Увидеть Париж – и жить

Я почувствовала жгучее отвращение к работе по найму и пыталась начать свое дело, но из этого ничего не вышло. Вот так все закончилось. И я устроилась в какой-то дешевый стриптиз-клуб на окраине. В дорогой мне было, конечно, не попасть без опыта работы, но надо было на что-то жить. А снова работать с компьютером и документами я психологически не могла. Я протанцевала там почти полгода, стала много пить, меня хотели уволить. Но тут со мной произошло чудо, как с золушкой: в меня влюбился владелец успешного рекламного агентства, довольно богатый человек. Его очень тронуло то, что я танцую на сцене стриптиз и плачу. Он заказал приватный танец и попросил меня рассказать мою историю. Мы стали жить вместе. Жермен, так его звали, действительно хотел мне помочь. Я стала домохозяйкой, начала создавать уют в доме. Он женился на мне через полгода. Я очень хотела ребенка, но почему-то не могла забеременеть, хотя никаких отклонений врачи не находили. Мне кажется, это могло быть связано с тем, что у меня не было к мужу особенно сильных чувств. Пока Жермен ухаживал за мной, он был очень щедрым. Но после свадьбы я увидела, что он достаточно жадный человек. Как-то он призвал меня жить более экономно. Муж сказал, что я ничего не зарабатываю и трачу слишком много. И стал давать мне ежедневно небольшую сумму на расходы. У него были большие планы по расширению бизнеса.

Я старалась не показать, насколько меня расстроил его поступок. «Неужели все в мире зависит от этих дурацких денег? От этого чертового положения в обществе?» – спросила я. «Не все, но многое, – Жермен курил сигару. – Может, тебе стоит изучить историю, общественные проблемы? Это нормально. Мир так устроен. Вот, почитай, – он достал из шкафа несколько книг. – Раньше было рабство, телесные наказания, пытки. Человечество сейчас шагнуло далеко вперед, но продолжается постоянная скрытая борьба, из-за нее происходят войны и убийства. Просто нормальные люди стараются не зацикливаться на этом. Я тоже через многое перешагнул, чтобы создать успешную фирму. Но не волнуйся, я все делал для нашей семьи».

Мне было нечего делать, я читала историческую и публицистическую литературу о социальных проблемах. Я стала часто об этом говорить. И один раз Жермен пригласил ко мне врача. Тот сказал, что у меня небольшое нервное расстройство и мне нужно отдохнуть в одной очень хорошей частной клинике. Я была в ужасе и не понимала, что у меня нервный срыв. Да, я люблю говорить об общественных проблемах, о правах человека, о классовой борьбе, которая и в наше время продолжается в капиталистическом обществе. Но неужели это сумасшествие, навязчивая идея? Я часто думала о том, почему мой начальник ударил меня, и пришла к выводу, что так ему позволило поступить мое социальное положение. Ну и что? Надо просто принять это как факт. Социальное разделение существовало даже при первобытно-общинном строе. Это не причина для скорби и печали, так устроен мир. Подумайте о том, какая жизнь была, например, у рабов в древнем мире, какую жестокость к ним проявляли. Их избивали плетками и распинали на крестах. Сначала, когда я читала роман о восстании Спартака, «Хижину дяди Тома» и другие исторические произведения, рабство приводило меня в ужас. Я представляла себе, как они ужасно жили от рождения до смерти: тяжелая работа, издевательство, тоска, бесправное положение. Мое сердце сжималось, я испытывала ужас и рыдала. Почему люди так жестоки? Почему некоторые не видели ничего хорошего в своей жизни, а другие наслаждаются всем, что есть под солнцем? Но, с другой стороны, если бы не существовало рабовладельческого строя, человечество бы не выжило. Было слишком мало ресурсов. Рабство в конечном итоге способствовало прогрессу. В истории действуют законы силы. Я приняла это как факт. Меня больше не волнуют страдания человечества, глупо расстраиваться из-за этого, надо просто жить дальше своей жизнью. Мне кажется, я перестала грустить из-за того, что люди так безжалостны и ненавидят друг друга. Мы разумные животные, и главное для нас – выживание, удовлетворение естественных потребностей, пускай и за счет издевательств над другими существами. Я, например, думаю, что Луи даже не помнит, как он обидел меня тогда. Он просто живет дальше, и я не хочу ему об этом напоминать, я прошла терапию прощения и меня больше не волнует мой бывший начальник. Мне совсем не хочется вернуться в ту фирму, где я работала раньше. Меня больше не привлекает эта спешка, необходимость все время держать себя в форме, улыбаться клиентам, постоянные мысли, идеи по поводу новых сделок, которые крутятся в голове. Я теперь могу занять свой мозг чем-то более интересным. Да, если бы я была человеком другого происхождения, другого социального положения, он не поступил бы так со мной. Но не расстраиваться же из-за того, что мы родились не в английской королевской семье, что про нас никогда не напишут статьи в газетах и у нас не будет свадьбы с принцем, которую будут транслировать на телеканалах всего мира. Грустить из-за этого просто нелепо. Моя семья не была бедна, я всегда считала себя представителем среднего класса. Миллиарды людей на земле испытывают большие финансовые затруднения и могут позволить себе гораздо меньше, чем я. Да и побил он меня не так уж сильно. На многих людей нападают хулиганы и наносят им телесные повреждения. Они из этого не строят вселенской трагедии, драмы на всю жизнь. Это нормально, наш мир не идеален, думать и вспоминать о своих несчастьях просто глупо. Надо двигаться дальше. Я не смогу никогда кардинально изменить свое социальное положение, войти в элиту общества. Но переживать из-за этого по крайней мере неразумно. Надо просто наслаждаться тем, что есть. И наивно думать, что я сделаю что-то такое, за что люди начнут уважать меня. Да и зачем мне мнение других людей? Каждый думает только о себе.

Ева быстро говорила и нервно откусывала маленькие кусочки багета.

– Ведь я правильно говорю, Лариса?

– Да, Ева, ты все правильно говоришь.

– Но доктор считает, что я еще не выздоровела и мне нужно оставаться в клинике. Я здесь уже два года, Лариса, и мне кажется, я останусь здесь до конца моих дней. Значит, такова моя судьба.

– Глупости, Ева, нет никакой судьбы. Есть только то, что мы хотим сделать со своей жизнью, – я заглянула в ее тусклые, заплаканные глаза.

– Да, но если я родилась в определенном социальном круге, это не зависело от моего желания и расстраиваться из-за этого нелепо и неразумно.

– Да, Ева, я согласна, не стоит расстраиваться, – печально вздохнула я.

Я потихоньку начала привыкать к клинике. К большому раскидистому саду, к светлой столовой с картинами на стенах, к доктору Гюставу, который продолжал задавать мне вопросы, на которые я все-таки не находила ответа. Мне хотелось оставить прошлое в прошлом, выкинуть все стандарты из головы, перестать чего-то добиваться и просто жить дальше. Действительно, в клинике не надо было ничего предпринимать, никуда спешить. И мне начинало нравиться это состояние. Я сидела под раскидистым дубом, плавала в бассейне. Общалась с Амелией, которая рассказывала мне множество сплетен обо всех постояльцах клиники. Здесь были разведенные жены, религиозные фанатики, наркоманы и алкоголики, игроки, люди с депрессией, вселенской тоской, которая иногда парадоксальным образом усиливается из-за полного отсутствия финансовых проблем, и даже парочка Наполеонов. Со скамейки под дубом открывался изумительный вид на сад и лес вдали, клиника находилась за городом на холме. И когда я сидела там по вечерам, мне становилось хорошо, может быть, под действием лекарств, я начинала думать о здесь или в другом месте. У том, что все равно я буду жить нормально – меня есть деньги, все будет хорошо, надо, наконец, простить себе все ошибки, ведь они были в жизни у каждого человека.

Я стала лучше спать по ночам, по вечерам мы собирались в большом зале, играли в бильярд и в карты, официанты разносили безалкогольные напитки. И мне казалось, что я сижу в каком-то элитном клубе. Иногда я ходила в кинозал, где показывали позитивные фильмы, мелодрамы и комедии. Также в клинике была большая библиотека и танцевальный зал.

Как-то вечером мы сидели втроем на моей любимой скамейке: я, Амелия и Гай, высокий, полный, печальный парень с большим животом, его взгляд периодически становился каким-то отсутствующим и бессмысленным.

– Это санаторий для богатых невротиков. Не хочешь остаться здесь до конца своих дней? – спросила меня Амелия. – Кормят вкусно, развлечения, беседы с интересными, приятными людьми, доктором, например. Жизнь здесь затягивает, некоторые даже не хотят уезжать. Понимаешь, здесь проще, чем в реальном мире. Я смотрю, тебя тоже затянуло, у тебя улыбочка появилась, расслабленность какая-то, это знак. Ты останешься здесь надолго, им выгодно, чтобы люди платили деньги, и нам тоже здесь не так уж плохо.

– Но это же какое-то бессмысленное, растительное существование.

– А зачем искать смысл? Нужно просто открыть глаза и смотреть на мир, как ребенок, впитывать в себя жизнь, ловить каждое мгновение радости. Разве доктор Гюстав не говорил тебе это? – улыбнулась Амелия.

Мы наблюдали, как тихо покачиваются эвкалипты и кипарисы. Я почти не заметила, как снова наступило лето. Время стало бежать незаметно, как на необитаемом острове. Мне вдруг стало страшно. Тревога кинжалом пронзила сознание.

– Амелия, неужели тебе хочется остаться здесь до самой смерти? – вдруг спросила я.

– Я не знаю, Лариса, что будет лучше для меня. Откуда мы можем это знать? Человеку свойственно ошибаться. У тебя все-таки расстроены нервы, поэтому иногда внезапно появляется страх, немотивированная тревога, как сейчас, например. Я вижу по твоим глазам, тебе стало плохо, – Амелия внимательно посмотрела на меня. – Почему тебе страшно жить?

– Не знаю.

– А я знаю, – вдруг сказал Гай, его руки немного дрожали. – На самом деле людям нет дела ни до чего, кроме собственной плоти и плоти, которая им принадлежит. Мы как будто находимся в стае кровожадных животных, звери иногда притворяются добрыми, но это игра, чтобы заманить к себе добычу и разгрызть ее плоть. Добрым приходится питаться объедками, а злые и сильные едят свежее кровавое мясо. Но надо попытаться об этом не думать, надо радоваться солнышку и свежему воздуху и не обращать внимания на запах свежей мертвечины, который повсюду в этом гнилом лесу.

– Гай, успокойся, – сказала Амелия. – У него на глазах убили человека, его жену, их ограбили, – шепнула она мне.

– Амелия, я не глухой, я все слышу. Я не больной, с детства просто был очень нервным. Но потом, когда появилась Анжелина, все стало по-другому, – он махнул рукой и расплакался. – Девочки, помогите, мне так плохо, я такой жирный невротик, превратился в развалину. Я не могу, эти тревога, страх – они меня разъедают изнутри. Мне кажется, мой мозг сейчас разорвется. Девочки, – он заплакал, закрыв лицо руками.

Мое хорошее настроение испарилось. Мы отправились на ужин.

– Почему не видно Жанны? – спросила я.

– А, она в лазарете, – сказала Амелия, – поедая вкуснейший омлет.

– А что с ней?

– Высокое давление.

После ужина я не пошла ни в кинозал, ни в бильярд. Придя в свою комнату, я легла на диван и смотрела на картину Боттичелли «Весна», на которой несколько босоногих девушек радовались теплу и солнцу, а маленький коварный Амур незаметно пытался пустить в ход свое оружие. Грустно как-то. Я разрыдалась. Завтра у меня опять беседа с доктором Гюставом. Обед, кинозал, экскурсия по окрестностям, групповая терапия. Этот разговор с Гаем нарушил мое спокойствие, не надо обращать внимания, он больной человек, а я уже почти поправляюсь. Я не думаю о том, что будет дальше, а просто погружаюсь в жизнь. И она сама укажет путь, светлый, дальний и прямой. Я долго не могла заснуть, печальные воспоминания пришли ко мне, как питерские дожди среди лета. Только под утро я заснула, и мне снилась стрелка Васильевского острова, там никого не было, только ходили мрачные ребята с автоматами, а вдалеке занимался рассвет над пустыми питерскими улицами. «Мне все-таки не хватает этой гребаной страны, – думала я, проснувшись. – За что я ненавижу Россию? Господи, за что? Это следствие какого-то психологического кризиса. Все страны в мире хороши и плохи по-своему».

«Жестокость в мире – это дьявол, – вспомнила я слова другого пациента, Чарльза, маленького, худого человека с горящими глазами, помешанного на религии. – Дьявол творит страшные вещи. Он сеет ненависть, насилие и страх. Зло имеет множество лиц, оно, как многоглавый дракон, окутало всю землю. И зря мы хотим успокоиться, расслабиться, все равно зло придет, дьявол придет, он будет нас мучить страхом, сомнениями и болью. Одних людей он мучает мыслями, а в других вселяется, и они начинают творить то, что он хочет, разрушать все, мучить, уничтожать, портить все доброе, что осталось на этой несчастной планете».

Я вышла на завтрак: тосты, фрукты, кофе, чай, приятная негромкая музыка, классика, вроде бы Вивальди, «Времена года». После еды я почувствовала себя лучше и решила навестить Жанну в лазарете. Это было отдельное двухэтажное чистенькое здание, стоявшее на противоположном от жилого корпуса конце сада. Я прошла по чистой, выложенной кафелем лестнице и подошла к улыбчивой, полной, немолодой сестре, сидевшей на посту. Она позвала доктора.

– Как ее состояние? – спросила я у врача, грустной, серьезной, худенькой женщины с короткой стрижкой.

– Неважно, у нее сепсис, развился молниеносно, непонятное ослабление иммунитета, все началось с ничтожного очага инфекции, простого фурункула. Ее состояние с каждым днем ухудшается, несмотря на все наши усилия.

– Она будет жить?

– Прогноз сомнительный, – грустно покачала головой врач.

– Можно ее навестить?

– Да, только недолго, пожалуйста, ей нельзя утомляться.

Я зашла. Жанна лежала под капельницей в отдельной палате, напротив нее висела плазменная панель. Она еще больше похудела. Когда я вошла, она подняла на меня измученные глаза.

– Зачем ты здесь?

– Просто хотела тебя навестить.

– Зачем?

Я начала злиться.

– Почему вы все здесь такие? Вы сдались, вы не хотите бороться за свою жизнь. Хватит сидеть и плакать над своими несчастьями, пора уже сделать что-то стоящее и утереть нос всем недругам.

Глаза Жанны оставались тусклыми.

– Послушай, – вдруг сказала я, сама себе удивляясь. – Я договорилась с Пьером, мы купим лошадь, чистокровную арабскую, поселимся в твоем домике. Тот запрет жокейской ассоциации снимут, мы заплатим, кому нужно, может быть, проведем повторное расследование. И мы победим на скачках, на самых главных скачках, как они там называются, я не помню, ну ты же знаешь, ты у нас наездница.

– Зачем ты врешь мне? – грустно спросила Жанна.

– Я не вру. Ты знаешь, один раз с Пьером мы скакали по весеннему полю, и мне никогда не было так хорошо. Я чувствовала, что мы будто одно целое с природой, с лошадью. Когда ты на коне, то жизнь кажется прекраснее. Я уже купила нашу будущую чемпионку, клянусь тебе. Лошади – они как женщины, нежные, ранимые, обидчивые. Поправляйся, Жанна, у меня ведь тоже ничего не осталось в жизни, кроме перспективы побеждать на ипподроме. Я хочу выиграть скачки. А что мне еще делать – у меня никого не было, но теперь есть лошадь и ты. Она очень красивая, ее зовут Белла. И если ты умрешь, у меня уже не останется в жизни никакой цели. Ничего не останется, ведь так часто не сбываются наши мечты, Жанна. У меня пока не сбылось ни одной. Как люди ведут себя на ипподроме? Я не знаю. Там аплодируют, как в театре? Я хочу где-то победить, чего-то добиться, я хочу сделать это с тобой. Ты ведь любишь лошадей, Жанна, ты же знаешь, что их можно полюбить с первого взгляда. Подруга, мы с тобой будем вдвоем, мы не будем одиноки, мы станем лучшими друзьями. Я ведь никому не нужна со своей кучей денег. Может быть, я пригожусь тебе? Ведь так важно быть нужным кому-то, это дает силы жить. Жанна, не умирай, пожалуйста, тогда мы победим на скачках, и солнце взойдет снова. И мы будем сидеть, пить чай на террасе и говорить и говорить, про лошадей и иногда про парней под рюмочку виски. А почему нет, Жанна? Я считаю, что есть хорошие парни. Меня несколько раз хотели убить – ну и что, есть и хорошие ребята. Если ты умрешь, я больше уже не придумаю ничего, и так и останусь в этой дурацкой клинике.

Я посмотрела на бледное, почти зеленое лицо Жанны, на ее запавшие глаза и едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.

– Ну, хорошо, я, может быть, не умру, я попробую, – тихо сказала Жанна. – Принеси мне фотографию Беллы.

Я вышла из лазарета, набирая номер Пьера.

– Пожалуйста, ради нашей дружбы, сколько стоит лучшая скаковая лошадь? Да, я ничего в них не понимаю. Я помешалась на скачках после нашего разрыва, ты слишком много рассказывал мне об этом, и попала в клинику неврозов, врач прописал мне лошадь как лекарство.

– Я сейчас не могу, моя дочь в больнице.

– Пьер, нам обязательно нужно встретиться, пожалуйста.

– Хорошо, приезжай.