Узнай Москву. Исторические портреты московских достопримечательностей

6. Ярмарка невест в Благородном собрании

Долгоруков-Крымский покоряет Москву - «Сколько странных рож и одеяний!» - Ярмарка невест - Двенадцать болванов - Колонный зал - Пожар 1812 года - Архитектор Бакарев восстанавливает здание - Пушкин приехал! - «Визитеры» - Как подделать членский билет для сестер Гоголя - Лермонтов «среди людского шума» - Маскарад - Старуха Офросимова: воевода в юбке - Дуэль из-за полонеза - «Как денди лондонский одет» - Балы в честь императоров - Знаменитые концерты - Дворянство угощает государя - Долгоруков и московское земское собрание - «Сделать хорошую музыку доступной большим массам публики» - Пушкинский праздник 1880 года - Скиталец: «Вы - жабы в гнилом болоте!» - Дом союзов вместо Благородного собрания - Похороны Сталина - Большие процессы - «С Новым годом, товарищи!» - Самый длинный шахматный матч: Карпов и Каспаров

Маленькой шахматной фигуркой, чудом уцелевшей на гигантской игровой доске, смотрится этот изящный особняк рядом с высоченным зданием Госдумы. Уцелел он в 1930-е годы по одной причине - как место последнего прощания с усопшим вождем мирового пролетариата Лениным. Ильич еще при жизни не раз бывал здесь на всяких съездах и конференциях, обеспечив таким образом охранную грамоту бывшему Благородному собранию, ибо все ленинские места обретали в советской Москве ореол святости. На них обязательно вешали мемориальные доски, удостоверявшие факт его пребывания. Но и без имени Ленина Благородное собрание являет собою ценный и достойный сохранения памятник московской архитектуры и истории. На протяжении последних двухсот сорока лет все значимые события из жизни нашего города так или иначе связаны с Благородным собранием, или Домом союзов, как его называют последние сто лет.

Известно, что еще в XVII веке здесь стояла усадьба боярина и окольничего Федора Васильевича Волынского, который в 1613 году выехал вместе с другими московскими вельможами в Кострому, дабы уговорить Михаила Романова принять царскую корону. Наследники Волынского владели усадьбой до конца XVIII века.

Следующим знаменитым хозяином участка стал московский главнокомандующий (в 1780-1782 годах) генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков (1722-1782), получивший титул князя Крымского за участие в Русско-турецкой войне 1768-1774 годов. Он командовал тогда 2-й армией, отвоевавшей Крымский полуострову местных татар. В июне 1770 года Долгоруков на голову разбил семидесятитысячное войско хана Селима III Гирея, овладев Перекопом. А когда через месяц с небольшим хан вновь собрал армию, уже в полтора раза превосходившую прежнюю, Долгоруков разогнал и ее, в итоге заняв Керчь, Балаклаву, Тамань и весь остальной Крым (в центре Симферополя до сих пор возвышается памятный Долгоруковский обелиск, поставленный в 1842 году). Крым в военной биографии Долгорукова занимал особое место, с него-то она и началась, по большому счету. В 1736 году во время похода фельдмаршала Миниха на Крым четырнадцатилетний солдат Вася Долгоруков первым одолел сложнейшие укрепления Перекопской крепости, за что был произведен в поручики и награжден шпагой. 0 том, что первый солдат, забравшийся на крепость живым, станет офицером, Миних объявил перед самым штурмом крепости. Это был шанс для Долгорукова, поскольку еще его отец как член Верховного тайного совета попал в опалу при Анне Иоанновне, приказавшей никому из Долгоруковых чинов не давать. Потому Долгоруков и ходил в солдатах. Красивая легенда гласит, что Миних признался императрице в нарушении ее запрета и присвоении юному храбрецу Василию Долгорукову чина поручика, на что она проявила неожиданное великодушие: «Не отбирать же мне шпагу у сосунка!»

После воцарения Елизаветы Долгоруков пошел в гору, в 1747 году двадцати пяти лет от роду он уже полковник и командир Тобольского пехотного полка. Смело сражался в Семилетней войне 1756-1763 годов, был ранен. Звания и награды не обходили его стороной. Екатерина II по случаю вошествия на престол произвела его в генерал-аншефы, а в 1767 году удостоила высшим орденом Андрея Первозванного.

Всю жизнь Долгоруков тянул военную лямку и досыта нанюхался пороху. Он обладал и немалым честолюбием: если офицер мечтает стать генералом, то генерал - маршалом. Но у маршалов тоже есть дети, а у императриц - фавориты, одерживающие свои военные победы не на поле боя, а в будуарах. Взять хотя бы паркетного фельдмаршала Кирилла Разумовского. И потому он ждал от императрицы следующего звания - генерал-фельдмаршала, в Екатерина II по случаю Кючук-Кайнарджийского мира в июле 1775 года осчастливила Долгорукова всего лишь шпагой с алмазами, алмазами к ордену Андрея Первозванного и титулом Крымского. На первый взгляд, немало. Но, учитывая ожидания самого награжденного, он воспринял это как острую несправедливость и подал в отставку. Удерживать Долгорукова не стали.

Поселился князь в своем подмосковном имении Губайлово, а через четыре года императрица о нем вспомнила, когда искала новую кандидатуру на должность главного начальника над Москвою, тогда эта должность называлась «московский главнокомандующий». Князь согласился возглавить Первопрестольную. Произошло это в апреле 1780 года.

Москва восприняла назначение покорителя Крыма благосклонно. Долгорукова хорошо знали как человека порядочного и принципиального. И хотя вскоре он заболел, а уже в январе 1782 года скончался, память о себе сохранил хорошую. Сделать успел немало, переписка его с Екатериной II за эти неполные два года - яркая тому иллюстрация. Как водится, свое внимание новый главнокомандующий обратил на ужасные московские дороги, приказав немедля приступить к их поправлению. Начался и ремонт многих зданий, сооружений, дворов, мостов. В 1781 году перекинули первый каменный мост через Яузу - Дворцовый.

При Долгорукове в Москве открылось первое стационарное здание Большого театра, прежнее, на Знаменке, сгорело в феврале 1780 года. Благодаря Долгорукову строительство нового театра закончилось уже к концу года. Здание выстроили фасадом на Петровку, по проекту архитектора Христиана Розберга в модном тогда стиле классицизма. Театр стал называться Петровским. Каменный, в три этажа дом выделялся своими размерами и обошелся в 130 тысяч рублей. «Московские ведомости» извещали: «Огромное сие здание, сооруженное для народного удовольствия и увеселения к совершенному окончанию приведено с толикою прочностью и выгодностью, что оными превосходит оно почти все знатные европейские театры».

30 декабря 1780 года московский главнокомандующий пожаловал на первое представление. В день открытия театра давали музыкальный спектакль в двух отделениях: пролог Е. Фомина «Странники» и балет-пантомиму Л. Парадиза «Волшебная школа». В прологе на сцену выезжал в колеснице бог Аполлон. Декорация изображала гору Парнас с лежащей у ее подножия Москвой, которая представлена была ярко выписанным новым зданием Петровского театра. Долгоруков принялся активно претворять план переустройства Москвы, утвержденный Екатериной в 1775 году. Свое внимание главнокомандующий обратил на Охотный ряд, начав с очистки реки Неглинной. За короткое время удалось освободить пространство Охотного ряда от старых и ветхих построек, что позволило увеличить свободную площадь. Здесь же, в Охотном ряду, стоял и его собственный дом, служивший одновременно и резиденцией московского главнокомандующего. Однако не прошло и двух лет, как Бог прибрал Долгорукова-Крымского. Москвичи искренне оплакивали его кончину. Юрий Нелединский-Мелецкий сочинил на его могилу следующую эпитафию:

Вскоре после смерти князя дом был выкуплен у его наследников Российским благородным собранием. Открылась новая страница в истории здания, с тех пор его так и называют -Благородное собрание.

Начиная повествование о Благородном собрании, доверимся, однако, непременному бытописателю московской жизни Филиппу Филипповичу Вигелю (1786-1856), знавшему всю Москву и многих ее обитателей. Наряду с братьями Булгаковыми, оставившими нам свою сорокалетнюю переписку, «Записки» Вигеля - богатый и щедрый источник сведений о московском житье-бытье. «В эту зиму я увидел и московские балы; два раза был я в Благородном собрании. Здание его построено близ Кремля, в центре Москвы, которая сама почитается средоточием нашего отечества. Не одно московское дворянство, но и дворяне всех почти великороссийских губерний стекались сюда каждую зиму, чтобы повеселить в нем жен и дочерей. В огромной его зале, как в величественном храме, как в сердце России, поставлен был кумир Екатерины (имеется в виду памятник. - А.В.), и никакая зависть к ее памяти не могла его исторгнуть. Чертог в три яруса, весь белый, весь в колоннах, от яркого освещения весь как в огне горящий, тысячи толпящихся в нем посетителей и посетительниц, в лучших нарядах, гремящие в нем хоры музыки и к конце его, на некотором возвышении, улыбающийся всеобщему веселью мраморный лик Екатерины, как во дни ее жизни и нашего блаженства! Сим чудесным зрелищем я был поражен, очарован. Когда первое удивление прошло, я начал пристальнее рассматривать бесчисленное общество, в коем находился; сколько прекрасных лиц, сколько важных фигур и сколько блестящих нарядов! Но еще более, сколько странных рож и одеяний!

Помещики соседственных губерний почитали обязанностию каждый год, в декабре, со всем семейством отправляться из деревни, на собственных лошадях, и приезжать в Москву около Рождества, а на первой неделе поста возвращаться опять в деревню. Сии поездки им недорого стоили. Им предшествовали обыкновенно на крестьянских лошадях длинные обозы с замороженными поросятами, гусями и курами, с крупою, мукою и маслом, со всеми жизненными припасами. Каждого ожидал собственный деревянный дом, неприхотливо убранный, с широким двором и садом без дорожек, заглохшим крапивой, но где можно было однако же найти дюжину диких яблонь и сотню кустов малины и смородины. Все Замоскворечье было застроено сими помещичьими домами. В короткое время их пребывания в Москве они не успевали делать новых знакомств и жили между собою в обществе приезжих, деревенских соседей: каждая губерния имела свой особый круг. Но по четвергам все они соединялись в большом кругу Благородного собрания; тут увидят они статс-дам с портретами, фрейлин с вензелями, а сколько лент, сколько крестов, сколько богатых одежд и алмазов! Есть про что целые девять месяцев рассказывать в уезде, и все это с удивлением, без зависти: недосягаемою для них высотою знати они любовались, как путешественник блестящею вершиной Эльбруса.

Не одно маленькое тщеславие проводить вечера вместе с высшими представителями российского дворянства привлекало их в собрание. Нет почти русской семьи, в которой бы не было полдюжины дочерей: авось ли Дунюшка или Параша приглянутся какому-нибудь хорошему человеку! Но если хороший человек не знаком никому из их знакомых, как быть? И на это есть средство. В старину (не знаю, может быть, и теперь) существовало в Москве целое сословие свах; им сообщались лета невест, описи приданого и брачные условия; к ним можно было прямо адресоваться, и они договаривали родителям все то, что в собрании не могли высказать девице одни только взгляды жениха. Пусть другие смеются, а в простоте сих дедовских нравов я вижу что-то трогательное. Для любопытных наблюдателей было много пищи в сих собраниях; они могли легко заметить озабоченных матерей, идущих об руку с дочерьми, и прочитать в глазах их беспокойную мысль, что, может быть, в сию минуту решается их участь; по веселому добродушию на лицах провинциалов легко можно было отличить их от постоянных жителей Москвы».

Как точно и полно передана в этих воспоминаниях сама суть старомосковской жизни! Вигель создал на редкость красочную картину, способную затмить собою иную зарисовку. Кстати, последний абзац служит еще и прекрасной декорацией к первому балу пушкинской Татьяны Лариной, привезенной в Москву на ярмарку невест:

И красавицы, и гусары резвились здесь под строгим взором Екатерины II, статуя которой стояла в Благородном собрании как олицетворение признательности российской императрице, в просвещенную эпоху которой, в 1783 году, оно было учреждено (инициатива открытия собрания принадлежала попечителю Опекунского совета М.Ф. Соймонову и князю А.Б. Голицыну). Ученый и писатель Андрей Болотов в своем дневнике за 1796 год отметил: «В новый год, в Москве, в клубе или в дворянском собрании, поставлен был императрицын мраморный бюст, под балдахином и на троне. Гремела музыка, и 20 певиц пели сочиненные оды в ее славу». В ознаменование установки бюста присутствовавшие собрали две тысячи рублей и «отдали в приказ общественного призрения, на употребление для бедных; и сей определил содержать на оные при университете бедных дворянских детей в пенсионе».

Москвичи ежегодно отдавали дань императрице, устраивая праздники в честь ее каменного изваяния. Великосветская дама Мария Волкова сообщала своему адресату: «Говорят, что на Пасхе в собрании будет большой праздник в честь статуи императрицы Екатерины. Если это правда, то я буду иметь случай обновить мой шифр (знак фрейлинского звания. - А.В.)».

А с 1810 года с вступлением в его ряды внука императрицы, Александра I, оно именовалось Российским благородным собранием, что отражало его уникальность и узкосословное предназначение. Читатель спросит: но ведь в Москве уже был подобный сонм избранных -Английский клуб, открытый за десятилетие до этого, в 1772 году. Дело в том, что обстановка клуба не позволяла «блеснуть, пленить и улететь». В отличие от Английского клуба. Благородное собрание, согласно своему уставу, давало такую возможность - «доставлять потомственному дворянству приятные занятия, приличные классу образованному и не возбраняемые законом».

В отличие от чопорного Английского клуба, членами Благородного собрания могли быть не только мужчины, но и женщины. Лишь бы они были потомственными дворянами, внесенными в родословные книги Московской губернии. Однако и дворяне других губерний также могли претендовать на право стать членами собрания. А руководящая роль отводилась дюжине выборных старшин, состав которых ежегодно обновлялся на треть. Существовало собрание на членские взносы, что и позволило в 1784 году приобрести для его размещения дом В.М. Долгорукова-Крымского.

Старшины должны были заниматься организацией балов, праздников, приемов. Но не всегда получали они заслуженную похвалу. Еще Андрей Болотов в 1796 году заметил, что в Москве стали плохо танцевать: «Особливого примечания достойно было, что всю зиму в Москве, в публичных собраниях, в клубе и в маскарадах, а особливо на сих последних, вовсе почти не танцовали. Презирали даже тех, кои затевали иногда танцы. Самая музыка вовсе стала и часа не играла. Плясывали иногда по-русски; но и тут с топаньем и кричаньем, и дурно; менуэты давно брошены; польские - так, схватясь рука с рукою, и пары четыре или пять друг за другом ходили, а контротанцы - разве при разъезде, и то небольшие и немногие. Словом, вышел контраст против прежнего; и танцование не в моде и употреблялось на одних только балах в домах; и танцмейстеры сделались не таковы важны, как были прежде. Танцующих называли деревенщиной. И собрания скучные».

Старшины во всем винили театрального антрепренера Майкла Медокса, что владел государственной привилегией на содержание в Москве казенного театра, показывавшего представления в Петровском театре на Театральной площади. Медокс перехватил у Благородного собрания инициативу по части организации увеселений и празднеств. Именно этот факт отметил в своем рассказе «Концерт бесов» Михаил Загоскин: «Периодические нашествия провинциалов на матушку-Москву белокаменную начинаются по большей части перед Рождеством. Почти в одно время с появлением мерзлых туш и индюшек в Охотном ряду потянутся через все заставы бесконечные караваны кибиток, возков и всяких других зимних повозок с целыми семействами деревенских помещиков, которые спешат повеселиться в столице, женихов посмотреть, дочерей показать и прожить в несколько недель все то, что они накопили в течение целого года. Но в 1796 году этот прилив временных жителей Москвы начался с первым снегом, и, по уверению старожилов, давно уже наша древняя столица не была так полна или, лучше сказать, битком набита приезжими из провинции. Старшины Благородного собрания пожимали плечами, когда на их балах не насчитывали более двух тысяч посетителей, и громогласно упрекали в этом италиянца Медокса, который беспрестанно давал маскарады в залах и Ротонде Петровского театра. Действительно, публичные маскарады, в которых не танцевали, а душились и давили друг друга, были в эту зиму любимой забавою всей московской публики».

Бал. Худ. Де Бальмен, начало XIX века

Та же Волкова ворчала о пасхальном празднике 1812 года: «Был праздник в собрании, и весьма неудачный. Граф Мишо очень дурно распорядился, так что празднество это своею нелепостью вполне соответствовало уродливым украшениям залы. Вообрази себе тысячу особ, разряженных как куклы, которые ходят из одного угла в другой наподобие теней, не имея другого развлечения, кроме заунывного пения хора, состоящего из тридцати человек. Не было ни ужина, ни танцев, словом - ничего. Двенадцать болванов, стоящие во главе нашего бедного собрания, вчера вполне выказали свою глупость. Надеюсь, что нынешний год будет последним годом их царствования. Четырех уже сменили, и поступившие на их место хотят начать с того, что велят нынешним летом уничтожить страшных чудовищ, поставленных в виде украшения их предшественниками. Как видишь, я весьма неудачно дебютировала с моим шифром», - из письма от 22 апреля 1812 года.

В отличие от Английского клуба, путешествовавшего по Москве, здание в Охотном ряду так и осталось домом Благородного собрания, к перестройке которого в 1784-1787 годах приложил свою талантливую руку сам Матвей Казаков. Зодчий объединил все постройки усадьбы (двор, флигеля и т. д.) в единое целое, благодаря чему оно сразу увеличилось в размерах. Исполненное в стиле канонов классицизма, здание фасадом выходило на Большую Дмитровку, а с Охотного ряда имелся парадный подъезд.

Дом Российского благородного собрания. Фасад со стороны Охотного ряда, 1834

Несколько позже площадь дома была увеличена за счет трехъярусной пристройки со стороны Георгиевского переулка. Но как бы ни менялся внешний вид Благородного собрания на протяжении последующих двух веков, жемчужиной его по сей день остается знаменитый Колонный зал (он же ранее известен как Белый и Большой Колонный), о красоте которого и упоминает Вигель. Зал, название которому дал стройный ряд 28 колонн коринфского ордера (почти 10 метров высотой и чуть менее метра в диаметре), считается одним из лучших произведений Казакова - настолько уникальны и гармоничны его пропорции. Москвичи гордились им, показывая его гостям как одну из диковинок: «Мы отправились по Моховой к Охотному ряду. Я показал моему товарищу крытую площадь, которую мы называем Манежем, наш великолепный университет, Благородное собрание, в котором зал едва ли не один из лучших по всей Европе, и Большой театр», - писал Михаил Загоскин.

Колонный зал

А каков был наборный паркет Колонного зала, площадью более шестисот квадратных метров! В его зеркальной глади отражались великолепные люстры, висящие между колоннами, подчеркивающие их стройный ряд. Потолок тогда был покрыт огромным панно на мифологические сюжеты работы художника Д. Скотти, простенки закрывали росписи А. Каноппи (утрачены в 1812 году). Помимо Колонного Казаков спроектировал и другие залы, меньшие по площади - Екатерининский, Крестовый, Александровский (в честь императора Александра I), а также названные в честь основателей Голицынский и Соймоновский. Ну а память об архитекторе хранит Казаковский зал. В этих залах-гостиных играли в карты, читали газеты и книги, проводили время за беседой.

16 июля 1812 года в Колонном зале состоялось важнейшее историческое событие -дворянское собрание Москвы выбрало начальника Московского ополчения, «главнокомандующего Московской военной силы», которая должна была в составе русской армии выступить против огромной наполеоновской армады. Главой ополчения избрали М.И. Кутузова, получившего наибольшее число голосов - 243, второе место занял генерал-губернатор граф Федор Ростопчин. Почти одновременно дворяне Петербурга также выбирают Кутузова начальником своего ополчения. В итоге император утверждает Кутузова начальником петербургского ополчения. В Москве ополчением будет командовать граф И.И. Морков. В условиях отступления русской армии и непрекращающихся распрей между Багратионом и Барклаем Кутузов становится чуть ли не единственной надеждой России. Ему же предстоит и защищать Москву, после того как 5 августа созданный Александром I Особый комитет выберет его из шести кандидатур на пост главнокомандующего.

Кстати, веселье в Благородном собрании не прекращалось даже в предшествующие сдаче Москвы тревожные дни конца августа 1812 года, когда основная масса дворян выехала из Первопрестольной. Те же, кто еще не уехал, пытались сохранять видимость спокойствия и светской жизни. Так, 30 августа в Колонном зале по случаю тезоименитства государя был дан бал-маскарад, народу, правда, наскребли немного. «С полдюжины раненых молодых, да с дюжину не весьма пристойных девиц», - читаем в одном из писем.

Во время французской оккупации Благородное собрание сгорело вместе со всем содержимым - книгами, мебелью, фарфором, картинами и прочим имуществом, спрятанным в кладовой. Наша знакомая фрейлина Волкова в декабре 1812 года танцевала на балах в Тамбове, но, позабыв все претензии к старшинам московского собрания, она с горечью констатировала: «Вот уже три недели, как здесь пляшут по воскресеньям в жалком, уродливом доме, в котором жители Тамбова веселятся более, нежели веселились мы в прекрасном московском здании. Наше московское собрание только что собирались отделать и украсить на нынешнюю зиму, а негодяи-французы превратили его в пепел».

Первое время на месте оставшихся от собрания руин были лавки московских купцов, плативших за аренду хоть какие-то деньги. Но их вряд ли бы хватило на восстановление дома, если бы не пожертвования, в том числе от императора - 150 тысяч рублей. Здание пришлось заложить в Опекунском совете.

Восстанавливалось здание по проекту ученика Казакова архитектора Алексея Никитича Бакарева в 1813-1815 годах (пока члены Благородного собрания собирались на Большой Никитской улице). Сын Бакарева Владимир на правах очевидца рассказывал, что вопросами возобновления собрания занимались его старшины и наиболее авторитетные московские дворяне, среди которых были князья Н.Б. Юсупов, Ю.В. Долгорукий, А.М. Урусов, граф С.С. Апраксин, а также «эконом собрания - Николай Григорьевич Григорьев, бухгалтер - Потапов и письмоводитель - Акатов».

Бакарев пишет: «Всеми работами и делами по возобновлению дома заведовал князь Александр Михайлович Урусов: он каждый день приезжал в дом и осматривал работы. Князь очень был взыскателен и особенно строг был с подрядчиками, они его трепетали и боялись как огня. Старшина князь Юрий Владимирович Долгорукий был один только раз в Собрании, к концу его отделки, и, выходя из него, случайно приказал именно мне сказать его лакеям, чтобы экипаж его подали к заднему подъезду. Два слова об этом знаменитом вельможе или, лучше, сановнике. Князь Долгорукий еще в царствование Екатерины Алексеевны был главнокомандующим в Москве, он имел [орден] Андрея Первозванного и чин генерал-аншефа. Вот его портрет: бодрый старичок, самого среднего роста, сухой, седой; одет был в длинный синий сюртук, на голове круглая мягкая шляпа, в руках натуральная трость. Говорили тогда, что он отказался быть старшиною за то, что не согласились с ним, как он желал, разместить люстры не между колонн, как они теперь размещены, а посредине залы, с потолка.

Старшин Апраксина и Мерлина я никогда не видал на работах Собрания, князя же Юсупова видел в Собрании только в день открытия. Мы все его встречали пред передней, где отец мой представил князю и меня. Князь очень ласково говорил отцу моему, но что - ей-ей, забыл, думаю, что он хвалил его труды. Я же вовсе не занимался этими разговорами, я был в восторге от публики и залы, которая блестела в огне. Первая поражала меня богатыми костюмами, и особенно дамы, тем более что я был тогда молод, неопытен и видел все это в первый раз в жизнь мою; а вторая, т. е. зала, наводила на меня многие впечатления.

Я до того восхищался ею, что не помнил себя от радости, я почти бегал по ней взад и вперед (разумеется, когда еще никого в ней не было), входил и сходил с хор несколько раз, чтобы и с них полюбоваться на залу. Это даже заметил князь Урусов, он понял мою радость, мой восторг и, улыбаясь, сказал мне: “Ты летаешь как стриж”. Да, эти немногие мгновения и до сих пор памятны мне: собрание тогдашних дворян, из коих большая часть знатных и славных родов, а дамы казались мне, и особенно девицы, такими красавицами, что и во сне таких не увидишь!

Глаза мои не могли остановиться на чем-либо, меня беспрерывно занимало и то и другое, взор мой прыгал с предмета к предмету, украшавшему собою внутренность залы, и мне в те минуты казалось, что я нахожусь в волшебном замке! К довершению всего этого я видел издали, как часто то тому, то другому старшине или какому-либо сановнику отец мой кланялся, потому что они превозносили залу и благодарили отца моего за его труды, которые всем доставили столь много удовольствия видеть такое произведение, которого прежде не было в Москве. Сердце мое трепетало от радости!

Случилось так, что ко времени открытия Благородного собрания прибыл в Москву персидский посол (в числе других подарков, согласно восточному обыкновению, он привел с собою двух необыкновенно больших слонов), который и был приглашен в Собрание со всею своею свитою. Я вдоволь на него насмотрелся. Посол имел довольно большой рост, черную огромную бороду, [был] в известном азиатском костюме, с богатою рукояткою у сабли, в высокой черной бараньей шапке, в руках у него была натуральная трость с набалдашником, усыпанным алмазами.

Свита его был одета точно так же, с тою только разницею, что много уступала одежде посла в богатстве, и только один толмач имел в руках своих трость, прочие имели за поясами небольшие кинжалы. Посол сидел в зале в углу, на правой стороне при входе в залу. По правую его руку сидел рядом с ним князь Юсупов, а по левую - не помню кто. С послом разговаривали через толмача. Посла угощали чаем и фруктами. Если не ошибаюсь, послу было около 60 лет, этих же лет был и толмач, прочая ж свита была средних лет. Все они, кажется, дивились и зале, а более прекрасным дамам!

В день же открытия Собрания я в первый раз видел Федора Кирилловича Соколова, того самого архитектора, который, говорят, проживал в год около 40 тысяч рублей! И который, как я впоследствии узнал, никогда сам ничем не занимался, а имел у себя чертежную или, лучше сказать, мастерскую. За всем этим Соколов был до 1812 года известным архитектором, имел чин статского советника и ордена: Владимира 4-й степени и Анны 2-й степени с алмазами. Он всегда носил косу. Я очень был рад, увидав такого любимца случаев! Он сидел, играл в карты; на нем был мундир с красным воротником, но без шитья (тогда без мундира никто не допускался в Собрание). Многие из мужчин, например князья Юсупов и Урусов - оба они носили пудру.

При открытии Собрания публику угощали даром превосходным конфектами, свежими фруктами, чаем и ужином. Открытие Собрания случилось в 1814 году, в конце августа или в сентябре, через что публики было весьма немного.

По окончании ужина мы с отцом сошли вниз к эконому, где мне отец дал огромный узел с конфектами и фруктами, который и поступил в мою собственность.

Возобновление строений Собрания было моею первою практическою наукою. На работах Собрания я находился с утра и до обеда, который я имел у себя дома; после обеда я возвращался в Собрание и находился там до прекращения работ - так продолжалось до самого открытия Собрания. Когда штукатурили потолок большой залы, я ходил туда смотреть, учиться, и в один мой приход туда едва не убился я до смерти: засмотревшись на что-то, одна моя нога проскочила уже между двух досок, и еще минута - я бы полетел на пол залы, но Бог определил иначе.

К счастию моему, подле меня стоял здоровый штукатур, который успел меня подхватить под мышки и с помощью других подоспевших рабочих стащил меня с опрокинувшихся уже досок. Сначала я очень напугался, но через полчаса, если не менее, я уже преспокойно расхаживал по строению, как будто ничего не было, одного только я побаивался, чтобы отец мой не узнал об этой проделке. Я боялся, что он запретит мне ходить в Собрание».

Бакарев был еще ребенком, но подробности запомнил хорошо. Особенно интересно упоминание о визите персидского посла, державшего путь в Петербург для переговоров с Александром I.

Когда в Москву пришла весть о взятии Парижа, дворянство Первопрестольной 24 апреля 1814 года закатило пышный бал: «Блистательное освещение дома, огромная музыка, воспевающая торжество праздника, и многочисленное собрание нежных родителей и близких родственников героев, прославившихся на берегах Сены храбростью и великодушием, добродетелями, насажденными в них великим монархом, составило бал сей знаменитым», - с восторгом писали «Московские ведомости».

Было и еще одно существенное отличие Благородного собрания от Английского клуба, ставшего оплотом недовольной московской фронды и «старых взяточников», как писалось в отчете Третьего отделения. Девиз «Шумим, братец, шумим!» здесь не был актуален. Собрание было куда более светским и жило по правилу: «Все запрещенные и нравственности противные рассуждения и разговоры касательно до разности вер, или относящиеся до правительства и начальствующих, также и все сатирические изречения возбраняются».

Еще Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петербург» отмечал: «В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы». Поэт не раз приходил сюда после возвращения в Москву в 1826 году, а в 1827 и 1831 годах был записан членом собрания, за что платил по пятьдесят рублей в год.

Для холостого Пушкина посещение собрания вызывало особый интерес, ибо блеск огромной люстры Колонного зала во всей красе освещал обнаженные, насколько это дозволяли приличия, прелести московских дам. Не зря биограф поэта П.И. Бартенев отмечал, что в свою первую московскую зиму 1826/1827 года Александр Сергеевич познакомился в собрании с Екатериной Ушаковой, у них завязался роман. Московские сплетницы обсуждали, что «на балах, на гуляньях он говорил только с нею, а когда ее не было, сидел целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его». В порыве вдохновения поэт посвятил Ушаковой стихотворение «В отдалении от Вас». Неизвестно, когда закончились шуры-муры с Екатериной, да только поэт успел положить глаз на ее шестнадцатилетнюю младшую сестру Елизавету. Именно в ее альбоме он набросал свой «Донжуанский список».

А некоторые специально приходили в собрание, задавшись целью посмотреть на живого классика. Т.П. Пассек признается: «Мы страстно желали видеть Пушкина, поэмами которого так упивались, и увидали его спустя года полтора в Благородном собрании. Мы были на хорах, внизу многочисленное общество. Вдруг среди него сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодые человека, один - высокий блондин, другой - среднего роста брюнет, с черными кудрявыми волосами и резко-выразительным лицом. Смотрите, сказали нам, блондин - Баратынский, брюнет - Пушкин».

В собрании, зимой 1828/1829 года, по словам Петра Вяземского, Пушкин впервые увидел и шестнадцатилетнюю Наталью Гончарову, случилось это на одном из детских балов танцмейстера П.А. Иогеля. А весной 1830 года поэт приходил в собрание уже вместе со своей будущей невестой, на правах жениха. Помолвка состоялась б мая того же года, а за три дня до этого влюбленные смотрели драму Коцебу «Ненависть к людям и раскаянье» с участием Е.С. Семеновой.

А.С. Пушкин с женой на балу. Фрагмент картины Н.Ульянова,1937

В тот год знаменитая трагическая актриса Екатерина Семеновна Семенова (в замужестве княгиня Гагарина) снискала успех и в другой пьесе - трагедии в 4 действиях Ф.В. Цыглера «Эйлалия Мейнау, или Следствия примирения». Дядя поэта Василий Пушкин записал 27 апреля 1830 года: «Сегодня у нас в Благородном собрании дают спектакль в пользу бедных. Ф.Ф. Кокошкин будет кобениться в роли Мейнау. Театр устроен в большой зале (т. е. Колонном зале. - А.В.). За каждое место платят по 10 рублей. Многие по произволению. Я жалею, что не увижу кн. Гагариной, бывшей Семеновой, в роли Эйлалии». Отметим для себя, что стоимость театрального билета - 10 целковых - была более чем высокой, все объясняет благотворительное назначение спектакля. Александр Вельтман[31], столкнувшийся с супругами Пушкиными в Благородном собрании в начале 1831 года, с ходу сочинил экспромт: «Пушкин, ты - поэт, а жена твоя - воплощенная поэзия».

А какие в Москве закатывали праздники - не чета Петербургу! Москвичи, заезжавшие в Северную столицу, свысока говорили петербуржцам: «Эх, вы здесь не знаете, что такое веселье. Погляди-ка, любезный, как тешатся у нас в Москве. По два, по три бала в вечер, домашние театры, обеды, катанья; у Медокса в маскераде битком набито, в Благородном собрании давка; одним словом, такая гульба, братец, что когда придет великий пост, так все врастяжку лежат. Ну, конечно, ты не найдешь у нас такого утончения, таких парижских форм, такого приличия, какими щеголяют здесь. Может быть, кое-что покажется тебе и странным, да зато, любезный друг, мы в Москве и живем, и веселимся, и гуляем - всё нараспашку!»

Но было и еще одно отличие от Петербурга, некая провинциальность Москвы, которую подметил П. Боборыкин в 1881 году: «Где москвич в зимний сезон проводит свои вечера? В здании Благородного собрания. Прибавьте к этому два театра, стоящие рядом, и вы резюмируете собой почти всю общественность Москвы. В доме Благородного собрания даются и балы, и маскарады, и концерты, и публичные чтения разных обществ и кружков, дворянского сословия и клуба, помещающегося тут же. Всякое официальное торжество, прием, поздравления, торжественные годовщины устраиваются по типу губернского города. Сословный характер резче. Человеку, привыкшему к прежним порядкам, здесь все еще удобнее себя чувствовать, -как будто живет еще тот склад общества, который воспитал дореформенных людей. Поэтому каждый москвич, много выезжающий, встречается постоянно с одними и теми же лицами. То, что составляет выдающуюся публику, бывает везде. Все знают друг друга, если не лично, то поименно и в лицо. Рассчитывать вы можете всегда почти на один и тот же персонал и в заседании ученого общества, и на публичной лекции, и в концерте, и в спектакле. Все, что случается в думе, или в университете, в театральном мире, в консерватории - делается сильнее предметом всеобщих толков, чем в Петербурге, - все равно, как в большом губернском городе».

Начало каждого сезона Благородного собрания зависело от того, какой император сидел на троне, поскольку именно в честь тезоименитства (день крещения) того или иного царя устраивался бал. Для того, кто впервые приходил в собрание, бал был сродни потрясению. Девятнадцатилетнего Якова Ивановича де Санглена[32] привели в Благородное собрание в 1795 году: «Меня возили по родным, знакомым и по всем публичным местам; словом - знакомили с Москвою, ее достопамятностями, обычаями, нравами. Ничто меня так не поразило, как первый мой въезд в благородное собрание: все показалось миг волшебством, а я сам обвороженным. Блеск золота, серебра, бриллиантов, удивительное освещение, кавалеры в мундирах, шелковых чулках, grande tenue; дамы в бриллиантовых диадемах, цветах, в самых богатых нарядах, до двух тысяч людей в собрании; все это должно было поразить провинциала, видевшаго это в первый раз. Присовокупите к тому самую утонченную вежливость, улыбку удовольствия на лицах всех, снисходительность стариков к младшим, почтение последних к первым, и вы будете иметь некоторое понятие о благородном собрании 1795 года. Чтобы описать этот очаровательный поэтический мир, эту благородную свободу в обращении, оживлявшую всех, нужно перо искуснее моего. Я уже не говорю о том количестве больших заслуженных бар, которые, как древние полубоги, посещали эти собрания и примером своим научали молодых вежливости и снисходительности».

Сюда же впервые пришел юный Михаил Лермонтов вместе со своим отцом, Юрием Петровичем, бывшим членом собрания в 1815,1819 и 1822 годах. Помимо членов, были еще и так называемые визитеры и просто гости. Дворянин, желающий вступить в члены собрания, должен был представить документ, подтверждающий его дворянское происхождение, за подписями губернского предводителя дворянства либо двух членов Благородного собрания, которые соглашались быть его поручителями. Если препятствий не возникало, то претендента записывали в ежегодную «Книгу членов-кавалеров» (для дам и девиц была заведена особая книга), и он приобретал годовой билет. Билеты эти были именными и давали их владельцам право входа в собрание в любые дни, когда оно было открыто. По истечении года билет следовало продлевать, в противном случае его владелец выбывал из числа членов собрания. Билет для мужчин стоил 50 рублей серебром, дамский - 25 рублей, билет для девиц - 10 рублей. Отдельно оплачивались обеды, по 4 рубля медью с мужчин и 2 рубля с женщин.

Визитерами называли дворян, живших в Москве постоянно или хотя бы приезжавших на зиму, которые по каким-либо причинам не вступили в число членов собрания. Они могли посещать собрание только в дни балов, маскарадов или концертов, каждый раз беря в конторе собрания разовый билет. Покупая билет, посетитель должен был предъявить записку от рекомендующего его члена собрания и записать свое имя, звание и чин в специальную «Визитерную книгу». Билет для посетителя мог взять заранее и сам член собрания; в этом случае в «Визитерную книгу» записывался не только посетитель, но и «пропозирующий» (от фр. proposer - представлять, предлагать) его член. Записи эти могли делаться как ими собственноручно, так и письмоводителем собрания (он же бухгалтер и продающий билеты кассир).

В иные годы получить разовый билет было непросто. На какие ухищрения не шли некоторые, дабы проникнуть в собрание. Жил в Москве Павел Воинович Нащокин (1801-1854), друживший с Пушкиным и Гоголем. Как-то зимой 1839 года его супруга Вера Александровна предложила сестрам Гоголя Анне и Елизавете поехать с ней на бал: «Мне очень хотелось повеселить девочек, а для этого надо было повезти их в Благородное собрание на бал. В те времена доступ туда имели исключительно баре, членских билетов было весьма ограниченное количество, да и стоили они довольно дорого. Тогда я устроила такую штуку: из картона вырезала два билета такой величины и формы, как настоящий, и каждой из сестер Гоголя приколола по одному на грудь, а свой настоящий билет взяла с собой. Швейцар знал меня в лицо, как постоянного члена, и вместе со мной пропустили мнимых новых членов. Гоголь, когда мы собирались на бал, говорил моему мужу: “Посадят твою жену, Павел Воинович, непременно посадят с фальшивыми билетами-то!” И на самом деле наши мужчины были несколько в тревожном настроении, ожидая нас дома с чаем... “Молодец, Вера Александровна, вот молодец-то!” - говорил довольный Гоголь, когда мы, натанцевавшись, возвратились из собрания».

Но Лермонтову не пришлось мастерить подделку. Изучение «Визитерных книг» Благородного собрания позволило установить точные даты посещения Лермонтовым особняка на Охотном ряду. Это случилось 18 января 1830 года, во время зимних каникул. Юрий Петрович с сыном пришли на маскарад. Кто знает, быть может, придя домой на Малую Молчановку именно из Благородного собрания, юный поэт доверил свои чувства бумаге:

По крайней мере на автографе стихотворения так и отмечено: «1830 года в начале».

Начиная со своего первого выхода в свет в январе 1830 года, Лермонтов довольно часто бывает в Благородном собрании. Удалось ему попасть и на устроенный 8 марта 1830 года в зале собрания концерт знаменитого пианиста Джона Фильда, послушать которого пришел и сам государь Николай Павлович. Кроме игры Фильда, слух самодержца и еще двух тысяч зрителей услаждали своим вокалом певцы Петр Булахов и Надежда Репина. Концерт остался в памяти москвичей ярким и запоминающимся событием. О нем писал Василий Пушкин: «Ввечеру был концерт в благородном собрании. В нем участвовали лучшие здешние музыканты, певцы и певицы; Фильд, Шульц (арфист. - А.В.), Марку (виолончелист. - А.В.), Миллер (певец. - А.В.), Булахов и пр.».

В своих произведениях Лермонтов не раз упоминает о Благородном собрании. Например, в «Странном человеке» читаем: «В прошлый раз в Собрании один кавалер уронил замаскированную даму». Вот и Максим Максимыч в «Герое нашего времени» вспоминал: «Видал я наших губернских барышень, а раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет 20 тому назад, - только куда им! совсем не то!»

Благородное собрание не перестало быть для Лермонтова одним из частых мест проведения досуга и после поступления в Московский университет, немало студентов которого разделяли его привязанность. Слушатель словесного отделения Павел Федорович Вистенгоф вспоминал: «Лермонтов любил посещать каждый вторник тогдашнее великолепное Московское Благородное собрание, блестящие балы которого были очаровательны. Он всегда был изысканно одет, а при встрече с нами делал вид, будто нас не замечает. Не похоже было, что мы с ним были в одном университете, на одном факультете и на одном и том же курсе. Он постоянно окружен был хорошенькими молодыми дамами высшего общества и довольно фамильярно разговаривал и прохаживался по залам с почтенными и влиятельными лицами. Танцующим мы его никогда не видали».

Биографы Лермонтова установили, что поэт был в собрании на музыкальном вечере 25 марта 1831 года. Из «Визитерной книги» следует, что билет для поэта взял его старший приятель Алексей Степанович Киреевский, представитель известной московской литературной семьи, входившей в пушкинский круг. Киреевский приходился двоюродным братом славянофилу А.С. Хомякову. И в дальнейшем Лермонтов обычно приходил на балы в дом на Охотном ряду не один, а с приятелями. Так было и 17 ноября 1831 года, и 24 ноября 1831 года, когда Лермонтова сопровождали Николай Столыпин и Алексей Лопухин. Видели Лермонтова в Благородном собрании и б декабря 1831 года, в тот день светское общество было представлено Д.В. Давыдовым, М.Н. Загоскиным, Б.К. Данзасом и другими достойными людьми.

Влекли студента Лермонтова в Благородное собрание и маскарады. Об этом пишет и Вистенгоф: «В старое доброе время любили повеселиться. Процветали всевозможные удовольствия: балы, собранья, маскарады, театры, цирки, званые обеды и радушный прием во всякое время в каждом доме. Многие из нас усердно посещали все эти одуряющие собрания и различные кружки общества, забывая и лекции, и премудрых профессоров наших». Недаром свою пьесу Лермонтов назвал «Маскарад»! Суть его посещений была даже не в том, чтобы себя показать. Поэт был уверен:

Снятие масок стало одной из целей его маскарада. О том, что собой представлял маскарад с участием московского света, рассказывает Вигель: «На одном из них [маскарадов], в Благородном собрании, самом блистательном и многолюдном, явилась старшая из трех дочерей князя Василия Алексеевича Хованского, о которых не один раз я упоминал. Она была одета какой-то воинственной девой, с каской на голове, в куртке светло-зеленого цвета с оранжевым, вместо обыкновенных лент, украшенная георгиевскими, принадлежащими гвардейскому егерскому полку, коего Багратион был шефом, и своим прекрасным голосом пропела стихи во славу его. Все это было очень трогательно и немного смешно». Лермонтов также являлся на маскарады в Благородное собрание в причудливых одеяниях. На Новый год 31 декабря 1831 года он, по воспоминаниям А.П. Шан-Гирея[33], «явился в костюме астролога, с огромной книгой судеб под мышкой, в этой книге должность каббалистических знаков исправляли китайские буквы, вырезанные мною из черной бумаги, срисованные в колоссальном виде с чайного ящика и вклеенные на каждой странице; под буквами вписаны были <...> стихи, назначенные разным знакомым, которых было вероятие встретить в маскараде».

Стихов этих лермонтоведы насчитали семнадцать штук. В основном носили они критический характер. Нам, несомненно, очень интересно знать, что за причина заставила Михаила Юрьевича нарядиться астрологом-предсказателем. Ведь к тому времени сказка «Золотой петушок» еще не была написана Пушкиным. Быть может, Михаил Юрьевич задумал сочинить свою похожую сказку? В тот вечер Лермонтов весьма напоминал как с неба свалившегося на царя Додона звездочета-прорицателя...

Во все времена на маскарадах нужно было держать ухо востро. Случались и курьезы. Как-то в 1890-х годах московский деловой человек Николай Варенцов получил загадочную телеграмму: «Будьте в Благородном собрании на маскараде в воскресенье». И подпись: «Голубое домино». Значит, какая-то неизвестная дама, решил Варенцов, чрезвычайно желает с ним познакомиться и будет на маскараде под маской домино.

Он вспоминал: «Я еле дождался воскресенья, пришел туда первым, когда еще только начали зажигать лампы. Сел в первой маленькой зале на диванчик и начал ожидать голубое домино. Часов в десять я вижу поднимающуюся по лестнице маску в голубом изящном домино, почти всю опутанную дорогими кружевами, в голубых туфельках; у меня так сердце и затрепетало: не она ли? Домино проходит мимо, пристально смотря на меня, но скоро возвращается обратно и садится на тот же диванчик, на котором сижу я.

Я волнуюсь, про себя думаю: не это ли домино, приславшее мне телеграмму? Но как я начну с ней разговаривать? Придумываю в голове фразы, но горло пересохло, язык прилип к гортани, и ничего произнести не могу. Домино меня сама выручает, спросив: “Скажите, пожалуйста, который час?” С этого завязывается разговор, и я ей предлагаю руку для прогулок по залам. Моя дама в домино, в изящном, дорогом костюме, на шее жемчужное ожерелье, в ушах солитеры, от нее идет запах тонких парижских духов - все это меня одурманивает и волнует, воображение мое дорисовывает ее красоту и молодость. В разговоре она упоминает известные московские фамилии и в том числе называет фамилию, имя, отчество моей тетушки, Софии Николаевны Алексеевой. Нужно сказать, что моя тетушка была большая пуританка, попасть к ней в дом лицу с сомнительной репутацией было невозможно. Хотя она была из купеческого рода, но она не сближалась с лицами этого круга, предпочитая общество из интеллигентных людей. И это мне дало право думать, что моя дама из такого же общества.

Когда я гулял с ней по залам, ко мне подошла другая дама, тоже в голубом домино, и сказала: “Я тебя ожидала и искала!” Но я уже не мог покинуть свою даму, я так увлекся ею, тем более что подошедшая домино не была так изящно одета. Боясь, что новое голубое домино опять будет ко мне подходить, предложил своей даме прокатиться за город в “Стрельну”.

Она согласилась. Дорогой, а потом в отдельном кабинете я упрашиваю снять маску, и после некоторых уговариваний она снимает. О, ужас! Мною созданная иллюзия была жестоко разбита: оказалось, женщина далеко не молодая, хотя еще с сохранившимися красивыми чертами лица; я чуть не вскрикнул от огорчения, и вскоре мы катили обратно, с одним моим желанием - скорее доставить мою даму домой. К сожалению, это приключение еще не кончилось из-за моей болтливости: я сказал свою фамилию и что Софья Николаевна моя тетушка; через несколько дней получаю от нее безграмотное письмо с приглашением приехать куда-то, потом второе и еще несколько телеграмм, но я не поехал на эти свидания».

Но дама все равно достала несостоявшегося кавалера. Выяснилось, что это была бывшая портниха его тетушки, превратившаяся в содержанку у одного из богатых мужчин Москвы и удачно сделавшая затем карьеру супруги своего благодетеля. В Благородном собрании она искала новых любовных приключений.

Сюжет «Летучей мыши» отнюдь не вымысел. И в Москве бывало, что жены, переодеваясь в новые наряды, надевая маску и меняя голос, разыгрывали таким образом своих мужей-простофиль, присылая им соблазнительные приглашения о встрече на маскараде с неизвестной красоткой.

В Благородном собрании были и свои люди-достопримечательности. Одним из таких непременных персонажей была Настасья Дмитриевна Офросимова[34] (1753-1826), послужившая прототипом московской барыни Марьи Дмитриевны Ахросимовой в романе «Война и мир» Льва Толстого и Анфисы Ниловны Хлестовой в «Горе от ума» Александра Грибоедова.

В рассказах москвички Е.П. Яньковой, записанных ее внуком Благово, приводится очень колоритная характеристика: «Настасья Дмитриевна была старуха пресамонравная и пресумасбродная: требовала, чтобы все, и знакомые и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало, сидит она в собрании, и боже избави, если какой-нибудь молодой человек или барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся: “Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия?” - “Такой-то”. - “Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой не кивнешь; видишь, сидит старуха, ну и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был”.

И так при всех ошельмует, что от стыда сгоришь. И молодые девушки тоже непременно подойди к старухе и присядь перед ней, а не то разбранит.

- И с дедушкой и с бабушкой была дружна, а ты, глупая девчонка, ко мне и не подойдешь; ну, плохо же тебя воспитали, что не внушили уважения к старшим.

Бывало, как едут матери со своими дочерьми на бал или в собрание, и твердят им:

- Смотрите же, ежели увидите старуху Офросимову, подойдите к ней да присядьте пониже.

Говорят, она и в своей семье была пресердитая: чуть что не по ней, так и сыновьям своим, уже взрослым, не задумается и надает пощечин».

А вот о каком случае на одном из балов рассказывает Д. Свербеев[35]: «Она на ползалы закричала мне: “Свербеев, поди сюда!” Бросившись в противоположный угол огромной залы, надеялся я, что обойдусь без грозной с нею встречи, но не прошло и четверти часа, дежурный на этот вечер старшина, мне незнакомый, с учтивой улыбкой пригласил меня итти к Настасье Дмитриевне. Я отвечал: “Сейчас”. Старшина, повторяя приглашение, объявил, что ему приказано меня к ней привести. - “Что это ты с собой делаешь? Небось, давно здесь, а у меня еще не был. Видно, таскаешься по трактирам, по кабакам, да где-нибудь еще хуже, - сказала она, - оттого и порядочных людей бегаешь. Ты знаешь, я любила твою мать, уважала твоего отца” (...) Ну, бог тебя простит, завтра ко мне обедать”. (...) Настасье Дмитриевне угодно было гулять зигзагами. (...) Напрасно дочь ее и я робко заметили было ей, что таким образом мы мешаем танцующим. Она ответила громко: “Мне, мои милые, везде дорога”. И действительно, сотни пляшущих от нас сторонились и уготовляли нам путь широкий и высокоторжественный».

И еще: «В 1809 году Офросимовой удалось одним словом с выразительной жестикуляцией уничтожить взяточника, сенатора С. (...) Государь сидел в своей маленькой ложе. (...) Офросимова, не подчинявшаяся никаким обычаям, была в первом ряду кресел и в антракте, привстав, стала к рампе, (...) судорожно засучивая рукава своего платья. Увидев в 3 или 4 No бенуара сенатора, она (.) в виду всех пальцем погрозила сенатору, и, указав движением руки на ложу государя, громогласно, во всеуслышанье партера, произнесла: “С., берегись!” Затем она преспокойно села в свои кресла, а С. кажется, вышел из ложи». И действительно, вскоре сенатора отправили в отставку.

Офросимову называли в шутку московским воеводой, Марфой Посадницей. По отзывам Михаила Пыляева, она была «старуха высокая, мужского склада, с порядочными даже усами; лицо у нее было суровое, смуглое, с черными глазами; словом, тип, под которым дети обыкновенно воображают колдунью». «У меня есть руки, а у них - щеки», - это выражение она часто повторяла. А более всех ее боялся муж, боевой генерал Павел Афанасьевич Офросимов (1752-1817). В 1807 году Офросимова попала и в комедию Федора Ростопчина (когда он еще не был московским генерал-губернатором) «Вести, или Живой убитый», где автор под вымышленными фамилиями вывел реальных персонажей, знакомых всему московскому свету своими выходками и причудами. Была там и дама с явно издевательским именем-отчеством Маремьяна Бабровна. Вигель, сходив на премьеру, узнал в ней Офросимову: «В вестовщице Маремьяне Бабровне Набатовой всякий узнает знаменитую лет сорок сряду законодательницу московских гостиных. Она была воплощенная неблагопристойность, ругала дам в глаза, толкала мужчин кулаками в грудь и во что попало, и была грозой женщин зазорного поведения, пока они совершенно ей не покорялись: тогда брала их под свою защиту и покровительство. Поэтому можно посудить о тоне тогдашних московских обществ».

Благородное собрание, XIX век

Особым днем был день рождения государя, в честь чего в Благородном собрании обязательно устраивался бал. Так было 12 декабря - в день рождения Александра I. В письме от 10 декабря 1805 года москвич Степан Жихарев отметил: «Все наши власти и знать в великой ажитации по случаю послезавтрашнего дня. У главнокомандующего огромный обед, а вечером нарядный бал в дворянском собрании». А затем 12 декабря: «Между тем как наши знатные москвичи праздновали рождение государя и благополучное возвращение его из армии, сперва на большом обеде у начальника столицы, а после на бале в дворянском собрании». Подобные же приемы устраивались и в царствования следующих императоров.

Пышные балы устраивались и по поводу приезда самих государей, на который было обращено все внимание публики, особенно женской ее половины: на кого обратит внимание монарх? С кем проговорит больше всего, а с кем просто перекинется парой фраз? Петр Вяземский пишет о посещении собрания Александром I, заметившим молодую и красивую дочь князя П.А. Оболенского: «Государь, с обыкновенною любезностью своею и внимательностью к прекрасному полу, отличал ее: разговаривал с нею в Благородном собрании и в частных домах, не раз на балах проходил с нею полонезы. Разумеется, Москва не пропустила этого мимо глаз и толков своих. Однажды домашние говорили о том при княгине-матери и шутя делали разные предположения. “Прежде этого задушу я ее своими руками”, - сказала Римская матрона, которая о Риме никакого понятия не имела. Нечего и говорить, что царское волокитство и все шуточные предсказания никакого следа по себе не оставили».

Танцам обучал знаменитый танцмейстер Йогель. К нему возили детей со всей Москвы, и Пушкин в детстве у него занимался. Танцы - вообще дело серьезное. В собрании танцами управлял так называемый бальный дирижер, объявлявший следующую фигуру. Иногда между танцевавшими мужчинами разыгрывались нешуточные бои. Загоскин рассказывал, как некий «Иван Павлович третьего дня завел ужасную историю в Благородном собрании и вызывал на дуэль Алексея Степановича, который был во второй паре и, не спросясь у него, переменил фигуру в экоссезе». А все оттого, что нарушение сложившегося танцевального этикета приравнивалось к оскорблению. Нельзя было, в частности, танцевать с незнакомой девушкой более одного раза. А если танцуешь, будь добр, представься затем ее родне, присутствовавшей здесь же, в зале, какой-нибудь Офросимовой, которая не отвяжется со своими пошлыми расспросами. А приходить на бал девушке одной - упаси господь, неприлично. Существовали даже возрастные рамки для танцующих, для женщин с 16 до 27 лет, для мужчин до 38. Страшным преступлением считалось, если одна и та же пара танцует друг с другом более трех раз за вечер. Это вызывало серьезные подозрения у сидящих по стенам престарелых московских сплетниц, считавших кто, с кем и сколько танцевал.

Не молчали и московские злые языки: «Третьего дня в Благородном собрании был бал, на котором находилось человек около пятисот. Я там присутствовал, и было не скушно. Урусова, соседки Пушкины, княжны Щербатовы, Корсаковы, Баранова и многие другие на бале отличились. Киселевой не было; причиною тому отъезд генерала qui s'eleve (который себя воспитывает. - фр.), как называет его Хомутова», - фиксировал Василий Пушкин. Генерал qui s'eleve - это каламбур, читается по-русски как Киселев.

Как правило, открывалось собрание в первый вторник октября, а закрывалось в первый вторник мая (смотрины невест тоже устраивались по вторникам). В Великий пост балы и маскарады прекращались, начиналась пора концертов. На Страстной неделе устраивались чтения, выставки, благотворительные базары, на которых продавались всякие безделушки, мелкие вещи, салфетки, вышитые полотенца, кошельки, подушки и прочие предметы рукоделия. Сборы шли в пользу нуждающихся и бедных.

Петр Вяземский писал в 1866 году: «Дворянский клуб или Московское благородное собрание было сборным местом русского дворянства. Пространная и великолепная зала в красивом здании, которая в то время служила одним из украшений Москвы и не имела себе подобной в России, созывала на балы по вторникам многолюдное собрание, тысяч до трех, до пяти и более. Это был настоящий съезд России, начиная от вельможи до мелкопоместного дворянина из какого-нибудь уезда Уфимской губернии, от статс-дамы до скромной уездной невесты, которую родители привозили в это собрание с тем, чтобы на людей посмотреть, а особенно себя показать и, вследствие того, выйти замуж. Эти вторники служили для многих исходными днями браков, семейного счастия и блестящих судеб. Мы все, молодые люди тогдашнего поколения, торжествовали в этом доме вступление свое в возрасте светлого совершеннолетия. Тут учились мы любезничать с дамами, влюбляться, пользоваться правами и, вместе с тем, покоряться обязанностям общежития. Тут учились мы и чинопочитанию и почитанию старости. Для многих из нас эти вторники долго теплились светлыми днями в летописях сердечной памяти».

А почему, собственно, московское собрание слыло ярмаркой невест, а не петербургское? Все очень просто объяснялось - в столице женщин было в два раза меньше, чем мужчин. Вот и приходилось ехать в Москву, где демографическая ситуация в этом плане была не в пример лучше. Рожали в то время помногу, у князя Петра Александровича Оболенского (1742-1822) и его жены Екатерины Андреевны Вяземской (1741-1811) было, к примеру, двадцать детей! Во многих дворянских семьях Первопрестольной дочерей на выданье имелось немало. Благородное собрание Москвы стало первым по значению местом, где можно было познакомиться молодым людям. Ибо без спроса тогда в чужие дома в гости не ходили, а тут - пожалуйста, приезжай, танцуй, только деньги за вход заплати да дворянское происхождение подтверди.

Было бы наивным полагать, что в дворянском собрании все были равны. Как раз нет, здесь ярко проявлялись сословные отличия. Всякого рода евгении онегины, да элен безуховы, да прочие светские персонажи, считая себя не четой приезжим провинциалам, кучковались отдельно, как правило в левой части Колонного зала. Они выделялись модными нарядами («Как денди лондонский одет»), высокомерной манерой поведения, исключительно французской речью.

В противоположной части собиралась публика попроще: «Здесь поражает вас пестрота дамских и мужских нарядов, здесь вы видите веселые, довольные собою лица и фраки темно-малинового цвета, украшенные металлическими пуговицами, цветные жилеты и панталоны, разнородные галстуки с отчаянными узлами, удивительные бакенбарды; желтые, голубые, пунцовые, полосатые, клетчатые платья, громадные чепцы и токи, свежие, здоровые, круглые румяные лица, плоские вздернутые кверху носики, маленькие ножки и толстые пухлые ноги, от которых лопаются атласные башмаки, большие, непропорциональные, даже непозволительные груди». Интересно, что в Благородное собрание специально привозили крепостных актрис домашних провинциальных театров, чтобы они, находясь на хорах во время блестящих балов, еще лучше могли «воспринять» манеры светских людей. Нередко там же, на галерее, стояли и только что приехавшие в Москву дворяне, они словно зрители присматривались к действу, больше похожему на театр, стараясь перенять обычаи и привычки, чтобы не ударить в грязь лицом. Особое внимание вызывали туалеты московских денди и светских лиц. Но иногда и сами москвичи поднимались наверх, поглазеть на публику, для этого не требовалось надевать фрак, вот потому Василий Пушкин и сообщает Вяземскому в июне 1818 года: «Сегодня я поеду в Благородное собрание - на хоры. Пудриться я не люблю, да и наместнический мундир мне не по сердцу. Я всех увижу издали».

Но встречались и такие, кто считал для себя недостойным появляться в собрании в одном обществе с сонмом уездных девиц и мелких помещиков Среднерусской возвышенности. Загоскин рассказывает про одну из высокомерных московских дам, презиравших дворец в Охотном ряду: «В Москве ей гораздо легче было попасть в высший круг общества. Она бывала на балах у графини А***, на вечерах у княгини С***, и сама назначила у себя дни по вторникам, вероятно для того, чтоб все знали, что она никогда не бывает в Благородном собрании». Для таких появление в Благородном собрании - дурной тон, сам же Загоскин в 1834 году в «Замечании для иногородних» указывает уже тогда распространенное прохладное отношение московской богемы к сему общественному заведению: «Московское Благородное собрание, без всякого сомнения, одно из великолепнейших клубных заведений в Европе; но хороший тон требует, чтоб его посещали как можно реже».

Посещение собрания было непременным пунктом культурной программы зарубежных монархов. В июне 1818 года в Москву пожаловал прусский король Фридрих Вильгельм III.

Блеск восстановленного Благородного собрания ослепил его. Василий Пушкин заметил 8 июня 1818 года: «Бал в Благородном собрании. Король прусской помолодел и похорошел, и, кажется, Москвою чрезвычайно доволен».

В 1820 году в Москву приехал новый генерал-губернатор Дмитрий Голицын, которому было суждено править Первопрестольной почти четверть века и оставить о себе прекрасную память среди горожан. Первый свой визит он совершил в собрание в Охотном ряду. Александр Булгаков, чиновник по особым поручениям, записал в своем дневнике 29 февраля 1820 года: «Князь Дмитрий Владимирович сказывал, что поедет в Собрание, то есть в концерт... В Собрании было с лишком 500 человек, и натурально князь обращал на себя всеобщее внимание; иные, как здесь водится, без всякого стыда забегали и смотрели ему в глаза, как смотрят на шкуру человека, покрытого чешуею». Далее был концерт с «довольно дурным пением какой-то мамзели и какого-то мусье». В дальнейшем Голицын не раз посещал собрание.

Но обычно концерты собирали больше народу и не всегда на них пели дурными голосами, а если пели хорошо, то это становилось известно всему городу: «В прошедший вторник, 2 апреля, был в Собрании благородном прекрасный концерт. Мелас (итальянская певица петербургской оперы. - А.В.) пела, Ромберг играл на виолончели. Сказывают, что в концерте находилось 1200 человек. Это похоже на старину», - рассказывал В. Пушкин Вяземскому в 1829 году.

В июне 1831 года в Благородном собрании прошла мануфактурная выставка, «замечательная по успеху, который превысил общее ожидание, важная по неминуемым последствиям своим в будущем, выставка была таким занимательным событием, таким необыкновенным мирным торжеством, близким сердцу истинного патриота, что она должна была быть празднована общественною признательностью», - отметил посетивший это мероприятие князь Петр Вяземский.

В Благородном собрании проходили и официальные мероприятия, как правило, во время своих визитов в Первопрестольную в Колонном зале императоры встречались с дворянством. 6 сентября 1826 года по случаю коронации Николая Павловича московские дворяне дали прием в честь новоявленного монарха. Александр Булгаков писал в дневнике: «Дворянство угощало Государя в большой зале Благородного собрания, которая была освещена очень хорошо, только жаль, что прибегнули к шкаликам[36], от коих всегда бывает и запах и чрезмерная жара, хотя и были они зажжены токмо на хорах, на коих и без того такое было множество зрителей, что половина имевших билеты хорных с трудом могли дойти до половины лестницы и, не имея средств добраться до хор, возвратились назад и уехали домой, ничего не видевши. Сему виною директоры, коим не следовало давать более билетов, нежели хоры заключать могут в себе людей. Внизу не было большой тесноты, хотя все по обыкновению находились в большой зале. Буфет также порядочно был населен, ибо напитки и пирожное раздавались без денег. Вообще было более 2000 членов и посетителей. Чужестранным министрам, свитам их и приезжим из Петербурга по дворам посылаемы были приглашения; все прочие, здесь служащие, живущие или имеющие дом в Москве, должны были записываться членами».

Так было и в декабре 1858 года, когда приехал Александр II. Приход его к власти в России в 1855 году вызвал большие перемены. Император объявил либеральные послабления: амнистия декабристам и другим политическим заключенным, закрытие Высшего цензурного комитета, прекращение полицейского надзора над инакомыслящими, отмена телесных наказаний и прочее. И самое главное - реформа по отмене крепостного права. В это время генерал-губернатором Москвы был Арсений Андреевич Закревский (1783-1865), для которого само слово «реформа» было словно красная тряпка для быка. А уж отмена крепостного права и вовсе была для него немыслимой. Он всячески сопротивлялся освобождению крестьян, ставил палки в колеса тем московским дворянам, кто по своей инициативе хотел бы отпустить на волю своих крепостных крестьян. А в других губерниях империи, не в пример Москве, эти процессы активно шли.

Арсений Андреевич управлял Москвой как помещик своей усадьбой, кого хотел - миловал или наказывал. Он сам себе был и суд, и прокурор, а потому так противился учреждению в Москве губернского комитета по крестьянскому делу. Это про него сообщалось в «Политическом обозрении за 1858 год», подготовленном Третьим отделением для государя: «Большая часть помещиков смотрит на это дело, как на несправедливое отнятие у них собственности и как на будущее их разорение. (...) При таком взгляде (...) только настояние местного начальства и содействие немногих избранных помещиков, побудили дворян литовских, а за ними с. - петербургских и нижегородских просить об учреждении губернских комитетов. Москва медлила подражать данному примеру; а прочие губернии ждали, что скажет древняя столица? У многих таилась и доселе еще таится мысль, что само правительство (...) может быть, ее отменит».

Но правительство и государь ничего отменять не собирались. Александр II проявил по отношению к Закревскому удивительное долготерпение. В январе 1858 года он посылает в Москву свой рескрипт, которым указывает на необходимость в течение полугода закончить подготовку к проведению в губернии реформы по отмене крепостного права. Но воз и ныне там. Тогда в августе того же года государь сам приезжает к Закревскому и держит речь перед дворянами: «Вы помните, когда я два года тому назад. говорил вам, что рано или поздно надобно приступить к изменению крепостного права и что надобно, чтобы оно началось лучше сверху, чем снизу. Я дал вам начала и от них никак не отступлю».

Однако московские помещики с большей охотой слушали не своего государя, а московского генерал-губернатора. Они вновь проигнорировали призыв Александра II и, собравшись в ноябре 1858 года на заседание комитета по крестьянскому делу, так и не решили с выкупом земли крестьянами.

Закревский играл в этом пассивном сопротивлении, сравнимом с саботажем, первую скрипку. Благодаря ему, в тот год Собрание не услышало своего государя.

30 августа 1865 года Александр II назначил в Москву очередным генерал-губернатором Владимира Андреевича Долгорукова (1810-1891). Князь пришел на место генерала от инфантерии Михаила Александровича Офросимова, руководившего Москвой чуть более года. Отставку Офросимова связывали с тем, что он якобы вольно или невольно покровительствовал московской дворянской фронде, которая, как мы знаем из прошлых глав, зачастую смела иметь свое, особое мнение по важнейшим политическим вопросам. В данном случае императору якобы не понравилось слишком активное «продавливание» московскими дворянами вопроса о необходимости для России конституции.

Таким образом, новый генерал-губернатор Долгоруков, вдоволь осыпанный царскими милостями, явился в Москву как человек из Северной столицы. Но было бы неверным думать, что князь должен был сосредоточиться на решении исключительно хозяйственных вопросов. В это время в Российской империи шла земская реформа - очень значительный шаг на пути к демократизации жизни общества, введению самоуправления на муниципальном уровне. Дело было новое и для властей, и для народа.

Император надеялся, что Долгоруков сможет с большей эффективностью реализовать все пункты «Положения о губернских и уездных земских учреждениях», утвержденного 1 января 1864 года, чем его столичный коллега граф Н.В. Левашов, который не нашел общего языка со столичными земцами, итогом чего стало закрытие земского собрания в столице «за возбуждение недоверия к правительству». За тем, как будет проведена земская реформа в Москве, внимательно следила и вся дворянская Россия. Г енерал-губернаторство Долгорукова началось не с традиционного приема, а с открытия московского земского собрания 3 октября 1865 года. Историческое событие состоялось в Колонном зале. Градоначальник обратился к земцам со следующими словами: «Дарованные Вам Всемилостивейшим Государем права и доверие сословий, избравших вас своими представителями, налагают на вас важные обязанности и заботы. Оправдать вашими действиями доверие Монарха и всех сословий - вот прекрасная цель, вот дорогая для вас награда, которая предстоит вам».

Среди собравшихся в тот день послушать генерал-губернатора земцев были в основном представители богатых сословий - крупные землевладельцы - дворяне, купцы, фабриканты, владельцы московской недвижимости, а также и сельские старосты и зажиточные крестьяне-кулаки. Долгоруков не пытался давить на земцев: уже то, что после открытия собрания он уехал, произвело большое впечатление на оставшихся, расценивших это как проявление доверия градоначальника. Так было на протяжении всего периода градоначальства князя. Долгоруков понимал, что Россия уже давно созрела для введения земского самоуправления, и потому всячески способствовал его работе.

Хотя земство и не входило в систему органов государственного управления, к его компетенции относился огромный круг вопросов местного значения: попечительство над школами и больницами, организация почтового дела, содержание тюрем, устройство и ремонт почтовых трактов и дорог, ведение статистики и прочее. Например, благодаря земству в Московской губернии появились первые учительские семинарии для подготовки учителей начальных школ. Долгоруков как градоначальник утверждал постановления о земских сметах на расходы, разделении дорог на губернские и уездные, проведении местных выставок и тому подобное.

В Благородном собрании созывались съезды дворянских губернских и уездных обществ, как обычные, так и чрезвычайные. На них съезжались все местные потомственные дворяне, которые выбирали губернских и уездных предводителей дворянства. Особенно торжественным был съезд 19 февраля 1911 года, приуроченный к полувековому юбилею отмены крепостного права. В девять часов утра все официальные лица, московские чиновники и гости отправились в Успенский собор на литургию и молебен. Затем участники праздника проследовали на банкет в Благородное собрание. Предводитель московского дворянства А.Д. Самарин, обратившись к ним с приветственным словом и указав, что в этот знаменательный день он приветствует вековую связь между дворянами и крестьянами, объединенными любовью и преданностью к своему государю, провозгласил здравицу за царя. Затем Самарин добавил, что московское дворянство радо видеть у себя крестьян, ибо это доказательство отсутствия розни между обоими сословиями, и поднял бокал за крестьян Московской губернии.

К обеду в Благородное собрание начали съезжаться дворяне с семьями, при входе в Екатерининский зал всем гостям вручали «Памятку московского дворянства к 50-летию освобождения крестьян от крепостной зависимости». Когда все собрались, отслужена была панихида по царю-освободителю Александру II и всем московским дворянам, принимавшим участие в разработке и проведении в жизнь реформы. Что было дальше, описывает Владимир Федорович Джунковский[37](1865-1938), губернатор Москвы в 1908-1913 годах: «После молебствия все приглашенные перешли в Колонный зал. Здесь, на особом возвышении, покрытом красным сукном, был установлен портрет царя-освободителя, богато украшенный тропической зеленью. Перед портретом были размещены два ряда кресел и стол, на котором лежало историческое перо, которым царь-освободитель начертал свое имя на Положении 19 февраля 1861 года. Справа от стола, в тропической зелени, была помещена кафедра для лиц, имевших доклады.

Огромный красивый зал собрания, залитый электрическим светом, был переполнен приглашенными лицами. В первом ряду, перед столом, за которым заняли места члены губернского присутствия, поместились преосвященные епископы Московской епархии -Трифон, Анастасий и Василий, командующий войсками Московского военного округа генерал от кавалерии П.А. Плеве, командир гренадерского корпуса генерал от инфантерии Э.Б. Экк, московский градоначальник генерал - майор А.А. Адрианов, московский городской голова Н.И. Гучков, почетный опекун генерал от кавалерии А.А. Пушкин, директор Исторического музея князь Н.С. Щербатов и много других приглашенных, среди них предводители и депутаты дворянства с супругами, земские начальники, волостные старшины, председатели судов и т. д.

(...) В два с половиной часа я объявил торжественное заседание открытым. После этого я предложил выслушать высочайший рескрипт, данный Государем на имя Председателя Совета Министров П.А. Столыпина, по прочтении которого я провозгласил “ура” Государю, причем оркестр и синодальный хор, находившиеся на хорах, исполнили национальный гимн. Тогда по желанию всех собравшихся составлена была депеша Государю с выражением беззаветной преданности его величеству всего собрания и готовности отдать все силы на служение царю и Родине. По одобрении текста депеша была послана.»

Благородное собрание до постройки Московской консерватории было основной площадкой Императорского Русского музыкального общества. Оно было создано в 1859 году в Петербурге, а в 1860 году открылось и в Москве. Главной целью его было просвещение широких слоев населения: «Содействовать распространению музыкального образования в России, способствовать развитию всех отраслей музыкального искусства и поощрять способных русских художников (сочинителей и исполнителей) и преподавателей музыкальных предметов», - читаем мы в уставе общества. Более определенно выразился один из его организаторов, брат критика В.В. Стасова, Д. В. Стасов: «Сделать хорошую музыку доступной большим массам публики».

В составе оркестра Императорского Русского музыкального общества, которым руководил Николай Рубинштейн, выступали лучшие на тот момент музыканты. Дирижерами были сам Рубинштейн и его брат Антон, а также П.И. Чайковский, С.И. Танеев, А.К. Глазунов, С.В. Рахманинов, Н.А. Римский-Корсаков, А.Н. Скрябин, В.И. Сафонов, М.М. Ипполитов-Иванов. Из-за границы приезжали и дирижировали премьерами своих сочинений Берлиоз, Дворжак, Малер, Штраус.

На концертах (нередко благотворительных, в пользу больниц, приютов, богаделен) исполнялась классическая музыка Баха, Бетховена, Генделя, Гайдна, Моцарта, Мендельсона, Брамса, Шумана, Берлиоза, Вагнера, Листа. Просветительская цель общества достигалась в том числе и благодаря общедоступным концертам, билеты на которые были весьма недороги.

Описание одного из таких концертов, обычно проводившихся по субботам и собиравших «всю Москву», находим у П.Д. Боборыкина в романе «Китай-город»: «Двери хлопали, сквозной ветер так и гулял. В больших сенях стеной стояли лакеи с шубами. Все прибывающие дамы раздевались у лестницы. Белый и голубой цвета преобладали в платьях. По красному сукну ступенек поднимались слегка колеблющиеся, длинные, обтянутые женские фигуры, волоча шлейфы или подбирая их одной рукой. На площадке перед широким зеркалом стояли несколько дам и оправлялись. Правее и левее у зеркала же топтались молодые люди во фраках, двое даже в белых галстуках. Они надевали перчатки. На этот концерт съехалась вся Москва. В программе стояла приезжая из Милана певица и исполнение в первый раз новой вещи Чайковского. Мраморный лев глядится в зеркало. Его голова и щит с гербом придают лестнице торжественный стиль. Потолок не успел еще закоптиться. Он лепной. Жирандоли на верхней площадке зажжены во все рожки. Там, у мраморных сквозных перил, мужчины стоят и ждут, перегнувшись книзу. На стуле сидит частный пристав и разговаривает с худым желтым брюнетом в сюртуке, имеющим вид смотрителя».

А вот и ритуал раздевания: «Суматоха и в сенях и левее, за арками, где отдают на сбережение платье приехавшие без своей прислуги. Оттуда выбегали обдерганные, нечистые лакеи, нанимающиеся поденно, приставали к публике, тащили каждый к себе, совали нумера. На прилавке складывались шубы и пальто, калоши клались в холщовые мешки - и все это исчезало в глубинах помещения с перегородками». Посещение концертов равносильно было выходу в свет, многие, особенно женщины, ездили в Благородное собрание не только слушать Чайковского: «Люстры были зажжены не во все свечи. Свет терялся в пыльной мгле между толстыми колоннами; с хор виднелись ряды голов в два яруса, открывались шеи, рукава, иногда целый бюст. Все это тонуло в темноте стены, прорезанной полукруглыми окнами. За колоннами внизу, на диванах, сплошной цепью расселись рано забравшиеся посетительницы концертов, и чем ближе к эстраде, помещающейся перед круглой гостиной, тем женщин больше и больше. В гостиной вдоль арок, на четырех рядах кресел, на больших диванах и по всей противоположной стене жужжит целый рой женских сдержанных голосов. Темных платьев почти не было видно. Здесь только в начале концерта слушают, но разговоры не прекращаются. Это салон, приставленный к концертной зале. Углубиться в симфонию невозможно. Тут же “вся Москва”, и та, что притворяется любительницей музыки, и та, что не знает, где ей показать себя. “Музыкалка” превратилась в выставку нарядов и невест, в вечернюю Голофтеевскую галерею[38], куда ездят лорнировать, шептаться по углам, громко говорить посредине, зевать, встречаться со знакомыми на разъезде. Большой город, большое общество, когда видишь его в куче, и деньгами пахнет, и пожить хочется всем».

Сразу можно было понять, кто и за чем пришел. В партер направлялась публика побогаче, в платьях и фраках, а на хоры народ победнее - дамы в простеньких туалетах, в черных шерстяных платьях, старушки, пожилые барыни в наколках, гимназисты, девочки-подростки и дети.

В 1880 году Благородное собрание превратилось в центр торжеств по случаю открытия в Москве памятника Пушкину.

Пушкинский праздник был организован Обществом любителей российской словесности, и поначалу его наметили на день рождения поэта 26 мая 1880 года (по старому стилю), но смерть императрицы Марии Александровны (матери Александра III) нарушила эти планы. По окончании траура, б июня 1880-го на Тверском бульваре торжественно явили миру первый в России памятник поэту. А вечером состоялось литературно-музыкальное собрание в Колонном зале. На следующий день праздник продолжился там же публичным заседанием с чтением речей, а 8 июня - заключительным заседанием. Завершилось все концертом.

Писателя Глеба Успенского поразило пустословие заседаний в собрании: «Вчера, 8-го июня, музыкально-литературным вечером в залах Благородного собрания окончились четырехдневные торжества в честь открытия памятника Пушкину, и сегодня же мне бы хотелось передать вынесенные впечатления. В течение двух с половиною суток никто почти (за исключением Тургенева, Достоевского) не счел возможным выяснить идеалы и заботы, волновавшие умную голову Пушкина. Напротив, руководствуясь в характеристике его личности и дарования фактами, исключительно относившимися к его времени, господа ораторы, при всем своем рвении, и то только едва-едва, сумели выяснить Пушкина в прошлом, отдалили это значение в глубь прошлого. Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения “Пушкин”, “Пушкина”, “Пушкину"!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья-Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник! Он летает на ковре-самолете, носится из конца в конец, из Петербурга в Кишинев, в Одессу, в Крым, на Кавказ, в Москву. Пушкин - это возбуждение русской музы, это незапечатленный ключ, Пушкин слышит дальний отзыв друга, бред цыганки, песню Грузии, крик орла, заунывный ропот океана. Пушкина честят и славят всяк народ и всяк язык, но мы, русские, юнейшие из народов, мы, узнавшие себя в первый раз в его творениях, мы приветствуем Пушкина как предтечу тех чудес, которые, может быть, нам “суждено явить"». Утомленная речами ораторов публика с надеждой ожидала выступления Ивана Сергеевича Тургенева -скажет ли он действительно что-то важное и новое о Пушкине. Писатель попытался объяснить, почему забыли великого русского поэта, ибо памятник ему открылся более чем сорок лет после его смерти, что, согласитесь, несколько странно. Главный вывод автора «Записок охотника» был таков: причина охлаждения общества к творчеству Пушкина лежала в историческом развитии общества. «Забвение поэта произошло оттого, что возникли нежданные, но законные и неотразимые потребности, явились запросы, на которые нельзя было не дать ответа. Не до поэзии, не до художества было тогда. Поэт-эхо (Пушкин. - А.В.) сменился поэтом-глашатаем; раздался голос “мести и печали”, а за ним явились и пошли другие, пошли сами и повели за собою нарастающее поколение».

Речь Тургенева в Благородном собрании была, несмотря на аплодисменты, встречена холодновато. А все потому, что, как отмечал М.М. Ковалевский, «слово, сказанное Тургеневым на публичном заседании в память Пушкина, по содержанию своему было рассчитано не столько на большую, сколько на избранную публику. Не было в нем речи о русском человеке как всечеловеке, ни о необходимости человеку образованному смириться перед народом, перенять его вкусы и убеждения. Тургенев ограничился тем, что охарактеризовал Пушкина как художника. Сказанное им было слишком тонко и умно, чтобы быть оцененным всеми. Его слова направлялись более к разуму, нежели к чувству толпы».

А вот когда на сцену вышел Достоевский, тут и началось! До этого писатель «смирнехонько» сидел, притулившись у сцены, что-то кропая в тетрадке. Но как только Федор Михайлович заговорил, «не прошло пяти минут, как у него во власти были все сердца, все мысли, вся душа всякого, без различия, присутствовавшего в собрании. Говорил он просто, совершенно так, как бы разговаривал с знакомыми людьми, не надседаясь в выкрикивании громких фраз, не закидывая головы. Просто и внятно, без малейших отступлений и ненужных украшений, он сказал публике, что думает о Пушкине, как выразителе стремлений, надежд и желаний той самой публики, которая слушает его сию минуту, в этом же зале. Он нашел возможным, так сказать, привести Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске. До Достоевского этого никто не делал, и вот главная причина необыкновенного успеха его речи». Что же такого сказал Достоевский в тот день о Пушкине, что его речь разошлась на цитаты? Вот ее важнейшие положения: «Пушкин, как личность и как поэт, есть самобытнейшее, великолепнейшее выражение всех свойств чисто русского духа. Эта чисто русская самобытность не покидала Пушкина даже в самом раннем периоде его деятельности, в период подражательности иностранным образцам. Изучая Пушкина, можешь в совершенстве знать - что такое, какие сокровища заключает в себе душа русского человека, какими муками она томится, и в то же время можешь с точностью определить, на какую потребу, на какую задачу в жизни всего человечества нужны и предназначены эти прирожденные русской натуре, русской душе качества».

Достоевский также изрек, что русский человек по сути своей скиталец и страдает за все человечество ради его счастья. «Пушкин, чуткий душой, провидел эту предназначенную русскому народу миссию и в самую раннюю пору литературной деятельности изобразил такого скитальца сначала в Алеко, потом в Евгении Онегине». И пока это счастье не наступит, русскому человеку суждено блуждать и мучиться. Достоевскому устроили оглушительную овацию, один из молодых слушателей, пожавший ему руку, упал в обморок прямо на сцене. Врачи откачали его.

В середине февраля 1884 года московские газеты объявили о предстоящем благотворительном бале в Благородном собрании. Бал затевался Французским благотворительным обществом, основанным в Москве еще в 1829 году. А вот и подробности: «Большой костюмированный бал-паре (маскарад. - А.В.). Часть сбора с бала будет предоставлена в пользу недостаточных студентов Московского университета. Большой оркестр под управлением г. Рябова. Военный оркестр. Залы будут богато убраны цветами, растениями, эмблемами и проч. Большое аллегри, в состав выигрышей которого войдет большое количество ценных предметов. Главный выигрыш: ваза севрского фарфора, дар президента французской республики. 2-й выигрыш - прибор для камина, стоящий 600 р., пожертвованный г. Шопен. Прохладительные напитки и мороженое будут предлагаться публике бесплатно. В беседках будут продаваться живые цветы, выписанные из Ниццы, а также шампанское».

Газета с объявлением попалась на глаза молодому фельетонисту Антоше Чехонте, очень рассмешили его «живые цветы, выписанные из Ниццы», вдохновив на сочинение рассказика «Сон репортера», опубликованного в седьмом номере журнала «Будильник». Герою фельетона корреспонденту Петру Семеновичу снится, как его «карета останавливается у подъезда Благородного собрания. Он, нахмурив лоб, сдает свое платье и с важностью идет вверх по богато убранной, освещенной лестнице. Тропические растения, цветы из Ниццы, костюмы, стоящие тысячи». Затем он выигрывает ту самую вазу от французского президента и знакомится со «знатной француженкой», выписанной «из Ниццы вместе с цветами». В итоге она же и разбивает вазу кулаком, а Петр Семенович падает во сне с дивана.

так писал Андрей Белый в поэме «Первое свидание». А вот Маяковский не вынес исполнения музыки Рахманинова, так и записал 4 февраля 1912 года: «Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе».

В Благородном собрании пели солисты императорских театров Ф. Шаляпин, А. Нежданова, Н. Обухова, А. Пирогов, танцевали Е. Гельцер и В. Тихомиров. С восторгом принимала публика концерты своего кумира Леонида Собинова в 1900-х годах, поклонницы «русского Орфея» неистовствовали. У Тэффи в одной из ее зарисовок фигурирует «собиновская психопатка на концерте в Дворянском собрании».

Чтобы выступать вне сцены императорского театра, ее актеру нужно было еще просить разрешения, ибо дирекция запрещала всякого рода антрепризы. В таких случаях артисты повторяли слова из гоголевского «Ревизора»: «Помилуйте, казенного жалованья не хватает на чай и сахар». И тогда им шли навстречу, разрешая выступать на благотворительных вечерах, но при одном условии - только не под своими фамилиями. Вот и висели в собрании афиши, где вместо знаменитых фамилий в каждой строчке только точки. Но публика знала, если напротив Ленского стоят точки, значит, поет Собинов, а монолог Чацкого и Гамлета исполнит Южин из Малого театра. Фамилии остальных участи и ков благотворительных концертов остроумно сокращали - Д. Ал. Матов, Х.О. Хлов, П.Р. Авдин. В одной из газет после концерта как-то написали: «И даже некто П.И. Рогов поет как будто Пирогов». Случались в собрании и комические происшествия, в которые приходилось вмешиваться полиции. На рубеже XIX-XX веков в Москве организовался литературный кружок «Среда», одним из вдохновителей которого явился Николай Телешов. Диапазон кружка был весьма широким, кто только не выступал на его собраниях! В декабре 1902 года Леониду Андрееву, члену кружка, было поручено устроить литературный вечер в пользу Общества помощи учащимся женщинам. Андреев согласился, позвав с собою коллег из «Среды». Телешов рассказывал: «Сам он (Андреев. - А.В.) решил прочитать новый рассказ “Иностранец”, Найденов - отрывок из пьесы “Жильцы”, Бунин - “На край света”, на мою долю досталась легенда “О трех юношах” и на долю Скитальца[39] - стихи. Интерес к группе писателей из “Среды” в то время только что разрастался, и билеты брались бойко. Громадный Колонный зал бывшего Благородного собрания, теперешнего Дома союзов, был переполнен. Авторов, впервые появившихся перед публикой на эстраде, шумно и долго приветствовали; успех вечера ярко определился. По установившемуся обычаю, на больших вечерах, особенно в лучшем из московских помещений, исполнители одевались парадно: певицы - в бальных платьях, чтецы и музыканты - во фраках. Один только Скиталец, пришедший к самому концу вечера, явился в неизменной своей блузе и только вместо обыкновенного галстука размахнул по всей груди какой-то широкий синий бант. Ввиду опоздания ему достался самый последний, заключительный номер. И вот в раскаленную уже успехом вечера атмосферу, после скрипок, фраков, причесок и дамских декольте, вдруг врывается нечто новое, еще невиданное в этих стенах - на эстраду почти вбегает косматый, свирепого вида блузник, делает движения, как бы собираясь засучивать рукава, быстрыми шагами подходит к самому краю помоста и, вскинув голову, громким голосом, на весь огромный зал, переполненный нарядной публикой, выбрасывает слова, точно камни:

Когда он кончил это стихотворение и замолк, то поднялся в зале не только стук, треск и гром, но буквально заревела буря. По словам газеты “Курьер”, сохранившейся у меня в вырезке, “буря эта превратилась в настоящий ураган, когда Скиталец на бис прочел стихотворение «Нет, я не с вами». Стены Благородного собрания, вероятно, в первый раз слышали такие песни и никогда не видели исполнителя в столь простом костюме...” Так сообщала газета. Так это все и было на самом деле. Но в тогдашних газетах все-таки нельзя было написать обо всем, что случилось. “Я ненавижу глубоко, страстно / Всех вас; вы - жабы в гнилом болоте!” - так выкрикивал Скиталец в публику громовым голосом, потрясая над головой рукою и встряхивая волосами:

Полицейский пристав, сидевший на дежурстве в первом ряду кресел, не дожидаясь конца, не поднялся, а вскочил и резко заявил, что прекращает концерт. Публика с криками бросилась с мест к эстраде, придвинулась вплотную, а молодежь полезла даже на самый помост, чтобы приветствовать автора; кричали: “Качать! Качать!..” Стук и топот, визг и крики, восторги и возмущение - все это оглушало, ничего нельзя было разобрать. Полиция распорядилась гасить огни. И блестящий зал сразу потускнел. Одна за одной гасли огромные люстры, но народ не расходился и все кричал и стучал, вызывая Скитальца на бис. В зале становилось уже темно. Наконец, полиция явилась в артистическую комнату, где для участвующих был сервирован чай.

- Немедленно покиньте помещение!

И когда удалили исполнителей, публика поневоле затихла и в полутьме побрела к своим шубам. Но на улице, возле подъезда, опять поднялись возгласы и крики.

Кончилось все это тем, что Скиталец уехал на Волгу, Общество помощи учащимся женщинам заработало с вечера хорошую сумму, а Леонид Андреев, как официальный устроитель вечера, подписавший афишу, внезапно был привлечен к ответственности в уголовном порядке за то, что не воспрепятствовал Скитальцу прочитать стихотворение, где пророчилась революция и гнев народный. Газету “Курьер” за то, что она на другой день поместила сочувственный отчет о вечере и напечатала стихотворение Скитальца “Гусляр”, им прочитанное, запретили на несколько месяцев. В дальнейшем всех нас вызывали к следователю для допроса, а затем свидетелями в суд, где Андреев сидел на скамье подсудимых и чуть-чуть не пострадал неведомо за что.

"Писал Скиталец, читал Скиталец и прославился Скиталец, а меня хотят посадить либо выслать”, - смеялся Леонид Николаевич уже в зале суда перед началом процесса. Однако суд его оправдал».

Дом союзов во время слома старого Охотного ряда (слева палаты Голицына), начало 1930-х годов

В самом начале XX века в Благородном собрании вновь собрались архитекторы и строители. Апологет модерна московский архитектор Александр Фелицианович Мейснер получил заказ на перестройку и расширение здания. Надо отдать ему должное, старый особняк он пожалел, пойдя против моды и изменяя его пропорции в стиле классицизма XVIII века. Он надстроил Благородное собрание третьим этажом, изменил композицию фасадов и внутреннюю планировку, однако интерьер казаковского Колонного зала и прилегающих гостиных сохранил нетронутым. Первый этаж стал цокольным, над ним возник колонный портик. Здание подросло и поправилось, но от этого не потеряло своей легкости и изящности, таковым оно и осталось сегодня.

После 1917 года государей здесь уже не встречали, а провожали. В 1924 году, когда в Горках скончался вождь мирового пролетариата, его соратники задумались - где организовать прощание? Хотели в Манеже, но он не подошел по идеологическим соображениям, ибо в нем москвичи прощались с Александром III. И тогда остановились на Благородном собрании, которое к тому же обрело новое имя - Дом союзов. Подразумевалось, что это название будет указывать на значение и роль профсоюзов в стране социализма.

22 января 1924 года в Доме союзов началась работа над будущим мавзолеем. Архитектор А.В. Щусев рассказывал так: «Около 12 часов ночи я был срочно вызван в Колонный зал Дома Советов. Несмотря на поздний час, непрерывной волной стекались потрясенные, взволнованные массы к гробу великого человека, величайшего друга трудящихся. В комнате, куда меня привели, находились члены правительства и комиссии по похоронам В.И. Ленина. От имени правительства мне было дано задание немедленно приступить к проектированию и сооружению временного мавзолея. Я имел время только для того, чтобы захватить необходимые инструменты из мастерской, а затем должен был направиться в помещение, предоставленное мне для работы. Уже наутро необходимо было начать разработку трибун, закладку фундамента и склепа мавзолея. Прежде чем приступить к эскизу мавзолея, я пригласил для совещания по поводу архитектурных его принципов своих друзей-архитекторов. На совещании я высказал свои соображения о том, что силуэт должен быть не высотным, а иметь ступенчатую форму. Надпись на мавзолее я предложил простую - одно слово. Это слово - ЛЕНИН. Все сооружение должно быть сделано из дерева и обшито досками. К четырем часам утра эскизный набросок мавзолея был готов, я наскоро поставил размеры и вызвал техников для подсчета деревянных конструкций».

Так и повелось с тех пор - как только умирал выдающийся деятель коммунистической партии и Советского государства, сразу отменялись все мероприятия в Доме союзов (как случилось 10 ноября 1982 года[40] - отменили концерт к Дню милиции). Окна и люстры занавешивали черным крепом, на фасаде - огромный портрет усопшего в траурной рамке. Прощание обычно длилось три дня, после чего гроб выносили на руках из Дома союзов, ставили на артиллерийский лафет и привычным маршрутом везли на Красную площадь, а там - митинг с согнанным заранее народом. И далее уж как повезет - кого-то хоронили у Кремлевской стены (как Буденного и Ворошилова), а кого-то, рангом пониже, замуровывали в стену. Таким образом, бывшее Благородное собрание стало важнейшим этапом многолетнего сакрального большевистского ритуала, в котором смерть возводилась выше жизни, как в общем-то в любой религии. Без Благородного собрания - Дома союзов - здесь было просто не обойтись. Самым массовым вышло прощание со Сталиным. Как только стало известного о его смерти 5 марта 1953 года на подмосковной даче в Волынском, народ устремился в Москву со всей страны. Тело отца народов было выставлено б марта в Колонном зале Дома союзов. Его одели в мундир серого цвета с нашитыми погонами генералиссимуса и золотыми пуговицами, на китель прикрепили медали Героя Советского Союза и Социалистического Труда. Венков было столько, что ими заставили все прилегающие улицы и переулки.

В один день с вождем ушел из жизни композитор Сергей

Прокофьев. «Как жаль, что Сергей Сергеевич не узнал о смерти Сталина», - сказал тогда Дмитрий Шостакович. Ученики композитора с трудом нашли скромный букетик цветов на гроб Прокофьева - все, что цвело и росло в Советском Союзе, предназначалось в те дни лишь для генералиссимуса. Прокофьева никак не могли вывезти из Камергерского переулка, где он жил, поскольку центр Москвы был перекрыт. Пришлось нести гроб композитора на руках.

Советские граждане, словно в каком-то забытьи, стремились пробиться к Дому союзов, чтобы увидеть почившего в бозе небожителя. Вскоре все дороги к столице оказались забиты, автомобильное движение встало уже у Серпухова. А люди все шли и шли. В результате случилось несчастье - вторая Ходынка, в давке погибло около пятисот человек, точные цифры не известны до сих пор, так как уже тогда подробности трагедии были засекречены. Получилось как в Древнем Египте - умерший фараон забрал с собою на тот свет души ни в чем не повинных людей.

В те дни в Колонном зале собрали лучших, выдающихся музыкантов и исполнителей классической музыки - Рихтера, Гилельса, Ойстраха, Ростроповича и других. Меняя друг друга, они играли Шопена и тому подобную музыку, звучавшую в прямом эфире по радио (другого в то время и не было). И вот в один прекрасный момент, когда музыканты отдыхали, к ним пришел Хрущев. Посмотрев на притихших артистов (они гадали: может, Никите Сергеевичу музыка не нравится?), он произнес неожиданное: «Повеселей, ребята, повеселей!» Виолончелист Валентин Берлинский рассказывал автору этих строк, как его, молодого музыканта, отправили тогда в Колонный зал играть в составе симфонического оркестра. И вот сидит он, а рядом другой виолончелист, колоритный одессит. Между ними состоялся следующий диалог:

- Как вы думаете, нам за это заплатят? - спрашивает он Берлинского.

- Вы знаете, играть на похоронах товарища Сталина это уже великая честь!

- Тогда для меня сегодня двойное горе!

Пригнали в Дом союзов и хор Большого театра: «По улицам Москвы из репродукторов катились волны душераздирающих траурных мелодий. Всех сопрано Большого театра в срочном порядке вызвали на репетицию, чтобы петь “Грезы” Шумана в Колонном зале Дома союзов, где стоял гроб с телом Сталина. Пели мы без слов, с закрытыми ртами - “мычали”. После репетиции всех повели в Колонный зал, а меня не взяли - отдел кадров отсеял: новенькая, только полгода в театре. Видно, доверия мне не было. И мычать пошло проверенное стадо», - рассказывала Галина Вишневская.

Если сказать, что главным предназначением Дома союзов стало проведение пышных государственных похорон, то это вряд ли будет ошибкой. Но поскольку сменивший Сталина Хрущев, отправленный в отставку в 1964 году, на правах персонального пенсионера упокоился на Новодевичьем кладбище, то следующим главой государства, с которым прощались советские люди, стал борец за мир во всем мире, «дорогой Леонид Ильич Брежнев». В тот год - 1982-й -началось то, что москвичи-острословы назвали «великим почином». В начале года ушел из жизни товарищ Суслов, серый кардинал и второй человек в партии, затем в ноябре сам Брежнев, ну а дальше пошло-поехало: в 1983-м - Пельше, в 1984-м - Андропов и Устинов, наконец, в 1985 году - Черненко. Все эти годы диктор Центрального телевидения Игорь Кириллов не снимал черного строгого костюма - умаялся человек, объявляя советскому народу очередное траурное извещение «От Центрального Комитета... и т. д.». Ну а Колонный зал работал просто на износ, в три смены. Обычно по случаю кончины того или иного государственного деятеля объявлялся трехдневный траур, в течение которого отменялись все развлекательные мероприятия, а по телевидению и радио с утра до вечера транслировалась классическая музыка. Московские театры также обязаны были менять свой репертуар. Так произошло в марте 1985 года, когда скончался К.У. Черненко. В Театре сатиры в тот день должен был идти спектакль «Восемнадцатый верблюд», его заменили на «Прощай, конферансье!».

Колонный зал использовался и для других печальных мероприятий. Было это в 1930-х годах, в эпоху разгула массовых репрессий. Здесь витийствовал кровавый прокурор Андрей Вышинский, призывавший «изменников и шпионов, продавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов». Многих невиновных людей отправил он на тот свет, а сам тихо скончался от инфаркта в 1954 году в Нью-Йорке, куда его сослали в ООН с глаз долой из Москвы при дележке сталинского наследства.

С 1936 по 1938 год в Колонном зале, где когда-то прощались с Лениным, состоялись три так называемых московских процесса над его бывшими соратниками, что весьма символично. В чем их только не обвиняли - в шпионаже на почти все западные страны, в покушениях на Сталина, во вредительстве и диверсиях, в реставрации монархии и тому подобном. Многие обвиняемые публично соглашались с выдвинутыми против них вздорными обвинениями, поливали грязью друг друга, поскольку перед процессами с ними проводили «подготовительную» работу, попросту говоря, били и издевались.

Первый процесс «Троцкистско-Зиновьевского террористического центра» открылся в августе 1936 года. Основными обвиняемыми на них были Н. Зиновьев и Л. Каменев. Второй процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра» Г. Пятакова и Г. Сокольникова начался в январе. На третьем процессе «Правотроцкистского блока» в марте 1938 года судили Н. Бухарина, А. Рыкова и Г. Ягоду (организатора первого московского процесса). Сталин тайно наблюдал за судилищем через маленькое окошечко одного из помещений на втором этаже здания. С иезуитским интересом следил он, как поведут себя его вчерашние друзья и коллеги, с которыми он не раз сидел за общим столом, шутил, смеялся, обсуждал планы на светлое будущее. Смертные приговоры он утверждал лично.

Как только Вышинский в качестве прокурора-обвините-ля оглашал очередное требование расстрелять всех подсудимых, Колонный зал словно взрывался от воплей и рева: переодетые в штатское сотрудники НКВД, изображая якобы простых советских граждан, орали «расстрелять, расстрелять!!!», демонстрируя всенародную поддержку приговору. Затем в один миг крики прекращались и все усаживались на место до следующего «номера». Это был даже не цирк, а кровавый театр, причем актеров, и плохих, и хороших, было много, а режиссер один. Он как Карабас-Барабас дергал за веревочки, кого хотел - миловал, а кого и лишал жизни. Еще в 1928 году Маяковский, придя в Колонный зал, сочинил стихотворение «Дом союзов 17 июля», сразу же опубликованное в «Комсомольской правде». В тот день там открылся шестой Всемирный конгресс Коминтерна, на котором выступал Николай Бухарин:

Когда Бухарина в 1938 году после судилища в Доме союзов расстреляли, эти стихи больше не печатали вплоть до 1958 года.

Но не будем о грустном. В это же время в Колонном зале каждый Новый год проходил веселый праздник. Впервые детская новогодняя елка была проведена в 1935 году, когда ее официально разрешили на самом высоком уровне (запрет стал следствием борьбы с религией и отмены празднования Рождества в 1929-м). Это стало событием, помимо елки с красной звездой (аналог Вифлеемской звезды) зрители познакомились и с новыми персонажами - Дедушкой Морозом и откуда-то взявшейся Снегурочкой, назначенной внучкой. Так герои языческой мифологии стали привычными персонажами советского быта.

Дом союзов в 1930-е годы. Слева угол здания Восток-кино, бывшей гостиницы «Континенталь»

Акустика Колонного зала позволяла зрителям, пришедшим на концерты, наслаждаться звуками музыки и вокала даже из самых последних рядов. Поэтому здесь выступать было почетно, не было, наверное, в Советском Союзе певца, который хотя бы раз не спел с этой сцены. Творческие вечера композиторов, поэтов, концерты ко Дню советской милиции - что только не видели эти легендарные колонны, если бы у них были глаза.

Галина Вишневская рассказывает о своем участии в одном из праздничных концертов: «Все знаменитости Москвы в праздничные дни, подхватив ноги в руки, носятся по концертным залам, собирая жатву. Однажды бегу на концерт в Колонный зал Дома союзов и в вестибюле с ходу лбом сталкиваюсь... с Лениным! Господи.

- Куда, барышня, так торопитесь?

Признаюсь, от неожиданности сомлела: “вечно живой” стоит рядом на двух ногах - как из гроба вынули! А это Грибов и Массальский - артисты МХАТа - прискакали играть сцену из “Кремлевских курантов": разговор Ленина с Гербертом Уэллсом об электрификации.

Вышла я на сцену, спела свою программу. Публика аплодирует, требует бисировать, а та пара в кулисе своей очереди ждет, на часы поглядывает: на следующий концерт опаздывают - и ногами перебирают, как кони в стойле.

Грибов мне говорит (а он уже “в образе”, грассирует, на весь вечер настроился):

- Ну, багышня догогая, поскогей упгавляйтесь, мы же все опаздываем!..

И смешно, и чувство такое, будто ожившая мумия из мавзолея со мной разговаривает. Администраторша моя на меня шубу надевает, а Ленин - одну руку за жилет, другую вперед - и на сцену, за ним с моноклем в глазу Уэллс, а мы - в машину, и дальше. Примчались в другой зал.

- Скорее, сейчас ваш выход!

А я смотрю - глазам не верю: Ленин стоит на сцене. Мать честная! Может, я с ума сошла? Ведь он остался там, в Колонном зале, - как же он меня обскакал? Или я так уж нахал-турилась, что мне мерещится? Приглядываюсь: вроде худее того, что в Колонном зале был. Оказывается, это пара из другого театра - конкуренты!

Так и мечутся Ленины до поздней ночи по праздничной Москве, подрабатывая лишние копейки. Гримируются каждый в своем театре, надевают кепочку - да поглубже, чтобы народ на улицах или в лифте не пугался. Так ведь со страху и помереть недолго - окажись рядом “вечно живой”. Воскрес!» Незабываемым вышло и другое зрелище: самый длинный в истории шахматный матч на первенство мира между Анатолием Карповым и Гарри Каспаровым, проходивший с 9 сентября 1984 года по 15 февраля 1985 года в Колонном зале. В Советском Союзе шахматами увлекались и стар и млад. Оно и понятно - для игры требовалось совсем немного: доска и фигуры, что делало шахматы общедоступными. Это вам не снобистский большой теннис или тем более гольф. Вспомним, что даже герои кинокомедии «Джентльмены удачи», отпетые уголовники, умеют двигать фигуры, а один из них так и говорит: «Лошадью ходи, лошадью!»

И поэтому когда начался очередной матч на звание чемпиона мира, в котором оба претендента были советскими гражданами, к чему в общем-то все уже привыкли (настолько сильна была шахматная школа в СССР), никто не подозревал, каким скандалом он закончится. Поначалу выигрывать стал Карпов, после 9-й партий ведя со счетом 4:0. Затем сыграли еще 17 партий, и Карпов опять выиграл, а счет стал 5:0. Казалось бы, что конец матча близок, для победы Карпову не хватает одного очка. Но дальше у Анатолия Евгеньевича дело не пошло. Опять ничьи. И вдруг Каспаров выигрывает 32-ю партию, а потом 47-ю и 48-ю подряд. И счет становится 5:3, и это при 40 ничьих.

Уборка снега в Охотном Ряду, справа - остановка автобуса № 3, 1950-е годы

Устали и игроки, и зрители, и Колонный зал, на сцене которого сидели за шахматной доской претенденты. Матч превращался в нескончаемый, нудный и изматывающий кросс. В самом факте того, что советские шахматисты играют-играют и никак не могут выиграть друг у друга, была какая-то чертовщина. Это сегодня некоторые умники восклицают, что, мол, уже тогда было ясно, что Советский Союз, как и советский спорт, развалится и что матч Карпов - Каспаров есть не что иное, как соревнование двух идеологий, застоя и перестройки. Но в 1985 году матч воспринимался как результат отсутствия каких-либо ограничений на продолжительность подобных мероприятий.

Дом союзов, вид с Большой Дмитровки

Не дождавшись окончания первенства, скончался генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Черненко, как говорят, прямо у телевизора. Пришлось прерывать матч, дабы уступить место церемонии похорон, а это, как мы уже поняли, было незыблемо. Продолжение матча в таком же темпе было даже опасно. Насколько хватит следующего генерального секретаря? Неизвестно, сколько еще могли бы они сыграть партий вничью, если бы президент ФИДЕ Флоренсио Кампоманес не прервал матч на том основании, что исчерпаны «физические и, возможно, психологические ресурсы не только участников матча, но и всех, имеющих к нему отношение». Общественность поддержала это мужественное решение, но только не Карпов с Каспаровым, уже не представлявшие своего дальнейшего существования вне сцены Колонного зала. Громче всех топал ногами более молодой Каспаров, у которого, похоже, открылось второе дыхание. Он подозревал Кампоманеса в симпатиях к Карпову - дескать, матч прерван специально, чтобы не дать проиграть шахматисту-орденоносцу.

Анатолий Карпов, конечно, был ближе партии и правительству, чем дерзкий Каспаров, хотя бы своим происхождением. Не зря еще сам Леонид Ильич, вручая Карпову орден Ленина за его первую мировую победу, напутствовал: «Взял корону, держи крепче!» И это притом, что Брежнев в шахматы не играл, а мог бы достойно представлять интересы Советского Союза на мировом чемпионате по домино, если бы таковой тогда проводился.

В итоге Карпов согласился прервать матч, а Каспаров заявил, что это все неспортивный плохо поставленный спектакль. С другой стороны, чего он хотел? Ведь матч проходил на сцене Колонного зала, видевшего и не такие постановки и даже с более печальными итогами. Но был и позитивный результат - Международная федерация шахмат ограничила продолжительность следующего матча мирового первенства, перенесенного на осень 1985 года, 24 партиями. Впоследствии Каспаров все же выиграл у Карпова и получил на плечи лавровый венок

Сегодня Колонный зал, благодаря своей уникальной акустике, по-прежнему остается в ряду лучших концертных залов столицы.