Утро

Вдруг острый и как будто царапающий взгляд впился в Байрама. "Э, семь бед, один ответ!" - подумал Байрам и с напускным безразличием прошел мимо.

Как раз в этот момент раздался цокот подков, и из-за угла выехало несколько казаков. Городовой повернулся к ним. Увидев ехавшего впереди казачьего офицера и вытянувшись в струнку, он проворно вскинул руку к козырьку.

Байрам мигом прошмыгнул в ворота. "Все еще рыщут волки. Наверно, разыскивают нас!" - подумал он, хотя был рад внезапному появлению казаков, отвлекшему внимание городового.

Остановившись за воротами, он перевел дыхание. Подождав немного и убедившись, что никто за ним не следит, Байрам прошел во двор. Тетушка Селимназ собирала просохшее белье, висевшее на длинной, протянутой через весь двор, веревке. У ее ног копошились дети, задевая головенками белые простыни и голубые скатерти. В дальнем углу дворник подметал занесённые откуда-то ветром клочки бумаги.

Байрам подошел к тетушке Селимназ, державшей в руках огромный ворох сухого белья.

- Здравствуй, тетушка!

Женщина обернулась к Байраму, но с первого взгляда не узнала его. Только горевшие радостью черные глаза этого человека в крестьянской одежде показались ей знакомыми.

- -Не узнаешь меня, тетушка? Неужели я так изменился? Хотя этак даже лучше...

- Ах, это ты, сынок! - Она оглянулась кругом и прошептала: - Байрам?

- Да, тетушка, это я. Здравствуй!

- Здравствуй, сынок, здравствуй. Идем в дом. Все тревожились за тебя. Думали, не случилось ли чего.

- А Мешади дома?

Оставив вопрос Байрама без ответа, тетушка Селимназ направилась к дому. Сделав несколько шагов, она обернулась и кивком пригласила его следовать за собой. Байрам молча шагнул за нею.

Они вошли в дом. Здесь никого не было. Большие часы с длинным раскачивающимся маятником пробили половину пятого. Тетушка Селимназ положила белье на диван и обернулась к Байраму.

- Так где же ты, сынок, пропадал до сих пор? Тысячу разных мыслей приходило в голову. Думали, не дай бог, не угодил ли снова в их лапы...

- Нет, тетушка. Все обошлось как нельзя лучше. Я ждал, пока уляжется тревога. Прошла целая неделя, а нас вот все разыскивают. Приди я сюда несколькими днями раньше, обязательно попался бы. Сама знаешь: если я снова угожу в тюрьму, то уже не выберусь... Ну, а что слышно, тетушка, о других товарищах?

- Все живы и здоровы.

- А почему не скажешь, где Мешади?

Байраму не терпелось повидать его и выразить признательность за то участие, которое он принимал в его жизни во время пребывания в тюрьме. И Байрам произнес с волнением в голосе:

- Никогда в жизни, тетушка, я не забуду ни вашего доброго отношения ко мне, ни ваших забот. Мешади оказался мне братом, а ты матерью!

Лицо пожилой женщины осветилось доброй улыбкой. Ей было приятно снова видеть невредимым этого человека, который жил в городе один, без семьи, как на чужбине.

- Ты посиди, сынок, - вдруг заторопилась она. - А я сейчас приготовлю тебе покушать. Ведь голоден, наверно?

- Не стоит трудиться, тетушка! Я есть не хочу.

Но Селимназ уже прошла на кухню и не слушала Байрама.

В этом доме, куда он нашел доступ несколько месяцев назад, он чувствовал себя так, как будто находился - в родной семье.

Подойдя к рабочему столу Мешади, Байрам опустился в кресло и стал разглядывать комнату. За недели, что он просидел в тюрьме, ничего не изменилось.

По левую сторону двери, ведущей в прихожую, стоял мягкий диван. На нем лежала подушка в белой наволочке, а рядом - раскрытая книга. Эта была первая часть романа Горького "Мать", вырванная Мешади из сборников "Знание" и переплетенная им отдельной книжкой. На переплете рукой Мешади крупными печатными буквами было написано название романа и имя автора. Книга была потрепана, невидимому, она прошла через руки многих друзей Мешади.

Байрам с трудом прочел имя автора и название книги: "М. Горький. Мать". Где он слышал это имя? Ах, да! От Василия Орлова! Тяжелые дни, проведенные в тюрьме, ожили вдруг в памяти Байрама. Тюремная жизнь представилась ему мрачным кошмаром. Неужели все это было на самом деле? И ведь если бы его дорогие друзья не освободили их, было бы худо. Орлова, такого смелого, честного - вздернули бы на виселице, а его, Байрама, отправили бы в далекую Сибирь. Да, все это могло случиться. И сейчас, если Байрам подойдет к большому зеркалу, стоящему в простенке между двух окон, и обнажит свою грудь, он увидит полоски кровоподтеков. Да и зачем ему обнажать грудь? Достаточно взглянуть на кисти рук, израненные железными запястьями кандалов, чтобы увериться в том, что мрачные тюремные дни не приснились ему. Все это происходило в действительности, совсем недавно...

Байрам горько усмехнулся и пожалел, что Азизбекова нет дома. Так хотелось поскорее узнать об участи Орлова. "Интересно, как Вася? Куда он скрылся? Удалось ли ему бежать? Не попался ли он в руки жандармов? Избавь бог от такого несчастья! Стоит ему попасть в тюрьму снова - и в ту же ночь..." - Байрам не мог додумать эту мысль до конца. Он не мог представить себе Орлова снова заточенным в тесную полутемную камеру и ожидающим исполнения приговора.

У дверей раздались шаги. Байрам очнулся от мрачных раздумий, оглянулся на дверь, но никто не входил. Он снова окинул взглядом комнату. Стоящие в углу большие часы показывали без двадцати пять.

"Интересно, где же Мешади?" - опять подумал Байрам.

Глава тридцать пятая

А Мешади Азизбеков находился в это время в редакции газеты "Гудок". Здесь же собрались и его ближайшие друзья. Они так увлеклись беседой, что не замечали, как бежит время. Их всех радовал удачный исход налета на тюрьму.

Обычно спокойный и уравновешенный, Степан Шаумян особенно радовался тому, что за неделю прошедшую со времени налета, никто из освобожденных товарищей не попался в руки полиции.

Шаумян ходил из угла в угол и возбужденно говорил:

- Это является новым доказательством того, что мы

способны преодолевать серьезные трудности. Вся полиция поставлена на ноги, но обнаруживает свое полное бессилие. К тому же, полицейские, видимо, нас боятся. Небольшая группа "алознаменцев" Азизбекова представляется воображению полиции весьма внушительной силой. Надо отдать справедливость: дружинники не ударили лицом в грязь. Что и говорить: ребята отважные, все как на подбор! Из серьезных, нынешних схваток, бакинские рабочие вышли окрепшими и более уверенными в своих силах. И теперь нет сомнений в том, что в кампании бойкота совещания с нефтепромышленниками мы победим. Обязательно победим! Уж если" Балаханы, этот район, который мы привыкли до сих пор считать наиболее отсталым, превращается на наших глазах в арену ожесточенных схваток, то из этого факта мы можем вывести самые оптимистические заключения.

- Вот именно! - подтвердил Азизбеков.

- Это, однако, не все, - продолжал Шаумян.- Положение обязывает нас, партийцев, подкрепить усилившееся движение масс и теоретически. Другими словами, сознательный рабочий должен стать политическим агитатором. А что нам нужно для этого? Литература, литература и еще раз литература!

- Да, но где ее взять? - спросил Азизбеков. - Нам нечего давать читать рабочим. У нас нет пока ничего такого, что мы могли бы противопоставить врагам, которые не жалеют сил, продвигая реакционную литературу в самую гущу народа. Они переводят на азербайджанский язык даже коран и отравляют сознание людей. Они усиленно популяризируют теорию Толстого о непротивлении злу и пользуются любым случаем, чтобы проповедовать идеи национальной обособленности и вражды. Ну, а мы?.. -Он развел руками и продолжал тихо и внушительно: - Самыми опасными врагами мусульманского рабочего являются религия и невежество. Этих врагов можно осилить лишь только с помощью науки, книг. А что получается у нас? Рабочий оканчивает курсы, становится грамотным. Тут ему и подавай революционную литературу! А печатать ее у нас негде и почти некому. В недавнем прошлом, когда издавалась газета "Коч-Девет"*, нужда в литературе ощущалась не так остро, как сейчас. Но господин губернатор нашел "целесообразным" закрыть газету, и мы вынуждены были примириться.

______________ * "Коч-Девет" ("Призыв") - большевистская газета, издававшаяся в 1906 г. на азербайджанском и армянском языках.

В разговор вмешался горячий и порывистый Алеша Джапаридзе, не любивший ничего откладывать в долгий ящик.

- По-моему, товарищи, надо возобновить издание газеты под новым названием, - заговорил он. - А для этого надо поскорее раздобыть средства. Хотя бы из-под земли раздобыть. Нельзя оставлять азербайджанского рабочего без газеты на родном языке. Это нетерпимо!

По единодушному решению, осуществление этой важнейшей задачи возложили на Алешу Джапаридзе. Однако Шаумян ставил гораздо шире вопрос об издании революционной литературы.

- Но и газеты нам тоже мало, - сказал он. - По своему культурно-политическому уровню -рабочий должен стоять очень высоко, ибо идет ожесточенная борьба мнений, ведутся серьезнейшие теоретические споры. Ме-шади прав: в данную минуту наши враги развернули широкое наступление на идеологическом фронте. Возьмите к примеру Плеханова. Вспомните его поведение после девятьсот пятого года. Уже одно его отрицательное отношение к "Матери" Горького говорит о многом.

Азизбеков перечитывал "Мать" и был глубоко убежден в огромном воспитательном значении романа Горького. Прислушиваясь к тому, чтостакой страстью говорил Степан Шаумян о Максиме Горьком, он еще раз убедился, что не ошибся в своей оценке этой замечательной книги.

- Это не просто роман, это настоящая школа для рабочего! - проговорил Азизбеков.

- Тем не менее Плеханов считает "Мать" неудачным произведением, произнес возбужденно Шаумян и про-шелся по тесной комнате.

- Зря, это уж совсем зря! - вспыхнул Джапаридзе.

Но Алеше стало неловко, что он перебил Шаумяна, и облокотившись на письменный стол, он замолчал.

- А из-за чего, собственно говоря, загорелся сыр-бор? - тихо спросил Шаумян. И опять возвысил голос: - Ведь не из-за одного романа мы спорим, разумеется, Спор идет об общем идейном направлении нашей литературы. Ясно, что Плеханов пытается использовать свое отношение к "Матери" в полемике с Лениным. В русской литературе, по крайней мере современной, мы незнаем другого писателя, столь чуткого и морально чистого, как Горький. Это наш художник, наш друг и соратник 'в великой борьбе за освобождение труда. Вот это и возмущает Плеханова. По его убеждению, Горький злоупотребляет художественным словом в целях политической агитации.

- Ну так что же? Не "злоупотребляет", а широко использует. Маслом кашу не испортишь, - заметил Азизбеков. - А кто, скажите, из великих мастеров не был агитатором? Вот уже третий раз я с большим интересом и душевным волнением перечитываю "Мать" и с каждым разом будто вырастаю на целую голову. Как хотите, но я за горьковскую агитацию в художественной литературе! - Азизбеков умолк на мгновение и обернулся к Шаумяну: - Как вы полагаете, Степан Георгиевич, хорошо мы сделаем, если переведем "Мать" на азербайджанский язык?

- Прекрасная идея! - воскликнул Шаумян и добавил, глядя на Азизбекова: - Очень хорошо будет, если ты сам возьмешься за это дело.

- По правде говоря, я давно мечтаю об этом, - заметил Азизбеков. - Но еще не знаю, кому можно поручить, перевод? Правда, подавляющее большинство нашей интеллигенции и в особенности наши учителя очень любят Алексея Максимовича Горького. Но чтобы перевести роман, одной любви недостаточно. Это дело требует и таланта и революционной страсти!

Джапаридзе вспомнил свою недавнюю беседу с Азизбековым.

- Вот что, Мешади, - сказал он. - Ты хвалил однажды переводы Аббас Сиххета. Неужели он не справится с переводом "Матери"?

- К сожалению, его нет в Баку, - ответил Азизбеков. - Кроме того, насколько я знаю, он больше работает в области поэзии. А каковы его способности в прозе не знаю. Во всяком случае, я займусь этим делом.

Шаумян взял с вешалки фуражку. Всем стало жаль, что он собирается уходить. Теоретические беседы с его участием проходили обычно живо и интересно. Неужели он не может посидеть с ними хоть еще немножко?

- Ты куда, Степан? - спросил Алеша Джапаридзе.

- У меня сегодня лекция на заводе. Пойду подготовлюсь.

- На какую тему?

- "Народ и партия".

- Тебе-то чего готовиться? - спросил Алеша. - Ты эту лекцию, пожалуй, без всякой подготовки можешь прочитать. Напамять.

Шаумян улыбнулся.

- Ты, очевидно, полагаешь, Алеша, что мало кто из рабочих разбирается в теоретических вопросах? Нет, мой дорогой. Рабочие порой ставят в тупик самого подготовленного теоретика. Надо хорошенько продумать тему, и ясно рассказать о том, что партия большевиков для того и существует, чтобы бороться за народное дело, что в рабочем классе, а также в революционном крестьянстве она находит свою опору. Так нас учит Ленин. Таков путь партии. До свидания, товарищи, я иду.

Шаумян протянул Азизбекову руку и сказал на прощание:

- Значит, про "Мать" не забудешь?

- Нет-нет. Я это устрою, во что бы то ни стало. Правда, я рассчитываю на помощь утонченных интеллигентов, которых так метко высмеивает поэт Сабир. Но думаю, мне удастся найти хорошего переводчика.

Попрощавшись со всеми и приветливо помахав рукой, Шаумян ушел. Вскоре разошлись и остальные. По пути домой Азизбеков свернул в редакцию газеты "Таза Хаят"*.

______________ * "Таза Хаят" ("Новая жизнь") - буржуазная бакинская газета.

На улице неистовствовал ветер. Желтовато-серые облака пыли вились над городом. Подталкиваемый резкими порывами ветра, Азизбеков быстро поднимался вверх по Николаевской. Ветер валил его с ног.

Редакция газеты помещалась в том же здании, где и типография газеты "Каспий".

Азизбекову не приходилось входить в деловые отношения с редактором "Таза Хаята" Хашимбеком Везировым, но он прекрасно знал, на каких идейных позициях стоит Везиров.

Газету, которая издавалась на средства миллионера Хаджи Зейналабдина Тагиева, не любили не только революционеры, но и либералы. И все-таки Азизбеков решил предложить редактору этой газеты заняться переводом романа Горького. Ведь Везиров перевел целый ряд произведений русских и западноевропейских классиков. Он познакомил азербайджанцев с "Отелло" Шекспира. А что если попробовать? Пусть переведет "Мать" Максима Горького.

Везиров находился в редакции. Он радушно принял Азизбекова, которого знал как видного азербайджанского инженера-интеллигента.

- Какими судьбами, бек? - воскликнул Везиров и обеими руками пожал руку посетителя. Он, наверно, думал, что Азизбеков зашел в редакцию с готовой статьей, и очень обрадовался. - Приятно видеть в редакции такого редкого гостя.

Везиров не мог скрыть своего удивления. Придвигая гостю стул, он еще раз повторил:

- Какими судьбами, бек? Чем я обязан вашему визиту?

- А отчего вас так удивляет мой визит? - спросил Азизбеков, усаживаясь, и, сняв фуражку, положил ее на колено. - Или вы думаете, что писать мне не под силу?

- Напротив, бек, я очень рад. Когда каждый новый человек, владеющий пером, пишет в нашу газету, у меня такое чувство, словно мне дарят весь мир.

Азизбеков ясно видел недоумение в устремленных на него вопросительных взглядах редактора.

- Я постоянно читаю вашу газету, - проговорил он. Из-под топорщившихся густых и жестких усов Везирова показался ровный ряд белых, точно перламутровых, зубов.

- Но ведь наша интеллигенция, насколько я знаю, с большей охотой покупает русскую газету "Каспий", - сказал Везиров. - Хотя, собственно говоря, это тоже наша газета. Но все же я радуюсь, когда встречаю людей, читающих- по-азербайджански. Ну, а каково ваше мнение? Чего не хватает нашей газете?

- Простоты изложения - вот чего не хватает, - ответил Азизбеков. - По моему глубокому убеждению, язык любой газеты, особенно газеты, издающейся в наших краях, должен быть предельно прост и доступен. Это хорошо, что вы отличаете азербайджанский язык от турецкого. Это, действительно, можно поставить вам в серьезную заслугу. Однако будет еще лучше, если наш язык очистится от множества арабских и фарсидских слов, сложных оборотов, затрудняющих чтение и недоступных широкому кругу читателей. К сожалению, я сам иногда с большим трудом разбираюсь в некоторых статьях, появляющихся в вашей газете.

- Неужели язык этих статей так уж сложен и малодоступен?

- Да, бек, очень сложен. Для кого издается газета? Разумеется, для народа. Надо писать так, чтобы тебя понимал малограмотный азербайджанский крестьянин и рабочий. Ну, скажем, хорошо бы писать, как "Молла Насреддин".

Сверкавшие до этого зубы Везирова скрылись под жесткими усами.

- Ну, это уж слишком просто, позвольте вам возразить. Слишком просто там пишут.

- Потому и просто, что "Молла Насреддин" адресуется к народу, говорит с народом и говорит о его нуждах и чаяниях, - подчеркнул свои слова резким жестом Азизбеков.

Пропасть, разделявшая собеседников, обнаружилась очень скоро.

- "Молла Насреддин" - журнал. Но его покупают охотнее, чем любую газету, не правда ли? - спросил Азизбеков.

- Да, но... этот журнал публикует смешные иллюстрации и карикатуры. Очевидно, это и способствует его популярности.

- Не только это. То, что этот журнал получил такое широкое распространение, объясняется не только простотой и доходчивостью его языка и любопытными иллюстрациями. Журнал идет в ногу с эпохой и не поддерживает косное и отжившее, а жестоко высмеивает.

Везиров молчал. "Если я уподоблю свою газету этому журналу и начну критиковать государя, Хаджи в тот же день закроет газету", - пронеслось у него в голове.

Думая о Хаджи, он имел в виду миллионера Тагиева, издателя газеты, но эту мысль утаил от Азизбекова. Как в своих статьях, так и во всем, что он делал в жизни, Везиров никогда не проявлял ни решительности, ни смелости.

- Бек, - сказал он вкрадчиво, - я тоже стремлюсь к тому, чтобы вести народ к идеалу. Интересы народа для меня - главное в жизни. Что там говорить! Бедный мусульманский мир слишком отстал и закоснел. Европа поднялась вон куда - на высочайшую вершину, а мы все еще копошимся на дне глубокого ущелья. Благо еще, его величество государь соизволил разрешить нам издавать газеты, открывать школы, учить своих детей. Но... - Везиров вздохнул и развел руками, - беда в том, что у нас мало, очень мало образованных людей.

О том, что редактор газеты "Таза Хаят" пресмыкается перед монархистами, Азизбеков знал из его статей. Но когда Везиров сейчас упомянул о царе и при этом произнес его имя с рабским благоговением в голосе, Азизбеков горько усмехнулся. У него не осталось сомнения в том, что просить такого человека взяться за перевод "Матери" Горького и печатать ее из номера в номер на страницах газеты напрасная затея. Он пожалел, что зашел сюда. "Это жалкий трус!" - с этой мыслью Азизбеков поднялся на ноги.

- Куда же вы? - спросил Везиров. - Нако полагать, у вас было какое-то дело ко мне?

- Нет. Никаких особых дел у меня к вам нет. Если и было, то вряд ли стоит говорить о нем. До сих пор я наивно думал, что вы действительно болеете душой за свой народ.

- А как же? Я не болею, по-вашему? - удивился Везиров.

- Нет, бек, это чувство вам, видимо, недоступно. Вы больше стремитесь выслужиться перед Тагиевым и показать свои верноподданические чувства перед царем, или "государем", как вы его величаете.

Везирову никогда еще не приходилось выслушивать такие резкости. Он считал себя общественным деятелем, борцом за народную культуру и просвещение. Подавленный тяжестью брошенного ему.в лицо обвинения и не смея возражать, он вздрогнул, съежился и покраснел.

- Выходит, я враг своего народа? - спросил он, запинаясь.

Азизбеков оставил вопрос без ответа. Надев фуражку, он направился к выходу, но, услышав еще один вопрос редактора, приостановился.

- Во всяком случае, бек, вас, вероятно, привело ко мне какое-то дело? говорил редактор. - Но какое именно? Это я хотел бы все-таки услышать.

- Вы правы, - несколько смягчился Азизбеков и спросил: - Вы читали произведения Максима Горького?

- Что за вопрос, бек! Разумеется, читал.

- Так отчего же вы не печатаете хотя бы одно из них в своей газете?

Везиров уклончиво, но мягко ответил:

- Один аллах свидетель тому, как я люблю русских писателей. Разве мало я печатал Толстого?

- Я знаю, что вы печатали много толстовских произведений. Но ведь, главным образом, вы печатали религиозно-философские сочинения Толстого. А вот "Воскресение", скажем, вы не печатали.

Везиров сию же минуту ответил:

- Мы обратились к его сиятельству графу с просьбой разрешить нам печатать его вещи. Граф известил, что он разрешает печатать только некоторые из своих произведений, только те, что появились...

Резким движением руки Мешадибек оборвал Везирова.

- В этом разрешении и не было нужды. Трудящемуся человеку нужна не куцая религия Толстого, а его критика существующего строя. С нас хватит религии Магомета. Думаю, вы не станете отрицать, что она служит серьезным тормозом в культурном развитии нашего народа. Ну, а Горький? Что вы думаете о Горьком?

Везиров склонил голову набок. Во всем его облике проступило что-то жалкое и беспомощное. Он не находил слов.

- А что вы имеете в виду из сочинений Горькою, бек? - наконец спросил он. - Ведь в прошлом году "Каспий" обратился к Горькому и спросил его, что он думает об армяно-мусульманской резне. Газета получила ответ. Вы помните об этом?

- Да, помню.

- Я был весьма удовлетворен ответом этого превосходного писателя, оживился Везиров. - И если бы я узнал о нем вовремя, обязательно напечатал в своей газете. Не дикость ли это, на самом деле, науськивать друг на друга двух братьев, хотя и разной веры?

Азизбеков чувствовал, что эти слова идут от сердца. Везиров действительно выступал в своей газете против армяно-азербайджанской национальной розни и звал эти народы к миру и добрососедским отношениям.

- Так что же вы советуете печатать из Горького? - спросил Везиров.

- "Мать"!

- Читал. Хорошее произведение, - задумчиво произнес Везиров. - Очень хорошее, интересное. Но...

- Что "но", бек?

- Сейчас же закроют мою газету, если я напечатаю этот роман. Вы же прекрасно знаете бакинского губернатора, который боится даже собственной тени.

"Ты трусишь не меньше, чем он", - подумал Азизбеков и направился к выходу, говоря:

- Во всяком случае, подумайте, бек. Сейчас народу нужны именно такие произведения. И если в вашем сердце теплится хоть искорка любви к своему народу, сами переведите "Мать" на наш родной язык и печатайте по частям. Я уверяю вас, что если вы это сделаете, популярность вашей газеты неизмеримо возрастет. Согласны?

Азизбеков остановился, ожидая ответа, и в упор смотрел на Везирова. Но Везиров молчал, опустив глаза. "Одно имя Горького вызывает страх и смятение у сильных мира сего. Зачем мне самому лезть в петлю?" - подумал он.

- Дайте срок, бек, я еще раз прочту "Мать", - ответил он наконец. - Но я боюсь, эта вещь не дойдет до нашего народа...

Азизбеков попрежнему пристально и сурово смотрел на него.

- Я считаю излишним уговаривать вас, господин Везиров. Однако та "нация", которая не знает Горького, идет не вперед, а назад. Наш интеллигент, рабочий, ремесленник и крестьянин должны знать Горького. Причиной их отсталости является не только общественный строй, но и мы с вами. "Не поймут, до них не дойдет", - только и твердим мы. - И поскольку мы это твердим, постольку, разумеется, способствуем не прогрессу, а отставанию народа.

- Дайте мне время подумать, бек. Вы знаете, что творит с нами цензура. Придирается к каждому нашему слову. Чего от вас скрывать? Сидим как на иголках.

"Нечего ждать толку от такого человека", - подумал Азизбеков с досадой.

- До свидания, господин Везиров, - сказал он. - Я буду следить за вашей газетой. И если вы начнете это хорошее дело, народ будет благодарен вам. В этом можете не сомневаться. Что же касается губернаторов, то они приходят и уходят...

- Не знаю, что мне вам сказать... - растерянно проговорил Везиров.

Азизбеков ушел.

Сопротивляясь буйным порывам ветра, он с трудом добрался до своего дома. Ему открыла мать. Войдя в комнату, она показала на сидевшего там Байрама.

- Родной мой! - воскликнул Азизбеков и обнял Байрама.

Глава тридцать шестая

Прошло два дня. На третий, под вечер, к Азизбекову зашла Елена Тихонова - та самая девушка, которой пришлось выдать себя за возлюбленную Байрама. Она отвела Байрама на новую квартиру, в маленький и низенький домик, на одной из дальних окраин города.

- Отныне ты будешь жить здесь, товарищ Абдулла, - сказала она. Так звали Байрама по его новому, поддельному паспорту. - В твоей квартире будут иногда встречаться товарищи. Азизбеков тебе все объяснил?

- Все! - ответил Байрам.

Елена достала из кармана спички и зажгла маленькую керосиновую лампу, висевшую на стене. Первое, что увидел Байрам, был большой стенной двухстворчатый шкаф. Полки его были уставлены фаянсовой посудой... У стенки перед единственным маленьким окошком, завышенным белой шторой, стояла железная кровать, а посреди комнаты - небольшой обеденный стол и несколько старых венских стульев.

Елена быстро подошла к двери и задвинула щеколду. Затем она открыла шкаф, вынула из него всю посуду и осторожно переставила на стол. Потом она отодвинула заднюю деревянную стенку шкафа вправо. И тут только Байрам догадался, что это не шкаф, а ход в смежную комнату.

- Пройдем-ка сюда! - сказала Елена. И Байрам шагнул вслед за ней в другую комнату, освещенную тусклым светом, струившимся от маленькой лампы. Кроме узенького коврика, устилавшего пол, здесь ничего не было.

Байрам был озадачен увиденным. Глядя на удивленные глаза Байрама, Елена сказала:

- Со всеми своими друзьями будешь встречаться здесь. А в город сможешь выйти только, когда разрешит организация. Скоро сюда придет один наш человек. Когда постучит, спросишь: "Кто там?" Если скажет: "Открой, Абдулла" - тогда отопрешь. Хозяином квартиры будет считаться он. Если неожиданно нагрянет полиция, ты спрячешься в задней комнате, а полицию встретит хозяин квартиры. Ясно?

Байрам не очень хорошо понимал Елену, которая говорила торопливо, перемешивая русские и азербайджанские слова. Но обо всем он знал уже от Азизбекова

- Ясно? - переспросила девушка.

- Да, да! - ответил Байрам.

- Юношу, который будет жить с тобой, зовут Асланом.

- Асланом? - Байрам невольно вспомнил своего ученика.

- Да, Асланом. А что? Тебе знакомо это имя?

- На заводе у меня был ученик по имени Аслан. Не он ли?

- В лицо я его не знаю. Но мне известно, что он живет в нагорной части. Теперь он перейдет жить сюда. Говорят - хороший парень. Вот придет, и вы познакомитесь.

Елена достала из кармана своего короткого пальто десятирублевую кредитку и протянула Байраму.

- Что это? - удивился Байрам.

- Деньги.

- Что деньги, это я вижу. Но зачем ты их даешь мне?

- Это не я даю, а твои друзья. Они будут помогать тебе, пока не устроишься на работу. Человек - довольно странное существо: ни за что не проживет, если не будет есть и пить...

Довольная своей шуткой, Елена улыбнулась. Светло-голубые, чуть лукавые глаза ее излучали теплоту.

- Возьми деньги!

- Значит, отныне я буду дармоедом, буду жить за счет чужих людей. Так, что ли?

- Как это чужих? - удивилась Елена. - Это не чужие люди послали тебя сюда.

Байрам принял деньги и некоторое время вертел бумажку в руках. Затем он прошел за Еленой в первую комнату, и они закрыли шкаф.

Только после этого Байрам положил деньги в карман. "Видно, так нужно", - подумал он, поглядывая на таинственный шкаф. Опыт последних месяцев приучил его стараться вникать во все новое и ничему особенно не удивляться.

- А за стеной той комнаты что? Там есть соседи? - спросил он.

- Есть. Но это наши люди. Ты на этот счет не беспокойся.

Как человек, уже вошедший в права хозяина квартиры, Байрам вспомнил о правилах гостеприимства и пододвинул девушке стул, вежливо пригласил ее сесть.

- Отчего не садишься?

Девушка уселась. Глядя на ее лицо, освещенное лампой, Байрам заметил, что девушка похудела за время, прошедшее после его ареста. "Видно, замучили, бедную, бесконечными допросами", - подумал Байрам. И поинтересовался:

- А как твои родители, Елена? - Елена вдруг засмеялась.

- Ты знаешь, мои старики подумали, что я в самом деле влюбилась в тебя. Они и не знали, что у тебя есть и жена и ребенок...

- А сейчас как? Они знают правду?

- Сейчас-то знают! Ты слышал? Меня прогнали с работы. Прокурор сообщил в управу, что я связана с опасными людьми. Теперь я без службы. Обещают мне место письмоводителя в частной школе.

Она замолчала. И молчание длилось долго. Байрам перенесся мыслью в деревню, вспомнил жену, сына.

- Вот уже три месяца, как я не пишу домой и не знаю, что с родными. Сколько времени я должен скрываться под чужим именем, Елена?

- Трудно сказать, Абдулла. Вероятно, до тех пор, пока не сбросим царя с престола.

- Ну, а когда это случится?

Наивный вопрос Байрама не удивил Елену. Она задумчиво ответила:

- С каждым днем становится все труднее бороться, Абдулла. По всем городам России идут повальные аресты. Везде и всюду ловят и сажают в тюрьмы наших друзей. Но это не остановит великую партию большевиков. Недаром ею руководит Ленин. Все равно победа будет за нами.

В суровых голубых глазах девушки отражалась большая душевная сила. Голос звучал уверенно.

- В этом сомневаться нельзя, - добавила Елена.

Байрам молчал. Он еще с трудом понимал русский язык и многое из того, что говорила девушка, толковал по своему разумению. Но когда он услышал имя Ленина, перед ним встал Василий Орлов, который часто рассказьгвал ему в тюрьме о партии, о Ленине. Ленин! Каждый раз, когда Байрам слышал имя Ленина, в груди его возникало большое радостное и сильное чувство. Вот и сейчас, услышав имя Ленина, Байрам забыл обо всех своих мытарствах. Душу его взволновала мечта.о грядущем мире, где трудящиеся будут жить свободно и счастливо. Как ярко рисовал этот мир Василий Орлов! В этом мире не будет ни городовых, ни жандармов, ни мрачных темниц, ни виселиц, ни царей, ни их злобных слуг, обагряющих свои руки невинной человеческой кровью. Семья Байрама тоже навсегда избавится от нужды и лишений.

Елена Тихонова вдруг порывисто поднялась с места и своим движением спугнула мечты Байрама. Словно догадавшись, о чем он думал, она сказала:

- Терпение и мужество, Байрам! Вот что нам нужно сейчас. Впереди еще много ожесточенных схваток. Нам предстоит принести еще немало жертв. Но мы должны уметь переносить любые лишения и страдания и никогда не терять надежду на победу рабочего дела. Ты человек отважный, Байрам. В тюрьме ты вел себя как настоящий революционер. Товарищи очень хвалят тебя!

- Меня? - не скрывая радости, переспросил Байрам. - Меня хвалят?

- Ну, конечно, тебя! Ты оказался стойким. Это не всякому под силу! сказала Елена по-азербайджански и повторила то же самое по-русски. Она не была уверена, что хорошо говорит по-азербайджански, хотя правильно, с едва заметным акцентом, произносила каждое слово. - Ну, я пошла, Байрам, а то старики будут беспокоиться. До свидания! Будь здоров!

Байрам задвинул щеколду за Еленой. Только оставшись в одиночестве, он почувствовал всю тяжесть своего положения. "Никуда ходить не смей... Все время сиди и охраняй квартиру... А семья? Кто будет содержать ее? Одна надежда на дядю, да и у того столько ртов, что бедняга вряд ли сумеет урвать от них ничтожные крохи для моей семьи..." - подумал он и опустил руку в карман.

Достав переданную Еленой десятирублевку, Байрам внимательно оглядел ее. "А что, если завтра же отослать эти деньги в деревню? Но ведь сходить на почту я не могу. Ну, что ж, подожду Аслана. Интересно, что это за Аслан? Надо бы отдать ему эти деньги, чтобы он отослал их моей жене. Ну, а сам я на что буду жить? Попросить у товарищей еще? Нет, нет, ни за что!.."

Байрам встал с места и взволнованно прошелся из угла в угол.

"Нет, мне нельзя сидеть без дела. Надо попросить товарищей, чтобы они подыскали мне работу. Возвращаться к Рахимбеку мне, конечно, нельзя. Хозяин тут же донесет полиции... - продолжал размышлять Байрам. Он сложил десятирублевку и положил в карман. - Если поступлю на другое место под чужим именем, - произойдет почти то же самое. Полицейские нападут на мой след, и тогда-поминай как звали! Мало ли шпионов и доносчиков? Рыщут, как собаки, всюду. Удивляюсь, как я не попался, пока шел с Баилова до квартиры Азизбекова?"

Вдруг ему показалось, что кто-то стучится. Затаив дыхание, он прислушался. Нет, он ошибся. Просто плохо замазанное оконное стекло позвякивало от резких порывов ветра.

"Надо будет посоветоваться с товарищами. Может быть, они все-таки подыщут подходящее место? Хотя Мешади советовал пока не ходить на работу. "Никуда, сказал не ходи, пока не уляжется тревога". Видно, товарищи поговорили обо мне между собой... - При мысли об этом волнение Байрама заметно улеглось. Он начинал верить, что все образуется. - Не один же я сбежал из тюрьмы? Как все, так и я! Да что горевать! Беда, как говорится, с которой борешься всем миром, оборачивается праздником!.. Стучат, что ли? Байрам подошел к двери и прислушался. И на этот раз слух опять обманул его. - Что это мне все мерещится?" - недоумевал он.

За окном бушевал ветер. Крупные капли дождя стучали в стекла, "Дождь пошел! Вряд ли теперь придет Аслан", - решил Байрам. Все-таки он напряженно и нетерпеливо ждал.

Вдруг раздался стук в дверь.

- Кто там?

- Это я, Абдулла. Не веря ушам своим, Байрам переспросил:

- Кто?

- Абдулла! Да я же это, я.

Байрам отворил дверь. Посетитель быстро прошел, как проскользнул, в комнату.

Нет, это был не тот Аслан, с темным пушком над верхней губой и гладкими, еще не знавшими бритвы щеками, а мужчина средних лет с длинной черной бородой.

- Добрый вечер, уста. Не узнаешь? - улыбнулся он и положил на стол сверток, который держал подмышкой. - Что, не узнаешь, уста? Никто не узнает меня...

С этими словами он ловко сорвал с лица усы и бороду и, скомкав их, засунул в карман.

- Ну, теперь ты видишь, какой я артист?

Байрам был поражен.

- Аслан!

- Ну, как? Догадается ли кто, что мои усы и борода приставные?

Байрам обнял его.

- И в самом деле, я не узнал тебя.

Аслан шел сюда с репетиции любительского драматического кружка. Он готовил роль Кярамали из пьесы Ахундова "Приключения скряги". Режиссер хвалил Аслана и считал, что он обладает недюжинным актерским талантом. Но сюда Аслан пришел в гриме не для того, чтобы обмануть полицию, ибо еще не находился под надзором. А так, просто из-за озорства и из желания привыкнуть к парику и гриму.

- Здорово я сыграл, уста?

- В самом деле, здорово! Как я ни глядел на тебя, не мог узнать.

- И не узнал бы, - веселился Аслан. - Это я нарочно сделал, чтобы ты не узнал. - Он снял пиджак и повесил на спинку стула. - Ну и ветер, уста... И дождь такой, что промочит до нитки.

Байрам заметил револьвер на поясе у Аслана.

- А это к чему такая штука у тебя, Аслан? Тоже для красоты и важности?

Аслан тяжело вздохнул. Вопрос Байрама напомнил ему ночь налета на тюрьму.

- Эх, уста, не повезло мне тогда. А ведь подготовился я на совесть...

- Это ты о чем, Аслан?

- Как о чем? Ведь когда товарищи напали на тюрьму, мне пришлось сторожить лодку. И вот не повезло мне. А то я обязательно уложил бы кое-кого из жандармов. Не дали мне это сделать, уста... И теперь боюсь, что вот натру этой штукой мозоли на боку, а пустить оружие в ход не придется. И в самом деле, ношу этот револьвер как будто для украшения...

- Ты скажи, толком, о какой это лодке ты говоришь? - спросил Байрам.

Усевшись напротив Байрама, Аслан рассказал все, как было. Дойдя до того места, когда они со стариком Ахмедом услышали выстрелы, Аслан продолжал:

- Мы ждали, ждали. И вдруг прямо на нас едут конные. По правде сказать, мы немножечко струсили. Подумали, может, это полиция пронюхала о налете, расстроила все наши планы и переловила наших товарищей. А теперь, думали, кто-то сказал конным казакам о нашей засаде... Я мигом прыгнул за скалу и залег. А конные едут прямо на нас. "Стой! Не то ни одного не оставлю в живых!" - крикнул я, что было сил. И вдруг услышал голос Григория Савельевича: "Это мы, Аслан, не стреляй!" Я вышел из-за скалы. Гляжу - на конях арестанты. Их было пятеро. Мы тут сразу поздоровались. Потом они переоделись. Мы сложили арестантскую одежду, привязали к ней тяжелый камень и бросили в море. Оказывается, если бы наши не подоспели во-время, всех бы арестантов казнили в ту ночь...

- А с ними был Орлов? Не помнишь? - не в силах утерпеть, спросил Байрам.

- Ну как же не помню! Василия Орлова я никогда не забуду. Вот это действительно революционер! Такого я впервые встречаю. Чего только он не натерпелся? Живого места на нем не оказалось. Сколько может вытерпеть человек!

- Это верно, Аслан, - подтвердил Байрам, вспомнив злоключения непокорного Василия Орлова. - Я сам удивляюсь. Ну, а что было дальше?

- Дальше? Мы отпустили лошадей и, прыгнув в лодку, взялись за весла. Ты не представляешь себе, уста, как бесилось в ту ночь море! Мы взяли курс на Зых. Лодка понеслась вперед, разрезая огромные волны и взлетая с гребня на гребень. Мы вышли в открытое море и, как говорится, из-под дождя попали под ливень. Огромные волны бросали лодку, как щепку, сбивая нас с пути. Каждое мгновение казалось: вот-вот лодка опрокинется и все мы пойдем ко дну. А нам надо было во что бы то ни стало затемно достичь Зыха, Иначе все мы могли угодить прямо в руки жандармов. Как назло, ветер крепчал с каждой минутой. Мы выбивались из сил и то и дело сменяли друг друга за веслами, но нас относило назад. Когда смотришь днем, от Биби-Эйбата до Зыха рукой подать. Но в ту ночь дорога тянулась и тянулась. Как ни бились, до Зыха оставалось так же далеко... А тут еще думаешь - вдруг опрокинется? От одной этой мысли кровь застывала в жилах... Но Орлов, - ах, что за молодец! - кажется, заметил, что мы трусим, и стал рассказывать, какие бури бывают в Черном море. "Разве это буря? - уверял он. - Пустяки!" Израненный, истерзанный, он брал у меня весла и пытался грести...

- Ну, как было дальше? Как выбрались наконец на берег? - перебил Байрам.

Аслан возбужденно ответил:

- Выбраться-то выбрались. Но все были ни живы, ни мертвы, уста. Ты не думай, что нас страшила только буря. Нет, мы больше боялись жандармов. Всем было понятно, что, если затемно не доберемся до Зыха, жандармы переловят и нас и сбежавших из тюрьмы товарищей. Наконец мы причалили. Здесь, на Зыхе, нас дожидался человек. Уже светало. Он поскорее повел Орлова и остальных на приготовленные для них квартиры. А мы со Смирновым и дядей Ахмедом, попрощавшись с товарищами, вернулись в город. С Орловым я даже поцеловался...

Байрама больше всего волновала участь Орлова.

- Ну, а что стало с Васей? Где он сейчас?

- Вася? Орлов? Где он - не знаю. Но знаю, что жив и здоров. Вероятно, все еще скрывается в Сураханах.

- Ну, слава богу! - успокоился Байрам. - Ведь это золотой парень. Сам такой небольшой, с виду слабенький, а сила в нем!.. Один одолеет десяток богатырей! И такого человека хотели казнить... Спасибо товарищам, вырвали парня из пасти смерти! Он скрашивал мои дни в тюрьме. Выучил меня русской грамоте.

- И ты хорошо научился?

- Правда, по складам, но читаю. Надо будет достать книжку и почитывать. А то забуду...

Аслан потянул к себе сверток и принялся его разворачивать.

- Наверно, ты голоден, уста. Давай покушаем. А завтра я перетащу сюда постель. У меня и чайник есть. - Он развернул сверток и выложил на стол большую круглую румяную лепешку, две головки лука и завернутый в бумагу кусок брынзы. Он встал с места, отстегнул ремень с револьвером и положил на кровать. Потом вежливо пригласил своего учителя: - Пожалуйста, уста. Я и сам сильно проголодался, - признался он. - Побежал было после работы на рынок, но везде было закрыто. Только вот это и удалось достать...

Байрам стал расхваливать скромный ужин. Он отрезал себе кусок лепешки и ободряюще сказал:

- А чего же тебе еще надо? Замечательный ужин. Брынза, лук... Лепешки румяные. Лишь бы у нас всегда было это, и чтобы злые люди не отравляли нам каждый кусок!

- Не горюй, мастер. Недолго осталось им ликовать, богачам. Не зря говорят, что меньшевики от страха перед большевиками потеряли аппетит. Ты не представляешь себе, Байрам, что за птицы эти меньшевики. Притворяются, делают вид, будто они лучшие друзья рабочих. А сами норовят ставить нам палки в колеса... Ты слышал, нефтепромышленники хотели даже провести совещание вместе с рабочими? Наш хозяин тоже лез из кожи вон, уговаривал пойти на совещание. Не вышло. Все говорил: "Я ваш брат, зачем нам ссориться?" Но рабочие поверили "Гудку", который предостерег: "Не верьте обещаниям нефтепромышленников". Человек не может дружить с гремучей змеей. Вот мы и объявили бойкот, не пошли на совещание. А промышленникам очень нужно побольше нефти, на нее теперь большой спрос. Ислам, сторож из мечети, рассказывал, что миллионера Мухтарова чуть не хватил удар из-за нашего бойкота. Губернатор теперь велел всем - начиная от полицмейстера и кончая последним городовым - разыскивать автора статьи в "Гудке" - Кобу.

Аслан размашисто взмахнул рукой, как будто разрубил воздух.

- Ну и пусть себе ищут! Не найдут они его! Когда хоронили покойного Ханлара, товарищ Коба шел во главе процессии. По правде сказать, я очень боялся за него. Сколько смелости у настоящего революционера! Знал, что жандармы охотятся за ним, как бешеные, и среди бела дня, на виду у всех, шагал из конца в конец города. Вдобавок, он еще произнес речь на могиле Ханлара. А слова... Огонь!

- Жаль, что меня не было там, - пожалел Байрам, выслушав своего ученика. - А что он сказал, товарищ Коба?

Аслан воскликнул восторженно:

- Только там я понял, за что рабочие так любят его! За смелость, за то, что рабочие интересы для него дороже всего. Коба так открыто призывал к свержению царя Николая, что я думал, полицейские вот-вот набросятся на него прямо на кладбище. Но они струсили. Даже не подступились близко. Кто же решится арестовать человека на глазах у стольких друзей? Двадцать тысяч рабочих пришли хоронить Ханлара!.. Полицейские с ног сбились, бегая вдоль колонны...

- Надо этих извергов все-таки проучить, - сказал Байрам. Он, как дитя, радовался рассказу' Аслана. - Ты не знаешь, Аслан, как они измываются над арестантами! У бедняка много врагов. И каждый хочет бедняка побольнее ударить. Но у нас есть защитник - это наша рабочая партия. Я теперь это понял хорошо.

- Да! Рабочие уже достаточно разбираются, кто нам друг, а кто враг. Они идут за партией большевиков, за Кобой, за Мешади, за Алешей, за Шаумяном.

Байрам поднял голову и долго смотрел вверх, как будто видел не низкий потолок, а небо, покрытое крупными звездами.

Ударом кулака Аслан разбил луковицу, очистил от шелухи, разломил лепешку, положил на нее кусок брынзы и поднес ко рту.

- Ты не рассказал, что делается у вас дома. Как отец? - спросил Байрам.

- Эх! - воскликнул с горечью Аслан и отмахнулся. - Ты тронул мою рану. Один аллах ведает, что это за человек! Народ объединяется. Взявшись за руки, идет против хозяев, добивается своих прав, а мой отец не перестает сгибать спину даже перед хозяйской собакой. Я почитал его возраст, старался не перечить ему. Но терпение мое лопнуло, и я решил: "Заработка моего хватит, чтобы жить самостоятельно. Найму себе комнатушку и поселюсь отдельно". Мать, конечно, в слезы... Стала ругать отца. Мне стало жаль ее. Отец ведь и ее тиранит. Мать видела во мне своего заступника, надеялась на меня. Прижимала меня к своей груди, не отпускала из дому. Вот я и сказал: "Уважать отца я, конечно, обязан. Но что делать? Лучше мне жить отдельно, чем ссориться по два раза в день. Я уйду. И отцу будет лучше, и тебе спокойнее. Я стану тебя навещать. Все, - что я не заработаю, - все твое!"

Грусть, звучавшая в голосе Аслана, растрогала Байрама.

- Нехорошо получилось, Аслан, - задумчиво сказал он. - Матери не легко будет примириться с разлукой.

- Ну, а как же мне быть, Байрам? Ты не знаешь моего отца. В последнее время старик совсем ошалел. Стоит мне чуть задержаться где-нибудь, сразу же хватается за палку. Но ведь стыдно же мне, взрослому парню, быть битым каждый день. Ведь я не ребенок.

Долго разговаривали Байрам и Аслан. Было далеко за полночь, когда, взяв с кровати матрац и подушку, они постелили себе на полу. Снимая верхнюю рубаху, Аслан услышал шелест бумаги в нагрудном кармане. Вспомнив что-то, он сразу полез в карман и достал измятый конверт.

- Вот, мастер! - воскликнул он. - Совсем было позабыл. К нам на завод приходил твой квартирный хозяин и принес это письмо. Кажется, от твоего сына. Не Бахадуром ли звать его?

Байрам взял дрожащими руками конверт, склеенный из листочка, вырванного из ученической тетради.

- Да, от него... А что сказал хозяин? Давно пришло это письмо?

- Позавчера, хозяин спрашивал про тебя. Почему, говорит, не является домой? Где он? Конечно, мы не сказали, что ты сидишь в тюрьме. Сочинили, будто Рахимбек послал тебя в другой город за сырьем. Он оставил нам письмо и ушел...

Байрам вскрыл конверт. Хотелось самому прочесть письмо сынишки, но он знал еще только печатные буквы.

- На, Аслан, прочти!

Аслан, запинаясь, прочел письмо Бахадура:

- "Дорогой отец! Да пошлет тебе аллах счастливые дни! Мы все живы и здоровы, того же желаем и тебе. Давно ты нам не пишешь. Мать плачет день и ночь. Бабушка говорит: наверно, у тебя нет денег, чтоб нам посылать, потому и стыдишься писать. Не надо нам денег, ты только напиши, что жив. Бабушка стала старая, боится умереть, не узнав ничего про тебя. Дядя Искандер делится с нами каждым куском.

Твой сын Бахадур".

Байрам слушал и слушал и упивался каждым словом своего сынишки, ставшего таким разумным. Ему показалось, что Аслан не все прочитал. Он встревожился:

- Только и всего? А с другой стороны листка?

- Я прочитал все. Видишь, какими он пишет крупными буквами?

Байрам тяжело вздохнул и задумался. Он достал из кармана десятирублевку и протянул Аслану.

- Вот уже три месяца я не писал домой и не посылал денег. Прошу тебя, Аслан, напиши от моего имени письмо и пошли эти деньги.

- Что ты, мастер! Как можно? Это опасно. Наверно, полиция следит и за твоей семьей. Сразу начнут докапываться: откуда пришли деньги?

Они опустили фитиль в лампе и улеглись. Аслан заснул сразу, а Байрам долго не мог уснуть. Он думал о жене, о сыне. Много раз мысленно перечитывал отдельные места из письма Бахадура и, умиленный нехитрыми строчками, то улыбался, то печально вздыхал, подавленный тоской и горьким сознанием своего бессилия.

Глава тридцать седьмая

Тысяча девятьсот восьмой год начался холодными и вьюжными днями. Улицы занесло снегом. Завывал злой северный ветер. От режущего мороза у людей захватывало дух. Обычно многолюдные улицы Баку опустели. Так мало было пассажиров, что конка не ходила. Снег, утоптанный редкими пешеходами, покрылся на тротуарах бугристой, скользкой коркой. Ходить стало очень трудно, особенно на крутых спусках. Непривычные ко льду бакинцы то и дело падали, вызывая невольный смех.

Аслан по дороге на завод два раза грохнулся со всего размаху и сильно ушиб бок, но улыбка продолжала играть на его раскрасневшемся от холода лице. Аслан очень торопился, стараясь успеть до прихода рабочих незаметно расклеить на заводе листовки, которыми были заполнены его карманы. Он сразу же принялся за работу.

Когда он вошел в цех, было так холодно, что изо рта Аслана клубами валил пар. На дворе, не переставая, завывал ветер, жалобно звенели стекла в расшатанных окнах.

Вскоре появился дядя Ахмед. Потирая озябшие руки, он громко кряхтел и жаловался на свою старость. Глядя на рдевшие румянцем щеки Аслана, Ахмед не то с завистью, не то с сожалением заметил:

- В твои годы меня тоже не испугал бы никакой мороз...

Дядя Ахмед долго топтался на месте, пытаясь отогреть озябшие ноги, и вдруг увидел на стене наклеенную Асланом листовку. Тревога отразилась на лице старика. Он впился взглядом в черневшие буквы, но ничего не смог понять. Ахмед не умел читать.

Медленно подошел он к Аслану и так выразительно посмотрел на него, как будто хотел спросить:

"О чем говорят эти строки? К добру ли они или содержат какое-нибудь печальное известие?"

Аслан кинул на него успокаивающий взгляд.

На крупных предприятиях Баку рабочие бастовали еще с первых дней нового года. Маленький заводик Рахимбека работал, но ежедневно кто-то расклеивал на стенах листовки с сообщениями о ходе стачечной борьбы. Разными путями проникали сюда легальные и нелегальные газеты. В них тоже писалось о борьбе и стойкости рабочих. Из уст в уста, от рабочего к рабочему, новости распространялись по всему заводу.

Как ни напуган был происходящими событиями Рахимбек и какую ни проявлял осторожность, он не мог отсиживаться дома. Приходилось часто наведываться на завод и присматривать за своими "братьями мусульманами". Через своих доносчиков Рахимбек узнавал, кто "смутьян" и "подстрекатель", от кого надо поскорее отделаться. Однако старый, опытный деляга не рубил сплеча, а действовал осторожно, стараясь выиграть время, точно рассчитать силы и выбрать удобный момент для похода против рабочих. Мешади, которого он попрежне-му считал вдохновителем и зачинщиком всяких "беспорядков" и "смут", в эти дни не показывался на заводе. Тем не менее Рахимбек думал: "Хоть его самого и не видно, но, конечно, он заправляет всеми опасными делами".

В это морозное утро Рахимбек тоже появился на заводе. Он был настроен воинственно. Бросив мимолетный взгляд на белевшие на стенах листовки, Рахимбек обозлился и сразу же уволил старика Ахмеда и еще троих рабочих, обвинив их в том, что они затевают беспорядки на заводе.

По обыкновению, он остановился посреди цеха и заявил, ни к кому не обращаясь в отдельности, перебегая взглядом от одного к другому:

- Я никого не неволю. Кому нет охоты работать, пусть получит расчет и уходит! - Он указал на Тураба, который, угрюмо потупившись, стоял тут же подле него: - И бухгалтер, и кассир к вашим услугам. Я решил не утруждать вас. Нет надобности, даже идти в контору за расчетом. Желающие могут рассчитаться здесь же без лишнего беспокойства.

Рахимбек явно издевался, хотя говорил сдержанно, без обычной брани.

Однако охотников уйти с работы по собственной воле не дказалось. Рахимбек прекрасно знал, как трудно найти заработок. Все молчали. Только Аслан смело вышел вперед и заступился за уволенных.

- Если вы уволите их, никто из нас работать не станет! - решительно заявил он.

Рахимбек даже не счел нужным отвечать мальчишке и величественно направился к выходу. Не успел он, однако, выйти за чугунные ворота, как на заводском дворе зазвенел колокол. Это был сигнал бросать работу. Рабочие высыпали из цехов. Тут же были выставлены те же требования, что и на других предприятиях.

- Как все рабочие, так и мы! - кричали в один голос и литейщики, и слесари, и вагранщики. - У нас те же условия труда, что и на других заводах и промыслах!..

В свою очередь, и Рахимбек решил следовать примеру более крупных промышленников и выжидать.

"Мухтаров с Тагиевым терпят большие убытки, чем я, а ждут, - подумал Рахимбек. - Как люди, так и я..."

И он не стал никуда выходить из дому, сидел целый день у жаровни и грел старческие руки с синими жилками.

Однако спокойствие старого бека было нарушено очень скоро. Стали наведываться заказчики и напоминать о сроках. Рахимбеку не легко было уговаривать их подождать. Немало пришлось потратить на это и времени, и хитрости. В числе других зашел к нему как-то один из его старых заказчиков, с которым Рахимбек много лет поддерживал деловые связи.

- Э, бек, - сказал он без всяких околичностей, - лучше верните мне полученный аванс. А то, может быть, этой забастовке и конца не будет.

- Будет, будет! - уверенно ответил Рахимбек. - Сами придут с повинной, как только заурчит в брюхе. В такой снег и буран на голодный желудок не очень-то заупрямишься.

- Времена уже не те, бек, - возразил заказчик. - Теперь у них профессиональный союз. Он не даст им голодать, поможет.

Но переубедить Рахимбека было не так-то просто.

- На гроши не прокормишь всю эту ораву, - возразил он.

Однако собеседник не думал сдаваться. Он просто сказал:

- Передай, пожалуйста, своему бухгалтеру, бек, чтобы сегодня же перевел деньги на мой текущий счет.

После ухода этого неумолимого человека Рахимбек, расстроенный и обиженный, грелся перед жаровней, скрестив под собой ноги. Он никак не мог вернуть свое хорошее настроение. И только было решил вызвать к себе бухгалтера и обругать его за то, что он допустил к нему этого грубияна заказчика, как вошел Тураб. В руке у него был узенький и длинный листочек. Эта бумажка hs была похожа на денежный чек, который обычно бухгалтер приносил подписывать хозяину. Но бек даже не обратил внимания на бумажку. Невозмутимо перебирая свои четки, он начал издалека:

- Ну, как Рашид? Почему ты о нем ничего не говоришь мне? Или ты снял с себя эту обязанность наблюдать за ним? Может быть, ты очень занят? Ты подыскиваешь себе место в другой конторе? - Бек поежился. - Разве ты не видишь, что мне холодно? Пойди в соседнюю комнату и принеси шубу...

Пока Тураб ходил за шубой, Рахимбек перебирал в памяти свой разговор с только что ушедшим заказчиком. "Вот тебе и друг, старый клиент, даже, можно сказать, дальний родственник. Его дядя был женат на племяннице моего двоюродного брата. Ни на кого, оказывается, нельзя положиться. Мало у меня забот, так отдай обратно деньги!.."

Тураб принес шубу и накинул ее на плечи хозяина.

- Знаешь ли ты, откуда эта шуба? - спросил Рахимбек.

- Не из Хорасана ли она? - рассеянно ответил Тураб. Рахимбек давно считал Тураба своим человеком и даже был не прочь от скуки иногда поговорить с ним. Тураб тоже освоился в доме Рахимбека и не дрожал, как прежде, в присутствии хозяина. Он стоял прямо и говорил гораздо свободнее, чем когда приходил наниматься.

Хотя бек частенько грозил ему увольнением, но на самом деле держался за расторопного Тураба обеими руками.

- Ну, скажи мне, как Рашид? Поумнел хоть или так же перестал повиноваться аллаху, как и мои рабочие?

- По правде сказать, бек, - отозвался Тураб, - я давно уже не видел его. В конторе много работы...

У Рахимбека задрожали губы от гнева.

- Как, как? Что ты говоришь? У тебя много работы?

- Много, бек. Я составлял годовой баланс.

- Ну и как? Составил?

- Составить-то составил, но...

- Что "но"?

Тураб нагнулся к жаровне и зажег папиросу. Несколько раз затянувшись, он неторопливо ответил:

- Я думал, бек, что за прошлый год мы сведем концы с концами. Но оказалось, что мы понесли пятьдесят тысяч убытку.

У Рахимбека запершило в горле. По телу его пробежала дрожь. Закутавшись в шубу и скосив глаза на бухгалтера, он спросил:

- Сколько, говоришь, тысяч? - Это звучало не как вопрос, а как угроза, как будто в убытках был виноват Тураб. - Ты в своем уме?

- Да, бек, ровно пятьдесят тысяч убытку. А ведь авансы, полученные от заказчиков, я отнес к доходам, а их надо возвращать.

Рахимбека взяла оторопь. Не зная, что сказать, силясь оправиться от неожиданного удара, он поднял глаза на Тураба и смерил его с ног до головы. "Хорош! Сообщил хозяинучтакие вести, а стоит спокойно, как изваяние!" Он заметил листочек, который все еще держал в руках Тураб.

- А это что за бумага? Мне, что ли?

- Да, это заявление. Написали служащие конторы. Бек выхватил листок, пробежал его глазами и вспыхнул.

- Это не заявление, а требование! - крикнул он что было сил. - И ты заодно с ними?

Служащие конторы требовали прибавки. Рахимбек с удовольствием вскочил бы на ноги и огрел Тураба звонкой пощечиной. Но, сдержавшись, он только оскалил зубы и укоризненно покачал головой.

- Ах ты, неблагодарная тварь! Забыл, как проливал слезы у порога?

Тураб ничего не ответил.

- Кто написал это требование?

Тураб промолчал.

- Я тебя спрашиваю, мальчишка! Дошло до того, что моя же дворняжка норовит укусить меня за ногу!

Тураб не мог стерпеть оскорбления:

- Я не дворняжка, бек!

- Дворняжка, к тому же самая дрянная! Иначе не посмел бы принести мне эту пакость!

Разгневанный бек поднялся на ноги и, сопя, подошел к письменному столу.

- Ни стыда ни совести у людей! Что это, по-вашему, я должен вылететь в трубу? Пусть хоть свет переворачивается вверх дном, ни гроша я вам не прибавлю. Понял? Пойди так и скажи своим приятелям.

Тураб смял докуренную папиросу и, бросив ее в камин, молча удалился.

Рахимбек готов был лопнуть от гнева. Он уже жалел, что не отделал Тураба как следует - по заслугам.

В это время из гостиной донесся не то стон, не то крик Рашида:

- Это вы ее убили!

Рашид плакал навзрыд и проклинал своих родителей.

Бледный, как полотно, Рахимбек подкрался к двери и заглянул в соседнюю комнату.

Он прекрасно знал, что привело сюда Рашида. Давно уже нога сына не переступала порог родительского дома. Рашид лежал на низкой тахте. Он содрогался от рыданий, все его большое тело судорожно билось. Так бьется, задыхаясь, рыба, выброшенная волной на берег.

Над Рашидом наклонилась мать. Она обливала слезами черную кудрявую голову сына и пыталась втолковать ему:

- Клянусь создателем земли и неба, ни отец, ни я здесь ни при чем. Наверно, это виноваты Косалары, сынок! Неужели ты считаешь нас, своих родителей, злодеями?..

- Это вы убили Сусанну! - повторял в исступлении Рашид.

Отчасти он был прав. "В том, что жизнь девушки трагически оборвалась, были виноваты и они. Что же произошло?

Со дня происшествия на бузовнинском пляже, когда Рашида чуть не убили, прошло несколько месяцев. За это время никто не видел Рашида веселым и жизнерадостным, как прежде. Он потерял надежду на счастье с Сусанной, замкнулся в себе, загрустил, и от его былой беспечности не осталось и следа. Конечно, Мешади знал о страданиях Рашида. Однако в последнее время ему было не до двоюродного брата с его любовью. Кроме работы в подпольной организации, Мешади пришлось поступить на службу, чтобы содержать семью. Он возвращался домой поздно вечером, и ему некогда было встретиться с Рашидом, чтобы поговорить с ним по душам. Обидное сознание собственного бессилия томило Рашида. В нем росли ожесточение и злоба на людей, препятствующих его счастью. Рашид переживал свое горе в одиночестве.

Тем временем Рахимбек гнул свою линию, подсылал людей к старику Айказу, которые всячески его запугивали и советовали держать дочь взаперти. Об этом Рашид узнавал от Тураба, который был в курсе всех дел Рахимбека. Молодые люди встречались в типографии, организованной Рашидом по настоянию Мешади. В этой маленькой типографии, где официально печатались лишь афиши и визитные карточки, Рашид и Тураб подолгу беседовали между собой. Здесь же Рашид узнал, что отец позвал к себе Айказа.

Старый хищник Рахимбек решил разделаться с Айка-зом и его дочерью. Но разговор он начал мягко и вкрадчиво.

- Ты бы не узнал Рашида, сосед, - сказал он, вздыхая. - Похудел бедняга, как щепка. Но не от усердия он худеет. Не потому, что взялся за ум и из сил выбивается, помогая своему отцу наживать, как говорится, копейку... Нет! Жизнь ему стала не мила...

Айказ понимал, для чего его позвали в дом Рахимбека и к чему все это говорится.

- Бек, дорожа твоим спокойствием, я не разрешаю, дочери видеться с твоим сыном и не выпускаю ее из дому.

- Нет, сосед, выпускаешь! - возвысил голос Рахимбек. - На днях ее видели с Рашидом в русском театре!

Айказ вытаращил глаза.

- Не может быть, бек! Моя дочь...

Рахимбек скинул с себя маску добродушия:

- Твоя дочь! Да, да, именно твоя дочь так прилипла к моему сыну, что ее и не оторвешь. Бесстыдница! Я тебя предупреждал по-хорошему, Айказ. Ты не послушал. Дело твое! Но я решил действовать! Или ты немедленно переезжай отсюда, куда хочешь, или же...

Он не договорил, но сапожник прекрасно понял его. Обычным выражением угрозы у Рахимбека было: "Я развею твой прах по ветру". Соседи это хорошо знали. Сердце у Айказа сжалось. Он понял, что придется вместе с семьей выехать из Баку.

- Дай срок, бек, хотя бы дней десять. И я что-нибудь предприму... взмолился сапожник.

Когда Айказ вернулся домой, на нем лица не было. За эти полчаса, что он провел в доме Рахимбека, он постарел и осунулся. Сусанна сразу догадалась, в чем дело. Важный Рахимбек не стал бы зря звать к себе простого сапожника.

Айказ прошел через мастерскую в столовую и опустился на стул рядом с женой. Та сидела ни жива, ни мертва. Дочь поставила перед отцом стакан горячего чая, но Айказ и не притронулся к нему. Он молчал, как убитый, и то ли не видел, то ли не хотел видеть, с какой тоской и тревогой смотрят на него жена и дочь.

Пробили часы. Их хриплый звон как будто разбудил Айказа.

- Нам придется выехать из города. Другого выхода у нас нет, - тихо, еле шевеля губами, произнес он.

Сусанна побледнела.

- Что ты на это скажешь, доченька? - спросил сапожник. Он нашел в себе силы усмехнуться: - Другой город, другие люди. Может быть, будет и не плохо.

Сусанна молчала. Она сидела неподвижно, только вздрагивали ее темные густые ресницы.

- Ну, а как ты, жена? - спросил сапожник. - Тебе ведь не нравилась эта квартира? В другом городе мы найдем лучшую.

Но жена не поддержала его. Она закричала:

- Злодеи! Видят, что мы беззащитны, вот и измываются над нами... А ведь мы ни в чем не виноваты, Рахимбек богаче нас, пусть он переезжает...

Сусанна поднялась с места и, пошатываясь, прошла в свою спальню. Вскоре оттуда донеслись рыдания девушки. Отец и мать только переглянулись. Айказ понимал, как тяжело Сусанне. Хотя сама она ничего не говорила отцу, стеснялась, но от матери у девушки не было тайн. "Она безумно любит Рашида, - рассказывала жена Айказу и сама удивлялась, что бывает на свете такая необыкновенная любовь. - Если день не увидит его, всю ночь напролет не спит..."

- Ну что же ей делать, бедняжке? - спросила мать, прислушиваясь к рыданиям дочери. - Не лучше ли пойти и сказать обо всем Рашиду?

Опустив голову на грудь, Айказ молчал, как каменный.

Как только Рашид узнал, что отец вызывал к себе Айказа, он понял, что надо действовать, и поспешил к Мешади. Рашид хотел посоветоваться с ним.

Мешади не оказалось дома. Он и сегодня чуть свет ушел из дому и сказал матери, что пробудет весь день на промыслах.

Его участившиеся отлучки теперь особенно тревожили жену и мать. В городе было неспокойно, шли аресты. Кое-кто из руководителей забастовки уже был взят поа стражу.

Тетушку Селимназ и Зулейху тревожило еще и то, что последнее время Мешади возвращался домой раздраженный и хмурый. Обе женщины видели, что он тяжело переживает какие-то серьезные огорчения, но молчит, не желая беспокоить домашних. А больше всего они боялись, что полиция может и его упрятать в тюрьму.

Рашид поджидал двоюродного брата часа два. Выкуривая папиросу за папиросой, он то и дело поднимался с кресла и нетерпеливо шагал по комнате. Наконец, в одиннадцатом часу, вернулся Мешади.

Рашид заметил, как изменился брат за последнее время. Лоб его прорезали новые морщины, лицо осунулось, потемнело, глаза выражали крайнее утомление.

Сняв пальто, Мешади небрежно бросил его на диван. Видно, от усталости ему трудно было сделать даже несколько шагов, чтобы повесить пальто на вешалку.

На затылке и на висках у него отросли длинные пряди волос. Должно быть, некогда ему было зайти в парикмахерскую.

Чтобы не тревожить своим невеселым видом домашних, он пытался сейчас улыбаться, но скрыть дурное настроение Мешади все-таки не удалось.

Войдя к себе в кабинет и взглянув на печальное лицо Рашида, он спросил:

- Ну, что нового, братец? Как дела? Ты, кажется, опять не в духе?

Рашид рассказал ему все, что слышал от Тураба, и в заключение спросил:

- Как мне теперь быть, Мешади? Что ты мне посоветуешь?

Мешали извинился и попросил Рашида подождать, Он вышел в прихожую, расстегивая на ходу ворот рубахи и засучивая рукава.

Чтобы освежиться, Мешади, придя домой, умывался в обливал тело холодной водой.

Однако усталость было не легко прогнать. С тех пор как он поступил на электростанцию, усталость его заметно увеличивалась. Очень трудно было совмещать служебные обязанности инженера с делами подпольной организации, которыми приходилось теперь заниматься, главным образом, в часы, отпущенные для отдыха и сна.

Чуть освежившись, растирая грудь мохнатым полотенцем, он вернулся в кабинет и сказал Рашиду:

- В народе, братец, говорят, что осторожность украшает молодца. Что же, против этого ничего не возразишь! Осторожность - вещь, конечно, неплохая, если ею не злоупотреблять. Но все-таки, будь я на твоем месте, я бы завтра же женился на любимой девушке, не глядя ни на что. Если два любящих сердца хотят соединиться, кто может стать между ними? Тут, брат, нельзя считаться с какими бы то ни было помехами!

- А Косялары? - напомнил Рашид. - Ведь они не оставят в живых ни меня, ни Сусанну.

- Тогда сделай так, - сказал Мешади. - Возьми свою любимую, и уезжай куда-нибудь на некоторое время. Вернешься, когда все уляжется.

- А типография? - опять спросил Рашид. - На кого ее оставить? Ведь не могу же я вот так взять и уехать. Это будет нехорошо...

- Типографию временно поручим кому-нибудь другому. Я подыщу человека, пообещал Мешади. - Это можно уладить.

Обнадеженный Рашид, попрощался и ушел, с готовым решением завтра же уговорить Сусанну уехать с ним куда-нибудь подальше от Баку.

Осуществить, однако, свое решение ему не довелось. Ночью Сусанна отравилась, и к утру ее не стало.

- Это вы убили ее, вы! - кричал Рашид родителям. - Вы лишили меня счастья... Вы убили ее...

Рахимбек глядел на свои пухлые старческие руки, будто искал следы крови на пальцах, и в недоумении спрашивал:

- Как же ты можешь так говорить, Рашид? Не палач же я, в конце концов?

Глава тридцать восьмая

Квартира, которую занимал Байрам, стала одной из явок подпольной большевистской организации.

В потайной комнате хранилось оружие. Там же на ручной типографской машине печатались прокламации, зовущие рабочих к непримиримой революционной борьбе и стойкости.

Вечерами, когда сумерки и тишина опускались на город, из рабочих поселков приходили сюда поодиночке работники партии, кто за оружием, а кто за пачками готовых прокламаций.

Крупные и мелкие предприятия Баку одно за другим включались в стачечную борьбу. Это мощное забастовочное движение вызывало ужас и смятение у промышленников. В историю революционной борьбы бакинских рабочих вписывались в эти дни новые незабываемые страницы.

Байрам уже воочию видел, какую могучую силу представляют рабочие, когда они сплочены. Его друзья своим неустанным трудом вселяли в него уверенность, что победа революции не за горами. И перед величием дел, которые совершались на его глазах, личное беспокойство и семейное горе Байрама как будто растворялись, уходили вдаль.

Однако Байрам все сильнее тяготился своим положением отшельника. Его удручало теперь не столько тяжелое положение оставленной им в деревне семьи, сколько томительное бездеятельное отсиживание на конспиративной квартире.

Некоторые из тех, с кем он вместе бежал из тюрьмы, уже хрдили по городу и даже иногда заглядывали к нему. Чаще других приходил Василий Орлов, попрежнему веселый, жизнерадостный и бесстрашный. После горячих приветствий и рукопожатий он брал кипы листовок и исчезал в ночи, как бы унося с собой долю живой радости Байрама.

После посещений Орлова Байрам острее чувствовал тяжесть своего положения. До каких же пор он должен сидеть здесь, как сурок? Нет, он не мог больше прозябать в этой тесной каморке и вертеть ручку печатного станка. Эта работа казалась ему слишком легкой и безопасной. В сердце его горело непреодолимое желание заняться более живой, активной деятельностью. Ему казалось, что он мог бы понести в гущу своих товарищей-рабочих те великие истины, о которых узнал он за последнее время от большевиков. Он хотел говорить о них простыми, понятными, горячими словами. Он хотел бы собрать сейчас бастующих рабочих, хотя бы на заводе Рахимбека, и сказать им во весь голос: "Не отступим, товарищи, ни на шаг! Довольно хозяину душить нас, довольно сосать нашу кровь! Превратим свой завод в арену революционной борьбы за свободу. Мы должны раз и навсегда стереть с лица земли насилие и эксплуатацию!"

В первое время Байрам рассматривал конспиративную квартиру как надежное укрытие, где он был огражден, от какой бы то ни было опасности. После сырой и темной тюремной камеры чистенькая комнатка с кро-ратью и стульями казалась ему роскошным ханским дворцом. Но теперь ему опротивели и эти стены, и белые занавески, и скрипучая дверь, и даже ставшие привычными солнечные пятна на полу.

Однажды рано утром к нему зашла Елена Тихонова. Байрам заговорил с ней о том, что сильно тяготило его:

- Скажи: до каких пор я буду сидеть здесь, как узник?

-Узник? Что это значит? - возмутилась Елена. - Вот уж не думала услышать такое от тебя...

- Конечно, я как узник, - сказал Байрам. - Я хочу, как все мои товарищи, отдавать живому делу все силы. А сейчас? Кто я такой? Возможно, что с серьезными поручениями я не справлюсь, но листовки расклеивать по городу я ведь смогу...

Байраму хотелось поговорить об этом с руководителями партийной организации, но он не считал это удобным. Он ждал, что в нужную минуту они сами дадут ему подходящее поручение.

- Я конечно, понимаю, - продолжал Байрам, - что кому-то нужно нести и такую обязанность - сторожить помещение и крутить ручку печатной машины. Но ты пойми меня, Елена. Я уже научился читать как следует. Если спросишь у меня, о чем говорится в листовках, я прочту и объясню тебе каждое слово. Сначала мне нравилось здесь, а сейчас я чувствую себя как птица, которую посадили в клетку. Ведь я простой рабочий, привык жить на людях. Мне скучно, душно здесь. Хочется подышать свежим воздухом.

Елена как будто не понимала его:

- Ну, а почему ты не выйдешь на воздух? Кругом одни пустыри. В этих местах хоть веревкой привяжи полицейского - он сбежит.

- Не об этом я говорю, Елена, - обиженна возразил Байрам и покачал головой. - Я хочу выйти на свет божий. Руки вот слабеют. Хочу работать вместе с другими людьми.

Слушая Байрама, Елена удивлялась, как он за такое короткое время хорошо научился говорить по-русскк. В самом деле, Байрам упорно учился, много читал и расспрашивал русских друзей, что значит то или иное непонятное ему слово. Как и в тюрьме, учебой Байрама очень интересовался Василий Орлов. Каждый раз, придя сюда, он обязательно проверял его тетради, исписанные каракулями, заставлял читать вслух. Орлов от души радовался успехам Байрама.

- Ну и способный же ты, Байрам! Молодец!

Но стремительное внутреннее развитие Байрама было заметнее всех Елене Тихоновой, которой реже приходилось встречаться с ним, - она каждый раз улавливала в Байраме нечто новое.

Время от времени она передавала наборщикам тексты большевистских прокламаций и деньги на текущие расходы. Забегала она ненадолго.

Но сегод ни она засиделась. Байрам изливал душу, и она не решалась уйти, не выслушав и не утешив его. Но только она поднялась с места, как вдруг раздался стук в дверь. У Елены испуганно поднялись брови. В эту пору никто не должен был прийти. Байрам спросил:

- Кто там? - Это я, Абдулла.

Байрам чуть приподнял шторку и посмотрел в окошко. На улице он увидел рабочего с табачной фабрики, который изредка приходил сюда за прокламациями.

- Это Хаджи, - заметил вполголоса Байрам. - Но почему он пришел в неурочное время, да еще привел с собой кого-то?

Он быстро подошел к шкафу, проверил, хорошо ля закрыт вход в потайную комнату, и пошел отпирать. Байрам хмуро посмотрел на вошедших и подумал: "Что за странный человек этот Хаджи! Неужели не понимает, что делает? Как он мог привести с собой постороннего человека, не предупредив меня заранее!".

Человек, пришедший вместе с Хаджи, был не кто иной, как свояк Байрама Осман. Он жил в деревне и привез вести о семье Байрама. Но приход неожиданного гостя не обрадовал хозяина. "Незачем было пускать его сюда, на конспиративную квартиру!" - подумал со злостью Байрам.

Стоя на пороге и не здороваясь, Осман исподлобья посмотрел на Елену, а затем, шагнув в комнату, опустился на стул, предложенный Байрамом.

- Ну, Байрам? Ты забыл, что у тебя есть семья, ребенок? - сразу выпалил Осман.

Байрам ничего не ответил, уныло опустил голову.

- Что ж ты не шлешь домой ни письма, ни привета?

Байрам виновато отвернулся и еле выдавил из себя:

- Вот уже шесть месяцев сижу без работы. Нету денег, чтобы послать. Потому и совестно мне перед ними. Что толку от пустого письма!

- А это кто такая? - бесцеремонно спросил Осман, не поворачивая головы и только движением брови показывая на Елену.

- Соседка, - с усмешкой ответил Байрам. Осман точно этого только и дожидался.

- Тьфу, паскуда! Вот кому ты отдаешь свои заработки! - злобно крикнул он и, сорвавшись с места, вылетел из комнаты.

Байрам окликнул его. Но Осман ушел. Байрам и Елена переглянулись. Хаджи бросился за Османом, но Байрам остановил его:

- Сиди на месте! Незачем его звать. Пусть себе проваливает. Зачем ты привел его сюда, не спросив меня, не получив разрешения?

- Он искал тебя по всему городу... Ну, я думал, что, наверно, принес тебе какую-нибудь весть от семьи...

- От этого человека можно ждать любой пакости. Ну, если бы здесь была только моя личная, квартира, тогда другое дело...

Поняв свою оплошность, Хаджи нахмурился и замолк. Елена направилась к двери и, прежде чем выйти на улицу, протянула Байраму деньги.

- Половина этой суммы предназначена твоей семье. Может быть, пошлешь с этим сердитым гостем?

- Нет, нет! - протестующе замахал руками Байрам. - На эти деньги он накупит товаров для своей лавки, чтобы нажиться на них. Вы его не знаете. Осман - такой человек, который сумеет и с куриного яйца настричь шерсти...

Хаджи захохотал. Засмеялась и Елена. Она достала из кармана карандаш и записную книжку и сказала:

- В таком случае, дай домашний адрес семьи, и я сама пошлю деньги твоей жене. Товарищи считают, что тебе самому нельзя пока делать этого. Или ты должен пересылать письма через верных людей, или же кто-нибудь из друзей должен посылать деньги по почте от своего имени...

Растерянный и счастливый, стоял Байрам перед Еленой и смущенно молчал. Лицо его вспыхнуло румянцем от волнения. Он прекрасно понимал, что деньги, которые - собирались послать его семье, товарищи-рабочие по грошам оторвали от своего скудного заработка.

- Нет, - возразил Байрам с дрожью в голосе. - Я знаю, что рабочие, отказывая себе в самом необходимом, выделили эти деньги для общего дела. Какое я имею право принять их, чтобы отослать своей семье?

Елена долго уговаривала Байрама. Но как он мог согласиться на то, чтобы эти деньги послали его семье? Наконец девушка напомнила ему о партийной дисциплине.

- Так сказал товарищ Азизбеков от имени комитета партии, и я обязана выполнить его поручение, - сказала она ласково, но твердо.

Светлые капельки, застилавшие глаза Байрама, медленно покатились по его щекам. Как ребенок, он вытирал рукавом мокрые щеки и говорил, сердясь на себя за эти слезы:

- Спасибо товарищам! У меня ничего нет. Единственно, чем я располагаю, - это моя жизнь. И я, не колеблясь, отдам ее за таких друзей, за общее дело рабочих.

Глава тридцать девятая

Как-то в конце февраля Аслан прибежал к Байраму с доброй вестью.

- Мастер! - сказал он весело, называя так Байрама по старой привычке. Я только что от товарища Азизбекова. Нам с тобой непременно надо сегодня быть на Баилове, на берегу моря, у "Электротока".

Байрам не ожидал этого. Радуясь, что затворничеству настал конец, он вскочил с места, облегченно вздохнул, как человек, сбросивший с плеч тяжелый груз. Быстрыми шагами он прошелся из угла в угол, потирая руки и похлопывая в ладоши.

- Наконец-то! - воскликнул он. - Наконец-то выйду из этого курятника! Сил уже не стало терпеть!..

Аслан заметил волнение Байрама.

- Видно, сильно надоело тебе сидеть на одном месте, - сказал он, вытаскивая из-под подушки свой ре-аольвер. - Ты собирайся, мастер, а я покамест, вычищу свою пушку. Может быть, понадобится сегодня,

Байрам хотя и слышал оживленную болтовню Аслана, но как будто не понимал, о чем он говорит, всецело был поглощен мыслью о новом задании. "Интересно, зачем Мешади вызывает нас? Что он нам поручит?" Он спросил у Аслана:

- А для чего он нас вызывает? Не намекнул?

Протирая промасленной тряпкой револьвер, Аслан скосил озорные карие глаза на своего мастера.

- Зря ты спрашиваешь меня об этом. Знай я что-нибудь, сам сказал бы тебе. Зачем мы туда идем, что будем делать, - об этом нам скажут уже на берегу...

Таинственность, сквозившая в тоне Аслана, несколько встревожила Байрама. Думая, что им предстоит заняться чем-хо очень опасным, может быть даже выручать из тюрьмы других товарищей, он задал еще один вопрос:

- А я что - так и пойду с пустыни руками? Неужели для меня не нашлось оружия?

Аслан пропустил мимо ушей эти слова. Насвистывая веселый мотив, он ловким движением разрядил барабан, тщательно протер, тряпкой патроны и вставил их обратно в гнезда, любовно оглядел начищенный револьвер со всех сторон и всунул в кобуру.

До вечера было еще далеко. Сердце Байрама беспокойно колотилось. Он продолжал расспрашивать:

- Товарищ Азизбеков-так-таки ничего не сказал тебе о револьвере для меня?

- Нет, мастер. Он вообще не говорил ничего об оружии, - сознался Аслан. - Но я свое захвачу. Не зря же я состою в "Алом знамени". Если куда-нибудь вызывают, значит я должен явиться с оружием. Как знать, не замышляют ли что-нибудь черносотенцы. Что сделаешь с пустыми руками, если они вдруг нагрянут? Ведь это и ребенку ясно. Хотя некоторые болтуны уже поговаривают, что будто наши дружины наносят вред рабочему делу и что их надо распустить...

- Кто это говорит? - спросил Байрам скорее негодующим, чем недоумевающим тоном.

Видно, Аслан не особенно старался скрыть некоторое свое превосходство над Байрамом, проводившим все дни на конспиративной квартире, в то время как он сам находился в гуще событий.

- А ты не догадываешься разве? Кто, по-твоему, может так говорить? Только наши враги, никто иной...

- Как же мне догадаться, Аслан? Врагов у рабочего не один, не два... Кого назвать? Но самый опасный из врагов...

- Ну, ну? Кто же он, этот самый опасный враг? - перебил его Аслан, как бы желая натолкнуть Байрама на правильный ответ.

- Больше всех подставляют нам подножки меньшевики.

- Вот именно! - Аслан был вполне удовлетворен. - Именно они! Они предлагают распустить дружины...

- Ну, а наши что говорят?

- Наши? Азизбеков и слышать про ото не хочет. Он говорит, что предложение меньшевиков только на руку капиталистам и полиции... Стой, кто-то пришел.

Оба замерли в ожидании условного стука. На всякий случай, Байрам приподнял краешек шторы и выглянул в окно.

- Это Вася! - сказал он обрадованно и быстро пошел открывать.

Приход Орлова всегда был очень приятен Байраму. "Слава аллаху, жив еще, не свернул себе шею!" - шутил он, хватая друга обеими руками за плечи и встряхивая несколько раз. "Голова на плечах держится, стало быть живем, дружище!" - обычно восклицал Орлов и в свою очередь тряс Байрама за плечи.

На этот раз Орлов был чем-то озабочен и не ответил на радостный возглас друга. Байрам сразу заметил это по сумрачному лицу Орлова.

- Что с тобой, Вася? Чего так хмуришься? - встре-воженно спросил он.

Орлов не сразу ответил. Видимо, он так торопился, что вспотел, несмотря на холод. Молча опустившись на табурет, он снял шапку и вытер платком лоб. Глядя куда-то в сторону, он угрюмо сказал:

- Они все жаждут крови. Все не унимаются.

- Убили кого-нибудь? - спросил Аслан, весь подавшись вперед. - Говори же!

- Вчера ночью черносотенцы убили Весенина.

- Сволочи! - произнес Байрам. - Такого парня!

- Потому и убили, что парень был предан рабочему делу, - проговорил Орлов. - Зачем им убивать плохих?...

Аслан вспомнил разговор, который они вели с Байрамом, и сказал энергично:

- Нет! Мы не выпустим из рук оружие!

Орлов вытащил из-за пазухи длинный узенький листок бумаги, на каждой стороне которого размашистым почерком было написано что-то по-азербайджански и по-армянски. Это была прокламация Бакинского комитета партии.

- Вот здесь как раз об этом и написано, - сказал Орлов и протянул бумажку Байраму. - Скажи, пусть набирают. Принято по предложению товарища Кобы. Надо сегодня же отпечатать и завтра распределить... Комитет предлагает всем ячейкам усилить и организационно укрепить дружину рабочей самообороны. Но меньшевики... - Орлов сжал кулаки и как будто хотел ударить кого-то, предлагают дружину распустить. Все эти фитюльки в пенсне любят только цветисто говорить...

В негромком голосе Орлова звучала непримиримая враждебность к меньшевикам. Орлов давно уже сталкивался с меньшевиками, презирал их соглашательскую трусость.

Орлов стал объяснять Байраму:

- Ты знаешь, дружище, когда я вижу меньшевиков на наших собраниях, меня разбирает такая злость... Ни одного порядочного человека нет среди них. И если кое-кто из рабочих голосует за них, так и знай: у этих рабочих в душе есть тоже какая-то гниль.

- Много темных людей среди рабочих, - возразил Байрам. - Не понимают еще, не разбираются. Давно ли я сам был темным?

- Настоящий рабочий понимает умом и сердцем чувствует, за кем ему надо идти, - убежденно сказал Орлов.

Но долго спорить было некогда. Условившись, что он сам зайдет завтра за прокламациями или пришлет кого-нибудь из ребят, Орлов ушел.

Уже вечерело. Байрам с листком в руке прошел в потайную комнату. Он отдал рукопись рабочему, который вергел колесо печатной машины, и сказал:

- Как придет дядя Гусейнкули, сейчас же передашь ему. Это листовки для азербайджанцев и армян.

Печатник молча кивнул в ответ и, вытерев о фартук перепачканную краской руку, принял листок и положил на подоконник.

Байрам потоптался на месте, улыбнулся и сказал:

- Иду, брат, сегодня в город!

Ему хотелось поделиться своей радостью.

- Желаю тебе весело погулять, приятель! - отозвался печатник, понимая, что Байрам идет не на прогулку.

- Спасибо на добром слове, - поблагодарил Байрам.

Ваня пришел к "Электротоку" первым. Стоя в темном закоулочке, неподалеку от ворот, он дожидался Кобы. Утром стало известно, что меньшевики замышляют провести на электростанции собрание и уговорить рабочих не начинать забастовку. Узнал об этом и Ваня и тут же сообщил в партийный комитет.

И вот теперь специально выставленный меньшевиками у ворот пикет задерживал всех, кто пытался войти во двор станции, и учинял чуть ли не допрос:

- Откуда? Кто тебе сообщил про собрание? Свой или чужой?

Ваня, стоя в темноте, слышал все это и прекрасно понимал, к чему задаются все эти вопросы. Он внимательно наблюдал за одним из "контролеров", - худым долговязым мужчиной, придирчиво разглядывавшим каждого, кто входил в ворота.

Желая проверить, правильны ли его предположения, что большевиков не хотят пропускать на собрание, Ваня подошел к воротам. Долговязый сразу узнал его и завопил:

- Это не наш! Не пропускайте! - Он выступил вперёд и, растопырив руки, заметался в воротах. Но Ваня решил перехитрить его.

- Эй, послушай! Говорят, сегодня выступит с докладом Троянов? Верно это? Люблю слушать его речи...

- Правду говоришь?

Долговязый был сбит с толку. Он готов был уступить дорогу Ване, но второй, стоявший за его спиной человек вдруг уперся обеими руками в грудь Ване и попытался вытолкнуть его вон.

- Назад! - кричал он. - Назад! Кто ты такой? Мы пропускаем только своих рабочих!

Ваня весело засмеялся, показывая белые зубы. Он пытался обернуть этот разговор в шутку:

- Ты что, дурак? Против солидарности пролетариев?

Видя, что Ваня напирает и вот-вот пройдет во двор, поднятый им на смех, рабочий электростанции закричал, продолжая загораживать дорогу:

- Не пропущу! С каких пор ты стал поклонником товарища Троянова? Уж я - то знаю тебя! Тебе бы только проскочить. Сразу поднимешь шум! Назад1! Не проведешь меня!

Захоти Ваня - он проскочил бы в ворота. Но ему надо было дождаться Кобы, и он хотел еще раз проверить, стоят ли на своих местах люди, которые должны охранять подпольщиков-большевиков от назойливых сыщиков. Поэтому он повернул обратно, отошел в сторону и оглянулся. Коба все еще не показывался.

Вдруг кто-то окликнул Ваню. Со стороны моря приближалась какая-то тень. Ваня всмотрелся и узнал одного из дружинников.

- Коба уже здесь, - шепнул он на ухо Ване. - Сказал, что в ворота не пойдет. Ищет, откуда бы пробраться без шума.

И в самом деле, Коба явился за несколько минут до назначенного срока. Он прохаживался по тропинке и выбирал место, где легче всего можно было перемахнуть через высокий забор.

Ваня поздоровался.

- А, это ты, Ваня? - спросил Коба, приостановившись, - Началось уже собрание?

Ваня вкратце рассказал ему обо всем, что видел и слышал у ворот, и пошел за Кобой, который, осторожно выбирая в темноте дорогу, дошел до того места, где ограда спускалась к самому морю.

- Вот тут мы и перелезем! - сказал он. - Здесь не очень высоко. Ты, Ваня, поднимись первый. Оттуда по-поможешь подняться и нам.

Ваня шепнул дружинникам:

- Ребята! Будьте начеку!

Рабочие вмиг подняли Ваню на ограду. Он уселся там поудобнее, протянул руку и помог сначала Кобе, затем пожилому рабочему, который шел с ними на собрание. Все трое они спрыгнули на ту сторону, а остальные, повернув обратно, разбрелись по дорогам, которые вели к станции со стороны города и Биби-Эйбата.

А собрание на электростанции было уже в полном разгаре.

Держал речь Троянов.

Рабочие с недоумением и веселым любопытством смотрели на оратора, изумлявшего их актерской жестикуляцией и умелой модуляцией голоса, который то поднимался до истошного крика, то падал до едва различимого топота. Только техники, инженеры и мастера, сидевшие в первых рядах, изредка бросали одобрительные реплики.

Троянов был в простой рабочей куртке, держал в руках не шляпу, а фуражку. Длинные волосы густой гривой падали на плечи. На лице проступала колючая щетина: чтобы выглядеть попроще, Троянов не побрился. Пытаясь найти контакт с рабочей аудиторией, он нарочито пользовался грубоватыми выражениями и простонародным жаргоном. Он горячился, повышал свой пискливый тенорок до крика, но чем больше горячился, тем меньше, пожалуй, верил в успех своего выступления.

Вдруг Троянов оборвал свою речь на самой высокой ноте. Правая рука, которой он размахивал в такт словам, бессильно повисла. Оратор побледнел. Рабочие-стали оглядываться назад, по залу прошел шелест.

В дверях стоял Сталин с товарищами. Видимо, никто не ждал их появления.

- Что же вы умолкли, господин Троянов? - язвительно спросил Ваня. - Вы с таким увлечением говорили... продолжайте, пожалуйста!

Насмешку в его голосе уловил не только оратор, новее, кто сидел в этом узеньком и длинном зале. Наступило замешательство. Откашлявшись и постучав и ля порядка по столу, председатель попросил:

- Мы слушаем вас, Илья Самойлович!

Трояноз зачем-то снял пенсне, поблескивавшее при электрическом свете. Сделав над собой усилие, он неуверенно продолжал речь. Наконец он немножко оправился, снова напялил пенсне и, глядя то на первые ряды, то па тех, кто стоял в дверях, сказал патетически:

- Насколько смешно и грустно пичкать умирающего больного всякими обещаниями вместо лекарств, настолько же смешно и грустно разглагольствовать перед голодающими рабочими о каком-то счастливом будущем. Мысль о всеобщей рабочей стачке - это выдумка кучки интеллигентов, не знающей нужд и лишений жизни рабочего класса. Что мы приобретем в результате стачки? Ничего, кроме вреда! Поднимдя рабочий класс на всеобщую стачку, мы только толкнем его под удар жандармерии. Вы помните события четвертого года? Тогда революция шла на подъем. Тем не менее царское правительство расправилось с рабочим классом. Теперь революция отступает. И речи не может быть о политической борьбе. Отстаивать сейчас идеи социальной революции - значит вовсе утратить чувство реальности, стать на позиции беспочвенного фантазерства. Вот почему мы против забастовки!

Эффектным жестом Троянов сбросил пенсне и выкрикнул заключительные фразы. Послышались жиденькие хлопки.

Председатель обвел глазами аудиторию и весьма неохотно спросил:

- Кто просит слова?

Выступило еще три человека. Все они поддерживали Троянова. Последний оратор сказал:

- Позиция промышленников сейчас очень крепка, Если в нынешних условиях мы призовем рабочих к забастовке, мы добьемся только того, что еще более ухудшим материальное положение рабочих и обречем их. вместе с семьями на голод.

Председатель снова спросил:

- Кто еще просит слова?

Никто не отзывался. На лице председателя появилось выражение успокоения. Видно было, что у него от души отлегло. Но в это время Коба негромко сказал:

- Может быть, разрешите мне сказать несколько слов?

Председатель помедлил с ответом. Он знал, что Коба пришел на собрание не для того, чтобы быть молчаливым свидетелем происходящего. И для него не было неожиданностью, что Коба просит слова. Но все же...

Не дожидаясь ответа, Коба неторопливо прошел вперед.

- Если я не ошибаюсь, - спокойно звучал его глуховатый голос, - Троянов здесь пытался выдать себя за друга рабочих. Зря, однако!.. Давно доказано, что зубатовцы и гапоновцы являются злейшими врагами народа!

- Говорите по существу, товарищ! - оборвал его председатель и сделал строгие глаза. - Только по существу... Из зала послышались голоса:

- Не мешайте говорить! Пусть говорит!

В передних рядах закричали:

- Лишить слова! Лишить слова!

- Раз я уж начал, то должен договорить..., Троянов не очень-то лестно отозвался о всеобщей бакинской стачке девятьсот четвертого года. И вот тут-то корень его роковой ошибки. Если бы он умел извлекать уроки из исторических событий, то должен был бы сказать, что всеобщая стачка в Баку, всеобщая стачка в Петербурге - это клич проснувшегося народа. Бакинская стачка послу жила сигналом славных январско-февральских выступлений в девятьсот пятом году.

Троянов хотел что-то возразить, но только иронически улыбнулся и что-то записал в блокнот.

Коба говорил спокойно, с достоинством и силой. Рабочие с возрастающим интересом слушали его, ловили каждое слово. Ироническими гримасами и подергиванием плеч Троянов хотел привлечь внимание зала, но это ему не удавалось. Скрестив руки на груди, он застыл на месте, всем своим видом показывая, что, как только представится случай, он возразит.

- Бакинская стачка, - повышая голос, говорил Коба, - закончилась заключением первого в истории рабочего движения в России коллективного договора между рабочими и нефтепромышленниками...

По залу прошел гул голосов:

- Правильно!

- Да! Так оно и было!

- Мы тогда победили! Рабочий класс победил!..

Коба поднял руку, и снова наступила тишина. Воспользовавшись паузой, Троянов крикнул своим тенорком, как одинокий петух, поющий в неурочное время;

- Победили... за счет рабочих!

Коба нахмурился.

- Вы говорите неправду. Из "вьючных животных" мы сразу превратились в людей, борющихся за лучшую жизнь! Вот что дала нам декабрьская забастовка девятьсот четвертого год'а и декабрьский договор!

Мастеровой в куртке захлопал в ладоши.

- Он дело говорит! Попробуй-ка, Троянов, возрази! В зале вспыхнули рукоплескания. Они все нарастали.

- Нам надо примкнуть к забастовке! - раздались дружные голоса.

Аслан вместе с другими товарищами, расставленными для наблюдения за дорогами, ведущими к "Электротоку", с нетерпением дожидался окончания собрания. Наконец раздался сигнал собираться. Ваня свистнул два раза протяжно и один раз коротко, как было условлено.

- Все в порядке, ребята, - сказал Ваня, когда дружинники сошлись. Можете расходиться!

- Ну, а как прошло собрание? - с любопытством спросил один из рабочих. - Не зря мы простояли на ветру столько времени?

Рабочие столпились вокруг Вани и засыпали его вопросами.

Ваня рассказал о том, что произошло на собрании, и засмеялся.

- Если бы Троянов знал, что, несмотря на их "кордоны", большевики появятся на собрании, то он ни за что бы не впутался в эту историю. Рабочие "Электротока" решили присоединиться к забастовке. Меньшевикам нанесено новое поражение.

... В это время Байрам поспешно шел к Биби-Эйбату. Все радовало его: заходящее багровое солнце, привычный и ни с чем не сравнимый запах нефти, знакомые узкие и кривые улички, которых он так давно не видел. Временами Байрам останавливался, осторожно оглядывался по сторонам. Убедившись, что никто не следит за ним, он шагал дальше.

Перед низеньким, невзрачным домиком Байрам остановился и постучал три раза в занавешенное окно. В двери показалась могучая фигура Тапдыка.

- Входи, Байрам! Тебя уже поджидают, - тихо проговорил Тапдык.

- Ты здесь, на свободе? Выпустили из тюрьмы?

- Требовали, чтобы я признался. Искали улик и не нашли. Пока живу здесь. А раньше здесь прятался Орлов.

- Вася? - обрадовался Байрам.

- Он самый. Однако входи поскорее.

Байрам наклонил голову, согнулся, чтобы ке удариться о притолоку низкой двери. В комнатушке с плохо выбеленными стенами и с некрашеным, но чистым полом он увидел ласково улыбающегося Мешади Азизбекова, идущего навстречу.

- Здравствуй, дорогой Байрам! - воскликнул Азизбеков, крепко обнимая взволнованного неожиданной

встречей Байрама. - Как давно мы с тобой не виделись! Ты выглядишь неплохо, друг!

- Товарищ Мешади! Я стосковался по работе. Не могу больше сидеть взаперти. Дай мне сейчас какое-нибудь поручение. Я постараюсь не подвести. Ты знаешь мою преданность тебе.

- Какой ты нетерпеливый! Разве ты забыл, что революционер должен переносить всякие испытания? Но не огорчайся, - быстро добавил Азизбеков, заметив на лбу Байрама глубокую складку досады. - Дорогой мой. Байрам! Мы позвали тебя сюда по поручению Бакинского комитета партии, чтобы дать важное партийное поручение.

Байрам вздохнул с облегчением, лицо его засияло, и он вопросительно взглянул прямо в глаза Азизбекова.

- Я знаю, что ты меня любишь, Байрам. Только напрасно ты так часто выражаешь преданность ко мне, ко мне лично. Будь всегда предан нашей партии. Это важнее всего. Понятно? Слушай меня очень внимательно.

- Я весь внимание, товарищ Мешади!

- Ты знаешь, какие вести приходят из России? Они неутешительны, товарищ Байрам. Реакция наступает. Но все-таки мы, большевики, уверены в революционной победе рабочего класса, в конечном торжестве народного дела.

- Я тоже думаю, что народ победит, Мешади.

- Да, народ победит. Но наступил новый, очень трудный этап революционного движения. Это тоже. надо хорошо понять. Учти: как бы ни был силен рабочий класс, во главе которого идет наша большевистская партия, он нуждается в поддержке. Кто поможет пролетариату? Ведь не буржуазия, которая юлит, виляет хвостом, даже говорит о "народных свободах", а думает только о своих интересах.

- Буржуев мы теперь распознали, - вставил свое слово Байрам, - Никакому Рахимбеку или Мухтарову верить нельзя.

- Ты стал совсем другим человеком, Байрам. Ты многое хорошо понял с тех пор, как мы познакомились на заводе. Подумай и о другом. Кто же поможет рабочим людям? Поможет крестьянство! Именно крестьянство. Ты сам из деревни, ты все отлично поймешь.

Азизбеков немного помолчал, внимательно вглядываясь в мужественное, пытливое и доверчивое лицо своего ученика. Потом он продолжал:

- У нас, в азербайджанской деревне, пока царит отсталость. Школ нет. Муллы обманывают, призывают к терпению во имя аллаха. Беки, помещики грабят обездоленных крестьян, забирают почти весь урожай. Власти душат непосильными налогами. Правду я говорю, товарищ Байрам?

- Чистую правду, товарищ Мешади.

- Теперь наша партия ставит своей задачей усилить связь с крестьянством. Немало партийцев уже ведут работу в деревнях, раскрывают глаза крестьянам, говорят правду о царских властях и помещиках. Конечно, отсталые, темные крестьяне ничем не помогут нашему революционному делу. А прозревшее, сознательное, понявшее свою силу, организованное крестьянство станет нашим большим другом, надежным союзником. Ты хорошо меня понял, Байрам?

- Понял многое, Мешади.

- Чему же учит партия? Для победы революции необходимо, чтобы рабочий класс повел за собой вперед крестьянство, его наиболее сознательную часть. Крестьянство должно участвовать в революции вместе с пролетариатом. Руководитель нашей партии Ленин отлично выразил эту партийную установку.

- Я знаю Ленина, - тихо сказал напряженно слушавший Байрам. - Ленин большой друг рабочих.

- Ты прав, Байрам. И вся наша партия большевиков состоит из друзей рабочих. Мы живем и боремся для народа... Товарищ Тапдык! - обратился Азизбеков к показавшемуся в дверях хозяину комнаты. - Ты раздал отъезжающим литературу?

- Каждый получил все, что положено, товарищ Азизбеков.

- Отлично. Пожалуйста, дай еще один комплект.

Тапдык, согнув свое большое тело, порылся в сундучке, стоявшем в углу, и положил перед Азизбековым на грубо сколоченный столик стопку книжек, аккуратно перевязанных шпагатом.

- Вот что, Байрам! Партия тебе доверяет, хочет направить тебя на работу в деревню. Согласен?

- Конечно, согласен, товарищ Мешади! - воскликнул просиявший Байрам.

- Ну, так поезжай в родную деревню. Если обстоятельства позволят, останься там. Будь осторожен и смел. Привлекай крестьян на сторону революции, разъясняй, что городские рабочие - их ровные братья и защитники. - Азизбеков возвысил голос: - И помни, что будущее принадлежит нам!.. Возьми! - -добавил Мешади, взяв со стола пачку книг: - Тут есть и работы Ленина, Прочти сам, давай читать другим, заслуживающим доверия. Не сразу, конечно.

Азизбеков порывисто приподнялся и снова крепко обнял Байрама.

- Ты доволен? - спросил он тихо, задушевно, с какой-то особой нежностью в голосе.

- Конечно, Мешади. У меня как будто за плечами выросли крылья. Я отправлюсь завтра.

- Вернее, сегодня. Погляди! - сказал Азизбеков, раздвигая оконную занавеску.

В комнатке сразу стало светло. Из-за мутного, дымчатого горизонта медленно поднималось солнце, заливая обильным светом темные буровые вышки, бедный рабочий поселок и бурые, выжженные зноем окрестные холмы,

- Видишь, дорогой Байрам? Уже наступает утро. Счастливого пути!