Утром меня ждут

V

А вот и Борис с мамой. Сегодня день свиданий и передач со всеми вытекающими отсюда удовольствиями. Одно только меня удивляет в таких днях: разве мы в тюрьме, что нам нужны свидания и передачи? Мы только в больнице. И сегодня не день свиданий, «свиданок», а день встреч.

У Борьки такое довольное лицо, что я машу рукой:

— Знаю, знаю, не хвастай. Мама рассказывала. Работаешь и даже получаешь зарплату. Ну, как она на вкус?

— А что? — Борька показывает в улыбке все зубы. — Даже очень вкусная!

Добродушно усмехается Бондарев, Степаныч улыбчато щурит глаза.

Мама рассказывала, что Борису в первый месяц работы пришлось несладко. Очень уставал, сбил себе пальцы (поступил на завод учеником слесаря). После работы садился за стол готовить уроки, засыпал. Мама будила его, предлагала лечь в постель, но он, этот упрямый чертенок, только мотал взлохмаченной головой. Мама говорила, что после первых дней работы он стал грубым, раздражительным. Она даже советовала ему бросить либо работу, либо вечернюю школу. А что вы хотите? Работать-то — не подошвами шаркать по бульвару. Сейчас, говорит она, ничего, выправился. У Бориса вначале пропал аппетит. Первые дни после работы он ничего не мог делать дома руками: саднили ладони. Но молчал, не жаловался. Только когда брался за что-нибудь твердое, морщился.

Ничего. Все это естественно. Пройдет сонливость, появится аппетит, затвердеет кожа на ладонях. Главное, что парень не сдается.

— С физикой у него нелады, — говорит мама, но по голосу не чувствуется, чтобы это ее расстраивало.

— Да ну! — удивляюсь я. — Для настоящего рабочего, по-моему, просто стыдно не знать основ физики.

— Устает он, — говорит мама и тепло смотрит на Борьку.

— Разве? — удивляюсь я.

— А что ты, думаешь легко? — недовольно говорит Борька, уловив в моих словах иронию.

— А разве тебе одному трудно? — И тут же я стараюсь смягчить свои, наверное, надоевшие Борьке, нравоучения. — А как поживает Оля?

— Что Оля? — Борька мужественно пытается не краснеть. — Мы теперь редко встречаемся.

— Грустно, — говорю я маме. — Надо, чтобы с физикой было в порядке и для Оли находить время. Так ведь?

— Успеет еще, — говорит мама. Она явно гордится своим младшим, хотя пытается скрывать это под напускной строгостью взгляда.

Тот, видимо, отлично понимает маму. Мне он не отвечает, а на нее смотрит одобрительно.

— Знаешь, — говорит он оживленно, — у нас на работе что было… Смехота. Комитет комсомола проводил вечер на тему: «Молодежь завода — пятилетке!» Пригласили какого-то деятеля. Он читает доклад, бубнит, бубнит. Ничего не поймешь. Всем скучно, зевают. Законно. Кончил, предлагает нам высказаться. Я встал, говорю: «Разрешите?» Он разулыбался: «Пожалуйста, пожалуйста». А я говорю, мол, где-то слышал, что еще Петр Первый приказом запрещал своим боярам читать по писаному, «дабы дурость каждого видна была». Ух, как он взвился! Пошел шпарить без шпаргалки, что молодежь не воспитанная, такая-сякая. Полчаса говорил. Все оживились, смеются. Потом интересней пошло.

— Ну, ну… — усмехаюсь я. — Ты уж… Молодец, в общем. Глупость и скука, как моль, любой ковер сожрет. Даже ковер-самолет.

Нет, смотрите, у человека теперь «солидные» заботы, и разговоры об Оле он считает не самыми главными.

— Ну, как, Борька, с первой получки-то тебе сдвоить не предлагали?

— Предлагали, — сказал Борька и покраснел. — Ты же знаешь, что я не пью. Я сказал, что буду собирать деньги на мотоцикл.

— Ай-ай-ай. Мужчина и не пьет, а? Ребята?

— Еще не хватало, — сердито говорит мама. — Ты чему его учишь?

— Да нет, мама. Молодец он. С этим делом, Борь, не спеши. Это ненастоящие мужчины считают себя настоящими, потому что пьют. Настоящий мужчина — волевой человек. Верно, говорю?

— Угу, — соглашается Борька. — Ты всегда верно говоришь.

— Даже скучно?

Борька рассмеялся.

— Что-то ты, Алеша, худо выглядишь, — мама внимательно всматривается мне в лицо.

— А вот Нина… — говорю я, отворачиваясь от ее взгляда. Зачем ей все видеть? — …Нина Александровна уверяет, что меня можно послать на выставку как образец несокрушимости, — не очень ловко шучу я.

— А что? — вмешивается Борька. — Какой был, такой и есть. Я ничего не замечаю.

Где же ему заметить. Борис — не мама.

— Конечно, — говорю я невесело. — Что мне делается? Валяюсь тут и все.

— Не беспокойся, мать. — Бондарев проглотил кусок пирога, принесенного ему родными, поутюжил широкой ладонью колено. — Докторша через каждые пять минут его навещает. И нас не забывает.

— Да? — Мама с торопливостью оборачивается к Илье Ивановичу. — Да? И хорошо. И хорошо. Алеша тоже не даст победить себя болезни. Не такой он. Правда, Нина Александровна чуткая и хороший врач?

Мама волнуется за меня и ищет утешение в хорошем враче.

— Хорошая женщина, — подтверждает Степан Степанович. — К нам бы на деревню такую.

Это самая большая похвала женщине, которую может сказать Степан Степанович.

— Ну, как вы там? — перевожу я разговор на другую тему.

— Тебя-то, мама, не доконал мороз в твоем холодильнике?

Я не имею в виду ее киоск.

— А-а, — пренебрежительно говорит мама. — Теперь дело к теплу идет.

Мама не скрывает своей тревоги. Внимательно разглядывает меня. Мне это не нравится. Я стараюсь разговаривать как можно веселее.

— Нина Александровна говорит, что вы приносите так много еды, словно здесь голодный остров. Кормят, мама, вот тебе крест. Иногда даже вкусно.

Борька не может согнать улыбки со своего похудевшего лица. Улыбка делает его лицо все еще по-мальчишески беспечным. Я смотрю на Борьку с грустью и гордостью. Мне вспоминаются строчки стихов из «Ледовой книги» Смуула:

Вот он, «мужчина», хочу сказать «будущий мужчина», стоит передо мной. Что его ожидает? Каким он встретит жизнь? Перенесет ли он невзгоды, коварство друзей, обиды, нанесенные любимой, собственные заблуждения и ошибки, грубое давление на свое, человеческое достоинство? Не ожесточится ли?

Может случиться, что на работе его не заметят, несправедливо обойдут, хуже того, намеренно обманут. Не согнется ли? Не падет духом? Найдет ли в себе силы смотреть прямо в глаза невзгодам? Сумеет ли отличить истинных друзей от иных?

А может быть, из него вырастет второй отец наш родной? Твердый, черствый, беспощадный. Иногда в чертах Борькиного лица, в его характере тенью проскальзывает что-то отцовское: жесткие складки у губ, резкость в поступках, нетерпимое отношение к мнению других. Он может не дослушать товарища, оборвать и тут же высказать свое, как единственно верное. Он как-то снисходительно относится к маме.

Нет, нет. Только не это. Он еще только формируется, мой братишка, Борька. Угловатость подростка я принимаю за резкость. Желание поскорей высказать свое мнение за нетерпимость к мнению других. Мама — вот это он действительно не так к ней относится. Как же я не замечал раньше?

А может быть, он будет умелец, незаменимые руки? Что ж, и это было бы неплохо. Но неужели его больше ничего не будет интересовать, кроме артистически сработанной детали? По вечерам — домино. Неужели заботы страны не будет его заботами, заботы людей — его заботами, их страдания — его страданиями? Неужели в его жилах течет рыбья кровь?

Не может быть. Не верю. Парень учится, ему тяжело, а он не бросает учебу. Ведь он зарабатывает деньги, мог бы сейчас заниматься своими мечтами о мотоцикле сколько угодно. И зачем ему тогда всякие тангенсы, котангенсы, Рюрики и Наполеоны, наречия и деепричастия. Да потом еще шесть лет учебы в институте. Видно, уразумел, что знания и диплом — разница.

Нет, он неглупый, душевный мальчик, мой Борька. Он любопытен — это славно, он не лишен чувства юмора, значит, на многие вещи будет смотреть трезво. Да, юмор необходим, чтобы не быть предвзятым, чтобы упорядочить чувства и эмоции, уровнять свое «я» с действительностью.

Он на переломе сейчас, мой Борька. Куда его загнет жизнь, в какую сторону? Жаль, что я не буду в это опасное время около него? Жаль!

А может быть, и лучше. Пусть оботрется жизнью без нянек, пусть испытает себя на самостоятельность. Если у него здоровая основа, она выйдет наружу, сколько бы пены на нее не нанесло.

Борька, Борька, как мне хочется посмотреть на тебя, каким ты будешь! Хотя бы одним глазком! Борька, давай я с тобой еще поговорю, волна ты моя родная.

— Борька, как ты думаешь, мне страшно полезно есть яблоки, которые вы принесли, купленные на базаре за твои трудовые денежки?

— Эти яблоки должны казаться тебе еще вкусней, — острит он и сам хохочет.

— Нет, ты смотри, мама — орел! Как у тебя с Олей все-таки?

— А что? — пожимает он уж что-то очень небрежно плечами. — Она сейчас увлекается джазовой музыкой. Водит ее какой-то трубач в берете на репетиции.

— Ах, злодей, — возмущаюсь я. — Злодей. Ты вот что… Отомсти ему таким способом. Когда он будет играть на трубе, в обществе как их называют: лабухи, что ли? Подойди к нему и жадно ешь лимон. Сработает рефлексия. Они все изойдут слюной. Точно тебе говорю. И, конечно, играть не смогут. Так один музыкант отомстил целому оркестру трубачей, из которого его выгнали.

— Ну да! — заинтересованно воскликнул Борька и потом спохватился:

— Мне-то какое дело. Пусть ходит с беретом.

В палату вошла Нина.

— Ребятушки, — говорю я, — последние рукопожатия и поцелуи. Жандарм идет.

«Жандарм» в последнее время относится ко мне с подчеркнутой, тревожной нежностью, и в то же время драконовски, когда дело касается режима. Моим друзьям Верзилову и Шарапову уже не удается прорваться ко мне в любое время.

Нина мельком смотрит на меня и хмурится.

— Пора, пора, — говорит она, касаясь маминого плеча, твердо пожимая руку сразу смутившемуся Борьке. — Нам на процедуры.

Какие процедуры в вечернее время? Что-то новое.

Мама касается моей щеки мягкими губами и неохотно встает со стула. Борька поднимает кулак, как это делают антифашисты, только что не говорит «рот-фронт».

— Приходите еще, — прошу я. — Приходите чаще. Не бойтесь жандармерии.

Нина улыбается мне, но глаза ее безрадостны.

В палату въезжает, подталкиваемая медсестрами, тележка, на которой возят больных в операционную. Нина уходит проводить маму и Борьку, скоро возвращается.

— Алешенька, к нам приехал крупный специалист из… — Она произносит такое длинное название медицинского учреждения, что у меня кружится голова. — Я добилась, чтобы он посмотрел тебя.

— По-моему, что-то случилось, — говорю я и смотрю Нине в глаза, на лбу у меня вдруг выступает пот.

— Алешенька… — Она настолько взволнована, что не замечает ласкательного обращения ко мне при посторонних. Раньше этого никогда не было.

Бондарев весь ушел в процесс уничтожения пирога, Степан Степанович сосредоточенно перебирает посуду на своей тумбочке.

— Светило, — говорит Нина, — посмотрел рентгеновские снимки твоей почки.

Она с медсестрой помогает мне перебраться на тележку. Я плохо хожу, в последнее время мне совсем тяжело двигаться, сильно отекли ноги.

— Что ж, поехали. Такие-то дела… — обращаюсь я к Бондареву и Степанычу.

— Хуже не будет, — мудро говорят мои друзья. — Не робей, парень.

Нина идет со мной рядом. Она то и дело без надобности поправляет простыню, накрывающую меня, и ласково дотрагивается до моей щеки пальцами. Лицо ее бледное, оно морщится. Нина старается пересилить себя и улыбается.

Но притворяться она не умеет.