Утро

Вскоре вдали снова показался фаэтон преследователей, и расстояние между экипажами стало сокращаться. Азизбеков считал минуты, пытался мысленно представить себе, как Ханлар вышел из дому с корзиной, кого мог встретить во дворе, на улице и где примерно он мог сейчас быть.

Преследующий их экипаж находился уже в двух шагах от фаэтона. Лошади мчались попрежнему, но уже видно было, что странная скачка идет к концу.

- Я тебе покажу! Ты мне ответишь! - кричали из экипажа. - Остановись!

Амиркули оглянулся назад, и у него опустились руки.

- Ох, наделал ты мне беды, бек - сказал он Азизбекову. - Ведь нас нагоняет жандармский офицер!

- Не бойся, Амиркули, не бойся! - успокаивал его Азизбеков. - Я приказал скакать, ты и скакал. Если спросят тебя, так и скажешь. Понял?

Рашид не отрывал тревожного взгляда от брата. Но тот с каждой минутой становился все спокойнее и хладнокровнее. Рашид хотел спросить что-то, но не решился. Азизбеков понимал, как тот беспокоится. Он хлопнул брата по плечу и сказал:

- Не тревожься ни за меня, ни за себя, братец! Пока что дела у нас идут как нельзя лучше. Мне только этого и надо было! Наверно, они потеряют еще немало времени, пока будут рыться в наших вещах...

Рашид не мог больше терпеть неизвестности.

- Мешади! - сказал он. - Братец, ты хоть объясни мне, в чем дело? У меня ведь сердце разрывается!

- Не волнуйся, братец. Потерпи еще немного. Сейчас все узнаешь! - и к удивлению Рашида, Азизбеков залился веселым смехом.

Оба экипажа уже мчались рядом. Жандармский офицер, тот самый, который несколько дней назад производил обыск у Азизбекова в квартире, высоко подняв руку, грозил указательным пальцем фаэтонщику Амиркули. Вдруг его взгляд упал на Азизбекова. Предвкушая верный успех, он злорадствовал: "Наконец-то!.. Хватит водить нас за нос!... Теперь уже вам не отвертеться, сударь!

Попались-таки на месте преступления. Уж не скроете улик..." - и крикнул извозчику.

- Стой, подлец!

Оба экипажа остановились одновременно. Рядом с жандармским офицером сидел черненький человек в штатском. "Ага, тот самый, что вчера околачивался у дома", - подумал Азизбеков. Жандармский офицер спрыгнул с подножки экипажа и поднял руку с револьвером:

- Ни с места! - закричал он и подскочил, к Азизбе-кову.

- Что вам угодно, сударь? - спросил Азизбеков сухо. - Что это за комедия? На каком основании?

- Ах, вы не знаете? - съязвил жандармский офицер. - Сейчас узнаете! Выгружайте свои вещи!

Увидав чемодан и корзины, он обрадовался, даже облегченно вздохнул.

Рашид недоуменно смотрел то на Азизбекова, то на жандармского офицера и все еще ничего не понимал. Видя, однако, что двоюродный брат ничуть не испуган, он тоже несколько успокоился.

Жандармский офицер бросился к чемодану и корзинам, только что выгруженным Рашидом. Порывшись в них, офицер не поверил глазам своим и тут же бросился к экипажу. Пошарив в фаэтоне, он вывернул карманы Азизбекова, Рашида и извозчика.

- Где же оружие? - заорал он истошно. - Где оружие, я вас спрашиваю?

Высоко вскинув руку с револьвером, он двинулся на Мешади. Казалось, он хочет ударить его в лицо. Но натолкнувшись на насмешливый взгляд больших, широко раскрытых глаз Азизбекова, офицер опешил и сделал шаг назад. Так мог смотреть человек, абсолютно уверенный в себе и чувствующий свое превосходство.

Время шло, и спокойствие Азизбекова все возрастало. Если шпики не обратили внимания на Ханлара, погнались за фаэтоном, значит, тот теперь благополучно достиг условного места и припрятал оружие, за которым так рьяно охотился жандармский офицер.

- Где оружие? - снова заорал офицер.

- Какое оружие, сударь? - с убийственной насмешкой спросил Азизбеков, Или в тот день вы тоже искали меня оружие? Зря только тратите время, сударь! Вы - в который уже раз! - ошиблись адресом. Позвольте нам следовать своей дорогой, господин офицер. Вам придется ответить за самоуправство! Не задерживайте понапрасну. Мы и так опаздываем...

Глава двадцать первая

Смирнов пошел к Азизбекову договариваться о дне налета.

Он горячо взялся за подготовку, подобрал из рабочих группу участников, вооружил их, дал каждому определенное задание и теперь велел ожидать приказа.

Смирнов торопился. Не желая упускать время, он работал день и ночь. Наконец-то, после томительного прозябания на мелкой мебельной фабрике, он взялся за настоящее дело.

Когда он, бодрый и веселый, вошел к Мешади Азизбекову, то сразу же заметил, что тот чем-то расстроен. Азизбеков сидел за рабочим столом, на котором горела лампа под зеленым абажуром, и рассеянно перебирал бумаги. Густые черные брови Мешади были насуплены, глаза глубо-ко запали, цвет лица принял пепельно-серый оттенок.

Григорий Савельевич спросил:

- Что с вами, Мешади? Чем вы так расстроены?

Азизбеков промолчал, пожал плечами.

"Как знать, может быть он хочет скрыть от меня причину своего горя?" подумал Смирнов и, воздержавшись от дальнейших расспросов, взял со стола книгу и стал ее перелистывать,

В комнату вошла мать Азизбекова и внесла на подносе два стакана крепкого чая и тарелку с печеньем. Тетушка Селимназ, как всегда приветливая и добрая, едва впустив гостя, уже поторопилась подать угощение.

Азизбеков отвернулся, сделав вид, что смотрит в окно. Смирнов понял, что Мешади прячет от матери расстроенное лицо. Значит, горе не семейное. Иначе тетушка Селимназ знала бы о нем. И как только старуха с пустым подносом вышла и тихо притворила за собой дверь, Смирнов повторил вопрос:

- Мешади, уж не случилось ли что-нибудь плохое с товарищами в тюрьме?

Азизбеков повернулся к Смирнову.

- Нет, Григорий Савельевич, в тюрьме ничего не случилось. Там никаких перемен... Но враги не бездействуют... Они мстят нам, где и как только могут...

- Но что же произошла? - Брови у Смирнова сдвинулись на переносице. Он сказал, сдерживаясь, хотя едва уловимые нотки обиды слышались в его голосе: - Если я не должен знать об этом, разумеется, не говорите. Я зашел только сказать, что товарищи ждут приказа.

Азизбеков теперь уже владел собой.

- Григорий Савельевич, придется на время отложить налет...

- А это почему же?

Снова воцарилась тишина. Азизбеков машинально чертил чайной ложечкой узор на столе.

- Вчера ночью... на Биби-Эйбате... стреляли в нашего друга... Ханлара... Раны смертельные.

- Стреляли в Ханлара? - переспросил Смирнов и поднес руку к вороту рубахи, как будто ворот душил его.

- Кто стрелял?

- Кто? Враги...

Григорий Савельевич стиснул зубы. Лицо его гневно нахмурилось.

- Вот видите? Когда я говорил "вооружайте рабочих", некоторые товарищи иронически называли меня террористом. Что же получается теперь? - Наемные убийцы стреляют из-за угла. Выводят из строя наших лучших товарищей. В прошлом году убили Петра Монтина, теперь посягнули на жизнь Ханлара... Ах! Смирнов ударил себя кулаком по колену. - Такой парень, такой парень! Душа-человек! Умница! Жизнь в нем ключом била.

- За какое бы дело он ни брался, все делал умно, горячо, со страстностью, - сказал Азизбеков.

- Двадцать два года! Всего двадцать два года... Смирнов вскочил и начал ходить по комнате. Он был вне себе от горя. Лицо его отражало скорбь и гнев.

Если бы позволяли обстоятельства, он побежал бы от Азизбекова прямо в больницу, к постели своего верного друга Он исполнял бы все его желания и без сна и отдыха дежурил в его палате. Но что мог он поделать, если, по словам Азизбекова, больница, в которой лежит Хан-лар находится под усиленным наблюдением полиции?.. - А о его здоровье я справился у знакомого врача, объяснил Азизбеков.

Григорий Савельевич тяжело вздохнул. Плечи его опустились. Он не мог ничем помочь Ханлару, и оттого ему было особенно тяжело. Он боялся не того, что его арестуют, а того, что своим арестом подведет организацию, которая поручила ему - серьезное дело. "Если бы я спросил Ханлара, он сам сказал бы: "Иди и исполняй свой партийный долг". Так он понимает дружбу, и только так я ее понимаю", - подумал Григорий Савельевич.

- Если вам удастся побывать у него, передайте от меня привет, попросил он Азизбекова. - Он хорошо знает, что мы не принадлежим себе. А пока и я, и моя группа будем ждать вашего решения о налете на тюрьму.

Азизбеков проводил гостя и вернулся к себе в кабинет. В дверях показалась тетушка Селимназ.

- Сынок, не относись ко мне только как к своей старой, глупой матери. Я твой друг, с которым ты можешь всем поделиться. Что ты от меня скрываешь? Что удручает тебя?

Азизбеков вздрогнул. Он понял, как трудно скрывать то, что на сердце, от любящего взора матери.

- Ничего не случилось, мама, - ответил он ласково. - Ничего особенного не случилось...

- Разве я не вижу? На тебе лица нет!

- Я просто устал, мама. Налей мне еще чаю. Только покрепче...

Прежде чем расстаться с друзьями после встречи в мечети, Азизбеков условился с Алешей Джапаридзе увидеться через три дня в семь часов вечера в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Здесь изредка проводились рабочие собрания. Тут же была явка подпольной организации большевиков.

Биби-Эйбат - один из старейших нефтяных районов Баку. Биби-эйбатские промыслы, расположенные в пяти километрах к югу от города, на полукруглой цепи холмов, окаймляющих тихую бухту, давно стали центром революционного движения бакинского пролетариата.

Здесь партия большевиков сколачивала могучий отрад борцов против буржуазии и царского самодержавия. Здесь разрабатывались планы политической борьбы с меньшевиками и националистами, издавались листовки и статьи, которые впоследствии золотыми буквами были вписаны в историю большевизма.

Хотя Биби-Эйбат часто подвергался жандармским налетам, но подавить революционный дух рабочих-нефтяников было не легко. Понятные рабочим большевистские прокламации, мощные забастовки, проводимые под руководством партии, сотрясали не только весь город. Отзвуки их докатывались до самых отдаленных уголков необъятной России. Недаром Владимир Ильич Ленин назвал участников этих памятных выступлений "последними могиканами массовой политической стачки".

Вацек, Боков, Ханлар Сафаралиев и другие передовые рабочие, на которых опиралась партийная организация в годину бурных классовых столкновений, выросли и закалились здесь, на биби-эйбатских промыслах. Здесь проходили они школу большевизма.

Коба любил Ханлара, как любит учитель своего способного и прилежного ученика. Несмотря на свой горячий характер, Ханлар всегда терпеливо доводил до конца порученное ему дело. И когда отчитывался перед партийной организацией, всегда радовал достигнутыми успехами. Хотя по-русски Ханлар говорил не совсем свободно, но сопровождал свой рассказ такими выразительными жестами и мимикой, что Коба понимал его с полуслова.

Впервые Азизбеков увидел Ханлара на собрании в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Он заметил, что Коба очень внимательно слушает Ханлара, и начал приглядываться к молодому рабочему, и вскоре Азизбеков понял, почему Коба относится к Ханлару с таким вниманием. На примере Ханлара Сафаралиева отчетливо видно было, как быстро зреют революционные силы азербайджанского пролетариата.

За несколько месяцев, Ханлар вырос, из рядового революционера превратился в вожака.

Во время конфликта с нефтепромышленниками он об-наоужил острое политическое чутье, умение находить правильное решение тогда, когда приходилось действовать самостоятельно. Все это радовало его товарищей по партии, вызывало ненависть управляющих и хозяев.

Азизбекову известны были все подробности забастовки, которую организовал и провел Ханлар на промыслах общества Нафталан. Не все члены стачечного комитета предполагали тогда, что забастовка на одном промысле перерастет в мощное забастовочное движение всего района. Забастовка началась в середине сентября. Рабочие бросили работу в один и тот же день и час. По сигналу Ханлара собрались вместе, чтобы организованно идти к управляющему.

Навстречу им вышел надутый и напыщенный Абузарбек, тот самый, кто участвовал, в полицейской провокации с поджогом промысла. Он начал с насмешки:

- Ого! Я думал, что это войско. Захватили бы с собой еще и пушки!..

Ханлар стоял впереди всех. Папаху он держал в руках, ветер трепал черные волосы. "Пушек у нас нет, но кое-что в этом роде припасли", - мог бы оборвать он ехидного управляющего, но промолчал.

Обычно Абузарбек не выходил к забастовщикам. Он протягивал руку к телефонной трубке и вызывал полицию, которая разгоняла вышедших из повиновения рабочих. Поэтому сегодня рабочие пришли не с пустыми руками. Дружинники "Алого знамени" захватили с собой оружие. Произойди схватка каждый десятый рабочий мог бы ответить огнем на огонь. Абузарбек не знал об этом.

Спокойный и самоуверенный Абузарбек стоял на балконе, в своем хорошо сшитом белом пиджаке, засунув руки в карманы брюк и выпятив заплывший живот.

- Ну, Ханларбек Сафаралиев, - начал он и осклабился, - приказывайте, я слушаю вас!

Даже те, что стояли в задних рядах, расслышали Абузарбека и теперь насторожились в ожидании ответа Ханлара, Все знали, что он в карман за словом не полезет.

- Я не бек, - ответил Ханлар весело, - я честный рабочий. Беков и без меня развелось более чем достаточно. Ведь теперь звание бека можно купить...

Это было сказано не в бровь, а в глаз. Все рабочие хорошо знали, что звание бека досталось Абузарбеку не по наследству, а присвоено ему недавно за большие деньги. Абузарбек понял намек, но постарался не подать виду и сказал:

-Что в таком случае вам надо, товарищ Ханлар? Так, кажется, величают в последнее время вашу светлость?

Управляющий ожидал, что толпа рабочих отзовется на его остроту дружным смехом. Но только теперь он заметил суровые взгляды, устремленные на него исподлобья. Чванливая улыбка сползла с его жирных губ. Одутловатые розовые щеки побледнели. Прежде чем сказать что-нибудь еще, он смочил кончиком, языка пересохшие губы.

- Ну, что там у вас? Говорите же! Или у всех вас языки поприлипали к гортани? Некому высказаться? Тогда привели бы уж лучше сюда и остальных людей с, промысла.

- Не беспокойтесь, господин управляющий. Сюда, конечно, пришли не все. Но не думайте, что остальные тартают нефть вашего хозяина. Предателей среди нас нет...

Вдруг за спиной Ханлара Абузарбек заметил усатого 'бурового мастера.

- Ну, Ханлар Сафаралиев - это еще, куда ни шло! - съязвил он. - Он не хочет кушать плов вместе с беками, чтобы не запачкать усов в масле. Но ты зачем приплелся сюда, мастер Тапдык? Тебе что здесь надо? Получаешь жалованья почти столько же, сколько я. Неужели тебе мало?

Тапдык был искусным буровым мастером и своей порядочностью снискал любовь и уважение рабочих. Он и в самом деле хорошо зарабатывал. Совсем недавно, когда из пробуренной им скважины ударил мощный фонтан нефти, Абузарбек, вызвав Тапдыка к себе, вручил наградные и тут же сказал:

- Хозяин доволен тобой, Тапдык. Возьми деньги. Это тебе бешкеш от хозяина.

Поиняв двадцать сторублевых кредиток, мастер акку-оатно согнул их вдвое, положил в карман и, не говоря ни слова, вышел. Эти деньги находились теперь в кассе взаимопомощи нафталанских рабочих. Если забастовка затянется, будет, чем помочь нуждающимся.

Больше всего поразило Абузарбека то, что настоящий буровой мастер оказался заодно с забастовщиками-голодранцами.

- И ты туда же! - укоризненно продолжал он, обращаясь к Тапдыку. Впрочем, удивляться нечему. Испокон века человек был неблагодарным существом. Мне говорили, что ты оказался заодно с "товарищами", но я не поверил. Теперь уже приходится верить... Ты что, вздумал вытеснить хозяина и сесть на его место?

В волнении управляющий достал из серебряного портсигара папиросу, закурил и облокотился на перила балкона, увитого плющом. А буровой мастер сосредоточенно ковырял носком своего огромного сапога булыжник, будто счищал прилипшую грязь. Видимо, у него не было охоты отвечать Абузарбеку.

Грубый тон Абузарбека разозлил Ханлара. Он порывисто шагнул вперед.

- Абузарбек! - сказал он. - Мастер Тапдык старше вас, по крайней мере, лет на двадцать. Хотя бы из уважения к его летам вам следует быть повежливее...

Папироса выпала из рук Абузарбека. - Послушай, ты! - заорал он. - Не тебе, карабахскому бродяге, учить меня!

По толпе прошел глухой рокот. Кто-то вскрикнул:

- Сам ты бродяга!

Боясь, что толпа сейчас же бросится на расправу, управляющий попятился назад. Ханлар поднял руку и призвал товарищей к спокойствию. Он снова обратился к Абузарбеку:

- Не затем мы пришли сюда, управляющий, чтобы учить наглых невежд вежливому обращению с людьми!

- Для чего бы вы ни пришли, незачем было приводить такое полчище! пробормотал управляющий. Рука, которой он показывал на толпу, тряслась, - Уж не собрался ли ты пролить кровь ни в чем не повинного человека?

Шаркая подошвами по истертому цементному полу балкона, Абузарбек бросился к себе в кабинет. Произошло замешательство.

- Почему ты ему не ответил, уста? Этот наглец наговорил столько грубостей, а ты ни слова в ответ!

Тапдык задумался и провел рукой в воздухе, как будто отмахивался от слов Абузарбека, как от назойливой мухи.

- Эх, сынок, отвечать надо человеку, а этому... Ему ли скажешь слово или камню - все равно... Сила богачей вон в тех нефтяных скважинах. Запрут промысла - и силе их конец... Стоит только нефтеналивным судам отчалить от пристани пустыми - хозяева сами придут кланяться тебе в нога...

Однако наивный ответ мастера не удовлетворил Хан-лара.

- Но они должны знать о наших требованиях? -спросил он.

- Узнают! Сами придут к нам. Тогда-то мы и выложим всё. Наверно, Абузарбек побежал вызывать казаков. Подлый трус! Во время всеобщей стачки он без охраны и носу не смел показывать на улицу.

Все громче раздавались голоса взбудораженных людей:

- Казаков? Пусть вызывает!..

. - Сам же раскается!.. Пожалеет об этом!... - Не поможет ему и раскаяние!

- Эта сволочь нам не страшна!

- Давайте всыплем ему еще до прихода казаков! Абузарбек снова показался на балконе.

- Эй, люди! Я не могу говорить с такой оравой! Пошлите своих представителей. Пусть скажут, чего вы хотите.

На миг стало тихо. Ханлар, мастер Тапдык, а за ними еще двое рабочих поднялись на балкон.

- Пройдите в кабинет, - и Абузарбек указал жестом на дверь.

- Зачем? Пусть все слышат наш разговор! - ответил спокойно Ханлар. - Я изложу требования рабочих тут же, на балконе...

Абузарбек успел уже связаться по телефону с хозяином и попросить у него разрешения вызвать конных стражников. Но хозяин не советовал злить рабочих. "Пригласи к себе представителей, - сказал он по телефону, - поговори и узнай, чего хотят. Ну, подкинь чег, о-нибудь главарям, постарайся подкинуть!".

Поэтому Абузарбек и старался залучить представителей в кабинет и поговорить с ними с глазу на глаз. От прежней заносчивости у него как будто не осталось и следа.

- Зачем же здесь стоять, душа моя? - уговаривал он Ханлара. - Здесь шум, крик. Пожалуйте в комнату. Какая вам разница? Выйдете потом и расскажете товарищам.

Ханлар прекрасно понимал маневр Абузарбека и решил не поддаваться на его уловки.

- Шум, говорите вы? - отозвался он. - Ладно, я утихомирю народ, и мы побеседуем здесь, на балконе. Уединяться в кабинете нам нечего. Не раз мы там, у вас, бывали, да уходили, не добившись толку.

Абузарбек настаивал на своем. Он то направлялся к двери, то оборачивался назад и, идя боком, словно танцуя, снова звал Ханлара и его товарищей в кабинет.

- Входите, входите! Ну, чего стали?

Ханлар обернулся к товарищам и высоко поднял руку.

- Потише, ребята!

Гул стал постепенно стихать. Рабочие подошли к балкону и стали тесным кольцом.

Они с любопытством смотрели на Абузарбека. Ханлар сказал иронически:

- Видите, господин управляющий? Народ молчит и дожидается вас. Нет необходимости нам уединяться.

Абузарбек нехотя согласился.

Ханлар вынул из нагрудного кармана парусиновой рубахи аккуратно сложенный лист. Зажмурившись, Абузарбек отвернулся. Он думал, что сейчас. Ханлар развернет этот длинный лист и начнет читать во весь голос. Но тот знал требования наизусть.

- Первое - сегодня же удалить приказчика Джафа-ра! Он избивает тарталыциков. Хватит ему измываться над рабочими.

- Прогнать, прогнать его! Вон его! - раздались голоса.

- Наше второе требование: уволенных с работы Васильева, Спиридонова и... - Ханлар запнулся, но ему сейчас же подсказали: "Кожевникова". - Да, Кожевникова! Эти рабочие должны быть восстановлены, и им надо заплатить жалованье за дни вынужденного безделья. Абузарбек вспыхнул:

- Неужели в тебе нет ни капли национального чувства? На черта тебе сдались эти белобрысые русские? Я уволил чужаков для того... чтобы вам было просторнее...

Впервые за все время разговора с управляющим Ханлар не смог сдержать себя. Он вспылил и прервал Абузарбека:

- Не кривите душой, господин управляющий! Нам не тесно рядом с русскими рабочими, вы это знаете. И не из-за нас, азербайджанцев, вы уволили русских, а потому, что они были зачинщиками забастовки в прошлом месяце, вы и решили избавиться от них. А мы требуем, чтобы всех троих русских рабочих вернули на работу.

Ханлар оглянулся на товарищей, словно ждал поддержки.

- -Вернуть, вернуть русских! - загудела толпа. Абузарбек тупо глядел на рабочих.

- Слышите, господин управляющий? - с чувством превосходства посмотрел на него Ханлар Сафаралиев. - Здесь мы почти все азербайджанцы. И мы вам прямо говорим: хотим идти рука об руку с нашими русскими товарищами!

- Я доложу хозяину, - начал было тянуть Абузарбек.

Но из толпы раздалось:

-Чего там зря болтать? Вернуть на работу - и все!..

Мастер Тапдык шепнул на ухо Ханлару:

- Не забудь про Иванова.

- Как раз о нем и собираюсь сказать. - И Ханлар предъявил управляющему третье требование: - А вот Иванова надо выгнать с промысла!

Среди рабочих пронесся общий одобрительный шум, Все что-то говорили, кричали, размахивая руками.

- Выгнать вон!

- Долой доносчика!

- Таким не место на промысле!

- Шпион!

- Вон его!

Грозный рев толпы испугал Абузарбека. Он засуетился, будто искал, куда бы скрыться. Он съежился и, когда шум немного улегся, прошептал, глядя то на суровых рабочих, то на Ханлара:

- Не понимаю... Сами же говорите, что русские - ваши братья, и сами же... Чем он провинился, этот бедняга Иванов?

На слегка припухлых губах Ханлара промелькнула улыбка.

- А ведь только что вы прямо-таки захлебывались от возмущения, когда говорили, что у нас нет национального чувства. И как же вы быстро забыли, о чем говорили сами! Вас, видно, не столько интересует нация, сколько хозяйская выгода. Иванов - доносчик, провокатор. Он сеет раздор между нами и русскими. Всюду и везде он старается разобщать рабочих. Он черносотенец!

Казалось, толпа только и ждала сигнала. Если бы Ханлар сказал хоть одно слово, все ринулись бы вперед и растерзали Абузарбека.

- Долой доносчика Иванова! - крикнул Ханлар-Сафаралиев.

И его поддержали десятки голосов:

- Долой! Долой!..

Ханлар поднял над головой листок.

- Здесь записаны все наши требования. Надо застраховать жизнь бурильщиков, увеличить количество вечерних курсов...

- Не торопись так, Ханлар! Пусть управляющий узнает обо всем по порядку, - схватил за рукав Ханлара мастер Тапдык. - Куда спешишь?

Ханлар протянул лист Абузарбеку:

- Возьмите, а то забудете! И знайте, что, если хоть одно из этих требований не будет выполнено, никто из нас не выйдет на работу! Мы ждем ответа!

Дрожащими руками Абузарбек принял листок и пробежал его глазами.

- А чего же ты промолчал о последнем пункте: "Увеличить жалованье на двадцать процентов"?.. Ничего себе пункт! И вам не жаль хозяина? Один росчерк пера Ханлара - и у хозяина нет двух миллионов рублей в месяц!

- Не принимайте нас за дураков! - рассердился Ханлар. - Жалейте хозяина сами, если вам его жаль. Мы требуем только маленькую долю того, что сами своим трудом даем хозяину. Каждый день нашей работы на промысле приносит ему столько дохода, что... - Ханлар не договорил. - Ну, и что вы ответите нам?

- Да кто я такой? - заявил управляющий. - Лошадь побольше осла, а побольше лошади - верблюд. Схожу к хозяину, доложу о ваших требованиях. Пусть сам и решает.

- Нам-то, собственно, не к спеху, - степенно вмешался мастер Тапдык. Но лучше бы вам позвонить ему сразу же. Только смотрите, конных казаков не вызывайте! Вам же будет хуже. Постарайтесь уломать хозяина, пусть особенно не упирается. Захочет обдумать наши требования, пожалуйста! А мы покамест разойдемся по домам.

Спокойный и уверенный тон мастера смутил управляющего. Он почувствовал, что почва уплывает из-под его ног: Не трудно было догадаться, что рабочие промысла будут упрямо дожидаться ответа хозяина и вряд ли соберут хоть ведро нефти, пока не будут приняты и удовлетворены их требования.

Да, Абузарбек находился между двух огней. В самом деле, с какой приятной новостью приходилось идти к хозяину! Главарей прибрать к рукам управляющему не удалось, а о том, чтобы подкупить их, не могло быть и речи...

Растерянный Абузарбек смотрел на Ханлара, потом перевел взгляд на стоящих рядом рабочих представителей. И сразу изменил тон:

- Я сейчас ничего не могу вам ответить. Вернитесь на свои места, приступите к работе, а я тем временем побегу к хозяину. - Заносчивость управляющего как рукой сняло, в голосе зазвучала мольба. - Посочувствуйте мне. Я ведь человек подневольный. У меня семья, дети...

- Ты смотри, как плутует, а! Ну и лиса! - тихонько сказал Ханлар буровому мастеру.

Он предложил:

- Товарищи! Дадим управляющему срок до завтра. Пусть подумают вместе с хозяином. А теперь - по домам. Только уговор - на промысел ни ногой. Пошли!

В тот же день забастовали и рабочие механических мастерских общества Нафталан на Биби-Эйбате. Задрожал и запел на высоких нотах гудок. Услышав его неурочный зов, рабочие высыпали наружу. На шум выбежал и директор мастерских. Узнав в чем дело, он сразу же позвонил всем членам правления общества и сообщил:

- Забастовка! Наши рабочие тоже примкнули к промысловым. Выставили те же требования!..

Члены правления растерялись. До сих пор в мастерских как будто было все спокойно, о забастовке никто не заикался. Рабочие механических мастерских были поставлены в лучшие условия, чем амшара на промыслах. Такое положение было на руку хозяевам, и они ловко играли на этом искусственном разделении рабочих. А теперь выходило, что токари, слесари, электрики выступили заодно с бурильщиками, тарталыциками, чернорабочими. Такое единство всех нефтяников было для акционеров совершенно неожиданным и устрашающим явлением.

Они быстро собрались, чтобы обсудить положение, и решили, что конфликт надо уладить немедленно. Для переговоров с рабочими правление уполномочило Муртазу Мухтарова. О, он умел заключать всякие сделки!

- Ты скорее, чем мы, найдешь с рабочими общий язык, - не без ехидства сказали ему, намекая на "плебейское", рабочее происхождение Мухтарова. Он должен был встретиться с главарями забастовки и поскорее договориться с ними.

В молодости Мухтаров действительно был буровым мастером. Он не проходил никакой специальной школы, но техникой бурения владел отлично. Наделенный от природы недюжинным талантом, он нередко, опираясь на собственный опыт, на практике опровергал доводы и положения-ученых инженеров. Инженеры уклонялись от споров с ним, боялись быть битыми.

Миллионеры бакинцы, вроде Тагиева, теснимые более мощными промышленниками, распродавали принадлежащие им нефтяные месторождения и обзаводились потихоньку другими, более мелкими предприятиями. В противоположность им, дальновидный Мухтаров обеими руками ухватился за "черное золото" и ввязался в ожесточенную борьбу с конкурентами. Теперь, будучи обладателем миллионов, он редко упускал случай похвастаться тем, что свой жизненный путь начал с простого бурового мастера.

- Все состояние я нажил благодаря вот этому, - он совал, чуть ли не в лицо собеседнику грубые, широкие руки мастерового, - и этому, - стучал он пальцем по черепной коробке. - И может ли кто-нибудь сказать, что Муртаза Мухтаров приобрел хоть одну копейку нечестно? А?

Мухтаров очень гордился собой. Еще бы! Его трехэтажный особняк в готическом стиле, с карнизом, увенчанным фигурой средневекового рыцаря, был одним из самых пышных зданий в Баку.

Муртаза Мухтаров вел большую игру. Сдержанный, умеющий владеть собой, он внешне поддерживал самые дружеские отношения с другими нефтепромышленника-ии, а исподтишка конкурировал с ними, уверенно прибирал к рукам промыслы своих обанкротившихся противников. Таким путем из года в год приумножались мухтаровские богатства. С годами его упорство возрастало. Он уже дерзко мечтал о том, чтобы стать таким же "некоронованным королем", как Форд, но не автомобильным, а нефтяным. Талант изобретателя во многом способствовал процветанию его дел. Стараясь делать поменьше затрат на новые скважины, он сосредоточил усилия на том, чтобы добиться большей скорости бурения и снижения накладных расходов.

После горячих споров стачечный комитет решил встретиться с владельцем промысла. И когда Ханлар Сафаралиев во главе группы рабочих входил в кабинет управляющего, где должны были вестись переговоры, Мухтаров поднялся с мягкого кресла и запросто шагнул ему навстречу.

- Вот это по-моему! Будь первым, даже если идешь в ад! - с этими словами он потряс руку Ханлара. - По совести говоря, друг, ты меня обрадовал. Значит, руководишь забастовкой? Молодчина! Ну, проходите, садитесь, пожалуйста!

Абузарбек, стоявший в стороне, у письменного стола, молчал. Рабочие тоже не решались садиться.

- Нет, так не годится, - весело запротестовал Мухтаров. - Если хотите договориться до чего-нибудь, так не будем торопиться. А серьезные дела на ходу не делаются. Садитесь!

Ханлар пододвинул стул и сел. Уселись и остальные члены стачечного комитета. Мухтаров начал издалека.

- Ханлар, приятель, пойми ты меня, -сказал он. - Я человек простой, люблю рабочих, как родных братьев. А почему мне их не любить? Кто я такой? Я сам вчерашний рабочий. Сегодня повезло мне, а завтра повезет тебе.

Члены комитета переглянулись. На живом, выразительном лице Ханлара промелькнула усмешка. Мухтаров заметил ее, но не подал виду. Он спросил спокойно и уверенно:

- Ну, скажите, чем мы вас обидели?

- Абузарбек знает наши требования, - заметил один из рабочих.

- Мы только добавили к своим требованиям еще один пункт, - вставил Ханлар.

- Что это еще за пункт? - поторопился узнать Абузарбек.

- А это пункт о том, - ответил Ханлар, глядя прямо в глаза управляющему, - чтобы Абузарбек, который провокационно сеет национальную рознь среди рабочих, был уволен со своей должности!

- Меня? Уволить? - переспросил Абузарбек. Видя, что управляющий начинает горячиться, Мухтаров жестом попросил его сесть. Едва сдерживая себя, Абузарбек отошел в сторону и плюхнулся на стул, стоявший у стены. Резким движением, вытащив из портсигара папиросу, он с ожесточением закурил.

Мухтаров пристально поглядел на Ханлара. Он не верил своим глазам. И в самом деле было чему удивляться! Совсем еще молодой человек, Ханлар сидел так непринужденно и независимо, словно владел, по крайней мере, половиной капиталов общества Нафталан. Выходец из заброшенной где-то в глуши Карабаха горной деревни, которую он покинул в поисках работы и куска хлеба, Ханлар сидел теперь перед самим Мухтаровым, закинув ногу за ногу, и говорил с ним, как равный с равным.

Разумеется, это не могло не поражать.

Однако миллионер даже не подал виду, что внимательно оценивает Ханлара.

Какими же духовными богатствами располагал этот простой рабочий, чтобы так смело вести себя?

"Но ты, голубчик, будешь работать на нас, - поду' мал Мухтаров про Ханлара. - Затаишь злобу, смиришься и будешь работать"

Мухтаров пытался внушить представителям рабочих, что конфликт с администрацией промысла возник из пустого недоразумения и, следовательно, будет быстро улажен.

- Где ваши требования? Дайте мне хоть взглянуть в них! Может быть, и незачем говорить о них так долго.

Абузарбек вынул из кармана измятый лист бумаги, развернул его и разгладил ребром ладони.

- Пожалуйста, - со злостью сказал он. - Еще немного - и они потребуют, чтобы мы переженили холостых и оплатили их свадебные расходы...

- Ну что ж, они и на то имеют право! - заметил Мухтаров и стал изучать и обдумывать требования, записанные на листочке. Потом он спросил у Ханлара: - Стало быть, если мы примем эти условия, завтра же все выйдут на работу? Так?

- Выйдут! Обязательно! - даже не посоветовавшись между собою, ответили члены стачечного комитета.

Только Ханлар Сафаралиев молчал, задумчиво глядя на хозяина.

- Я спрашиваю у него, - показал Мухтаров пальцем на Ханлара и смерил остальных рабочих недовольным взглядом. - Вот, скажем, промыслом, владеют трое, но они послали к вам меня. А вашим уполномоченным является Ханлар. Пусть он и скажет: начнут ли с завтрашнего дня работу все нефтяники, если мы удовлетворим эти требования?

Ханлар все еще раздумывал. Он старался разгадать замысел Мухтарова. Ханлар догадывался, что Мухтаров, лавируя сейчас, может согласиться выполнить все требования рабочих и даже отстранить Абузарбека, но потом найдет способ не только свести к нулю все эти уступки, но и отомстит за них с лихвой. Слишком что-то легко и быстро Мухтаров стремится закончить разговор...

- Ну! - воскликнул Мухтаров и протянул Ханлару листок. - Я согласен. Ну, припиши и этот пункт - об увольнении Абузарбека. Отныне он больше не управляет промыслом. Может быть, у вас есть еще какое желание?

Члены комитета, которые так обрадовались, что переговоры идут успешно, заметили, как колеблется и сосредоточенно думает Ханлар, и с опаской переглянулись. Наконец Ханлар встал.

- Я тоже согласен! - ответил он. - Но пусть сначала распишутся члены правления, а мы распишемся после...

- Если так, давай руку, Ханлар. Договорились!

- Да, договорились! - все еще задумчиво ответил Ханлар и протянул руку.

Абузарбек стоял ни жив, ни мертв. Мухтаров, даже не взглянув на него, вышел из конторы. Рабочие тоже вышли из комнаты, прошли по коридору. И только на улице Ханлар сказал:

- По правде говоря, ребята, у меня закралось сомнение. Быть Мухтаровым и так легко пойти на уступки? Боюсь, лиса что-то задумала! Будьте осторожны, друзья! Недаром говорится: "С собакой дружи, но палки из рук не выпускай".

Мухтаров вызвал Абузарбека к себе домой. И как только управляющий вошел, схватил обеими руками его плечи и сильно встряхнул. А сила у Мухтарова была немалая. У Абузарбека даже кости хрустнули. Испуганный такой странной встречей и гневом, горевший в глазах хозяина, Абузарбек вырвался из его рук и попятился назад.

- Я, душа моя, не знал, что ты такой дурак! - хрипло закричал Мухтаров. - И как ты мог до сих пор держать на промысле этих смутьянов? Почему ты вовремя не позаботился о том, чтобы и духу их не было поблизости? Кто он такой, этот мальчишка Ханлар, чтобы позволить себе диктовать мне свои условия и вдобавок так нагло себя вести?

"Нет, хозяин в своем уме", - сразу же успокоился Абузарбек и, позабыв о боли в плечах, виновато и угодливо покачал головой.

- Это мое упущение, Муртаза-ага, - ответил он. Но что я мог сделать? Этот Ханлар на промысле первый человек...

- Губернатор Накашидзе знал бы, что делать с такими, как Ханлар! - не унимался Мухтаров. - Мог бы у него поучиться. Он всем нам преподал урок, как нужно расправляться с бунтовщиками...

У Абузарбека свежи были в памяти кровавые события пятого года, но он не понимал, к чему клонит Мухтаров, и молчал, мигая короткими ресницами.

- Как Накашидзе подавил революцию, какими средствами? - настойчиво спрашивал Мухтаров. - Не догадываешься, не знаешь? В таком случае ты не только в управляющие, но и в пастухи не годишься!

- Муртаза-ага, - взмолился Абузарбек, - Накашидзе подавил революцию в Баку, это верно. Он казнил и вешал... Но сам расплатился за это. Ведь красные убили его...

Хозяин так свирепо посмотрел, что Абузарбек окаменел. Нет, видно, он все еще не пришел в себя после пережитого унижения, поэтому утратил способность понимать хозяина с полуслова.

Мухтаров заорал в ярости:

- Крови, душа моя, требуется, крови! Надо выпустить кое-кому кровь! А если не ты их, так они тебя уничтожат! Понял? Красные, красные... передразнил он Абузарбека.

Абузарбек растерянно замигал глазами. Вид у него был жалкий, как у ягненка, над которым занесли нож.

- Но как же быть, Муртаза-ага? - спросил Абузарбек. - Ведь бунтовщиков не один, не два. Как я могу с ними расправиться?

Мухтаров пожал плечами. Он больше не сдерживал себя и решил сказать то, о чем следовало догадаться самому Абузарбеку.

- А за что же я плачу тебе жалованье? Учить тебя, как малого ребенка? Неужели ты не понимаешь, что если сейчас не пустить рабочему кровь, он сядет нам прямо на шею!

- Но я, Муртаза-ага, с самого утра просил вас вызвать казаков? Вы же сами не согласились! - удивился Абузарбек.

- Да, не согласился. А почему? Дошло уже до тогэ, что на один выстрел казаков рабочие могли ответить десятью выстрелами. Ты знаешь об этом?

- Но у них ведь нет оружия!

Мухтаров окончательно потерял самообладание.

- Ну что ты за человек? Послушай, кто больше знает: ты или жандармское управление?

На лбу у Абузарбека выступил холодный пот.

- Если жандармы боятся рабочих, то, что могу сделать я? Я даже пистолет никогда не держал в руках.

- Нужно будет, так возьмешь! - жестко заметил Мухтаров. - Если бы ты вовремя убрал Ханлара, оя сегодня не встал бы против тебя. Или опять не понял? Сегодня надо убрать Ханлара, завтра... - Мухтаров заскрежетал зубами и долгим немигающим взглядоя посмотрел на управляющего. - Завтра, если понадобится, другого...

Абузарбек задумался: хозяин говорит дело!

- Ну, иди, - распорядился хозяин, - медлить нельзя! Завтра может быть уже поздно!

Когда Абузарбек вышел от Мухтарова, на город уже спустилась душная ночь. Тяжелые тучи затянули небо.

О встрече рабочих представителей с Мухтаровыя Азизбеков узнал от самого Ханлара. "Молодец!" - похвалил он. Они встретились на спектакле, который давала труппа азербайджанских актеров для рабочих промыслов общества Нафталан. Ставили классическую комедню Мирза Фатали Ахундова "Хаджи Кара". Ханлар страстно любил театр и старался помогать актерам, распространяя билеты среди рабочих, и если было нужно, сам выступал в эпизодических ролях. Ему довелось побывать в местах, которые описаны в комедии. Он был хорошо знаком с побережьем Аракса и городом Агджа-беди, знал контрабандистов, орудовавших в этих местах, и стремящихся к легкой наживе промотавшихся жадных карабахских беков. Ханлар поражался проницательности Мирзы Фатали Ахундова, когда сравнивал героев пьесы с людьми, встречавшимися ему в жизни. "Можно подумать, что Сафтарбека он списал прямо с беков нашей деревни... А Хаджи Кара - точная копия мануфактурщика Мамеда из Корягина!" - восхищался Ханлар.

Возле одноэтажного домика, где должен был состояться спектакль, с вечера прохаживался обеспокоенный околоточный надзиратель. Он уже знал, что на нафталанском промысле началась забастовка, и скопление рабочих в клубе его тревожило.

- Как бы околоточный не разогнал публику! - выразил свои опасения руководитель труппы.

- Не посмеет. Побоится войти в помещение, - попытался успокоить его Ханлар.

Но рьяный служака оказался смелее, чем можно было предположить. Стуча тяжелыми сапогами, околоточный, не заходя в зрительный зал, прошел прямо за кулисы.

- Кто тут старшой? - спросил он зычным басом и, еще не получив ответа, с поразившей Ханлара стремительностью внезапно четко щелкнул каблуками и, вытянувшись в струнку, поднес руку к козырьку. - Так что извините, ваше благородие! - рявкнул надзиратель. - Не мог знать, что вы изволите тут находиться. Боялся, как бы не выкинули чего недозволенного. Будто дают представление, а на самом деле, смотришь...

Ханлар взглянул на человека, перед которым вытянулся околоточный, и обомлел. В мундире и гриме стоял актер, исполнявший в спектакле роль уездного начальника. Заложив руку за спину, он строго смотрел из-под насупленных бровей на околоточного. Толпящиеся на сцене остальные исполнители, суфлер, режиссер, который выскочил сюда, собираясь наброситься на гримера за неудачно подобранную для Хаджи бороду, как по команде, обернулись и с опасливым любопытством уставились на актера, одетого в офицерский мундир.

- Ты братец, ступай. Я сам пробуду здесь до конца представления.

Отдав честь, и ловко повернувшись на каблуках, околоточный зашагал прочь.

Едва заперли за ним дверь, как все актеры залились неудержимым смехом. Хохотал и Ханлар, звонко хлопая ладонью о ладонь.

Пора уже было поднять занавес, но актеры все еще не унимались. Они покатывались со смеху, глядя, как "уездный начальник" строит уморительные свирепые рожи.

- Господа! - говорил он важно, - вам надлежит смешить уважаемых зрителей, а вы...

Еле подавив разбиравший его смех, Ханлар прошел в зрительный зал и уселся рядом с Азизбековым. В скромной, застегнутой на все пуговицы полотняной косоворотке и черных полосатых брюках, Мешади мало чем отличался от просто одетой публики.

Ханлар шопотом рассказал ему, что случилось за кулисами. Мешадибек захохотал, как мальчик.

- Давно я так не смеялся, - сказал он, успокоившись. - Значит, так и сказал: "Ты ступай, я сам здесь побуду"?..

- Да, ничуть не растерялся, - восхищался Ханлар. - О, это смелый и умный человек! - заметил Азизбеков про актера. - Ну, а как остальные, не выдали товарища?

- Нет, конечно, нет. Встреча с начальником так ошеломила беднягу околоточного, что он и не посмотрел ни на кого. Дрожал, как гоголевский городничий перед Хлестаковым.

Началось представление. Тесная и бедно убранная сцена, простенькие декорации и поношенные костюмы, казалось, мало способствовали успеху театра, но зрители всех этих недостатков не замечали - так были захвачены игрой. Играли актеры талантливо, с увлечением, просто, естественно, легко. Особенно отличался в роли Хаджи известный комик Джангир Зейналов. Весь зал восторженно аплодировал ему. И Азизбеков аплодировал вместе со всеми.

Азизбеков и Ханлар, сидя рядом, наслаждались и блестящей комедией Ахундова и замечательной игрой Зейналова.

А когда в последнем действии на сцене появился "уездный начальник", то оба, вспомнив одураченного околоточного, так и покатились со смеху.

Спектакль прошел удачно. И рабочие, веселившиеся от души, и актеры, тронутые восторженным приемом, были довольны. Нередко, когда эта комедия ставилась в центре города, а не на рабочей окраине, некоторые из зрителей, видя на сцене, как в зеркале, свое изображение, приходили в ярость и швыряли в актеров тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Среди городских обывателей укоренилось глубокое убеждение, что артисты являются нарушителями всех нравственных устоев.

Азизбеков считал истинными героями талантливых азербайджанцев, поправших косные мусульманские обычаи и выбравших для себя полное огорчений и разочарований поприще театральных деятелей. Они заслуживали, по его мнению, всенародного признания.

Рукоплескания продолжали греметь.

- Почаще приезжайте к нам! Просим! Да продлит Аллах вашу жизнь! Не знать вам никогда горя! Ну и молодцы! - кричали рабочие из зала. Ханлар прошел к рампе и от имени рабочих поблагодарил артистов.

- Вы наши лучшие, самые дорогие гости! - сказал он горячо. - Вы вносите свет, радость и надежду в нашу пока еще мрачную жизнь. Вы будите и будоражите даже тех, кто спит еще беспробудным сном невежды. От души благодарим и желаем вам счастья!

Зрители стали расходиться.

Ханлар вышел из зала вместе с Азизбековым. Она вели оживленную беседу.

- Ту твердость, которую нафталановцы показали сегодня перед Мухтаровым, - говорил Азизбеков, - надо сохранить до конца. Все силы надо употребить на то, чтобы объяснить положение колеблющимся, вести их за собой. Учти, Ханлар, сейчас самый разгар навигации, а запасы нефти у общества на исходе. Они вынуждены идти на уступки рабочим. Другого выхода у них нет. Держитесь только дружно и крепко.

- Так мне сказал и товарищ Коба. Завтра или послезавтра, вероятно, снова удастся повидаться с ним. Я долго ждал его сегодня в столовой, но он почему-то не пришел.

- У Кобы много дел и на других промыслах. Он был занят или в Сураханах, или в Балаханах. За "Нафталан" партия меньше беспокоится: надеется на всех нас, на тебя... - Азизбеков ласково пожал руку Ханлару. - Коба хорошо отзывается о тебе, считает тебя преданным товарищем, и даже говорил, что такого, как ты, следовало бы послать от бакинских рабочих делегатом на партийный съезд.

- В самом деле? - Ханлар просиял. Его выразительное, мужественное лицо с немного озорными глазами оживилось - Ах, товарищ Азизбеков, какое было бы счастье поехать на съезд партии, увидеть Ленина! Я пожал бы ему руку и сказал: "Товарищ Ленин, по заданию партии я пойду на смерть".

- Нет, Ханлар, умирать рано! Мы находимся еще в самом начале трудного и долгого пути. Все, что мы делаем: демонстрации, забастовки, стачки, - это только подготовка к суровым и тяжелым боям. Шутка ли, разбить такую огромную государственную машину и установить диктатуру пролетариата! - И Азизбеков снова повторил: - Единство революционных рабочих! Теперь все зависит от него!

Была уже полночь, когда они расстались. Азизбеков вернулся в город, а Ханлар направился домой.

Рабочие разошлись из театра, и Ханлар шел один по темной дороге. Шаги его гулко раздавались в тишине. Он думал о разговоре с Мешади. "Единство!" Сегодня днем он убедился, какую огромную силу представляет собой сплоченная масса рабочих. "Единство, единство! Единство рабочих - до конечной победы!"

Легкий морской ветерок смягчал духоту ночи. Ханлар почувствовал приятную свежесть и пошел еще быстрее. На душе у него было радостно. "Пока что дела идут не плохо. Мухтаров согласился на уступки. Абузарбека убирают с промысла. Удалось поднять не только рабочих промысла, но и мастерских. Партийный комитет, Коба и Азизбеков похвалили нас, а ведь они не бросаются словами..."

Ханлар остановился и перевел дыхание. Было очень тихо. Местность казалась пустынной. Нигде ни огонька.

Буровые стояли. И они будут стоять завтра, послезавтра, до тех пор, пока хозяева не примут условий стачечного комитета.

Вдруг у вышки, черневшей чуть в стороне от дороги, промелькнула тень. Прошмыгнув мимо вышки, какой-то человек направился к дороге. "Неужели кто-нибудь тайком работает? - подумал возмущенно Ханлар. - Не может быть!" Он не мог в это поверить. А все же закравшееся подозрение вызвало досаду. Человек, двигавшийся в темноте, приближался.

- Кто идет? - крикнул Ханлар. Но никто не ответил.

Какое-то зловещее ощущение опасности возникло у Ханлара. Говорят, что страх иногда подбирается к сердцу даже самых смелых и отважных людей. Ханлар был не из боязливых. Но отделаться от этого неприятного ощущения холода, пробежавшего по спине, не мог. "Кто же это прячется?" - подумал он и тревожно оглянулся. Вокруг было все так же пустынно и темно. В поселке не светилось ни одно окошко. Но Ханлар чувствовал, что в темноте движутся люди.

- Эй, кто там? - крикнул в пространство Ханлар. В ответ, один за другим, раздались выстрелы. Ханлар не сразу ощутил боль. Только чуть-чуть, обожгло правую сторону груди. Оглушенный выстрелами, он замер на месте и несколько мгновений простоял неподвижно. Стрелявший залег. Ханлар едва различал на земле очертания человеческой фигуры. Он рванулся вперед, хотел вглядеться в лицо подлого труса, стрелявшего из-за угла. Ханлар не сомневался, что это приказчик Джафар, на увольнении которого настаивали рабочие. Но силы изменили Ханлару.

Стрелял действительно Джафар. Он боялся, что у Ханлара есть с собой оружие, и потому держался в отдалении. Но Ханлар был безоружен. Приказчик хорошо видел его белевшую во тьме рубаху. Подняв револьвер, он прицелился ему прямо в голову. Раздался еще выстрел с другой стороны, и пуля с легким свистом пролетела мимо уха Ханлара. "Чего же я стою?" - смутив, подумал Ханлар и пригнулся. Он успел сделать всего несколько шагов в поисках укрытия, как раздались еще два выстрела. Ханлар упал ничком и пополз к мазутной луже, едва поблескивавшей у обочины дороги. Из ран струилась кровь, и Ханлар чувствовал, что кровь заливает все его тело. Сердце гулко колотилось, потом вдруг замерло. Перед глазами замелькали зеленые круги, тошнота подступала к горлу.

Но Ханлар не стонал, не желая показывать свою слабость врагу. Превозмогая жгучую боль в груди, он жадно глотал воздух, но воздуха не хватало. Ханлар истекал кровью, и вместе с кровью уходили силы. Он лежал неподвижно. Отяжелевшие руки и ноги не слушались его, он хотел шевельнуться и не мог.

- Э... ге... гей!.. - послышалось вдруг.

Голос звучал издалека, со стороны поселка. А эти, притаившиеся в темноте у вышки, тяжело дыша, подползали все ближе и ближе...

"Окружили, гады, со всех сторон и не уйдут, пока не прикончат", - с тоской подумал Ханлар. Он шарил рукой в темноте, но даже камня поблизости не было.

Тот же голос еще раз прорезал тишину:

- Э... гей!..

Это рабочие, привлеченные шумом выстрелов, громко переговариваясь, приближались к месту происшествия. Они шли наугад, подавая изредка голоса и прислушиваясь к ночной тишине.

В уже затуманившемся сознании Ханлара блеснул луч надежды. Собрав угасающие силы, он чуть приподнял голову и, теряя сознание, крикнул:

- Сюда!.. Сюда!...

Один из подбежавших рабочих чиркнул спичкой и нагнулся над окровавленным Ханларом. Двое осторожно перевернули его лицом кверху, а третий зажег еще одну спичку.

- Ханлар! Это Ханлар!

- Он жив еще, - шопотом сказал один из рабочих, приложив ухо к груди раненого и вслушиваясь в слабое биение сердца. - Давайте, ребята, скорее...

- Ух, подлецы! - с ненавистью произнес рабочий, прибежавший впопыхах в одном белье. - В темноте

убивают из-за угла, подлецы! Ну, Абузарбек, попил рабочей крови, как бы не захлебнулся ею!..

Товарищи осторожно подняли Ханлара. Не прошло и получаса, как все в поселке узнали о том, что Ханлар ранен. Встревоженные рабочие толпами устремились к больнице. Вскоре стало известно, что, очнувшись, Ханлар назвал имя одного из злодеев.

- Джафар! Я узнал его. Остальных не разглядел. Очень темно было...

Азизбеков узнал о происшествии на следующее утро и сейчас же приехал в больницу.

- Раненого обязательно нужно спасти, во что бы то ни стало! взволнованно сказал он врачу.

Тот беспомощно развел руками.

- Господин Азизбеков, порой и медицина бывает бессильна. Можно только удивляться исключительной живучести натуры... Другой на его месте давно лежал бы в гробу.

Азизбеков долго стоял у больничной койки, смотрел на неподвижного Ханлара и вспоминал, каким веселым он был вчера, когда они расставались после спектакля.

Ханлар еле пошевелил губами.

- Жаль... - медленно проговорил он, - приходится расставаться с вами... - И попросил: - Пожалуйста, вызовите отца из деревни. Давно не видал старика.

Азизбеков все еще не терял надежды на выздоровление Ханлара.

- Ты будешь жить, дружище! Мы еще поработаем с тобой... - Нагнувшись, он поцеловал Ханлара в побледневшие губы и, чтобы скрыть волнение, отвернулся. Медленным шагом вышел из палаты.

Азизбеков застал Алешу Джапаридзе в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Никогда еще он не видел Алешу таким пасмурным и угрюмым.

- Послал человека в больницу узнать, как Ханлар, - с трудом, как бы нехотя выговаривая слова, сказал Алеша и взглянул на часы. - Скоро должен вернуться.

- Я был у него утром, - сообщил Азизбеков. - Очень большая потеря крови.

Столовая помещалась в низеньком и невзрачной одноэтажном здании. Все три окна" длинного зала с цементным полом выходили на улицу. От табачного дыма и толстого слоя насевшей уличной пыли шторы выглядели рыжевато-серыми. Пол был усеян окурками и клочками бумаги. Но чисто вытертая голубая клеенка, покрывавшая маленькие квадратные столики, блестела. Посуда тоже содержалась в образцовой чистоте. Тарелки мылись в горячей воде и тщательно вытирались, потускневшие вилки и ножи были начищены песком.

Избалованные конторщики и инженеры, обычно ездившие обедать в город, а тем более завсегдатаи роскошных ресторанов и кафе никогда не ступали сюда ногой. Посторонних здесь не бывало, и никто не стремился их сюда приманить. Все было рассчитано на самого непритязательного посетителя.

В этом помещении проводились рабочие собрания. Полиция это знала. Она знала и о том, что именно здесь встречаются члены подпольной большевистской организации, но сыщикам ни разу не удалось кого-нибудь накрыть. Рабочие умело вели наблюдение за прилегающими улицами. У них была четкая сигнализация.

Обычно, - если в столовой назначалась какая-нибудь встреча, наблюдатели, заняв посты в трех-четырех местах, свободно обозревали всю округу на расстояние почти километра от входа в столовую. Они подавали знаки зажженными папиросами, или носовыми платками, или нарочитым покашливанием, и, как бы ни торопились полицейские, подпольщики всегда успевали скрыться через черный ход в лабиринт глухих переулков рабочего поселка. Полицию встречали недоумевающие взгляды рабочих, потягивающих пиво, усиленно дымящих самокрутками и покрикивающих на нерасторопного буфетчика.

Азизбеков вошел со двора. Вместе с Алешей Джапаридзе они подошли к столу, стоявшему в углу, и Азизбеков сразу же попросил бутылку лимонаду.

- Только холодного, - сказал он. - Жара на улице адская.

Буфетчик торопливо ответил:

- Лимонад холодный, с утра на льду, - и движением бровей указал на русского рабочего, сидевшего у крайнего окна и сосредоточенно смотревшего на улицу. - Одну минутку. Садитесь, пожалуйста.

Азизбеков уселся напротив Джапаридзе. Буфетчик подал бутылку и два стакана. Рабочий, сидевший в конце зала, должен был все время смотреть в окно. Не отрываясь, он следил за наблюдателем, который прохаживался на улице. В случае опасности этот рабочий должен был обернуться лицом к залу, и это означало бы, что приближается полиция.

- Неужели у тебя только одна бутылка лимонаду? - спросил буфетчика Азизбеков.

- Нет, что вы, более чем достаточно. Сегодня четверг, и я жду много посетителей.

Значит, наблюдателей выставлено много, и Азизбеков мог спокойно беседовать с Джапаридзе. Он налил лимонаду себе и Алеше.

Стоявший за стойкой толстый буфетчик с бычьей шеей не прислушивался к их беседе. Как будто безразличный ко всему, он делал вид, что страшно утомлен, часто зевал, а на самом деле зорко следил за случайными посетителями, спрашивал, что им надо, и, чтобы скорее отвязаться от них, всем отвечал одно и то же: "Нету, пиво только что кончилось. Будет завтра!"

Улучив минуту, когда, кроме своих, в столовой никого не осталось, буфетчик на том же условном языке сообщил Азизбекову и Джапаридзе:

- Вчера вечером в поселке безобразничали хулиганы. Здорово избили двоих.

- Кого?

- Оба нафталановцы.

Азизбеков и Джапаридзе нахмурились. Услышанное ими означало, что арестовано двое из активных забастовщиков.

- Подойди поближе, - сказал Джапаридзе. - Ты узнал фамилии?

Буфетчик вернулся к стойке, достал книгу, в которую заносил фамилии должников, взглянул на последнюю страничку записей, захватив еще бутылку лимонаду, вернулся обратно и тихо шепнул:

- Один из них мастер Тапдык, а другой тартальщик Самедов.

- Хорошо, что ты сказал нам об этом, - заметил Азизбеков и, достав из кармана книжечку, записал арабскими буквами фамилии арестованных товарищей. - Придется этих тоже включить в общий список.

Буфетчик вернулся на свое место.

- Как видно, они замышляют новые провокации, намереваются такими мерами, как убийство Ханлара и аресты зачинщиков, сорвать забастовку. Это их обычный прием, - сказал задумчиво Джапаридзе. - Вчерашний буровой мастер господин Мухтаров готов сегодня установить виселицы прямо на промыслах. А ведь не так давно он твердил каждому встречному и поперечному: "Мой рабочий никогда не пойдет против меня". Иезуит!

- И в самом деле иезуит, коварный и двуличный человек! - горько усмехнулся Азизбеков. - Не иначе как он инициатор убийства Ханлара. Такие "приличные" и "гуманные" люди способны на любую подлость. Когда я читал статью Владимира Ильича "Памяти графа Гейдена", мне невольно вспомнились наши Тагиев и Мухтаров. Своими джентльменскими манерами они, как маской, прикрывают алчные стремления и волчьи аппетиты. Подобные господа душат рабочий люд даже неумолимее своих менее "цивилизованных" собратьев. Буфетчик сообщил еще одну новость: - Один из убийц Ханлара отдал богу душу. Азизбеков и Джапаридзе насторожились. - Да, да, - продолжал буфетчик, - он хотел бежать в Дагестан. Но наши ребята настигли его в пути и отправили на тот свет. А приказчик Джафар даже не выходит из дому. Знает, что с ним поступят так же, как с его приятелем. Пусть эти прохвосты знают, что мы умеем защищаться. Между прочим, полиция Джафара не трогает и не собирается трогать. Он служит в охранке. Эх!.. - вздохнул буфетчик.

- Чего же ты вздыхаешь? Вести как будто недурны. Буфетчик наклонился над столом. - Вздыхаю потому, что не будь вашего запрета, я бы по-своему расправился с этими гадами. А то вот превратился в буфетчика... Подаю лимонад... Дисциплина!

Друзья улыбнулись.

В это время в столовую вошел рабочий, посланный в больницу узнать о состоянии здоровья Ханлара. Он подошел и поздоровался с Азизбековым. Брови его были насуплены, губы дрожали.

- Как Ханлар? Что сказал врач?

Рабочий не сразу ответил. Он чувствовал себя несчастнейшим в мире человеком из-за того, что принес такую горькую весть. Потом нахмурился, сморщил лоб и сказал хмуро:

- Несколько минут назад... наш дорогой товарищ Ханлар...

Он резко махнул рукой и остановился на полуслове. Друзья переглянулись и скорбно опустили головы.

Глава двадцать вторая

В столовую стремительно вошел невысокий простоволосый человек в перехваченной узким ремнем сатиновой рубахе. Золотистые кудрявые волосы были расчесаны на косой пробор. Остановившись в дверях, он обвел присутствующих внимательным взглядом синих глаа и медленно направился к буфету.

Буфетчик еще издали приветствовал его:

- Ба, приятель! Что нового?

Азизбеков обернулся на возглас.

- Это Ваня, - шепнул он Алеше. - Наверно, знает, где Коба. - И нетерпеливо поднялся из-за стола.

Ваня подошел, поздоровался с Азизбековым и Джапаридзе и подсел к ним. Он достал из кармана коричневый с белыми полосками платок и стал вытирать разгоряченное, утомленное лицо.

- Где Коба, не знаешь? - не давая ему отдышаться, спросил Азизбеков.

- Он скоро придет. Мы были вместе, но за нами увязались ищейки. Надо было сбить их со следа. Прямо из сил выбились, пока петляли по улицам. Коба пошел ко мне переодеваться, он войдет черным ходом. Ну, ничего, сыщики наш след потеряли, но трудновато было... Ищеек... хоть пруд пруди!

- Да, полиция всех поставила на ноги, - заметил Азизбеков и пошел к буфету купить спичек.

Буфетчик удивился:

- Разве вы начали курить? Зачем вам спички?.. - Ночью на промыслах ни зги не видать, - тихо объяснил Азизбеков, - да и лужи везде, грязь... Пока сделаешь десяток шагов, весь перепачкаешься в мазуте. А сегодня, может быть, придется обойти бараки. Заменить Ханлара.

В это время, громко переговариваясь, в столовую вошла большая группа рабочих, человек в пятнадцать, а следом за ними вторая - поменьше. В помещении сразу стало шумно и оживленно. Буфетчик указал на висевшие по стенам десятилинейные керосиновые лампы.

- Смеркается, ребята, хорошо бы зажечь! - сказал он.

Двое из рабочих, помоложе, принялись зажигать лампы, Азизбеков, положив спички в карман, вернулся на свое место.

В столовой вдруг все затихли и повернулись к двери. Азизбеков увидел Сталина. Он был в серых брюках, засунутых в высокие голенища сапог, и в простой рабочей тужурке с четырьмя накладными карманами. В руках Коба держал поношенную кепку с помятым козырьком. Черные волосы, зачесанные со лба назад, непокорно падали на виски. Всегда живое и веселое лицо сегодня было угрюмым. Отросшая борода придавала ему еще больше суровости. Войдя в столовую, Коба обвел присутствующих внимательным взглядом, поздоровался, принял предложенный Ваней стул и уселся между Азизбековым и Джапаридзе.

- Нам слишком дорого обходится наша беспечность, товарищи, - сказал Коба негромко. - Но не следует впадать в уныние. Тем, кто направлял руку убийцы Ханлара, мы ответим решительным выступлением. Выстрел, произведенный в него, был направлен в рабочий класс, в партию, в нас с вами. Опасаясь открытой борьбы, враг начал прибегать к убийствам из-за угла. Мы уже посоветовались с баиловцами и пришли к единому решению: ответить на это злодеяние всеобщей забастовкой баи-ловских и биби-эйбатских рабочих двадцать четвертого и двадцать пятого сентября. Пусть похороны товарища Ханлара превратятся в мощную демонстрацию протеста всех баилово-биби-эйбатских рабочих! - Коба замолк. Потом спросил у тех, кто сидел поодаль: - Как ваше мнение, товарищи?

- Правильно! - раздались голоса с мест.

- Тогда надо действовать. И немедленно! Порешим на следующем: поручим товарищам Азизбекову и Джапаридзе подготовить на азербайджанском, русском и армянском языках прокламации и распространить среди рабочих. Пусть на всех промыслах, заводах, фабриках и предприятиях знают о нафталанском злодеянии. Для организации похорон товарища Ханлара Сафаралиева мы создадим комиссию.

В состав ее был введен и Сталин.

- Мы, - сказал он, - должны все подготовить, назначить день и час похорон. И сообщить об этом на все предприятия... Может быть, имеются другие предложения? Нет? В таком случае разойдемся, товарищи. Время дорого...

Все поднялись с мест. Только Азизбеков и Джапаридзе, будто ожидая еще чего-то, остались на месте.

- Сумеете сегодня же ночью сообщить остальным товарищам? - спросил у Азизбекова Коба.

- Сумеем, - не задумываясь ответил Азизбеков. - Пока я буду писать прокламацию, дружинники "Алого знамени" сообщат всем.

- Я ухожу, товарищи! - сказал Коба. - Встретимся завтра вечером на квартире у Вани. Приходите со стороны Первой Баиловской. Шторы на окне будут опущены.

Коба вышел первым. За ним - Алеша Джпаридзе. Последним покинул столовую Азизбеков, когда улица уже тонула в густом мраке сентябрьского вечера.

Только через час он добрался до города. Послав сынишку дворника за Асланом, Азизбеков прошел к себе в кабинет и принялся писать прокламацию от имени Биби-Эйбатского райкома РСДРП.

Глава двадцать третья

Аслан сидел дома и старательно чистил свой револьвер. Занятый делом, он, однако, настороженно прислушивался к каждому шороху и часто оглядывался на дверь - боялся внезапного появления отца. Парень знал, что если старик увидит у него револьвер, не только отнимет, но вдобавок задаст хорошую трепку.

Вечером он наведался к Смирнову спросить, нет ли чего нового, а затем побывал на берегу. Им владела теперь одна страсть - научиться хорошо грести. Не хотелось в ночь налета ударить лицом в грязь. Но лодки, которую он заприметил еще рано утром, на месте не оказалось "Куда же ее отвели?" досадовал Аслан и после тщетных поисков поплелся к пристани, которая у Девичьей башни вдается далеко в море. Он подошел к долговязому человеку с обмотанной шелковым платком головой который стоял на носу лодки и зазывал на свое суденышко любителей морского катания.

- Возьмешь меня? - спросил Аслан.

- Отчего же? Плати и садись!

- У меня нет денег.

- Тогда не обессудь!

- Ты пусти бесплатно, я буду грести за тебя.

- А я что буду делать? - возвысил голос долговязый лодочник и начал зазывать людей, только что подошедших к пристани: - Сюда! - И, заметив, что публика направляется к другой лодке, крикнул: - Не туда! Та пойдет через полчаса, а я вот-вот снимаюсь с якоря! Сюда! Сюда! Садитесь...

С другой лодки донеслась сочная ругань обманутого конкурента. Долговязый не обратил на это никакого внимания. Аслан порылся в карманах.

- Ладно, сколько тебе дать?

- У тебя ведь нет денег, сам же говорил.

- Я заплачу, но ты разреши мне самому грести. Долговязый лодочник опустил в карман полученный серебряный двугривенный и развалился на корме.

- Ладно, греби, сколько твоей душе угодно! - буркнул он. И, сложив рупором ладони, снова крикнул: - Сюда! Давайте сюда! Вы-хо-о-дим!..

Но выходить в море он не торопился. Ждал, как видно, пока лодка не набьется до отказа. Аслан сел за весла. Как назло, никто больше не подходил к пристани. Тщетно прождав еще некоторое время, долговязый снял канатную петлю с причала и, упершись ногой о пристань, оттолкнул лодку.

- Ну, в добрый час! Поехали! Давай греби! Показывай свое умение!

Аслан с трудом вытаскивал тяжелые весла из воды и енова глубоко опускал их. Он затрачивал много сил, обливался потом, а лодка почти не двигалась с места. Лодочник рассердился:

- Нет, так не пойдет! С тобой много не заработаешь. Дай-ка весла!

Греб он мастерски. Крепкие мускулы так и пружинились под тоненькой косовороткой. Лодка, послушная опытной руке, стремительно скользила по легкой ряби. Весла, как крылья птицы, легко, не поднимая брызг, взлетали вверх и, описав в воздухе дугу, разрезали воду. С каждым взмахом весел лодка делала рывок вперед и мягко скользила по воде.

- Видал? - спросил лодочник Аслана. - Знай, что хозяин не зря платит мне жалованье.

"Так... значит, лодка не его", подумал Аслан, внимательно, изучающим взглядом наблюдая за ловкимя движениями лодочника.

- Привычка, - заметил он невозмутимо.

- Привычка, ты говоришь? - обиженно сморщил лоб лодочник. - Нет, дружище, надо душу вложить в это дело. Душу! Понимаешь? Вот так! - и он снова взмахнул веслами.

Через некоторое время Аслан сел на его место. Они находились уже в открытом море, и лодка двигалась быстрее. Стало прохладнее, и пассажиры с наслаждением подставляли лица легкому морскому ветерку.

Скрывая усталость, Аслан усиленно работал веслами, но, сколько ни старался, не мог достичь той легкости, с которой греб долговязый лодочник. Сделав широкий полукруг, они повернули к берегу. -Когда лодка ударилась носом о пристань, Аслан в последний раз вытащил вэс-ла из воды и с облегчением взд'охнул. Рубаха на нем взмокла от пота.

И еще теперь, когда он сидел дома за столом и чистил револьвер, он продолжал чувствовать боль в пояснице. "Так едва ли дотянешь до Баилова, - с огорчением подумал Аслан и решил с завтрашнего дня приняться за серьезную тренировку. - Где бы только достать лодку?"

- Аслан! - вдруг услышал он детский голос.

Аслан выглянул в окно. Не заметив в темноте никого,

он спрятал вычищенный и собранный револьвер в карман и вскочил на ноги.

- Кто это меня спрашивает, мама? - спросил он, выйдя из комнаты в кухню.

В дверях показался мальчик.

- Аслан пойди-ка сюда, - позвал он. И когда Аслан вплотную подошел, мальчик тихо шепнул ему на ухо: - Дядя Мешали ждет тебя. Сказал, чтобы одной ногой был здесь, а другой там!

Обеими руками натянув папаху покрепче на голову, Аслан выскочил из дому и со всех ног бросился вниз с пригорка. Мальчик едва поспевал за ним. Спотыкаясь и падая, он бежал вдогонку за Асланом. Аслан долго стучался к Азизбековым.

- Кто там? - наконец спросила тетушка Селимназ,

высунув голову в окно.

Уличный фонарь не горел, и в темноте она не видела, кто стучится. Узнав ее по голосу, Аслан подскочил к окну.

- Добрый вечер, тетушка. Дядя Мешади дома?

- Это ты, Аслан? Сейчас открою, сынок, - ответила она.

Улица еще была полна пешеходов. Молодежь шумной ватагой возвращалась с вечерней прогулки. Кто-то тянул высоким тенором:

Печалью сердце сожжено, счастливое когда-то сердце.

Свободой гордое вчера, заботами объято сердце.

Тетушка Селимназ отперла дверь.

- Заходи, сынок, заходи, - тихо сказала она. - Мешадибек давно тебя дожидается.

Азизбеков, в расстегнутой косоворотке и с засученными по локоть рукавами, обмахиваясь газетой, как веером, прохаживался по комнате, окна которой выходили во двор. На столе стоял недопитый стакан чаю и лежало несколько листков, исписанных крупным, размашистым почерком.

Пожимая Аслану руку, Азизбеков сказал:

- Как ты ни утомлен, я не приглашу тебя сесть и не предложу стакан чаю. Сейчас дорога каждая минута. Выслушай меня внимательно. В Биби-Эйбате убили нашего друга Ханлара...

Тетушка Селимназ, стоявшая в дверях, не могла сдержаться и всплеснула руками.

- Нашего Ханлара, сынок? Этого красивого парня? Какое горе! Как же это случилось?

- Мама, я тебе все расскажу, только позже... - чуть нахмурившись, перебил ее расспросы сын.

Опечаленная Селимназ прошла в другую комнату. Все еще не выпуская руки Аслана из своей, Азизбе-ков продолжал:

- Об этом надо будет сообщить сегодня же ночью, если не всем рабочим, то по крайней мере членам партийной организации. А те, в свою очередь, пусть сообщат остальным. - Азизбеков подошел к столу, взял исписанные листки и, просматривая и перебирая их, продолжал: - А вот эти листочки надо вручить наборщику Гусейнкули. Во что бы то ни стало. Передашь на словах, чтобы этой же ночью отпечатал экземпляров шестьсот - семьсот. Рано утром они должны быть расклеены на улицах. Если Гусейнкули не окажется в типографии, забежишь к нему на дом. Отдать нужно лично ему в руки. Надо, чтобы к четырем-пяти утра были обязательно готовы. Иначе не поспеть расклеить и доставить на заводы, фабрики и промысла.

Аслан снял папаху, вложил в нее аккуратно сложенные листки и, снова нахлобучив ее на голову, заторопился к выходу.

- Не сомневайтесь, дядя Мешади, - сказал он уже на ходу. - Все будет выполнено.

Спустя несколько минут после ухода Аслана в комнате показался Рашид.

- Братец, - начал он прямо с порога, - я знаю, что ты устал. Я знаю, что не даю тебе отдохнуть. Но я вынужден...

Пошатываясь, он нетвердыми шагами подошел к двоюродному брату. Из-под разорванной шелковой рубахи виднелось голое тело. Густые волосы на голове были взлохмачены. На лице выделялись кровоподтеки.

Мешадибек подумал сначала, что Рашид, по обыкновению, пьян, но что-то такое горькое и недоумевающее было в его блуждающем взгляде, что Мешади порывисто шагнул к нему.

- Что с тобой, Рашид? Кто это так тебя разукрасил?

Рашид всхлипнул и, разом обессилев, как мешок, опустился в кресло.

Мешади ласково наклонился к нему.

- Что это, мой дорогой? Неужели тебя избили?

Рашид все еще не мог прийти в себя. То, что стряслось с ним часа два-три назад, представлялось ему кошмаром.

- Нет, не могу поверить, что это было на самом деле, с горечью говорил он. - Ужасно! Ужасно! Для чего же рождается на свет человек? Для того ли только, чтобы делать гадости, убивать, губить себе подобных? Ты всегда говорил, брат, что человек - украшение земли. Какое же это украшение? Я влюбился в девушку. Ее отец армянин. Но неужели от этого она стала хуже? И чем можно доказать, что религия Магомета лучше других религий? В чем ее преимущество?

Рашид облизал пересохшие губы. Он весь горел. Содрогаясь, он навалился грудью на стол.

- Но что случилось? - нетерпеливо спросил Мешадибек. - Кто довел тебя до такого состояния?

- Сейчас, сейчас расскажу...

Рашид с трудом приподнялся, налил из графина воды и выпил залпом весь стакан до последней капли.

- Сегодня я с утра был у нас на даче. Вдруг приезжают братья моей невесты, вваливаются в комнату, уверяют, что мой отказ жениться на их сестре даже вот на-столечко их не обидел, - Рашид показал кончик ногтя. - Будто они и сами против брака по принуждению. Словом, наговорили столько, что я в конце концов поверил и решил, что они и вправду хотят сохранить со мной добрые отношения.

Мы пообедали, выпили вина, поцеловались. Под вечер они начали уговаривать меня идти купаться. Ну и пошли... Ты помнишь, там есть у берега высокие скалы? Вот там мы и расположились. Гюльбала, старший брат, сразу разделся и бросился в море. Уплыл далеко-далеко. Только когда на берегу стало совсем пусто, Гюльбала приплыл назад. Солнце уже садилось. Я сидел на скале и ждал, пока оденется Гюльбала, чтобы вместе вернуться на дачу.

И вдруг братья набросились на меня. Зажали мне рот, поволокли к воде. Я понял, что они решили утопить меня, рвался, метался, но вырваться из их рук не мог. Кого-то из них, кажется Гюльбалу, я укусил за руку. Он даже не вскрикнул. Видно, не хотел подымать шум. Тут они повалили меня на песок, стали связывать, чтобы связанного бросить в море. Не знаю, как это мне удалось, но я вдруг вырвался и пустился бежать. Они за мной. Я схватил камень. "Подойдете хоть на шаг, - кричу, - размозжу вам головы!" - а сам бегу. Бегу и оглядываюсь. На крики из ближних дач высыпали люди. Я уж не помню, как они отстали от меня, и не знаю, куда эти негодяи делись...

Мешадибек молча слушал его, потом сказал:

- Рашид, брат мой, я же предупреждал тебя. Говорил, что это опасные люди, надо быть осторожнее с ними, держаться от них подальше! Ты чудом избежал смерти от рук этих закоснелых фанатиков.

- Верно, ты предупреждал меня. Но ведь они пришли в гости... Пришли, как мужчины...

- Гм... мужчины... Рыцари с открытым забралом... и Мешадибек насмешливо улыбнулся. - Наивный ты человек, Рашид. Хороший, но наивный. Сейчас люди придерживаются иных правил. Твой отец, например, не гнушается доносить полиции. А как он защищает свои капиталы! Ханлар мешал Мухтарову и компании грабить рабочих - Ханлара убивают из-за угла. И это теперь считается в порядке вещей. Человеческое достоинство и право втоптаны в грязь. Власти сами поощряют тех, кто режет, убивает и вешает людей.

- А что ты посоветуешь мне, братец, как мне быть? Подать жалобу?

- Кому ты будешь жаловаться? Где ты найдешь правосудие? Полиция заодно с такими негодяями. Вряд ли там забыли о тайных собраниях, которые мы устраивали у тебя на квартире, о том, что ты долгое время путал им все карты.

- Ну, а как же мне быть?

- Смотри в оба. Будь осторожен. Умей отличать друга от врага.

В комнату вошла тетушка Селимназ. Заметив кровоподтеки на лице Рашида, она вскрикнула:

- Ой!.. Что с тобой? Да перейдут на меня твои горести!..

- Братья Косалары пытались утопить его в море. Рашид насилу от них вырвался, - объяснил Мешади.

Старая, много видавшая в жизни тетушка Селимнвз все же не поверила ушам своим и переспросила:

- То есть, как утопить?

- Так, просто. Пытались связать по рукам и ногам и сбросить со скалы в море.

Растерянно глядя то на сына, то на Рашида, она как бы про себя сказала:

- Ну, а бог? Разве бог не видит, что делается на земле?

- Вот видишь, как трудно приходится честному человеку, - сказал Мешади Рашиду. - Ты не революционер, нет. Ты даже плохо разбираешься в политических вопросах. Ты добивался свободы только в одном - хотел жениться на той армянской девушке, которую любишь. Казалось бы, кому какое дело? Но... властям выгодно, чтобы армяне и азербайджанцы враждовали. Так легче можно отвлечь их от вопросов классовых, от революционной борьбы. И злые силы встали на твоем пути. А сколько же насилия и злобы встречает на своем пути тот, кто добивается истинной свободы для всех трудящихся!

Рашид собрался было уходить. Мешадибек не отпустил его.

- Не советую тебе пока выходить на улицу. Наверное, они уже в городе и, может быть, рыщут где-нибудь поблизости.

Рашид снова сел в кресло. Тетушка Селимназ пошла приготовлять ужин. Из кабинета Мешадибека донесся бой часов. Било одиннадцать.

- Рашид, - сказал Мешадибек, - в нашего товарища Ханлара Сафаралиева стреляли четыре дня назад, а убийцы все еще на свободе. Власти не только не тронули их пальцем, но, вероятно, даже наградят. Они хотят выстрелами запугать нас. Нет, не запугают!

Глава двадцать четвертая

Тетушка Селимназ была удручена сообщением о смерти Ханлара. А тут еще злодеяние, которое чуть не стоило жизни племяннику Рашиду. От волнения она выронила большое фарфоровое блюдо. И вдобавок, снимая с очага горячую кастрюлю, в которой тушились зеленые стручки фасоли, обожгла руки.

Что же это делается на свете?

Опасности подстерегали на каждом шагу ее сына и его друзей. Злой враг чинил над ними расправу. Разве тетушка Селимназ не понимала, что судьба дорогого Ме-шади неотделима от судьбы его товарищей?

Мысль о том, что когда-нибудь у нее могут отнять единственного сына, все настойчивее преследовала ее.

Машинально она разбила несколько яиц, взболтала их в чашке и залила только что снятую с огня тушеную фасоль. Растекаясь по горячим стручкам, яичная масса сразу загустела. Даже не пришлось снова ставить кастрюлю на очаг. Тетушка Селимназ взяла по полной тарелке только что приготовленного ею кушанья и пошла в столовую, но там уже никого не было.

- Где же вы? Рашид! Мешади! - позвала тетушка Селимназ и заглянула в кабинет сына.

Рашид лежал на диване. Мешади прижал палец к губам и знаком попросил мать не шуметь. Он на цыпочках прошел в столовую и плотно прикрыл за собой дверь.

- Так, бедняга, одетый и заснул, - сказал Мешади-бек. - Добился-таки дядя своего. Сам толкает родного сына к гибели!

- Эй, сынок! Вчера встретила мать Рашида. Бедняжка высохла как щепка. Все плачет... Говорит: "Нет на свете человека несчастнее меня". Была бы согласна жить в бедности, лишь бы Рашид образумился.

Мешадибек взялся за вилку, но вдруг посмотрел на часы и отодвинул тарелку.

- Что-то нет Аслана, мама, - встревоженно сказал он. - Пора бы ему уже вернуться.

- А куда ты его послал?

- Сказать товарищам о смерти Ханлара. Надо, чтобы об этом знали все.

Слова сына снова напомнили тетушке Селимназ то, о чем она думала недавно на кухне. Она сидела с печально опущенной головой.

- Мешади, сынок, - проговорила она дрожащим голосом, - не думай, что я боюсь чего-либо, но...

- Ничего не скрывай от меня, мама. Говори все, что у тебя на душе.

Тетушка Селимназ заколебалась. Не легко произнести то что давно просилось на язык, хотя она и знала, что сын действительно хочет услышать от нее всю правду.

- Я не прошу тебя навсегда свернуть с дороги, которую ты выбрал, Мешади, - сказала она после долгого молчания, - и я не собираюсь советовать тебе: "Не вмешивайся ни во что, держись в сторонке!" Но времена такие суровые, сынок!

Мешадибек давно понял, к чему клонит мать. Он поднялся из-за стола, прошел в кабинет и, постояв около окна, выходившего на улицу, вернулся обратно.

- Мама, - сказал он, - когда я был маленьким, ты рассказывала мне сказки. А теперь я хочу рассказать тебе сказку...

Не понимая, какая может быть связь между тем, что она сказала и что услышала в ответ, Селимназ удивленно посмотрела на сына.

- Фасоль стынет, сынок. Ты ведь с утра ничего не ел.

- Не хочется, мама. С той минуты, как я узнал о смерти Ханлара, не могу прийти в себя. Трудное это дело, вырастить такого верного товарища, как Ханлар. Таких, как он, среди азербайджанцев пока мало. Ты сама мне говорила, что даже льву бывает плохо, когда он одинок...

Тетушка Селимназ ухватилась за эту зацепку:

- Твоих друзей ловят поодиночке и сажают в тюрьму. Боюсь, как бы...

- Как бы я не остался один? - договорил за нее Мешадибек. - Не бойся этого, мама. Нас много, и вратам нашего движения не сдержать. Представь себе, что запрудили многоводную реку. Но вода прибывает, напор ее усиливается, она рушит все на своем пути и прокладывает себе русло. Вот мы как эта река. Могут остановить нас на год, на два, пусть на пять лет, но навсег-Д'а - не смогут.

За стеной проснулся и заплакал ребенок. Мешадибек посмотрел на часы.

- Всегда просыпается точно в это время - молока лросит! - сказал Мешадибек, прислушиваясь к плачу сынишки и нежному шопоту жены, ублажавшей ребенка. - Так и идет жизнь, мама. Мой отец оставил на земле меня, а если я уйду, то...

- Не говори этого, сынок! - прервала его Селимназ. - Не приведи господь увидеть мне этот день!

Вспомнив, что сын хотел рассказать сказку, Селимназ спросила:

- О чем же это ты хотел рассказать? Забыл уже?

Но Мешадибек не забыл о своем обещании. Усевшись поудобнее, он чуть призадумался и начал спокойным голосом:

- В тот год, когда я поехал в Петербург учиться, туда же, в столицу, из маленького городка, из далекой глуши России, приехала девушка. Совсем еще молодая, восемнадцати лет. Ей очень хотелось учиться. Мать, провожая ее в дальний путь, сказала: "Лиза, учись, кончай скорее и возвращайся. Сама знаешь, одна надежда в семье на тебя".

- Бедняжка, точь-в-точь, как я! - не удержалась тетушка Селимназ.

- Да, так же, как ты ждала меня, так ждали и эту Лизу... Лиза попала в тайный студенческий кружок, начала дружить с революционерами, стала их единомышленницей. Она скрывала у себя в квартире товарищей, преследуемых полицией, хранила запрещенные книги. Жандармы пронюхали об этом и как-то ночью пришли с обыском. Никого из товарищей у Лизы не застали, но осмотрели все углы и нашли книги. Девушку арестовали и посадили в тюрьму. Ее допрашивали и днем и ночью, старались выведать имена товарищей. Но девушка никого не называла. Отвечала одно: "В Петербург я приехала недавно и никого здесь не знаю". Спрашивали: "Кто дал тебе эти книги?" Она молчит. Ее избивали, мучили, пытали... Боясь не выдержать терзаний и в минуту слабости выдать имена товарищей, она облила себя керосином и подожгла одежду.

- Ну, а мать? Мать узнала об этом? - спросила тетушка Селимназ.

- Конечно, узнала. Собрала по грошам на дорогу и поехала в столицу разыскивать могилу. Но не нашла. Чтобы замести следы своего злодеяния, жандармы похоронили Лизу тайно. Мать сказала: "Я не думала, что Лиза окажется такой. Только теперь я узнала ее, И горжусь Лизой. Она была настоящим человеком".

- И ты говоришь, что это сказка? - недоверчиво споосила тетушка Селимназ.

Мешади промолчал. Хоть он и назвал девушку вымышленным именем, но хорошо знал, что это не сказка. Он прекрасно помнил студентку Марусю Ветрову и все подробности ее трагической смерти в Петропавловской крепости, вызвавшей грандиозную демонстрацию учащейся молодежи. Десятки тысяч студентов с революционными песнями прошли по улицам столицы и потом устроили гражданскую панихиду. Мешади сам участвовал в этой Демонстрации, выступал на панихиде. Но об этом он не сказал матери ни единого слова, как не сказал и о том, что впервые был арестован полицией именно за участие в гражданской панихиде по Ветровой.

Тетушка Селимназ долго молчала. Мешади отпил глоток уже остывшего чая и снова поставил стакан на стол. Он подошел к матери и ласково положил руку на ее сухонькое плечо.

Как бы очнувшись от раздумья, старая женщина сказала:

- Не думай, что твоя мать ничего не поняла. Я-то знаю, для чего ты рассказал свою сказку. Уж если женщина, родившая дочь, оказалась такой стойкой, то что говорить о матери, родившей сына? Не совестно ли ей требовать, чтобы сын свернул с пути?

В голосе ее проскользнули нотки обиды.

- Нет, ну что ты! - уловив эти нотки, возразил Мешади. - Разве ты когда-нибудь пыталась заставить меня свернуть с избранного пути? Просто вспомнился случай - вот я и рассказал. Но ты устала, мама, ложись спать...

Из кабинета донесся стон. Мать и сын замолкли и прислушались. Это стонал и бредил Рашид.

- Ой, какое горе, какое несчастье! - вздохнула тетушка Селимназ. Действительно, настали трудные времена. До каких же это пор будем мы жить в страхе и смятении? Как ты считаешь, Мешади?

Но Мешадибек не слышал ее. Он думал о своем: "Удалось ли Аслану выполнить то, что ему поручено?"

Глава двадцать пятая

Аслан редко возвращался домой засветло. Поручений у него было много, как выражался наборщик Гусейнкули: "Хлопот полон рот". И он уже давно стал равнодушно относиться к упрекам матери. Отца он слегка побаивался, но все же не настолько, чтобы из-за этого бросить революционные дела, которыми он так увлекся в последнее время. Он знал, что отец подозрительно относится к его частым отлучкам. Но именно теперь, после ареста Байрама, приходилось все чаще и чаще пропадать из дому. Мастер Пирали не на шутку тревожился. Он очень боялся, как бы не оказалось, что сын вступил в тайную революционную организацию, и однажды попытался завести с ним разговор о Мешад'ибеке:

- Ну, Аслан, убедился теперь в моей правоте? Увидел, что старый Пирали кое-что соображает? Во всей этой кутерьме на заводе повинен Мешадибек. В участи бедного Байрама тоже виноват не кто иной, как он.

Как ни зелен был еще Аслан, но все же понял, к чему ведется этот разговор. "Испытывает меня отец. Хочет выудить мою тайну. Как же, так я тебе ее и выложил!".

Он выслушал отца покорно и почтительно, стараясь не ввязываться в спор и проявлять безразличие к обвинениям против Мешади.

Вот это безразличие сбило с толку отца. И Пирали готов был уже допустить, что ошибся, но все же счел за лучшее побольше нагнать страху на парня.

- Знай, кто примкнет к ним, - он произносил это к "ним" с особым ударением, - тот доживет свой век в Сибири. Мало я уговаривал Байрама не лезть не в свое дело, тихо и мирно зарабатывать свой хлеб? Он не послушался, связался с ними, сам попал в беду и семью обрек на голод. Как говорится, безбородый пошел добыть себе бороду, а остался без усов. Душа моя, и не вздумай идти против власти. Не ты созд'ал мир, и не тебе его исправить! Не могу взять в толк, чего они хотят от хозяев! Да не будь хозяев, все мы околели бы с голоду!

Аслан до этой минуты ничем не выдал себя, он сохранял хладнокровие. Казалось, судьба Байрама вовсе ему безразлична. Но когда отец пожалел хозяев, тут уж Аслан не выдержал и резко возразил:

- Не понимаю, отец, чего ты держишься обеими руками за этих богачей? Кому же не известно, что любой хозяин, какой бы он ни был, все равно грабит рабочего, наживается за его счет?

У мастера Пирали глаза чуть ли не полезли на лоб.

- Сам ты, своим умом, до этого дошел или, как попугай, повторяешь с чужого голоса?

- А чем я глупее или хуже других? Глаз не имею или слух у меня притупился? Хозяин не может существовать, если он не эксплуатирует рабочих. Это уж закон!

Мастер Пирали не раз слышал про "эксплуатацию". Рабочие, недовольные порядками на заводе, особенно часто произносили это слово на собраниях и митингах. Писали его и в газетах. Но, услышав, что семнадцатилетний сын, дитя, говорит "эксплуатация", мастер Пирали всполошился. Его подозрения снова усилились.

- Не дай бог узнать мне, что ты заодно с ними! Я сам потащу тебя в участок и отдам в руки полицейским. И не посчитаюсь, что ты мой сын.

- Кто это "они"?

- Те, с кем связался Байрам.

- Отец, - горячо сказал Аслан, теряя выдержку, - Байрам ни в чем не повинен! Бастовал вместе со всеми и требовал свое.

- Нет, не свое он требовал, - закричал мастер, - не свое! Хотел, чтобы Рахимбек вынул изо рта кусок и отдал ему. А Рахимбек же не дурак, он не даст! Потому что собственное брюхо дороже родного брата.

- Но мы ведь добились своего?

- Добились! Зачинщиков забастовки посадили в тюрьму. Вот чего вы добились! - Мастер Пирали стал угрожающе размахивать кулаком прямо перёд носом Аслана - Не говори потом, что отец тебя вовремя не предупреждал. Сиди спокойно и не лезь на рожон, иначе не сносить тебе головы. Зарабатывай свой кусок хлеба честным трудом. До политики тебе дела нет! - И он пробормотал, возмущенно пожимая плечами: - "Эксплуатация"! Слыхано ли, чтобы мусульманин произносил такие слова?..

Однако, несмотря не строгое предупреждение отца, подозрительные отлучки Аслана не прекращались. А в этот вечер, похоже, он и вовсе не собирался вернуться домой.

Лежа в постели, мастер Пирали беспокойно ворочался с боку на бок, как будто под ним были горячие уголья. Наступила глубокая ночь, а Аслан не возвращался. Обеспокоенный отсутствием сына и измученный бессонницей, старик растолкал жену.

- Этот собачий сын все еще не вернулся, - сказал он. - Не попал, ли он, не приведи аллах, в руки полиции? Сердце мое чует, что он угомонится только после этого...

- От тебя не услышишь доброй вести, старик, - сонным голосом отозвалась жена. - В чем мальчик мог провиниться?

Так и не дождавшись сына, старик заснул. Зато встревоженная мать не находила себе места. Она то проходила в каморку сына и смотрела на нетронутую постель, то брела обратно и, печально вздыхая, ложилась рядом с мужем.

Перед рассветом она поднялась с постели еще раз и снова пошла в комнату Аслана. На этот раз она стала свидетельницей странного зрелища. За столом, освещенным десятилинейной лампой, сидели друг против друга Аслан и еще какой-то мужчина в пенсне и с глубоким шрамом на лбу. Перед ними лежало что-то вроде стальной квадратной доски. Чужой мужчина накладывал на этот четырехугольник чистый лист бумаги, а Аслан водил валиком по бумаге, как по тесту, и сняв почерневший с одной стороны лист, складывал в стопку. Аслан работал, как заведенная машина, и только часто вытирал вспотевший лоб.

Женщина стояла у приоткрытой двери и наблюдала за однообразными движениями сына. Вскоре она догадалась, что сын вместе с неизвестным мужчиной печатают что-то, переступила порог и тихо спросила:

- Где ты пропадал, сынок? Всю ночь ждем и не дождемся. Пожалел бы нас, стариков!

Аслан вздрогнул, попытался ладонями закрыть доску и стопку бумаги, но узнал голос матери. Он поднес палец к губам, подавая знак молчать, и бросился к ней.

- Тише, мать! Молчи! Прикрой дверь, не то отец услышит, - шепнул он ей на ухо. - Если он спросит про меня, скажи, что я давно сплю...

- Кто так делает, сынок? - отозвалась мать тоже шопотом. - Лампа горит, окно настежь... Ты-то никого не разглядишь в темноте, а какой-нибудь случайный прохожий взглянет в окно и увидит, что тут делается. Тогда что?

- На улице поставлен наш человек. Чуть что - подаст сигнал. - И Аслан заторопил: - Ты иди, иди, мама. Ложись. А если отец проснется, начнешь покашливать. Ладно?

Мать прикрыла за собой дверь и бесшумными шагами пошла к себе. Пирали слад ко похрапывал. Она осторожно улеглась на свое место. Теперь можно бы спокойно уснуть, но сон прошел. Она чувствовала себя, как на иголках. "Что же это он делает, негодник? И еще чужого человека привел ночью в дом! Если Пирали проснется, он изобьет мальчика до полусмерти", - думала она.

Пирали вдруг перестал храпеть и перевернулся на бок. Жена замерла от страха. Но тут же подумала: "Может быть, я зря укоряла мужа. И верно, Аслан занимается чем-то таким... Надо было и самой сказать ему: "Сынок, зачем тебе это? Лучше уж не вмешивайся не в свои дела!"

В окно был виден краешек неба. Звезды гасли одна за другой. Приближался рассвет. Тревога женщины росла с каждой минутой. Вот-вот проснется муж, выйдет во двор умываться, увидит в окне горящую лампу. Если он узнает, в чем дело, живого места на Аслане не оставит.

Мастер Пирали раскрыл глаза.

- Не вернулся еще этот собачий сын? - спросил он, снова толкнув жену в бок.

- Что ты, старик? Так ты мне все ребра поломаешь. Малютка давно вернулся и лег.

- А ты не спросила, где этот щенок бродил так долго?

- Он так сладко спал... жалко было будить. Утром спросим.

Но Пирали не успокаивался:

- Не давала мне его поучить как следует. И вот увидишь, сама же будешь рвать на себе волосы! Если узнаю, что он связался с этими подстрекателями, которые всюду кричат "эксплуатация", "эксплуатация", то и ты его не спасешь: отколочу так, что костей не соберет...

- Э, упустил ты свое время, - язвительно ответила жена. - Аслан один теперь справится с десятком таких, как ты. Не смеши зря людей. Тебе ли одолеть его?

- Неужели ты думаешь, глупая голова, что мне не одолеть мальчишку, у которого молоко еще не обсохло на губах? Ты считаешь, что я настолько одряхлел?

- Я свое сказала. А кто из нас прав - покажет будущее.

Пока Пирали с женой препирались, Аслан и Гусейн-кули - это был он торопились изо всех сил. Особенно старался поскорее закончить работу старый наборщик, который понимал, что задерживаться ему здесь нельзя. Надо поскорее допечатать последние экземпляры листовки и, пока не рассвело совсем, незамеченным уйти отсюда.

Прокламацию, написанную Азизбековым по случаю злодейского убийства и предстоящих похорон Ханлара, пришлось печатать здесь, а не в типографии из-за простой случайности. Около полуночи в типографию спешно приехал редактор русской газеты. По требованию издателя - бакинского миллионера Тагиева, этот господин должен был срочно переделать им же самим написанную для завтрашнего номера газеты передовую. Задача была не из легких. Ему было предложено снять все нападки на третью, монархическую Государственную думу и, наоборот, усилить верноподданнические мотивы, то есть приложить все усилия к тому, чтобы статья получилась хвалебной. По озабоченному выражению лица редактора и по тому, как он снял пиджак и повесил его на спинку стула, садясь за гранки, Гусейнкули понял, что этот господин не скоро покинет типографию. Еще бы: статью почти всю надо было переписать. Но это значило, что выполнить задание Азизбекова в срок не удастся и к утру листовки не будут расклеены на улицах.

- Пока этот тип здесь, я ничего не смогу сделать, - тихонько сказал Аслану раздосадованный Гусейнкули. - Я его давно знаю. Любит всюду совать свой нос. Малейшее подозрение с его стороны - и тогда все пропало. Имей мы тут поблизости какой-нибудь укромный уголок, сейчас захватили бы с собой набор, краски, бумагу, все, что требуется, и без помех сделали бы свое дело.

- Укромный уголок? - переспросил Аслан и после недолгого раздумья добавил: - Наш дом! Бери все, что нужно, и пошли.

Гусейнкули завернул спрятанный набор в толстую бумагу и передал Аслану, стоявшему в тесном коридоре.

- Жди меня на улице. Сейчас выйду. Но смотри в оба! Если попадешься с набором - нам конец.

Ждать Аслану пришлось недолго. Вскоре показался иаборщик с большим свертком подмышкой и бросил коротко:

- Пошли!

Они зашагали по пустынной улице. Разумеется, Аслан хорошо знал нрав своего отца. Если старик обнаружит, что у него в доме печатают прокламации, поднимет шум и попытается избить его. Но Аслан чувствовал в себе достаточно силы: "Пусть только поднимет на меня кулак. Я схвачу его за руку и скажу: "Осторожнее, отец, тебе больше не справиться со мной!" Но ему очень не хотелось, чтобы дело дошло до драки. Отец есть отец. Его надо уважать!

А все-таки поручение Мешади для него важнее всего. Работа уже близилась к концу. Оставалось допечатать всего несколько экземпляров листовок, когда в соседней комнате закашляла мать. "О, значит, отец встал. Он сейчас же войдет сюда", - сообразил Аслан и, мигом вскочив с места, стал в дверях.

В коридорчике показался заспанный отец. Пирали был еще в нижнем белье. Увидев сына уже на ногах, он откашлялся и спросил охрипшим голосом:

- Где это ты пропадаешь, бродяга?

Аслан молча, смущенно посмотрел на отца. Стараясь, чтобы старик не заметил наборщика, он осторожно прикрыл за собой дверь и хотел проскользнуть мимо отца к выходу во двор. Но Пирали загородил ему дорогу и, схватив за ворот рубахи, потянул к себе.

- Тебя спрашивают, негодяй! Где это ты прогулял всю ночь напролет?

Аслан опять промолчал. Только крепко сжав кисть отцовской руки в ставших сильными пальцах, он освободил ворот рубахи и вышел во двор. Но не так-то легко было отделаться от отца: Пирали выбежал вслед за сыном.

- Думаешь, вырос, так я не трону? Клянусь аллахом, так вздую, что проваляешься в постели сорок дней и сорок ночей!

- За что отец? Разве я провинился в чем-нибудь? - невинно спросил Аслан. - Правда, вернулся поздно. Но почему же мне не погулять с товарищами? Ничего плохого я не делал, а кроме того, я уже не ребенок. Я уж достаточно вырос, чтобы стать самостоятельным.

- Как? Быть самостоятельным? А я, по-твоему, кто?

- Ты мой отец, и я обязан почитать тебя. Но скажи сам: когда-нибудь я позволил себе что-либо неприличное, плохое при тебе?

Учтивый ответ сына понравился мастеру. Он смягчился.

- Все-таки нехорошо, сынок! Ведь я и мать не спали, всю ночь. Почему заранее не предупредишь, куда идешь?

- Тебя не было дома, когда я уходил.

- Сказал бы матери.

- Забыл второпях.

Как ни старался Аслан отвести отца подальше от своего окна, это ему не удалось. Не по годам зоркими глазами Пирали заметил в освещенной комнате наборщика Гусейнкули. Старик изменился в лице.

- А это кто такой? Что он здесь делает?

Аслан бросил мимолетный взгляд в окно. Наборщик успел уже все собрать и связать в свертки. Аслан успокоился.

- Это твой старый знакомый, отец, - обрадованно ответил он. - Рабочий Хаджи Зейналабдина Тагиева. Прекрасный человек.

- Может быть, он и прекрасный человек. Но какие у тебя с ним дела, да еще в ночную пору?

Мастер опасливо и подозрительно уставился на сына. Мысль его учащенно заработала. "Это он, этот самый наборщик, портит мальчика. И, наверное, жена знала об этом, да ничего не 'сказала... Чем они тут занимались?"

Пирали закричал в бешенстве:

- Послушай, щенок ты этакий! Уж не тайное ли собрание у вас здесь было?

- Потише, отец, разбудишь соседей. - И Аслан, просунув голову в открытое окно, поторопил наборщика: - Скорее, дядя Гусейнкули, светает.

Только этого, казалось, и доживался наборщик. Схватив подмышку свертки, он вышел из комнаты и встретился во дворе лицом к лицу с мастером Пирали. Они долго молча переглядывались. Пирали сердито сопел, а Гусейнкули сделал вид, что он приятно удивлен.

- Вот не ожидал, мастер Пирали... Это твой, оказывается, дом?

- Дом-то мой, но я тебя сюда не приглашал.

- Что ж, раз не приглашал, то я у тебя не откушу ни куска лепешки...

Гусейнкули был явно обижен. Но Пирали шел напрямик:

- Вот что, Гусейнкули! Ты можешь хоть проламывать половой стену. До этого мне дела нет. Но я не паз-волю, чтобы ты увлек моего сына на ложный путь.

- Аллах ведает, кто из вас на ложном пути - ты или твой сын.

Аслан взял один из свертков у Гусейнкули и помчался вниз с пригорка. Отбежав на несколько шагов, он тихонько свистнул. Будто из-под земли выросли три человека. Аслан, торопливо развязав сверток, распределил между ними листовки, и все трое, не проронив ни слова, быстро пошли к городу.

Аслан вернулся обратно. Пожалуйста, теперь он готов был держать ответ перед отцом, ему ничего не было страшно. Он мысленно сопровождал товарищей и представлял себе, как они расходятся по разным улицам и наклеивают на стены и заборы листовки. Аслан сразу же почувствовал удивительное облегчение. Усталость как рукой сняло.

А между тем беседа мастера Пирали с наборщиком продолжалась.

- Ну, а что, если я пойду и сообщу о всех твоих проделках Тагиеву? Он с живого сдерет с тебя шкуру... - говорил Пирали.

- Я знал, что ты ладишь с хозяевами, но не думал, что ты доносчик... насмешливо ответил наборщик.

- Тебя бы я не пожалел! Хочется тебе лезть в петлю, ну и лезь! Но зачем ты тянешь туда моего сына?

- Послушай, Пирали, ведь не всегда ты был мастером. Я помню тебя простым рабочим с мозолистыми руками! А ты? Где твоя честь, где твоя совесть? Не видишь, как расправляются с нашими товарищами? Обнаглели до того, что стали убивать рабочих из-за угла. Что ж, по-твоему, они могут убить такого замечательного человека, как Ханлар, а мы должны сидеть, сложа руки?

- Ханлар? Это не тот ли бойкий парень из Карабаха? Ну, такого мне не жалко. А что ж ты думал? Он будет замахиваться на самого царя, на такую святыню, а ты еще хочешь, чтобы земля его носила?

- Мне больше нечего сказать тебе, Пирали. Горбатый человек действительно станет стройным только в могиле. Тьфу! - Гусейнкули безнадежно махнул рукой и удалился быстрыми шагами.

Аслан краснел и бледнел, так ему стыдно было за отца. Но что он мог поделать?

- Где ты связался с этим старым волком? - попытался сорвать зло на сыне мастер Пирали. - Потому оя и весь в лохмотьях, что не ладит с хозяевами. Худой как щепка. Шея тоньше грушевого черенка... Вот что, Аслан, говорю тебе в последний раз: отстань от этих смутьянов! Иначе, клянусь аллахом, я на самом деле разорву тебя на мелкие части, и каждый кусочек будет не больше твоего уха! - Сжав челюсти, Пирали и винулся на сынае но занести руку все же не решился. Слишком большую силу почувствовал он в сыне, когда тот освобождал ворот своей рубашки.

Аслан мрачно, но спокойно сказал:

- Отец, ты в одном белье. Увидит кто-нибудь из соседей. Неудобно...

И в самом деле уже рассвело. У лачуг, притулившихся на пригорке, стали появляться люди.

Мастер Пирали в отчаянии развел руками и вошел в дом. Небо на востоке медленно озарялось восходящий солнцем. Мягкий ветер нес с моря прохладу.

Аслан глубоко и свободно вздохнул.

Глава двадцать шестая

Вечером на квартире у Вани должна была состояться встреча с Кобой. Отправляясь туда, Азизбеков не нанял извозчика, а пошел пешком. Ему хотелось проверить, какое впечатление произвели на горожан расклеенные ночью листовки. Конечно, Азизбеков заранее знал, что они недолго продержатся на стенах: в них содержались, резкие нападки на самодержавие. Особенно должны были возмутить полицию слова: "Царизм все еще не насытился потоками пролитой им невинной крови!" Для Азизбекова было ясно, что как только полицейские заметят расклеенные листовки и толпящихся людей, так сейчас же всех разгонят и примутся срывать и соскабливать белые листки.

Азизбеков шел по одной из самых оживленных улиц, но не заметил нигде ни одной листовки - все были уже сорваны. Только кое-где сохранились обрывки плотно прилипшей к стенам бумаги с отдельными, будто высеченными на камне печатными буквами. Азизбеков шел медленно, изредка раскланиваясь со встречными. На пересечении двух широких улиц он наткнулся на группу учителей, преподававших на вечерних курсах для рабочих. Все остановились, обменялись рукопожатиями. На лицах учителей было написано глубокое огорчение и гнев. Пасмурнее других выглядел, обычно веселый и жизнерадостный Бадал Аскеров.

- Что с вами, дорогой?

- Будто сами не знаете! О чем говорит весь город? - учитель указал рукой на стену с сохранившимися следами сорванной листовки. - Бумажку можно сорвать, разорвать, но весть распространилась по всему Баку. - Убили Ханлара Сафаралиева... Об этом мы сейчас и говорили. Решили собрать всех учителей на похороны. К сожалению, не знаем только, на какой час они назначены...

Достаточно было послушать одного Бадала Аскерова., чтобы понять, какой гнев вызвало убийство Ханлара среди азербайджанской интеллигенции. Аскеров не был ни особенно смелым, ни революционно настроенным. Но это, был честный, прямой и неподкупный человек.

- Одного участия в похоронах недостаточно! Надо потребовать, чтобы убийц сурово покарали! - не обращая внимания на прохожих, громко и взволнованно воскликнул учитель. - Богачи думают, что им удастся навсегда заглушить голос народа и держать его в постоянном страхе. Не выйдет это! Но у кого бы узнать, когда похороны?

- Это будет известно, объявят, я думаю, - негромко ответил Азизбеков. А участие учителей на похоронах, разумеется, очень разумно. Гроб, я слышал, вынесут из городской мечети.

- Разве ты не знаешь этого наверняка? - удивился один из учителей, старик, опиравшийся на толстую палку. - Ведь ты...

Ему хотелось сказать: "Ведь ты всегда заправляешь подобными делами!" но, не решаясь высказываться при всех, старик оборвал на полуслове. Его огненно-черные глаза вопросительно смотрели из-под серых бровей на Азизбекова.

- Так я слышал, - сдержанно ответил Азизбеков. - Ну, а кто-нибудь из вас читал листовку?

- Как же! Одна была наклеена как раз на стену школьную. Я сорвал ее и дал другим учителям. Читали по-очереди... - Бадал Аскеров замолк на минуту. - Но, конечно, не все. К сожалению, среди наших учителей есть и монархисты. Сразу бы донесли инспектору...

- Бадал - молодец! Догадался сорвать и спрятать листовку, - сказал молодой учитель в очках.

- Иначе многие из нас не прочли бы, - объяснил Бадал Аскеров. - Еще полчаса, и полиция уничтожила бы их...

Разговор затягивался.

- Простите, но меня ждут, - извинился Азизбеков. - До свидания!

"А все-таки народ читает, задумывается, волнуется. Поработали мы не зря..." - размышлял Азизбеков.

Последний городской дом был уже позади, когда кто-то окликнул:

- Мешадибек, постой на минуту!

Азизбеков обернулся. Это был один из рабочих чугунолитейного завода Рахимбека, помогавший минувшей ночью расклеивать листовки.

- Я тороплюсь, дядя Ахмед. Поговорим по пути.

- Полицейские скребли стены, как хорошая хозяйка перед праздником. Увы, все листовки сорваны. Но бакинцы не поленились: от одного к другому весть облетела весь город. Сегодня во время обеда мы у себя на заводе собрали рабочих и дружно порешили бастовать в день похорон. Все, - вы слышите, товарищ Азизбеков! Все, как один, были за это. Покойного Ханлара любили, как родного...

Азизбеков кивнул головой, одобряя решение о забастовке.

- Очень хорошо, - сказал он. - Мы постараемся, чтобы и на других предприятиях ваш почин поддержали. Но у меня есть к тебе дело, дядя Ахмед. Я не смогу завтра наведаться к вам. Передай от моего имени всем товарищам, чтобы обязательно пришли на похороны. Сам понимаешь, какое это имеет огромное значение...

- Конечно, конечно, - подтвердил Ахмед. - Но хорошо бы знать, когда и откуда пойдет процессия.

- Этой же ночью сообщим...

Попрощавшись с Ахмедом, Азизбеков пошел быстрее. Подойдя к домику на Первой Баиловской, в котором жил Ваня, он как будто случайно бросил взгляд на окна. Шторы не были спущены. Значит, входить нельзя. Азизбеков зашел за угол и, надеясь встретить кого-нибудь из товарищей, начал прохаживаться в отдалении. Вдруг небо заволокли надвинувшиеся с моря свинцовые тучи. Где-то вдали сверкнула молния. В лицо Азизбекову ударило несколько крупных капель. Прохожие, предвидя сильный дождь, бросились к воротам и калиткам. Улица сразу опустела.

Азизбеков повернул обратно и снова, торопливо, как будто убегая от дождя, направился вверх по улице. Около ваниного крыльца он замедлил шаги, как бы раздумывая: а не переждать ли надвигающийся ливень под навесом... Окна все еще не были занавешены.

Русская женщина в шарфе догнала Азизбекова и, словно нечаянно, задела его локтем. Азизбеков узнал жену Вани и последовал за ней. Они прошли кривыми улочками в уединенный и безлюдный переулок. Только тут женщина обернулась.

- Мешади, - сказала она, - встреча не может состояться у нас. Пройдите вон по той тропинке до каменоломни. Товарищи соберутся там. Ночью к нам нагрянула полиция.

- Кого-нибудь взяли? Где Ваня?

- Ваня пошел предупредить товарищей... Коба ночевал у нас. Он выскочил в окно, выходящее на Вторую Баиловскую. Когда полиция вошла, он был уже далеко. Нас долго допрашивали - и меня и Ваню. Всю ночь продержали в участке... Будьте осторожны, Мешади. Вся полиция поставлена на ноги. Видимо, охотятся за Кобой. Жандармы побывали даже у наших соседей... - Она заторопилась. - Вы идите на каменоломню, а я должна оповестить еще одного человека.

С этими словами, не прощаясь, она повернула обратно и скрылась за углом.

Азизбеков, шагая по пыльной тропинке, тянувшейся к юго-западу Баилова, перебирал в мыслях события, о которых рассказала второпях ванина жена. "Наверно, в полиции уже знают о том, что мы в ответ на убийство Ханлара готовим забастовку, и хотят арестами помешать нам. Но как они могли так скоро узнать?" Азизбекова больше всего огорчало, что сыщики "проследили" ванину квартиру и нагрянули именно в ту ночь, когда там должен был находиться Коба. "Как же так? Как это случилось? Ведь Ваня прекрасный конспиратор! - озабоченно размышлял он. - Пренеприятная история. Надо быть гораздо осторожнее, переменить явку!" - думал Азизбеков, поднимаясь вверх по холму.

Хмурившееся небо разразилось сильным дождем. Вмиг потемнело, окрестности исчезли в неясной и сероватой мгле. По глинистым склонам холма и по тропинке понеслись вниз потоки бурой, как кофейная гуща, воды. Впереди, над печальными коричневато-желтыми холмами, сверкнула огненная молния. За серой пеленой туч прогрохотали сильные удары грома и заглохли где-то вдали.

Азизбеков сошел с утоптанной тропинки, на которой уже нельзя было устоять из-за быстрого мутного потока., и решил переждать дождь. Но ливень все усиливался. За несколько минут Азизбеков промок до нитки. Стоять на месте было бессмысленно. Сопротивляясь ветру, больно хлеставшему в лицо упругими каплями дождя, Азизбеков двинулся вперед, оставляя в набухшей глинистой почве глубокие следы. До каменоломни было всего десять пятнадцать минут ходьбы. Но каждый шаг давался теперь с огромным трудом. Азизбеков упорно шел вперед и, только поднявшись, наконец, на вершину холма, оглянулся, разглядывая, где бы пройти напрямик. В сгустившейся мгле трудно было ориентироваться. Идти приходилось наугад. Только слева, далеко, где находился рабочий поселок, вспыхивали и тут же гасли, заслоняемые сплошной завесой дождя, мертвенно-бледные огоньки.

Азизбеков до этого был в каменоломне всего один раз, и то ночью. Тогда его привел сюда Ваня. Ночь была темная, они шли наощупь, и Азизбеков так и не разглядел дороги;

Куда же идти? Оглядываясь, Азизбеков подождал минуты две-три. Капризы бакинской погоды были ему хорошо известны, он надеялся, что дождь ненадолго. Такие внезапные ливни обычно прекращались очень быстро. Мешадибек достал из кармана купленный вчера в столовой коробок спичек, чиркнул несколько раз, но ни одна спичка не загорелась. Видно, отсырели. Дождь понемногу затихал. "Сейчас и вовсе перестанет", - с облегчением подумал Азизбеков и взглянул в сторону, где, по его предположениям, должна была находиться каменоломня. У него мелькнула мысль: "Уж не разогнала ли непогода товарищей?" Он усмехнулся - таким несостоятельным было это опасение. Азизбеков бодро шагнул по тропинке. Дождь хлынул, как будто из последних сил, и внезапно оборвался.

Сзади едва доносился шум потока. Пелена воды не заслоняла больше огни рабочего поселка, и они дружно мерцали, будто дождь омыл и очистил стекла в окнах. Глаза Азизбекова уже привыкли к темноте, и он без труда шел по дороге.

Вдруг впереди кто-то чиркнул спичкой. "Наверно, кто-нибудь из наших, но кто именно?" - подумал Азизбеков и, прищурившись, посмотрел на маленькое трепещущее синеватое пламя. Оно было совсем близко - вот-вот. Казалось, стоит только протянуть руку... Азизбеков ускорил шаги, поскользнулся на гладком камне, но удержался на ногах. Раздался окрик:

- Эй, кто идет?

Сомнений быть не могло: спрашивал Ваня.

- Я, я! - радостно ответил Азизбеков, идя на голос, хотя все еще никого не видел. Да и вряд ли можно было в густом мраке увидеть людей, собравшихся среди развороченных скал каменоломни. Но силуэт Азизбекова, поднимавшегося в гору, едва различимой тенью выделялся на темном фоне неба. И Ваня заметил его...

Спустившись под уклон, Азизбеков очутился в каменоломне и увидел товарищей, рассевшихся на штабелях аккуратно распиленных белых камней. Пожимая протя, нутые к нему руки, он вглядывался в лица.