знал, что полиция рыщет за ним по пятам, и был осмотрителен, следил за каждым своим шагом. Азизбеков учитывал, что чуть ли не на каждой улице города жили его многочисленные родственники и друзья. Конечно, среди них были и такие, как Рахимбек. Но большинство родни относилось к нему с уважением. Родичи гордились им высокообразованным Мешадибеком. Люди горячие, преданные, они каждую обиу, нанесенную Мешадибеку, сочли бы личной обидой.

Это внушало опасения полиции и всем тем националистам и бандитам кочи, кто не прочь был бы в темноте разделаться с Азизбековым. При случае было кому постоять за Мешади. Человек, рискнувший тронуть его хоть пальцем, вряд ли мог рассчитывать на снисхождение.

И не только родня, мало что знавшая о политической деятельности Мешади, встала бы на его защиту. По решению подпольной большевистской организации, возобновила свою деятельность и боевая дружина "Алое знамя". В нее входили теперь не только азербайджанцы, но также русские и армяне. Боевая дружина, созданная и усиленная Азизбековым, представляла собой внушительную силу, с которой не смогли не считаться представители местных властей. Нужны были серьезные улики, нужны были неопровержимые факты и доказательства, чтобы начать преследование инженера Азизбекова на основании закона. Поэтому представители власти прилагали немало усилий к тому, чтобы застать Азизбекова "на месте преступления". Они старались уличить Мешади в "крамоле" - в призыве и - подготовке рабочих к вооруженному восстанию. К их большой досаде, Азизбеков умело вывертывался и каждый раз ставил полицию в смешное положение.

Полиция знала, что в квартире Азизбекова встречаются подпольщики. Но накрыть "крамольников" не могла. Азизбеков поставил дело так, что, когда жандармы входили в ворота, участники собрания успевали скрыться. Снова застав Азизбекова, одиноко работающим за письменным столом, жандармы смущенно заявляли, что произошло недоразумение, и спешили ретироваться. Но у сыщиков нюх был, как у хорошей легавой. Они вели слежку за всеми, кто приходил и уходил от Азизбекова, заносили их в списки подозрительных лиц. Но все же не удавалось предпринять что-либо решительное из-за отсутствия прямых улик. А между тем, несмотря на непрерывное наблюдение, Азизбеков буквально под носом у жандармов встречался с нужными ему людьми, привлеченными в боевую дружину, и, более того, хранил у себя дома оружие, предназначенное для новых бойцов "Алого знамени".

У наружной двери, прямо под сенями квартиры Азизбекова, был закрытый погреб, который и служил арсеналом. Он был не очень просторный, и люк, который вел туда, закрывался крепкой деревянной крышкой. Пол в сенях был искусно выложен метлахскими плитками, и ни один, даже самый наметанный глаз не заметил бы в поверхности пола ничего подозрительного.

Бывали случаи, когда наиболее ретивые жандармы во время обыска поднимали коврик в сенях и разглядывали пол. Они с такой досадой писали после осмотра: "Погребов и подвалов нет", как будто Азизбеков обязан был завести у себя погреб, хотя бы для того, чтобы вознаградить их старательность.

После нескольких неудачных обысков Азизбеков почти успокоился. Он полагал, что полиция теперь явится не скоро. Но он ошибся.

Как раз в тот день он вернулся домой очень усталый. Жена подала ему в кабинет крепкий ароматный чай. Азизбеков пил его с удовольствием. Но, несмотря на усталость, он не забыл спросить жену:

- Ты послала сегодня передачу Байраму?

Зулейха-ханум заботилась о Байраме, как о родном человеке. К ней по очереди забегали жены рабочих и уносили приготовленный узелок с едой в тюрьму. И Зулейхе и женщинам, передававшим надзирателю продукты, очень хотелось бы проверить: попадают ли они в камеру Байрама? Но как узнать? Разумеется, Мешади не мог сам пойти в тюрьму проверить, он посылал иногда кого-нибудь из своих друзей-рабочих, которые и справлялись у подкупленного надзирателя. Тот, конечно, уверял, что все доставляется Байраму в целости. Однако полной уверенности у Мешадибека не было. Неграмотность Байрама мешала установить с ним связь. Иначе Мешадибек давно послал бы ему шифрованную записку и все в точности узнал бы. Все же он следил, чтобы передачи посылались регулярно.

Вот и сегодня он поинтересовался, ходил ли кто-нибудь с передачей в тюрьму.

Но жандармский офицер, показавшийся внезапно в дверях, не дал Зулейхе-ханум ответить на вопрос мужа.

- Господин Азизбеков, - сказал офицер, - я вынужден произвести у вас обыск.

Зулейха-ханум в испуге отошла в сторонку. Она стояла у порога спальни и, прижав руки к груди, устремила озабоченный взгляд на мужа. Ни Мешади, ни жена его никак не ожидали прихода жандармов. По телу женщины пробежала мелкая дрожь, хотя она и старалась казаться спокойной. Но Мешади хорошо понимал, как она волнуется. Только сегодня, по просьбе мужа, она достала из погреба два револьвера, и они еще лежали в спальне под кроватью. Оружие предназначалось для новых членов боевой дружины, од ним из которых был уже испытанный Азизбековым Аслан - молодой сын мастера Пирали.

Но Зулейха не растерялась. Спокойная уверенность мужа подбодрила ее, и она ждала его знака. Надо было как-нибудь вынести оружие из спальни.

- Тебе пора, Зулейха. Надень чадру и ступай, - сказал Мешади. Родители давно ждут тебя...

Зулейха-ханум все поняла. Она мигом проскользнула в спальню и, выйдя через несколько секунд в темной чадре, направилась к выходу.

- Простите, сударыня, - остановил ее жандармский офицер. - Придется вас обыскать.

У женщины подкосились ноги.

- Я не возражаю против обыска, - добродушно усмехнувшись, сказал Мешади офицеру. - Но я просил бы блюсти закон.

- Какой закон? - вспыхнул жандарм.

- Женщину должна обыскивать женщина.

- Это я без вас знаю.

- Если знаете, соблюдайте закон!

После некоторого размышления офицер обратился к Зулейхе:

- Сбросьте чадру, сударыня, только чадру. Я не притронусь к вам.

Женщина повиновалась. Ничего "крамольного" под чадрой не оказалось. Мешади мог гордиться женой. Она искусно спрятала револьверы под складками широкого платья. "Умница", - мысленно похвалил Мешади жену.

- Вы свободны, сударыня! - сказал офицер. И приказал стражнику: Проводи ее до ворот и смотри, чтобы ничего не брала с собой из дому.

- Я буду ждать тебя у родителей, - сказала Зулейха, нежно глядя на мужа, и, проскользнув мимо жандарма, вышла из комнаты.

Мешади, будто удивленный задержкой, обратился к офицеру:

- Так чего же вы медлите, сударь?

В дверях показалась тетушка Селимназ. Узнав о приходе жандармов, она оставила свою стряпню и, как была, с засученными рукавами, так и вошла сюда. Встревоженная, она посмотрела сначала на сына, потом с воинственным видом направилась к жандармскому офицеру, и, глядя на него в упор из-под своих, все еще черных бровей, сказала:

- Чего это вы пристали к нему? Что вы хотите от моего сына? Почему не даете нам покоя?

- Ты займись своими делами, мама, - попытался успокоить ее сын.

Обернувшись к офицеру, он широким жестом обвел комнату.

- Приступайте, пожалуйста, к обыску. Но имейте в виду, если и на этот раз вздумаете извиняться за напрасное беспокойство, я ваших извинений не приму. И в самом деле, как только вам не надоест?.. Впрочем, вот это мой рабочий кабинет, вот библиотека, а вот мои бумаги. Не понимаю, что вам все-таки нужно от меня?

Жандармы, топтавшиеся в передней, по знаку офицера вошли в комнату. Начался обыск. Но это скорее был погром. Словно ураган пронесся по чистой квартирке. Жандармы грубо и бесцеремонно переворачивали все вверх дном, не считаясь с возмущенными возгласами тетушки Селимназ. Один отодвигал в сторону массивные часы с длинным маятником, другой, неуклюже взобравшись на приставную лесенку, срывал со стены ковер, третий кидаясь всем помогать, растаптывал на полу осыпавшиеся куски штукатурки, четвертый отодвинул диван на котором обычно отдыхал Мешади, и чуть не засовывал свой нос в каждую щель. А рядом еще один пришелец, вытянув все ящики письменного стола, сосредоточенно выбрасывал на пол кипы бумаг и писем. Порывистый осенний ветер, врываясь в открытые окна, подхватывал валявшиеся на полу листы исписанной бумаги, ворошил и разносил их по всей квартире. Разгневанный всем этим безобразием Мешади кусал губы, едва сдерживая себя, и сказал офицеру:

- Домашние вещи ни при чем, сударь. Прикажите своим людям обращаться с ними осторожнее. Ведь они не на улице...

- А в чем дело? - удивился офицер.

- Разве вы сами не видите?

- Ну, господин Азизбеков, тут уж ничего не поделаешь, обыск! - Он взял со стола томик Физули*, отпечатанный литографским способом, - Что это? Не коран ли?

______________ * Магомет Физули - гениальный азербайджанский поэт XVI века, выразитель прогрессивных идей своего времени, автор романтической поэмы "Лейли и Меджнун". Физули вел патриотическую борьбу за освобождение от влияния арабского и персидского языков.

- Нет, не коран, а нечто более ценное.

- Что же?

- Стихи Физули.

- Стишки? Стишков я не люблю.

- Даже Пушкина? Надеюсь, вы его знаете?

- Пушкина? - замялся офицер. - Ну, конечно... Его убили на дуэли...

- Да, к сожалению...

- Он не умел стрелять из пистолета.

- Вот и Физули тоже не умел. Но его слова разили сильнее пули. Вы понимаете меня?

- Я не задумывался над этим, - ничуть не смутившись, отмахнулся офицер. - Не будь этих бумагомарателей, не испортились бы так нравы, и люди не причиняли бы нам столько хлопот.

Небрежно бросив томик Физули на 'пол, офицер указал на переплетенный комплект журнала "Фиюзат"*.

______________ * "Фиюзат" ("Благо") - реакционный журнал, издававшийся в Азербайджане.

- А это что за том? Нелегальщина?

- Книга неопасная. Среди ее авторов много ваших друзей.

- Вот как?

Обыск затягивался. Уже Зулейха-ханум, не дождавшись мужа, вернулась от родителей домой. Жандармы орудовали теперь в спальне. Остановившись рядом со свекровью, она гневно наблюдала, как жандармы вываливают из шкафа ее платья, перекладывают подушки и одеяла. Было уже одиннадцать часов, когда офицер закончил просмотр книг и бумаг в кабинете.

- Вам придется опять попросить извинения, сударь! - насмешливо и с укоризной взглянул Азизбеков на жандармского офицера. - Как видно, у ваших осведомителей совесть не совсем чиста. Да и что, собственно, вы ищете у меня?

Офицер был расстроен неудачей. Он сразу размяк. Его прямое, как будто затянутое в корсет, туловище согнулось, колечки усов развились. Не зная, что ответить на насмешливую реплику хозяина квартиры, он тупо поглядел ему в глаза. Офицера душила злоба. Ему было очень не по себе. Уже в третий раз он уходит отсюда ни с чем.

Азизбеков сказал твердо:

- Прикажите своим людям расставить по местам мебель. А впрочем, не надо, - передумал он. - Пусть все остается, как есть. Я не потерплю больше такого издевательства и завтра же подам жалобу губернатору. Пусть придут чиновники и посмотрят, что вы тут натворили. И вам придется отвечать за свои непозволительные поступки!..

Насупившись, офицер круто повернулся и шагнул к выходу. Жандармы, осторожно ступая с пятки на носок, гуськом потянулись за ним.

После их ухода Мешадибек сразу же спросил:

- Куда ты девала револьверы?

- Передала Рашиду.

Азизбеков посмотрел на часы. До начала собрания оставалось всего полчаса. О том, чтобы принять-у себя товарищей, как это было условлено, не могло быть и речи Вряд ли полиция оставила сейчас дом Азизбекова без наблюдения. Мешади понимал это и не хотел подвергать опасности своих товарищей. Надо было срочно найти уголок, где можно было бы без риска встретиться. Но прежде всего нужно погасить наружный фонарь и поставить кого-нибудь на улице, чтобы предупредить своих.

Трудно было сыскать более подводящего человека, чем мать Мешади. Тетушка Селимназ знала всех товарищей сына в лицо и питала к ним самые добрые чувства. Накинув на себя чадру, она вышла из дому и, позвав дворника, попросила его погасить фонарь, висевший у парадной двери. Этот условный сигнал был известен всем членам подпольной организации.

А теперь надо было найти новое место, где собраться, и сообщить об этом товарищам. Квартира Рашида для конспиративных собраний больше не годилась. Со дня ареста Байрама вокруг дома Рахимбека с утра до поздней ночи фланировали полицейские агенты. Да и сам Ра-химбек был настороже и следил за всеми, кто посещал его сына. Если у Рашида засиживались гости, то сейчас же появлялся Гейдарали. "Что приготовить на обед, бек? - заискивающе спрашивал этот холуй. - Будет ли какое поручение на завтра?"

Слуга пытливо разглядывал гостей. Такой "полицейский надзор" в собственном доме бесил Рашида, и он не раз жаловался на это Мешади. Неприязнь к отцу росла в нем с каждым днем и перерастала в ненависть.

Что мог сделать Азизбеков за полчаса, оставшиеся до собрания? Попробуй-ка в такую пору найти место, гарантированное от всяких случайностей! Да и неизвестно еще, не притаился ли в темной подворотне юркий шпик, который, как тень, последует за тобой.

Однако Азизбеков не стал в тупик - ведь это был человек спокойный, уравновешенный, но привыкший действовать быстро и решительно. Дело, которому он посвятил себя, требовало от него не только трезвого расчета, но смелости и риска.

Мешади вышел на улицу. Фонарь у дома был погашен. Он подошел к поджидавшей его матери и шепнул ей на ухо последние наставления. Пройдя кривыми переулками, он добрался до мечети и остановился. Неужели он решил провести собрание здесь, в мечети, где с утра до вечера молились и проливали слезы "правоверные" мусульмане, - косные и невежественные люди, обманываемые и обираемые столь ненавистными ему дармоедами - муллами? Да, именно этот адрес он шепнул на ухо матери.

Ворота мечети закрывались на ночь, но никогда не замыкались на замок. Азизбеков хорошо был знаком со старым сторожем, жившим в тесной каморке тут же за оградой. В те времена, когда Азизбеков еще учился в реальном училище, дядюшка Ислам, теперешний сторож мечети, жил с ним по соседству. Ислам сильно привязался к мальчику. Дружеские отношения между ними продолжались и по сей день. И когда Азизбекову случалось проходить мимо мечети, он всегда останавливался и обязательно справлялся о здоровье старика. Но ему и в голову не приходило, что настанет день, когда обстоятельства вынудят его прийти к старику с просьбой разрешить провести в мечети собрание большевиков.

Поддерживая добрые отношения с дядюшкой Исламом, Азизбеков не преследовал никакой корыстной цели. Ему просто доставляло удовольствие разговаривать с видавшим виды стариком. И дядя Ислам, в свою очередь, всегда был рад встрече с Мешадибеком. Он знал, что Мешадибек "не в ладах с царем", и при удобном случае не стеснялся говорить о нем, как о человеке, "болеющем за народ". Он всегда хорошо отзывался о Мешадибеке. "Светлая голова... Не уронил честь и достоинство отца", - хвалил он Мешадибека.

Дядюшка Ислам считал Азизбека - отца Мешади - лучшим из людей и преклонялся перед его смелостью. Когда заходила о нем речь, старик неизменно повторял:

- Эх, сынок, иные были люди в его время! Что нынешние?... Азизбек, да будь блаженна его память, всегда говорил мне: "Ислам, без тебя кусок застревает в горле. Не дожидайся приглашения. Приходи и садись со мной за еду. Ничего, кроме пяти аршин бязи, нам не взять с собой на тот свет".

Ислам чуть-чуть гундосил и проглатывал окончания слов. Но Мешадибек хорошо разбирал его невнятную и наивную речь и делал свои обобщения и выводы, узнавал к чему призывают муллы правоверных, о чем толкуют богачи и бедняки.

Эта привычка спокойно, но зорко наблюдать за всем, что происходит вокруг, видеть за маленькими событиями большое содержание стала складываться у Азизбекова иод влиянием Кобы. Подобно своему другу, он пристально изучал жизнь.

Да, дядюшка Ислам был верным другом Азизбекова.

До полуночи оставались считанные минуты. На окутанной ночным мраком улице не было ни души. Только издали доносился нарастающий цокот копыт, потом резвые кони фаэтонщика удалялись, и цокот таял в ночной тиши.

В этих местах городовые не показывались. Да и что им было здесь делать? Тут, в переулках около мечети, жили самые правоверные мусульмане, которые, казалось, погрузились в беспробудный вековой сон и так и продолжают спать, не делая ни малейшей попытки встряхнуться, протереть глаза и оглядеться вокруг. Торговцы, безразличные ко всему, что не могло принести наживы, или забитые, запуганные женщины в черных чадрах, ремесленники, думающие только о куске хлеба, - все были слишком далеки от того, чтобы попытаться нарушить законы устоявшейся жизни. Все спало вокруг.

Азизбеков смело вошел в обширный двор мечети и направился к каморке, в которой жил дядя Ислам. Света в окошке не было. Внутри ограды мрак казался еще гуще, чем на улице. Постояв немного, Азизбеков оглянулся. Нигде, никого.

- Дядя Ислам! - тихонько окликнул Азизбеков старика. - Дядя Ислам!

- Кто там? - донеслось не из каморки, а откуда-то слева.

Сторож громко зевал. По глухому, с хрипотцой, голосу можно было догадаться, что оклик его разбудил.

Азизбеков стал всматриваться во тьму. Что-то забелело. Старик был в одном белье. - Добрый вечер, дядя Ислам!

Старик вскинул голову, но не узнал Азизбекова в темноте.

- Кто ты, сынок, и как попал сюда? - спросил сторож. - По правде сказать, не узнаю, кто это, не разберу...

Старик был встревожен неурочным посещением, голос его слегка дрожал, и гундосил он сильнее обычного.

- Это я, дядя Ислам... Мешади.

- Ах, вот оно что... - старик подошел совсем близко. - Добрый вечер, сынок! К добру ли? Что привело тебя сюда в эту пору?

Азизбеков на миг задумался. Не знал, как и с чего начать.

- Тут никого нет, кроме тебя? - наконец спросил он.

- А кто здесь может быть ночью?

В комнатушках, расположенных за мечетью в пристройках, жили юноши ученики медресе. По обыкновению, они ложились спать рано. За этим тоже следил дядя Ислам.

Азизбеков спросил:

- А ученики?

Азизбеков чувствовал, что дядя Ислам напуган и удивлен его странным приходом и, видимо, хотел узнать поскорее, почему он пришел сюда в такое позднее время.

- А хальфа где? - спросил Азизбеков про монаха, с недавних пор появившегося в мечети.

- Читает Коран. Бедняга зарабатывает себе на кусок хлеба, - ответил дядя Ислам и показал протянутой рукой на здание мечети. - До самого утра будет читать, - гундосил старик, застегивая ворот белеющей во тьме рубахи. А тебе зачем он?

- Дядюшка Ислам, мне нужно укромное место. Придут мои и рузья. Будет у нас маленький разговор. Кроме меня с тобой, об этом никто ничего не должен знать.

- Разговор? - переспросил старик, вытаращив глаза.

- Не бойся, дядя Ислам. Это не причинит тебе вреда...

- Я не боюсь, сынок. Да и какой вред может быть от сына покойного Азизбека? Только вот... - старик опустил голову. - Надолго?

- Еще до рассвета мы уйдем отсюда. Ну, а хальфа нам не помешает?

- Да нет же... Какое ему дело?

Они замолкли. Азизбеков стал прислушиваться. Кругом было тихо и спокойно. Старик шагнул вперед, Азизбеков пошел за ним. В глубине просторной мечети, на старом коврике, сидел послушник и при тусклом свете керосиновой лампочки читал коран. Он был так поглощен своим занятием, что не услышал шагов. Забыв обо всем на свете, юноша медленно раскачивался, силясь отогнать сон, шире раскрывал веки и, бормоча под нос слова священного текста, вымаливал в таинственной тиши сводчатого зала божье благословение для своего заказчика. Чтобы не напугать послушника своим внезапным появлением, Азизбеков тихо кашлянул. Послушник оторвался от корана и испуганно посмотрел на странного незнакомца в пиджаке. По тщедушному телу хальфы пробежала и рожь.

Послушника звали Мир Селимов. Это был худой и долговязый юноша с большими карими глазами и жиденькой, напоминающей черный пух бородкой.

- Ну, как, дитя мое, не дочитал еще? - спросил дядя Ислам.

- Нет, долго еще читать, - подавляя вздох, ответил тот, перелистывая еще не прочитанные страницы.

Азизбеков окинул взглядом его жалкую фигуру.

- Я заплачу тебе за услугу, - сказал он. - Может быть, переберешься на несколько часов к дяде Исламу? Мы пришли издалека, хотим побеседовать здесь в тишине, испросить совета у бога, а затем, может быть, совершим утренний намаз...

- Я дал слово... надо дочитать здесь... - Послушник съежился, и вид у него стал еще более жалкий. - У дяди Ислама нет лампы... как же...

Взглянув в правдивые и светящиеся искренностью глаза юноши, Азизбеков понял, что перед ним человек долга: раз он взялся прочитать коран с начала до конца, значит, дочитает во что бы то ни стало.

- Ладно, - сказал он. - В таком случае сиди здесь и дочитывай свои молитвы. Ты нам не помешаешь!

Азизбеков и следом за ним дядя Ислам вышли во двор.

- По-русски не понимает? - спросил Азизбеков у старика.

- Где ему? Ведь он не учился, как ты!

- Не выдаст? Ты знаешь, дядюшка Ислам, я отвечаю головой за жизнь своих друзей. В случае чего...

- Он мне предан, - коротко сказал старик. И спросил: - Но скажи, кто они - эти люди?

- Друзья бедных и обездоленных...

- Вот оно что...

Глава восемнадцатая

Зулейха-ханум сидела в кабинете мужа среди сдвинутой мебели и разбросанных книг и пыталась вышивать платок. Но иголка не держалась в дрожащих пальцах, шелковые нитки путались. Обостренный ее слух ловил каждый шорох, и она пугливо прислушивалась ко всему, что происходило за окном. Ей почему-то казалось, что жандармы вот-вот вернутся обратно и снова начнется обыск. При одной мысли об этом ее охватывал ужас. Но на улице было тихо. Она немного успокоилась и, чтобы занять руки делом, продолжала вышивать. Услышав неожиданный стук, она встрепенулась.

- Кто там? - в тревоге спросила она, подбегая к двери.

- Дома Мешади?

Зулейха-ханум открыла дверь и узнала Григория Смирнова.

- Фонарик потушен! - только и сказала она.

Григорий Савельевич поспешно отошел прочь. Не успел он сделать и десятка шагов, как вынырнувшая из темноты тетушка Селимназ проворно прошмыгнула мимо него, успев, однако, шепнуть:

- Мешади ждет в мечети!

Смирнов хотел остановиться. Он давно симпатизировал, матери Мешади, а сегодня его особенно тронуло, как бесстрашно она бродит здесь в темноте, чтобы предупредить товарищей сына. С каким удовольствием он поцеловал бы тетушку Селимназ! Но медлить нельзя было.

Тетушка Селимназ исчезла, как будто растворилась в ночи. Теперь уже Смирнов должен был предупредить остальных. Это не заняло у него много времени. Один за другим показывались друзья и, узнав на ходу новый адрес, мигом скрывались. Послав в условленное место последнего товарища, Смирнов и сам направился к мечети.

Стоя у порога, Азизбеков встречал товарищей и направлял внутрь мечети. Никто из них не проронил ни слова не выразил удивления, что место эстречи перенесено. Только Алеша Джапаридзе, пожимая руку Азизбекову, е восхищением посмотрел на него. Он схватил Мешади за локти, притянул к себе и восторженно воскликнул:

- Великий конспиратор! Не только полиции не придет в голову искать нас здесь, даже мне самому не пришло бы в голову.

Алеша Джапаридзе в выборе места для тайных собраний был очень изобретателен. Оглянувшись по сторонам и не увидев на улице ни живой души, он продолжал шутить:

- А впрочем, почему бы и не в мечети? Что может быть священнее нашего дела на свете? Друзья засмеялись.

- Наш Алеша за словом в карман не полезет... - похвалил Азизбеков.

Он оставил у ворот Аслана и вошел в мечеть.

Послушник сидел на своем месте и, с трудом преодолевая сон, читал свой коран. Изредка, отрываясь от надоевшего ему занятия, он бросал любопытные пугливые взгляды на неизвестных людей. Однако ничего подозрительного он не замечал.

Войдя в сводчатый зал мечети, все незнакомцы, как полагалось, сняли обувь, сложили шляпы и фуражки в стороне, и чинно уселись на ковре, подогнув под себя ноги. А высокий человек с черной бородкой даже поздоровался с послушником, приветствуя его по-азербайджански.

Мог ли послушник знать, что это Степан Шаумян?

Глава девятнадцатая

Глаза послушника слипались. Из того, что говорилось рядом, он не понимал ни слова. Задремывая от усталости, он закрывал глаза, и отяжелевшая голова его медленно опускалась книзу. Когда он упирался подбородком в грудь, корпус его подавался вперед, и, готовый свалиться, он просыпался и снова принимался за постылое чтение. Но дрема одолевала, и он ненадолго засыпал. Громко сказанное слово, возглас будили его, он озирался испуганными глазами. На его усталом лице было написано: "Когда же вы кончите свои разговоры? Неужели вы не хотите спать?" Если бы собравшиеся говорили не по-русски, а на понятном ему азербайджанском языке, и то послушник затруднился бы сказать, о чем шла речь. Так ему хотелось спать, и так он был далек от всего, что здесь обсуждалось.

Собравшиеся сидели пониже минбера - кафедры, с которой произносил свои проповеди мулла. Шаумян сидел лицом к послушнику. Напротив него занял место Джапаридзе, рядом с ним рабочий - нефтяник Аршак, по правую руку от которого расположился, почему-то очень хмурый сегодня, Смирнов.

Говорил армянин Аршак. Он плохо говорил по-русски, коверкал слова. Это был низенького роста, рыжий, с широким и открытым лбом молодой человек. Каждое слово он подкреплял кивком круглой наголо выбритой головы. Справа от Шаумяна сидел какой-то молодой русский рабочий, который нетерпеливо перебивал оратора и сердито, исподлобья поглядывал на него. Дальше сидел Азизбеков. Со своего места он хорошо видел послушника и его тщетные усилия разогнать сон. Наблю-д'ая, как тот, как говорится, клюет носом, Азизбеков невольно усмехнулся.

Спор разгорался.

Никому здесь не было дано права навязывать свое суждение другому. Но стоило после обсуждения договориться и принять решение, как оно уже считалось обязательным для всех. Сейчас, чтобы дать возможность всем высказаться, Шаумян по очереди предоставлял слово каждому из подпольщиков и призывал всех к терпению и спокойствию.

Казалось, он старался запомнить до мельчайших подробностей все, что говорил каждый, и, устремив взгляд своих голубых глаз, смотрел так спокойно и сосредоточенно, словно боялся вспугнуть мысль оратора. Шаумян всегда внимательно прислушивался к мнению каждого, так как считал, что почти из любого, на первый взгляд как будто несущественного факта или замечания можно сделать полезные выводы, ибо эти замечания и факты дают широкую возможность понять и осмыслить настроения рабочих. Чтобы правильно решить вопрос, вызвавший горячие споры, Степан Георгиевич с удивительным терпением наблюдал за разгоревшимися страстями.

Он только не давал людям отклоняться от сущности спора и незаметно снова направлял разговор по правильному руслу. Если кто-либо из ораторов, увлекшись, впадал в крайность, он слегка приподымал ладонь и с укором смотрел на говорившего.

Шаумян очень не любил, когда оратора сбивали какой-нибудь язвительной шуткой или неожиданными репликами. Он умел улавливать важное в речи ораторов и старался привлечь внимание товарищей к правильным положениям, которые высказывал выступавший.

- Внимание, внимание! Послушайте, товарищи! - советовал он, заставляя призадуматься. И как будто несущественное соображение вдруг прибретало в глазах присутствующих свой настоящий смысл.

Эту манеру вести заседания - деликатно и вместе с тем остро-принципиально и целеустремленно, отсекая все лишнее, демагогическое, обобщая факты и явления, - Шаумян перенял у Ленина, которого с первой же встречи на четвертом партийном съезде полюбил от всей души. Он не старался подражать ему внешне, а учился ленинской манере изучения действительности, умению глубоко проникать в сущность жизненных процессов и явлений.

И все же, как-то, Алеша Джапаридзе, который относился к Шаумяну с юношеской восторженностью, не постеснялся заметить:

- Степан, ты мастер вести заседания. Я знаю, ты учился у Ленина. Но ведь Ленин любит юмор. А Коба? Разве он не превращает смех в острейшее оружие, разящее врага? Ты же слишком рационалистичен. Когда люди смеются, они меньше устают...

Шаумян улыбнулся, покачал головой и полушутя, полусерьезно ответил:

- Ты, конечно, прав, Алеша. Но я, друг мой, хорошо знаю кавказский характер. Все равно, как ни сдерживай я вас, будете сыпать шутками и прибаутками. Их за глаза хватит, чтобы восполнить мою сухость...

Подпольщики любили пошутить. Шаумян был прав. Вот и сейчас Джапаридзе и Азизбеков, которым речь Аршака казалась соглашательской, начали поддевать его острыми шуточками.

- Уж не собрался ли ты породниться с самим Мухтаровым?

- Может быть, польстился на приданое его дочери? Знаешь ли, что она кривая?

Все засмеялись. Озадаченный оратор поднял глаза на шутников. На лбу у него выступили капельки пота. Но, делая вид, что шутки ему нипочем, он смущенно улыбнулся. Шаумян подавил готовый вырваться смех и пришел ему на помощь:

- Говори, Аршак. Обижаться на товарищей не стоит. Они шутят...

Аршак работал на промысле миллионера Муртаза Мухтарова. Зная, что хозяин сбещает улучшить условия труда на промысле, он готов был идти на известные уступки предпринимателям. Дело в том, что в последнее время между листком нефтепромышленников "Нефтяное дело" и большевистской газетой "Гудок" шла острая борьба. Чтобы покончить раз и навсегда с конфликтом, разразившимся между рабочими и нефтепромышленниками, и прийти к определенному соглашению, "Нефтяное дело" настаивало на созыве смешанного совещания представителей обеих сторон. А "Гудок" громил эту попытку, звал к бойкоту совещания, так как большевики считали, что в данных условиях оно нанесет вред развитию рабочего движения. Как видно, Аршак возлагал серьезные надежды на совещание и пытался склонить к этому товарищей.

- Не понимаю, - говорил Аршак, - зачем нам отказываться от собственной выгоды? С паршивой баран хоть шерсти клок!

Снова все засмеялись. На этот раз и Шаумян не сдержался и улыбнулся.

- Аршак, товарищи, не ахти какой знаток русского языка. Но мысли его весьма определенные. Я боюсь, что обещанные Мухтаровым "золотые горы" несколько ослепили его...

Растерянный Аршак вытащил из кармана клетчатый платок и вытер пот.

- Степан Георгиевич, - сказал он после недолгого раздумья, - я висказал свой мисль. Мы посылаем в думу своего депутата? Посылаем. Пачему? Патаму, што мы ведем свой политика там. - Аршак достал из кармана отпечатанную в типографии листовку. Это был "Наказ социал-демократическим депутатам третьей Государственной думы", написанный Сталиным и принятый на собрании уполномоченных от рабочей курии. Аршак был участником этого собрания. - Я сто раз читал это. В думе есть кадеты? Есть! Есть капиталисты? Есть. Есть помещики? Есть. Но пачему мы посылаем туда свой депутат? Патаму, што дума сейчас... - Аршак развернул листовку и прочитал строки, подчеркнутые красным карандашом: - "Наши депутаты должны неуклонно разоблачать в думе всю контрреволюционную сущность как помещичье-черносотенных партий, так и предательской либерально-монархической буржуазной партии кадетов..." Значит, там мы будем вести свой политика. Почему нам не вести той же политики с нефтепромышленниками?

- Дума - одно, совещание - другое! - бросил с места Азизбеков. - Ты прочти, что сказано дальше. Или дай, лучше я прочту. - Азизбеков взял у Аршака листовку и начал читать: "Наша фракция должна выяснять с думской трибуны всему народу... - Азизбеков подчеркнул: - всему народу всю истину относительно переживаемой революции. Она должна сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путей добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе - это путь всенародной борьбы против царской власти". Отсюда ясно, что дума представляет собой ту трибуну, с которой можно говорить с народом. Но с кем мы будем -говорить на совещании рабочих и капиталистов? Собственный опыт подсказывает мне, что тут полумерами ничего не достигнешь. Кроме того, нам предлагают идти на соглашение с нефтепромышленниками сейчас, когда борьба против них не развернулась еще во всю ширь. Идти на соглашение с ними - значит, вместо недоверия, создать среди рабочих масс атмосферу доверия к промышленникам.

Говоря об этом, Азизбеков вспомнил выступление Кобы на заседании Бакинского комитета, в котором участвовали и Шаумян и Джапаридзе.

- Правильно! - подтвердил Алеша.

Степан Георгиевич подвел итог спору:

- Я думаю, что решение может быть только одно: вот статья, написанная для "Гудка", которая в ясных и простых выражениях раскрывает нашу большевистскую тактику в данном вопросе. - Шаумян развернул гранки статьи, набранной для следующего номера "Гудка". Громко, чтобы всем было слышно, он прочел ее заголовок: - "Надо бойкотировать совещание!" А из сказанного Ар-шаком получается, что на промыслах Мухтарова много сторонников совещания...

- Я так не говорил, - пошел на попятный Аршак. - Ханлар Сафаралиев и другие товарищи - сторонники бойкота. Я высказал только то, что сам думаю.

Шаумян сдвинул брови.

- Но раз ты, товарищ Аршак, одобряешь совещание, значит до сего времени агитировал за него на промысле, не так ли? Если так, то жаль! С завтрашнего же дня надо повести там агитацию против совещания. По-моему, за эту задачу должны взяться Азизбеков и Джапаридзе. Кампания за бойкот совещания - сейчас главное в нашей работе...

В это время послушник, про которого все забыли, поднялся с места и бесшумно, как тень, скользнул к выходу. Все головы повернулись к нему, все в тревоге умолкли.

- Давайте продолжать, товарищи! - стал успокаивать Азизбеков. - На посту стоит Аслан.

Но никто пока не решался заговорить. В мечети воцарилась тишина. На крыше прерывисто бормотали сонные голуби. Этот однообразный птичий гомон глухим эхом отдавался под высокими сводами здания.

Наконец Шаумян нарушил молчание:

- По-моему, нам следует прочесть эту статью товарища Кобы. Она во многом отвечает на волнующие нас вопросы. Отождествлять думу с совещанием, разумеется, не следует. - Шаумян взглянул на узенькие полоски гранок. Читаем, значит? Нет возражений?

- Нет, нет, - отозвался Смирнов. - На нашей проклятой фабрике "Гудка" не увидишь. Лучше тут прочесть!..

- Правильно! Верно! - раздались голоса.

Но все еще были насторожены. Все думали о том, что послушник вышел неспроста. Прислушавшись еще несколько мгновений, Шаумян начал читать, ясно и четко выговаривая каждое слово:

- "Вопрос об участии в бойкоте совещания с нефтепромышленниками является для нас вопросом не принципа, а практической целесообразности. Мы не можем раз навсегда бойкотировать все и всякие совещания, как это предлагают делать некоторые озлобленные и не совсем нормальные "индивиды"...

Аршак, почувствовавший себя неловко после замечания Шаумяна, вдруг встрепенулся и порывисто, радостно воскликнул:

- А я что говорил? Так и я говорил. Не можем бойкотировать. Мы должны пойти на совещание, и точка!

Степан Георгиевич чуть приподнял руку.

- Постой, Аршак. Ты всегда горячишься. Послушай внимательно: "И наоборот, мы не можем раз и навсегда решить вопрос в пользу участия в совещании, как это умудряются делать наши кадетообразные товарищи". Слышишь, Аршак? Вот и ответ тебе!

Азизбеков ознакомился с содержанием статьи еще вчера в редакции "Гудка". Мысли автора совпадали с его собственными мыслями. Но Шаумян читал так выразительно, так богат оттенками был его голос и он так умел выделять основное, что смысл статьи как бы вырастал в глазах Азизбекова, и вся статья казалась еще более яркой и убедительной. Азизбеков уже думал о том, как с завтрашнего дня начнет пропагандировать основные положения статьи перед рабочими, как посыплются, может быть, возражения, как он будет отбивать атаки инакомыслящих и как, перетянув на свою сторону большинство рабочих, услышит одобрительный гул голосов.

Шаумян тем временем продолжал читать, бросая изредка многозначительные взгляды на неподвижного Аршака, низко опустившего голову.

- Ты заснул, Аршак, - осторожно толкнул его в бок Джапаридзе.

Вздрогнув, Аршак поднял голову.

- Совсем нет, товарищ Джапаридзе, - отозвался он. - Какой может быть сон? Все думаю... Пачему я это не понимал раньше? Так ясно...

- Потому, что дочь Мухтарова свела тебя с ума! Все опять захохотали.

Послышались легкие шаги. Оторвавшись от гранок. Шаумян посмотрел на входившего послушника.

- Ну, что ты там увидел, хальфа? - полюбопытствовал Азизбеков.

Все с нескрываемым интересом глядели на послушника и ждали ответа. Смутившись под взглядами устремленных на него глаз, послушник растерялся.

- Не глядите на него так, - попросил Шаумян, - Совсем сконфузили юношу...

К послушнику, наконец, вернулся дар речи.

- Хотел посмотреть, скоро ли утро... Как бы вам не пропустить время намаза... Да и мне надо пропеть азан*. Но до утра еще долго...

______________ * Азан - религиозное пение с минарета, оповещающее время молитвы.

- Да нет же! Не так уж долго, - усмехнулся Азизбеков и многозначительно посмотрел на друзей. - Скоро наступит утро!

Шаумян прочел заключительные фразы статьи:

- "... Забойкотировать совещание, сделать его посмешищем и тем самым подчеркнуть необходимость борьбы за общие требования. И так, надо бойкотировать совещание!".

Прогулявшийся и разогнавший сон послушник уселся на прежнем месте и, чуть прибавив огня в лампе, уткнулся в коран.

Громким голосом заговорил Азизбеков: - Все зависит от нас, от партийной организации. Нельзя терять ни дня, ни часа. Улучшения в жизни даются не сверху и не путем торговли, а снизу, путем общей борьбы вместе с мастеровыми. Если "бешкешные" настроения, подобно эпидемии чумы, распространяются среди рабочих, то известная доля вины и ответственности за это падает прежде всего на нас самих. Если такие видные рабочие, как Аршак, еще верят в пустые обещания хозяев, то не трудно догадаться, что многие попадаются на эту приманку. Наступающее утро должно осветить не только нашу мысль, но и сознание всех без исключения рабочих!

Шаумян обратился к Аршаку:

- Ну, так как, друг?

- Я понял свою ошибку.

Рассветало. В посиневшие окна струился первый робкий свет. Подпольщики как будто не замечали этого. Заседание продолжалось, обсуждали возможности освобождения из тюрьмы арестованных товарищей. В списке подлежавших освобождению большевиков были и Бай-рам с Василием Орловым. По полученным сведениям, Орлову грозила виселица, а Байраму - тюремное заключение, может даже каторга.

- Дать взятку тюремщикам!

- Послать требование об освобождении от имени партии!

- Совершить вооруженный налет!

- Сделать подкоп под тюрьму!

Услышав последнее предложение, Азизбеков вспомнил гоголевского Манилова.

- Типичная маниловщина, - сказал он. - Беспочвенные и несбыточные фантазии.

Шаумян разобрал каждое предложение в отдельности:

- Взятки мы дать не можем, во-первых, потому, что аппетиты у чиновников слишком большие, во-вторых, этим мы как бы косвенно признаем виновность наших товарищей. Жандармам сейчас только этого и надо. Относительно подкопа Азизбеков прав. Не реально. Ничего не даст требование от имени партии. Оно, наоборот, еще больше озлобит наших врагов. Стало быть, остается последнее - вооруженный налет. Наиболее трудный, опасный, но вместе с тем наиболее верный путь. Кому мы можем поручить осуществление этой операции?

Шаумян замолк. Взглядом утомленных и чуть прищуренных глаз он обводил лица товарищей.

- Мне! - воскликнул почти все время молчавший Григорий Смирнов.

- Григорий Савельевич, дело-то очень опасное... - сказал Шаумян. - Ты сам недавно выбрался из тюрьмы.

Голос у Григория Савельевича дрогнул от обиды.

- Если дело опасное, то почему должен идти не я, а кто-то другой? - Он решительно повернулся к Азизбекову: - Где возьмем оружие?

Шаумян снова чуть приподнял ладонь.

- Не торопись, Григорий Савельич. Надо все обдумать. Потери нашей партии и без того велики... Мы не можем действовать сгоряча...

Комитетчики услышали еще один голос: - Пошлите меня!

В дверях показался Аслан. Торопливо подходя, он добавил, поправляя в волнении папаху:

- Почему бы мне не пойти? Сотни таких, как я, не стоят одного из тех, кто заключен в тюрьму. Степан Георгиевич! Товарищ Азизбеков! Клянусь, если не выручу товарищей из тюрьмы, то я недостоин своей папахи! - Он бросился к Джапаридзе, как бы ища у_ него поддержки: - Пусть соглашаются, товарищ Джапаридзе!

- Давайте поручим Смирнову и Аслану, - предложил Шаумян. - У Аслана молодость, у Смирнова - опыт... - Он спросил: - Нет возражений?

- Нету! Нету! - словно боясь возражений, первым воскликнул Аслан. И, с важным видом, давая понять, что раз охрана заседания комитета поручена ему, то все обязаны подчиняться, заявил твердо: - Пора расходиться, товарищи!

И члены комитета подчинились. Пока они прощались с послушником, Аслан выскочил наружу и, сейчас же вернувшись, сказал:

- Можно выходить.

Все молча вышли из мечети и поодиночке разошлись по окрестным улицам и переулкам. Вскоре донесся высокий и звучный голос муэдзина - это с высоты минарета послушник призывал "правоверных" мусульман к молитве. Под заунывные звуки его пения подпольщики торопливо удалялись от мечети. Послушник недоумевал: "Почему они ушли, не совершив утреннего намаза?"

Глава двадцатая

Аслан был только что принят в дружину "Алое знамя". Он любил Азизбекова и его соратников, как беззаветных борцов, всегда готовых заступиться за правду и справедливость. Для него было ясно одно: и. Азизбеков, и Шаумян, и Джапаридзе, как образованные люди, могли бы достичь высокого положения в обществе, если бы захотели, но корысть и стяжательство были чужды их натуре и взглядам. Они напоминали молодому парню сказочных народных героев, о которых рассказывала ему когда-то старая бабушка. Азизбеков и его друзья так же бескорыстно служили высокой и священной цели, как и те бесстрашные витязи, которые во имя справедливости вступали в единоборство с двуглавыми драконами и бились с ними до тех пор, пока не вырывали из их кровавых когтей невинную жертву.

Аслан был очень молод. Семнадцатилетний юноша, он все еще не отличал мир действительный от мира чудес, который рисовался его воображению под влиянием услышанных в детстве легенд.

Император всероссийский Николай Второй представлялся ему сначала чем-то вроде страшного дива -свирепого чудовища такой силы и таких огромных размеров, что ни один богатырь на свете не одолел бы его в единоборстве. Чтобы повергнуть чудовище в прах и навсегда избавить людей от его злой воли, сотни и тысячи самоотверженных смельчаков должны были соединиться и действовать сообща. Чтобы лишить царя его силы и могущества, надо было, как полагал Аслан, смело, по-орлиному налетать на его охрану и слуг, выхватывать, выклевывать их поодиночке, начиная от городовых на улице и урядников, до приставов, губернаторов и министров. Надо было снести до основания и сровнять с землей все темницы, выпустить на волю всех до единого невинных узников, вооружить их, посадить на коней, стройными полками повести в Петербург и, соединившись здесь с войсками Ленина, ринуться всем вместе на штурм царского дворца.

Азизбеков положил немало труда и усилий, пока не обуздал пылкое воображение юноши. И когда, наконец, мир грез и фантастики потускнел в глазах Аслана, он понял, почему люди, которые во много раз превосходят его знаниями, умом и опытом, считают свержение самодержавия делом огромной трудности, требующим неисчислимых жертв. Людей, посвятивших себя этой цели и вступивших на путь борьбы за счастье народа, ждали тюрьмы и тяжелые цепи, далекие сибирские рудники, мрачные подземелья и виселицы.

Но Аслан видел, что с каждым днем растет число рабочих, бесстрашно вступивших на революционный путь и готовых идти на любые жертвы ради общего дела. Он видел и тех, кто вел за собой рабочие массы, кто знает, куда и как идти. Азизбеков, с которым он чаше других виделся, и его друзья стали для молодого парня олицетворением всего лучшего, что могло быть в людях. Они были веселы, смелы, энергичны. Они не устранялись от решения самых сложных и опасных задач, не говорили "нет", когда им поручали осуществить эти решения. Аслан от всего сердца полюбил этих людей и со свойственной его возрасту восторженностью преклонялся перед ними. Азизбекову не трудно было разгадать все сокровенные мысли молодого рабочего, и он, не колеблясь, доверил ему оружие, зачислил его в дружину "Алое знамя".

По решению, принятому на заседании комитета в мечети, Аслан должен был идти на трудное и опасное дело. Но все трудности и опасности, всю сложность этого по-п\вчения он начал понимать лишь после того, как Григорий Смирнов стал разрабатывать план налета. Аслан предполагал, что самое трудное, это ворваться в тюрьму и обезоружить стражу. Но каково же было его удивление, когда он узнал, что главное заключается в долгой и кропотливой подготовке, требующей от организаторов налета строгой конспирации и огромной выдержки. Надо было выяснить, кто будет дежурить в ночь налета, сколько человек охраняет тюрьму, на каком этаже и в каких камерах содержатся арестованные большевики. Надо было заранее подготовить инструменты для взлома замков и распилки засовов и в ночь налета совершенно отрезать тюрьму от внешнего мира, от связи с городом. А это не так-то легко было осуществить. Кроме того, на случай благополучного исхода операции, в чем почти никто не сомневался, надо было припасти лодку и доставить освобожденных товарищей в безопасное место, где они могли бы укрыться, хоть на время.

Богатый практический опыт в подобных делах подсказывал Смирнову, что трудностей встретится много. Отказывая себе в сне и отдыхе, он в сотый раз обдумывал и разрабатывал все подробности предстоящей операции, встречался с товарищами - будущими участниками налета, изучал с ними местность, советовался, давал им з, адания

Не легко приходилось и Аслану. Он должен был смае стерить на заводе ножовки и напильники особой крепости, достать лодку и спрятать ее где-нибудь на берегу недалеко от тюрьмы, да еще найти человека, который будет сторожить лодку.

Аслану легче было бы проявить храбрость и кинуться - в драку, чем делать то, что от него требовал Григорий Савельевич. Смирнов твердил, что надо быть исключительно осторожным и осмотрительным. Надо предвидеть все мелочи, чтобы не выдать себя. А опасность подстерегала на каждом шагу. Это Аслан понимал. Малейшая оплошность - и можно было погибнуть не только самому, но и погубить товарищей, сидевших в тюрьме.

Рано утром Аслан приходил на завод, тайком от товарищей мастерил ножовки и напильники, а по вечерам часами бродил по берегу моря от Баилова до города, прикидывая в уме, как лучше провести лодку и где удобнее укрыть ее.

Однажды, придя на завод раньше всех, Аслан принялся вытачивать ножовки. Когда работа была почти закончена, в цехе показался старик рабочий. Он поздоровался с Асланом, заговорил ни с того ни с сего о печальной судьбе Байрама и назидательно сказал:

- Путь, на который ты вступил, сынок, до добра не доведет. Сверни с него, пока не поздно. Вижу, им удалось-таки втянуть тебя в опасное дело.

Аслан остолбенел. Откуда старик мог пронюхать об этом? "Эх, простофиля, дурак, не успел еще ничего сделать, а уже выдал себя!" - с досадой подумал Аслан.

- С какого пути свернуть, дядюшка? - спросил он с притворной наивностью.

- Не бойся меня, сынок. И не считай меня подлецом. Я не доносчик. Ты молод еще, и мне жаль тебя. У нас, рабочих, много врагов. Если погибнешь, кто утешит на старости отца и мать?

Сколько Аслан ни старался разубедить старика, это ему не удалось. И он воскликнул, уже без колебаний:

- Человек, дядюшка, живет на свете один раз. Мой дед - старик Шахкули - жил до ста лет, но пришла смерть - и он умер. Кто теперь вспоминает о нем? Никто. А почему? Потому, что он жил только для себя, для собственной выгоды.

- Эх, сынок, сынок... А из-за чего эта кутерьма, если не из-за выгоды? Каждый ищет что-нибудь для себя. Зачем тебе лезть в это пекло? Правильно говорили наши предки: "Кто плачет за весь народ - тот теряет зрение". Кто поможет тебе, если вдруг схватят тебя и посадят в темницу? Вспомни Байрама. Играл с огнем, вот и доигрался.

Ни за что в жизни, возмужавший Аслан не рассказал бы старику о том, что предпринимают товарищи для освобождения Байрама.

- Нет, дядя, - только ответил он. - У меня такие друзья, которые в беде не оставят. Головы сложат, чтобы выручить товарища. И знай, ты их-не говорил бы так.

Глаза его засверкали. В них горела и обида за товарищей и гордость. Аслан был уверен, что его друзья всегда найдут возможность выручить из беды, и выручат обязательно, если с ним случится что-нибудь недоброе. Взглянув в глаза подростку, сердобольный старик понял, что ему не разубедить Аслана, и тихо отошел.

Аслан долго глядел ему в след и никак не мог понять, откуда старик узнал его тайну. Так и не найдя ответа на свой вопрос, он снова взялся за работу. Ему не терпелось сообщить Смирнову, что он все выполнил...

Хотя шла деятельная подготовка, но разговора о дне и часе налета пока не было. Аслан с нетерпением ждал... Общий план налета и подготовку партийный комитет поручил проверить Азизбекову. После обыска ему приходилось быть начеку, строже обычного соблюдать все правила конспирации и не хранить у себя на квартире ни подпольной литературы, ни оружия. Требовалось найти надежное место и перебросить туда из подвала оружие, предназначенное для дружины, и литературу, выпущенную комитетом.

Впрочем, Мешади пока не замечал, чтобы шпики дежурили около его дома. Выходя по утрам и возвращаясь, но обыкновению, поздно вечером, он внимательно присматривался к людям на улице, но, как правило, кроме отелей да проходящих мимо обывателей, никого не отпечал Порой кругом бывало совершенно безлюдно. Эта; успокаивало Азизбекова, тем более, что излишняя мнительность вообще была не в его характере. Вот почему Азизбеков считал, что опасаться нового появления полиции пока не приходится.

Не так, однако, оценивал обстановку его ближайший друг Алёша Джапаридзе. Он был более искушенным в делах конспирации и не сомневался, что после неудачного обыска полиция непременно нагрянет еще раз. Поэтому он настойчиво требовал от Азизбекова не подвергать себя лишней опасности и срочно перебросить всю нелегальщину в другое место.

- Я ничего не боюсь! Никогда в жизни они не обнаружат входа в подвал, отнекивался Азизбеков и беспечно подсмеивался над Алешей, который, как ему казалось, переоценивает силы полиции.

Но прошло только несколько дней, и Азизбеков вынужден был признать, что друг оказался прав.

Около полуночи Азизбеков возвращался к себе домой с рабочей окраины Сураханы. Кругом было тихо и безлюдно. Город давно спал. Полная луна склонялась к западу, медленно и одиноко катилась по бездонному небосводу, заливая город своим молочным сиянием и покрывая серебром необъятные просторы безмолвного моря.

Азизбеков шел по набережной. Усталость не мешала ему любоваться ночным городом, который будто впервые предстал перед ним во всем своем великолепии. Обхватив огромной подковой уснувшую бухту, город вдавался далеко в сушу и широким амфитеатром карабкался на чем-берекентские высоты. Многоэтажные здания вперемежку с маленькими домиками, в хаотическом беспорядке нагроможденные друг на друга, поражали глаз причудливо изломанными линиями плоских кровель и круглых башенок.

Азизбеков долго шел по набережной. Затем он свернул направо, прошел Ольгинскую, которая узким коридором тянулась между двух рядов высоких зданий, и, выйдя в скверик, названный Парапетом, зашагал к своему дому. На всем этом длинном пути он наткнулся только на городового, который, покашливая, лениво прохаживался по мостовой. Оглянувшись на шум шагов, городовой удивленно уставился на позднего прохожего и спросил сонным голосом:

- Откуда, молодой человек, в такую пору? Неужели некогда погулять днем, что бродишь по ночам? - и не то повелительно, не то просто от скуки добавил: - Спать надо, молодой человек! Можно подумать, что и ты ходишь на торговые суда мутить моряков. Хотя, впрочем, по внешнему виду ты похож на порядочного господина... Мешади оставил городового без ответа. Делая вид, что не понимает по-русски, он покачал недоуменно головой и продолжал свой путь.

Городовой ничего больше не прибавил и принялся расхаживать по мостовой, пробивая ночную тишину, как гвоздями, монотонным стуком своих кованых каблуков.

Азизбеков добрался до дому. Все уже спали. Чтобы никого не будить, он не стал стучаться в парадную дверь и, решив пройти черным ходом, направился к калитке. Тут он заметил какую-то тень, стремительно метнувшуюся прочь от фонарного столба. Это было так неожиданно, что Азизбеков вздрогнул, словно внезапно прикоснулся рукой к чему-то холодному и липкому. Он посмотрел вслед бросившемуся наутек подозрительному человеку, "Так... Стало быть, Алеша прав... Шпик! Наверняка шпик! - подумал Азизбеков и побежал за неизвестным Видно, не собираются отстать от меня", - подумал он.

Шпик - а это именно был он! - пошел быстрее, шмыгнул за угол и скрылся в темной подворотне.

Сомнений больше не оставалось. Не зря же торчал у дома Азизбекова в такую позднюю пору тайный агент? Ясно, он вел наружное наблюдение, следил, не придет ли кто-нибудь из подпольщиков к Азизбекову ночью. Да, надо покончить с беспечностью и переправить оружие и литературу. Полиция может нагрянуть в любую минуту и повторить обыск. Как знать, не пошлет ли жандармское управление на этот раз более ретивого служаку, более способного и дотошного человека, который обшарит все углы и найдет тайник, где спрятано оружие? Найди он хоть что-нибудь подозрительное, вряд ли Азизбекову удастся избежать ареста. Не спасут его ни "зубастая" ни его собственное влияние и авторитет инженера.

Бесшумными шагами Мешади прошел в спальню и тихо улегся в постель. От усталости ломило все тело, но уснуть он не мог. Всю ночь беспокойно ворочался с боку на бок думал и передумывал, куда бы сплавить опасные вещи и решив завтра же избавиться от них, забылся недолгим сном. Поднявшись ранним утром с постели, он послал дворника за Рашидом.

- Мне нужна твоя помощь, братец! - сказал он Ращиду, как только тот явился. - Слушай меня внимательно, но лишнего не спрашивай. Знай, что если даже спросишь, то я скажу только то, что можно. А теперь обещай мне, что не обидишься на меня - это первое, и, второе - не пожалеешь сил, чтобы мне помочь...

Бледное лицо Рашида покраснело. Все-таки он обиделся на двоюродного брата.

- Так ты не доверяешь мне? - спросил он, опустив глаза и вздыхая.

Мешади положил руки ему на плечи.

- Я тебе верю, Рашид, верю! Но есть вещи, о которых я и сам ничего не знаю...

Рашид поднял глаза и с удивлением посмотрел на двоюродного брата. "Неужели и от тебя скрывают?" - казалось, спрашивал он.

- Ладно! Говори, какая помощь требуется от меня? - спросил Рашид, тщетно пытаясь скрыть недовольство.

- Ты присядь сначала, - сказал Азизбеков. - Торопливость в серьезных делах не годится. Надо все обдумать и взвесить, как следует. Надо, как говорится, семь раз отмерить и один раз отрезать, не то, вместо того чтобы подправить бровь, мы выколем глаз.

Рашид с возрастающим любопытством слушал Мешади. Ему не терпелось поскорее добраться до сути дела.

- Неужели дело такое опасное? - спросил он. Азизбеков все еще стоял, прислонившись к письменному столу, и задумчиво поглядывал в окно.

- Ты должен нанять фаэтон, запряженный двумя парами лошадей. Вместе с тобой мы поедем в Бузовны, на дачу.

- На что же две пары лошадей? Разве одной пары не хватит? Отсюда в Бузовны рукой подать...

Мешади видел, что брат сгорает от любопытства, и, невольно улыбнувшись, ответил:

- Нам надо скакать во весь дух, так чтобы никто не догнал нас! Понял?

- А что? Кто-нибудь будет нас преследовать? - Любопытство Рашида было возбуждено до предела, терпение иссякло. - Ожидается погоня?

- Может быть и погоня... - загадочно ответил Ме-шади и после недолгой паузы добавил: - Вот что, братец. Я предупредил тебя заранее. Я и сам не знаю, почему в экипаж должны быть впряжены две пары лошадей. Видимо, это секрет. Во всяком случае, от меня это скрыли. Но успокойся, дорогой. Если не сегодня, так завтра все узнаем...

Рашид отправился нанимать экипаж. А Азизбеков написал несколько туманную записку, целиком, состоящую из непонятных намеков, фраз, вызвал из соседнего двора мальчика и послал его с запиской. Ее надо было вручить молодому русскому парню, который проживал в нижнем этаже дома номер 48 по соседней улице. Тот должен был сейчас же найти Ханлара Сафаралиева и послать его к Азизбекову. Под видом старьевщика Ханлар должен был зайти во двор дома, где жил Азизбеков, и повидаться с Мешади.

Вскоре мальчик вернулся и передал ответ:

- Сказал что "если продаст, то куплю".

Значение этих слов было понятно Азизбекову. Это значило, что Ханлар вскоре должен прийти за отпечатанными прокламациями и тогда ему передадут поручение Азизбекова.

Не успел Рашид вернуться с извозчиком, как во дворе, подокнами Азкзбекова, появился старьевщик. Он расхаживал по двору и голосил своим рокочущим басом:

- Старые вещи покупаю! Покупаю старые вещи!...

Азизбеков стоял у окна. Он не сразу узнал переодетого Ханлара, который так ловко играл свою роль, что его нельзя было никак отличить от настоящего скупщика всякого старья. На согнутой руке Ханлара висели старенький пиджачок и потрепанные брюки. Ханлара окликнул один из соседей Азизбекова:

- Послушай, парень, есть пара старых сапог! Посмотри-ка, может, пригодятся тебе?

- Давай поглядим! - И снова Ханлар выкрикнул странным чужим голосом: Старые вещи покупаю!...

Тут только он заметил Азизбекова. В его глазах промелькнула едва заметная искорка улыбки.

Сосед Азизбекова, который хотел продать сапоги, быстро прошел к себе и тут же вернулся с парой начищенных до блеска сапог. Он высоко поднял руку и, показывая свой товар, сказал:

- Да они вовсе и не старые! Не понадобись деньги, - так ни за что бы не продал. Сколько дашь?

Едва сдерживая смех, Азизбеков наблюдал за Ханларом, который мастерски вел торг.

- Ты хозяин сапог, ты и назначь цену! - говорил мнимый старьевщик и искоса, мельком взглянул на Азизбекова. Чтобы не расхохотаться, он сейчас же отвернулся и спросил: - Ну, сколько за них?

Сосед не знал, что ответить. Не полагаясь на совесть старьевщика, он начал расхваливать свой товар.

Азизбеков с интересом ждал, чем это кончится. Наконец сосед назначил цену. Ханлар схватился обеими руками за голову.

- Вай, вай! Где твоя совесть? Слушай, да за восемь рублей можно купить две пары новых сапог! Простака, что ли нашел? Два рубля и ни копейки больше! - С этими словами он полез в карман за деньгами: - Сейчас тебе отсчитаю два рублика, и дело с концом! Если не согласен, - так до свидания!

- Послушай, неужели ты совсем потерял совесть? Да ты знаешь, что сапоги сшил по заказу сам Айказ? Да я же за них отдал двенадцать рублей! А носил-то всего месяц, а то и меньше... И не всякий день надевал...

- Может, эти два раза, что ты надевал, ты как раз плясал на свадьбе, возразил Ханлар. - Так и быть, дам два целковых, и то из уважения к тебе. Вижу, человек ты очень хороший... Вай, какой хороший человек...

- Нет, нечего и говорить с тобой, - махнул рукой хозяин сапог, видя, что старьевщика не переспоришь. - Отнесу их на Солдатский базар. Там без всяких мне дадут семь рублей... И еще спасибо скажут...

- Ты хозяин, и воля твоя! - ответил Ханлар и подошел ближе к Азизбекову. - Старые вещи покупаю!...

Азизбеков высунулся из окна и подозвал его.

- Послушай, ты действительно мало даешь. Два рубля за такие сапоги? Как можно?

Ханлар еле удержался, чтобы не прыснуть. Сделав усилие над собой, он нахмурился и ответил:

- Я же не отнимаю насильно? Восемь рублей!.. Шутка ли? Эти сапоги еще носил его дедушка, когда отца и на свете не было. Пока заработаешь восемь рублей, шатаясь по дворам, износишь две шкуры, а не одну! Где мне взять столько денег?

- Послушай, тут у нас имеется кое-какое барахлишко. Зайди, посмотри. Может быть, купишь?

Кажется, Ханлар слишком поторопился войти в квартиру Азизбековых. Но, кроме Мешади, никто этого не заметил. Человек, который хотел сбыть сапоги, и другие соседи, и даже тетушка Селимназ с Зулейхой не обращали на старьевщика никакого внимания. Мало ли их шатается по дворам!

Мешади провел Ханлара к себе в кабинет. Оба весело захохотали. Вдоволь насмеявшись, Азизбеков сказал:

- Дорогой мой! Тебе надлежит забрать отсюда кое-что и отнести; на Баилов, но только после того, как я уеду. Понял?

Вопрошающий взгляд Ханлара говорил: "Что так?"

- Шпики усиленно наблюдают за нашей квартирой, - объяснил Азизбеков. Когда я буду укладывать в фаэтон кое-какие вещи, они подумают, что я нагружаю оружие. И обязательно поедут за мной вслед. И вот, как только все уедут, ты заберешь револьверы, бумаги и спокойно выйдешь отсюда, повторяя свое: "Старые вещи покупаю".

В это время на улице послышался цокот копыт.

- Ну вот, фаэтон уже здесь. Я возьму с собой чемодан и эти корзины. Спустя пять-десять минут после моего отъезда уйдешь и ты. Все понял?

Ханлар кивнул головой, а Азизбеков обратился к вошедшему Рашиду:

- Пригнал извозчика? Очень хорошо! Я уже готов. Возьми, будь любезен, и отнеси в фаэтон вот этот чемодан и корзины. Я сейчас...

Рашиду не терпелось узнать, зачем двоюродный брат едет в Бузовны. Он поднял сверкающий лаком черный чемодан, подхватил две корзины из-под винограда, набитые какой-то ветошью, и вышел.

Азизбеков взял Ханлара за локоть и потянул за собой в другую комнату. Указав на небольшую корзину с двумя ручками, набитую до отказа и сверху прикрытую пучками зелени, он сказал:

- Вот. Все в этой корзине, мой дорогой... Но что, если и за тобой вдруг увяжутся?

- Вдруг ничего не бывает, товарищ Азизбеков. Хотя, впрочем, вдруг и человек может упасть и разбиться... Я до сих пор не попадался. И незачем беспокоиться заранее.

Мешади суровым взглядом посмотрел на Ханлара. - Нет, Ханлар, - сказал он, - так не годится. Лучше заранее взвесить все, чтобы потом не раскаиваться...

- Не сомневайтесь, товарищ Азизбеков. Корзина в целости и сохранности будет доставлена на место!

Мешади протянул ему руку.

- Ну, будь здоров! - и, крепко пожав широкую ладонь Ханлара, Азизбеков быстрым шагом направился к выходу. У фаэтона он украдкой оглянулся, не притаился ли тот вчерашний шпик где-нибудь за углом? Не собирается ли накрыть Азизбекова на "месте преступления"?

Азизбеков уселся рядом с Рашидом на высоком кожаном сиденье.

- Гони во весь дух! - сказал он извозчику.

Лошади помчались. Как только заглох вдали дробный перестук подков, Ханлар взял тяжелую корзину и вышел из дому. Тетушка Селимназ проводила его до крыльца. Все так же висели на одной руке Ханлара брюки и пиджачок. Прокричав рокочущим басом: "Старые вещи покупаю!", он медленно обошел двор и размеренным шагом вышел на улицу.

Фаэтон давно скрылся. Кроме женщины в темной чадре да молодого краснощекого бездельника, который, стоя у ворот, беспечно насвистывал веселую мелодию, на улнце никого не было. Ханлар шел медленно, щупая острыми глазами все углы и подворотни.

В это время Мешади и Рашид мчались по шоссе. Не успели они выехать за город, как сзади показался другой фаэтон. Мешади торжествовал.

- Ага, едут черти, - шепнул он Рашиду и крикнул извозчику:

- Гони, племянник, не жалей лошадей!

Фаэтон преследователей летел как стрела. Рашид поднялся на ноги, глянул назад и взволнованно опустил руку на плечо извозчику.

- Послушай, Амиркули, как же так? Разве ты не лучший фаэтонщик в Баку? У тех - пара лошадей, а у нас две... А ведь они нас догоняют...

Амиркули чмокнул губами и резко щелкнул кнутом. Но дорога шла на подъем. Лоснящиеся бока лошадей потемнели от пота.

Азизбеков даже не сомневался, что позади едет полиция. Никто другой не стал бы в такой жаркий день гнать лошадей. Однако нельзя было позволить полицейским так скоро догнать себя. Он не сомневался, что им не избежать встречи с преследователями, но хотел, чтобы это произошло как можно дальше от города. Надо было выиграть время. Как только жандармы убедятся в том, что ничего запретного Азизбеков не везет в фаэтоне, они повернут, назад в город и примутся за розыски ушедшего с "опасным" грузом настоящего "преступника". Поэтому-то Азизбеков так торопил извозчика.

Уже и сам Амиркули часто оборачивался назад и смотрел на дорогу. Расстояние между двумя экипажами угрожающе сокращалось. Кнут Амиркули все чаще разрезал воздух и опускался на спины лошадей. Преодолев подъем и выехав на ровное место, лошади Амиркули пошли быстрее. На некоторое время второй фаэтон скрылся из глаз. В лица Мешади и Рашида, ударила плотная струя прохладного ветра.

- Вот это дело! - похвалил Мешади извозчика. - Если еще чуть прибавить ходу - наша возьмет!

Казалось, и лошади, почуяв погоню, рвались вперед, вздрагивая при каждом щелканье кнута. Но недолго проскакав, лошади устали и замедлили бег.

Видно, извозчик боялся загнать лошадей. Он уж не бил их, а только щелкал кнутом в воздухе.