Увидеть Париж – и жить

Мы быстро доехали до театра. Я как во сне переоделась в костюм дворцовой уборщицы и меня быстро загримировала жизнерадостная девушка, давшая мне множество полезных советов, касавшихся актерского мастерства.

Когда свет рампы осветил нас и я увидела множество людей в зале, мне стало плохо. Но я решила не смотреть на них. Я играла на автопилоте, хотя руки у меня немного дрожали. Когда Михаил раздел меня и мы опустились на королевское ложе, я упала в обморок и на минуту потеряла сознание. Когда я пришла в себя, звучали аплодисменты, а король держал у моего носа вату с нашатырным спиртом.

Меня снова внезапно охватило безразличие, словно я все время играю неудачную роль в глупой пьесе под названием жизнь, и что бы ни случилось, она будет тянуться и тянуться, пока не опустится занавес и не наступит темнота. Я кое-как доиграла спектакль. Мне говорили, что премьера прошла удачно.

Вечером у нас в театре был банкет. Все поздравляли меня, а я не понимала, с чем. Вдруг артисты, мои коллеги, показались мне близкими и родными. Они любят меня. Мы сидели за длинным столом в большом банкетном зале со скульптурами и античной эротикой на потолке, спиртное лилось рекой, средиземноморская кухня, множество разных блюд. Несколько человек в деловых костюмах, наверно, спонсоры, беседовали с Даниэль. Но мне было все равно, я наконец что-то сделала, сыграла в дурацком спектакле, я молодец.

Время стало бежать быстро. Оно в Каннах просто летело, его гнали вперед громкая музыка, шум баров и казино. И равнодушные волны снова и снова набегали на берег, считая камни, и смывая всё: печали, радости, страдания, ускользающую, скоротечную грусть и красоту жизни. Мы отыграли спектакль «Вероника и король» и уже репетировали новую пьесу о людях, оказавшихся на дне, «Любовь отверженных». Мне стало нравиться все это: раздевания на сцене, аплодисменты, неповторимая пьянящая радость от того, что сотни людей смотрят на меня. Я уже не могла без этого жить и чувствовала себя центром вселенной, во время оваций казалось, что мне аплодирует весь мир. Когда я выходила на сцену, меня охватывал азарт и счастливое волнение, мне хотелось околдовать их всех, поразить своей игрой. Мне казалось, что я владела ими, их душами, их мозгом, их телами, пусть всего на час или на два, но я получала незабываемый экстаз.

Я стала покуривать марихуану и пить виски. Мы, участники труппы, часами сидели в уютной гостиной рядом с банкетным залом. Мои коллеги много пили, обсуждали спектакли, вспоминали о прошлом. Чаще других говорил Виктор, человек с золотыми зубами и трубкой, смотревший сквозь людей куда-то вдаль. Он сидел около камина, подбрасывал поленья в огонь, пил бесконечное количество виски и рассказывал. Когда Виктор начинал говорить, все почему-то замолкали. Он каким-то образом околдовывал окружающих.

– У меня в жизни было все, я скитался по городу в лохмотьях, воровал пиво и хлеб и спал с бродягами. И тогда я искал счастье. Но я не находил его, меня мучили тоска и печаль. Потом я провернул одно очень удачное дело, купил себе дом, разбогател, каждый день устраивал вечеринки и ездил на дорогом автомобиле, но меня мучили тоска и печаль.

– А потом я купил себе антидепрессанты и нашел счастье, – шепнула сидевшая рядом со мной на глубоком, мягком диване высокая, худая женщина. Я улыбнулась, светил мягкий, приглушенный свет, на душе было хорошо и спокойно. Михаил, сидевший с другой стороны, держал мою руку в своей.

– Я пытался жить нравственно, – продолжал Виктор, – соблюдать правила, но мне от этого было грустно, и уныние терзало мою душу. А потом я стал пить, веселиться и заниматься любовью со всеми, кто готов был принять мои объятия, но все равно тоска, как пиявка, разъедала мое сердце. Но когда я забыл о себе и стал пытаться помочь окружающим, замученным горем, печалью, которая давит на всех людей земли, тогда моя душа незаметно наполнилась радостью.

Виктор редко участвовал в спектаклях, большую часть времени он проводил здесь, в этой гостиной. И многие говорили, что он лет на двадцать старше, чем выглядит.

Мне нравилось общаться с коллегами, и часто я думала о том, что я дарю зрителям радость, пусть своеобразную, но тем не менее… В общем, я не раскрашивала мир черной и белой краской. Все ночи я была с Михаилом, и пусть волнения и сердечного трепета не возникало, я привыкла к нему, и часто рядом с ним я успокаивалась, и нам доводилось испытывать прекрасные мгновения ускользающего, грустного счастья.

После премьеры спектакля «Любовь отверженных» у нас снова был банкет. Я хорошо сыграла роль наркоманки, мечтавшей о новой жизни с бывшим заключенным, которого подставили и лишили имущества, в результате чего он оказался на дне и в конце концов в подвале встретил девушку, затронувшую его сердце, которую играла я. Увы, моя героиня умерла во время акта любви.

В банкетном зале выключили свет, играл тихий джаз. Кроме нашего коллектива было много гостей. Рядом со мной сидела женщина лет тридцати пяти в черном платье с открытой спиной.

– Вы были великолепны на сцене, – сказала она.

– Спасибо, вы одна из наших спонсоров? – я улыбнулась, подумав о том, как я выгляжу. Наверно, великолепно. На мне было ядовито-зеленое короткое открытое платье из натурального шелка. Яркий макияж, прическа, шпильки. Настоящая представительница богемы.

– Да, я бывшая католическая монахиня.

– Вы не похожи на монашку. Расскажите свою историю, может быть, мы используем ее в нашей новой пьесе?

– Меня зовут Изабель, я с детства страдала приступами скуки и депрессии. Мир казался мне тусклым, тоскливым и равнодушным. Потом я стала искать смысл жизни, я ходила в церковь буддистов и медитировала. Духовность привлекла меня, в моем внутреннем состоянии произошли позитивные перемены. Я не достигла нирваны, но во время медитации в мою душу снисходили мир и покой. Сначала меня как-то беспокоило то, что я будто отключаюсь от настоящей жизни и перехожу в некую параллельную реальность, но потом мне стало казаться, что тот, иной мир, лучше. Я изучала и другие религии. Христианство говорило о добре и любви, которые в идеале должны приносить человеку счастье и внутренний свет. Я начала искать этот свет, так как у меня никогда не было настоящей радости. Несмотря на то, что после поисков Высшего разума мне стало лучше, меня порой вновь охватывала тоска, мучительная и бесконечная, как полярная ночь. Я ушла в монастырь, чтобы полностью погрузиться в потустороннее, приблизиться к Богу, который должен дать радость. Сначала мне казалось, что добро и любовь требуют от нас огромного напряжения и выдержать его невозможно. И человек срывается, снова и снова срывается, он не может удержаться от гнева, зависти и тоски. Я очень много молилась, и иногда я чувствовала какой-то внутренний свет и легкость, и тогда мне казалось, что жить в добре и любви – это самое прекрасное, что может быть на земле.

Но как-то ко мне приехал брат и сказал, что наш отец умирает и очень просит меня приехать к нему в больницу. Моя мать погибла, когда я была еще ребенком. Папа был очень богат, но последнее время мы почти не общались, у него была новая семья. «Изабель, дорогая, я оставляю тебе большие деньги, – сказал мне отец, лежа на смертном одре. – Попробуй пожить в свое удовольствие, чтобы у тебя не было потом сожалений, и ты поймешь, что действительно все в этом мире суета сует. А потом ты вернешься в монастырь. Я тебя умоляю, исполни мою последнюю волю».

Я тогда не поддалась искушению и не ушла из монастыря. Но через несколько лет после смерти отца я сама серьезно заболела. У меня обнаружили рак почки. Мне предстояла серьезная операция, на время я покинула монастырь. Тут и пригодились мои деньги, которые так и лежали в банке на счете, открытом на мое имя. Лечение далось мне очень тяжело, я прошла несколько курсов химиотерапии в онкологическом диспансере, потеряла все волосы на голове. После этого меня отправили в санаторий на реабилитацию. И там я встретила врача, прекрасного человека, преданного своему делу. Он все время жаловался на бедность клиники и нехватку средств на оборудование, тот доктор просил меня сделать пожертвование, раз уж я собираюсь дать обет нестяжания и уверяю, что деньги мне не нужны. И когда мы обсуждали передачу финансовых средств у него в кабинете и он попросил меня подойти и поставить подпись, на нас что-то нахлынуло, мы потянулись друг к другу.

С того дня мы были вместе, я вышла за него замуж. У меня родилась дочь, но через два года она погибла. Мы попали в автокатастрофу, выжила только я, в нашу машину врезался пьяный парень на кабриолете, мой муж погиб сразу. Водитель уехал с места происшествия и не помог моей малышке, которая могла бы выжить, если бы вовремя приехала скорая. Я так любила свою маленькую дочку, когда она улыбалась, смеялась и тянула ко мне свои ручонки, меня переполнял восторг. Мое горе не описать никакими словами. Может, это покажется вам странным, но я как-то не смогла простить Бога, ведь я жила в монастыре как послушница и не давала никаких обетов, так как считала себя недостойной, мое замужество не было грехом. За что Он так наказал меня? Я так и не вернулась в монастырь. Я стала находить утешение в том, в чем всю жизнь себе отказывала: в алкоголе, в легких наркотиках, в беспорядочном сексе. С тех прошло уже много лет. Мне сейчас уже за сорок, Лариса. Моя боль немного утихла, и иногда я скучаю по тому свету, радости и высшей любви, которые я искала в молодости. Иногда мне приходят мысли о том, что Бог вряд ли сердится на нас, когда мы грешим, скорее, он смотрит на нас с улыбкой, как на непослушных маленьких детей. Если, конечно, речь не идет о жестокости, о злобе – этом зловонном дыхании дьявола, которое поднимается из самых глубин ада, так что его отвратительный запах окутывает всю землю.

Я посмотрела на свою собеседницу, ее руки слегка дрожали.

– Не грустите, Изабель, если вы верите в Бога, значит, ваша малышка в раю.

– Не знаю, Лариса, я уже сомневаюсь в существовании Господа. Хотя раньше, когда я много молилась в монастыре, я чувствовала присутствие Бога. Странно, не правда ли?

– Не знаю, Изабель, в мире много непонятного и необъяснимого. Я хочу перестать жить иллюзиями, постичь объективную реальность, хотя бы ее край, кусочек.

В тот момент я переживала светлое предчувствие чего-то. Это было никак не связано с разговором. Просто вдруг показалось, что все еще обязательно будет и меня ждет какое-то чудо и непостижимое счастье. И тут мое сердце сладко замерло и будто куда-то провалилось, я оглянулась вокруг и вернулась с небес на землю.

– Постичь настоящую реальность невозможно, Лариса, – вздохнула Изабель. – Мы живем в субъективном мире своего сознания. Вы никогда не сможете выйти из него, любовь к людям приближает нас к постижению чего-то большего, чем наш узкий личный мир.

– Вы знаете, Изабель, Даниэль говорит о том, что искусство позволяет нам сохранять чувство прекрасного в самых трагических обстоятельствах и в этом его смысл. Но, может быть, то, что мы показываем на сцене, в каком-то смысле просто пошло, несмотря на все красивые слова?

– Главное, Лариса, что чувствуете вы сами. Вы никогда не думали о том, что жизнь – это интуиция? Это не набор мыслей в нашей голове, а прежде всего сложная гамма чувств, которую мы испытываем. Мы живем сердцем. Старайтесь почувствовать, что в мире несмотря ни на что есть радость и добро. Ищите их внутри себя, как я искала истину в медитации и молитве. Интуиция, некий внутренний ответ на ваши слова и действия, скажет, правильным ли путем вы идете. И если ваше сердце наполняется радостью и волнением, значит, вы сделали правильный выбор.

– Изабель, вы говорите, как гуру, – улыбнулась я.

– Да, я слушала слишком много проповедей, – грустно ответила моя собеседница.

Я долго думала над ее словами. Что я чувствую? Я даже не знаю, не могу точно определить. Время в Каннах было безжалостно, как холодный, соленый ветер с моря в шторм. Ветер времени, смывающий страх, тоску, страдания и любовь. И что же остается? Наверно, воспоминания, мысли, чувства, которые сливаются в одно-единое неповторимо-прекрасное ощущение жизни, наполняющее наши сердца непреходящей, мучительной болью.

Все уже было не так, как в Париже, я не строила планов на будущее, оно больше не казалось полным радужных надежд. Я старалась жить моментом, по известному лозунгу «здесь и сейчас», которому следовало большинство людей в нашей труппе. Сейчас светит солнце, сейчас мне аплодируют, сейчас со мной хороший парень. И у меня уже не было никаких сил думать, что со мной было и почему и что меня ждет. Иногда мне казалось, что я напоминаю животное, гуляющее в джунглях, которое видит и чувствует только солнце, воздух, запах крови и подчиняется первобытным инстинктам. Несколько раз мы совершали на сцене настоящие половые акты. Иногда после этого нам аплодировали стоя. Мне было все равно, я перестала испытывать смущение и неловкость, пусть они смотрят, на что хотят. Разве в наше время осталось что-то интимное, сокровенное и запретное? И если людям это нравится, пусть получают удовольствие, ведь жизнь так коротка.

Как-то после премьеры мы лежали с Михаилом в постели. Я допивала стакан вина.

– Послушай, до меня дошло, – вдруг сказала я. – Ты помнишь, какими буквами написана моя фамилия на афише? Ведь в определенных кругах было известно, что Пьер встречается со мной. И мое участие в пьесах повысило рейтинги театра. Вся эта болтология про непрофессиональных актеров – просто бред.

– Я точно не знаю, Лариса. Мне сложно сказать, чем руководствуется Даниэль в выборе артистов. Некоторые из труппы действительно не имеют соответствующего образования. Но неужели ты не испытываешь ни капли восторга из-за того, что ты стала звездой местного масштаба? – он нежно провел рукой по моим волосам.

– Иногда испытываю – и что? Это минутное, преходящее счастье, как опьянение.

– У тебя и вправду есть талант, иначе бы тебе не аплодировали и не вызывали на бис. Лариса, ты вживаешься в свою роль на сцене, это настоящее искусство, далеко не всем такое дано, поверь мне, ты должна быть благодарна судьбе.

– Не знаю, Михаил. Мне стало лучше, чем прежде. Но меня порой посещает странное чувство, что я живу не своей жизнью, иду не своим путем. Печальные воспоминания, тоска, кошмары не оставили меня. Прости, ты хороший парень, но я не хочу от тебя ребенка, хотя всю жизнь мечтала забеременеть, у меня будто какой-то психологический барьер, – я отодвинула его руку.

– Лариса, у тебя глубокий эмоциональный кризис. А ты думаешь, что кто-то живет без этого? Без страданий, сомнений, сожалений, горечи и тоски? Ведь для чего-то такие чувства нужны, раз все так устроено, во всем, что с нами происходит, таится скрытый смысл.

– Какой смысл? Ведь все произошли от одноклеточной амебы в результате длительной эволюции, и все живое борется за существование и выживание, удовлетворяет свои потребности, – я налила себе еще полстакана вина.

– Не знаю, так ли все это было, ведь никто не присутствовал ни при сотворении мира, ни при первом эволюционном толчке, – пожал плечами Михаил.

– А что тебе говорит твое сердце? – спросила я.

Я быстро выпила, поставила бокал и лежала, глядя на краешек темного каннского неба.

– Оно обычно говорит со мной на другие темы. Например, о том, что я люблю тебя. Да, Лариса, для меня это не просто связь. Ты затронула самые тонкие струны моей души. У меня было много женщин. Но ни у одной из них не было такого страдания в глазах, ни одна не смотрела на меня с такой невысказанной, глубочайшей болью. На тебя будто обрушились все несчастья земли. Мне кажется, мой долг тебе помочь, раз нас свела судьба.

– Миша, как ты можешь мне помочь? Ты уже помог мне с трудоустройством, это много для меня значит, – я слегка улыбнулась, и мне тут же стало грустно. – Ты говоришь хорошие слова, не знаю, почему они меня не трогают, – и мне на глаза навернулись слезы.

– Лариса, не плачь, все хорошо. Все, что тебя беспокоит, на самом деле неважно.

Михаил стал гладить меня по голове и целовать. Та ночь незаметно прошла, за ней наступил день. И я потеряла счет дням и ночам. Я старалась ни о чем не думать, запивала грусть вином и смотрела вокруг, на меняющиеся картинки, будто я ехала вниз по горному серпантину на кабриолете. Разве можно о чем-то думать, когда вокруг завораживающая, дикая красота, в лицо дует свежий ветер и светит солнце, захватывает дух и уже неважно, что ждет у подножия вершины.

Мой финансовый капитал был при мне и продолжал расти, в театре я получала весьма немаленькую по моим прежним меркам зарплату.

Наши отношения с партнером нельзя было назвать идеальными. Мне все-таки кое-что не нравилось в Михаиле. Например, его манера любоваться собой, своим телом. Когда он что-то говорил, чувствовалось, что ему самому очень нравятся собственные мудрые высказывания. Это почему-то раздражало меня. Ну и что? Он в принципе хороший парень, с ним хороший секс, а о настоящей любви думать потрепанной дамочке за тридцать, наверно, уже не стоит, – с грустью думала я.

Один раз, когда вечером мы сидели с Мишей на террасе в ресторане на побережье и доедали мидии с кориандром, мне позвонила Алина.

– Привет, Лариса, тебе удобно разговаривать?

– Да, что ты хотела сказать?

Михаил сидел в шелковой рубашке и дорогих джинсах, с удовольствием допивал вино и с удовольствием рассказывал о премьере какого-то спектакля «Кристалл в сексуальном рабстве». Я была рада отвлечься.

– Лариса, ты знаешь, я полюбила мужчину, и он тоже любит меня. Я никогда не думала, что такое может случиться со мной.

– Здорово, поздравляю! Где ты с ним познакомилась?

– В церкви. Я зашла туда просто посмотреть живопись, такая маленькая церквушка на Новом Арбате. Там был молодой парень. Он у них читает псалмы или что-то в этом роде. Мы разговорились. Он предложил мне снова встретиться. Андрей, его так зовут, считает, что со мной очень интересно общаться, у меня прекрасная душа. А то, что я инвалид, ему совсем неважно. Представляешь, совсем неважно. Он не врет, ему действительно со мной хорошо.

«Может быть, эта любовь небескорыстна», – подумала я. И Алина будто прочитала мои мысли.

– И это вовсе не из-за денег. Он сын очень богатого человека из правительства. Андрей говорит, что моя болезнь – это совсем не трагедия. У меня особый путь, в вечности я буду здорова. Не знаю, будет ли эта вечность. Но он дал мне почитать разные религиозные книги. Идея, о которой говорится в Евангелии, о любви и прощении, мне понравилась. Нет, правда, он меня действительно любит, я его не раздражаю, никогда не думала, что кто-то может полюбить меня, с моим уродливым характером и уродливым телом. Я часто плачу по ночам. Ларисочка, дорогая, прости меня, прости, пожалуйста, если сможешь. Ведь это я заплатила, чтобы тебе сделали ту операцию. Я так боялась, что ты родишь ребенка, уйдешь от меня, и я снова останусь одна, совсем одна, одиночество это невыносимо. Я всю жизнь была одинока. Ларисочка, ты можешь меня простить, когда-нибудь, может быть, не сразу, хотя бы перед смертью?