Началось все с неудачи. Третьи сутки стоял в расположении противника этот железнодорожный мост невредимым. Раз за разом эскадрильи и полки дивизии Полбина заходили на цель и, пролетая над ней, наблюдали разрывы собственных бомб, сброшенных вокруг проклятой цели. Разрывы кучные, убийственные для зенитно-артиллерийских позиций и расположенных поблизости вражеских войск, но безвредные для моста.
Молчали штурманы. Насупились пилоты. Командир дивизии прохаживался на командном пункте вдоль классной доски, растирая зачем-то пальцами кусочек мела.
- Мост, конечно, стоит! Но на нашей машине добраться до такой цели можно. Для того ее и создали. Так что давайте думать, товарищи...
И в наступившей тишине по доске заскрипел мел. На доске образовалась фигура, напоминавшая рамку вытянутого ручного дамского зеркала. Подумав и склонив набок голову; Иван Семенович медленно заговорил:
- Вот так будет выглядеть сбоку наш... - Генерал мучительно подыскивал подходящее слово. Вдруг вспомнил как-то совсем случайно оброненное Федором Котловым слово и поправился: Наша "вертушка". Ибо кругом в полном смысле слова этот прием не назовешь. А теперь подумаем, как организовать прикрытие истребителями.
- Особое внимание нужно уделить верхней и нижней полусфере,- произнес кто-то из командиров эскадрилий.
- А фланги? - напомнил Дробыш.
Полбин внимательно слушал предложение летчиков и в заключение на доске изобразил несколько групп бомбардировщиков, идущих одна за другой в общей колонне. Боевой порядок истребительного прикрытия показал пунктиром.
- Вот так: одна группа ходит выше "Петляковых", защищая их от атак сверху, две-три группы ходят вокруг "вертушки" на разных высотах и встречными курсами, защищая внешнюю сторону "вертушки", - закончил Иван Семенович этот памятный разговор.
И в тот же день выведенные Полбиным на цель три эскадрильи серия за серией стали сбрасывать бомбы прямо в цель: мост рухнул по всей ширине реки. Так было впервые. А спустя почти четыре года подобное повторилось в сто пятьдесят седьмой раз!
Генерал вел мощную колонну пикировщиков на Бреслау. Сквозь дым пожарищ проступили очертания огромного города. Справа высоко в небо взметнулись трубы заводского пригорода Крафтборна. Еще правее поблескивала широкая лента Одера. Противник, как видно, не собирался оставлять город. Прямо на улицах, площадях и жилых кварталах расположились артиллерийские позиции и танковые подразделения. Война подходила к бесславному для фашистов концу, и в своем зверстве они начали прятаться за спины гражданского населения. Точность бомбового удара и на этот раз приобрела то глубочайшее гуманное значение, о котором говорил генерал своим соратникам еще несколько лет тому назад.
Теперь Иван Полбин сам вел колонну пикирующих бомбардировщиков к цели. Она прошла над советскими войсками, охватившими Бреслау с юга. Затем за завесой огня десятков зенитных орудий показались черные силуэты фашистских танков. Началось перестроение в "вертушку". Генерал уверенно ввел послушную машину в пике. Все ближе земля. Уже видны фашистские танки, их зловещие башни, пулеметы... "Бомбы пошли на цель!" - доложил штурман. Через секунду-две последовало несколько больших взрывов. Флагманский самолет, поднятый на гребень взрывной волны, нелегко выходил из крутого угла. Медленно опрокидываясь, земля уходила вниз. Пробившиеся через густой дым лучи солнца проникли в пилотскую кабину. Вдруг неимоверной силы удар, скрежещущий грохот. Едкий запах серы перехватил дыхание. От приборной доски летят осколки стекла, впиваясь в лицо и грудь пилота и штурмана. Лишь на мгновение самолет генерала выровнялся и пошел по направлению к Одеру.
Следовавшие за генералом летчики хотели верить, что их командир сумеет выбрать площадку на восточном берегу реки и приземлиться в расположении наших войск. Но самолет с угрожающей стремительностью стал приближаться к небольшой городской площади. Несколько зенитных орудий гитлеровцев стояли у высокой каменной стены. Здесь, над площадью, "Петляков-2" свалился на крыло. Языки пламени сразу охватили левый мотор. Беспорядочно падая, самолет приближался к земле. Грянул взрыв. Стена медленно изогнулась и накрыла фашистские орудия и танки вместе с расчетами. Над площадью высоко в небо поднялось облако дыма и пыли.
Так накануне Победы оборвалась героическая жизнь генерала-новатора. Его товарищ по оружию, маршал авиации, трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин в годовщину гибели Ивана Семеновича говорил, что Иван Полбин во всей советской бомбардировочной авиации считался поистине непревзойденным мастером пикирующего удара.
С самого начала Великой Отечественной войны мы, военные летчики, с пристальным вниманием следили за творческим поиском комдива И. С. Полбина, успешно разрабатывавшего наилучшие приемы применения на поле боя самолетов "Петляков-2" в качестве пикировщиков. Уже во второй половине 1942 года в полбинской дивизии, эти приемы были отточены до совершенства. В те недели, напряженнейших схваток с врагом и мы жадно овладевали полбинской "вертушкой", успешно применяли ее для поражения малоразмерных, узких и точечных целей. Теперь же мой личный интерес к опыту полбинцев был еще более острым: до работы над статьей я знакомился со всем, что касалось применения в боях пикировщиков.
Морозно. Кругом необычайная тишина. Лес дремлет. Лишь когда птица неосторожно сядет на ветку, иней осыпается на высокие сугробы, слышится легкий шум.
Стартер взмахивает флажком, и звено взмывает в поднебесье, оставляя позади серебристый след снежной пыли. Уходим на розыски резервов неприятеля в районе Рославля. Внизу четкими линиями проползают сплетения железнодорожных путей, поблескивают наезженные шоссейные дороги, едва различимы припорошенные снегом очертания рек и озер. На местах, недавно обозначавших на карте деревни, чернеют пепелища, торчат обгоревшие печные трубы. Страдания ни в чем не повинных людей взывают к мести. И, как бы поняв эту мысль, командир шестерки сопровождающих нас "яков" покачивает крылом.
Входим в заданный квадрат. Разворачиваясь по крутой дуге, машины ложатся на курс аэрофотосъемки. Земля безмолвствует: фашисты не хотят себя демаскировать. Съемка закончена.
Движением секторов газа увеличиваю скорость, и, вновь сомкнувшись, девятка направляется в обратный путь. Но на фоне голубой дымки, вставшей на горизонте, появляются сначала еле заметные черные точки.
- Хотят отнять добытое, - говорит штурман Ф. Клюев.
Секунда... десять... Все более отчетливым становятся очертания вражеских истребителей. "Мессершмиттов" не четыре, а гораздо больше. Силы неравные...
Ведущий нашего прикрытия мгновенно решает: оставив четверку на защиту нашего звена, в паре с ведомым смело идет в лобовую атаку на противника. Командир истребителей хорошо понимал, сколь огромно значение собранных нами разведданных. Перевожу звено в пикирование, чтобы, прижавшись к земле, уйти к линии фронта. Ведомые вместе с четверкой истребителей прикрытия следуют, как припаянные. Но противник бросает на перехват не связанную парой "яков" вторую группу. "Мессершмитты" расходятся парами, пытаясь взять нас в "клещи". Штурманы Клюев и Рудаков в отличном взаимодействии с истребителями всей мощью бортового оружия отбивают первую атаку. Затем бой с дальних дистанций переходит на короткие. Наступает критический момент: у ведомых штурманов захлебнулись пулеметы - пусты патронные ящики. Заметив это и улучив момент, когда четверка наших истребителей завязала бой с пятеркой "мессершмиттов", две другие пары атакуют ведомых в упор. И тут штурман Рудаков выхватывает ракетницу. Несколько огненно-красных шаров разрываются прямо перед носом атакующего "мессершмитта". Мгновения растерянности фашистского пилота было достаточно, чтобы левый ведомый Балакин вместе с Поляковым обстрелял "мессера" и сбил его. Второй вражеский истребитель сорвал с кабины балакинского самолета колпак. Леденящий поток морозного ветра обжег лица пилота и штурмана. Но экипаж Балакина твердо придерживается курса и своего места в строю.
На Юго-Западный фронт
Плавно бежит на взлет по великолепному покрытию Центрального аэродрома наш У-2, вызывая невеселые мысли: отныне взлетно-посадочные пробежки боевых машин не будут протекать для меня столь гладко - фронтовые аэродромы не балуют такой гладью. Послушная опытной руке пилота С. Панкратова машина поднимается ввысь. В последний раз видим панораму Москвы. Сначала слева, а после виража - справа прощально мигнули в лучах скупого зимнего солнца кремлевские купола и шпили, с которых уже снята маскировка. Идет декабрь 1942 года.
В открытой кабине холодно. Надвигаю почти до подбородка маску и предаюсь размышлениям о будущем. Для меня оно зависит от того, каков этот 39-й полк, куда меня направляют. Если б можно было опять получить 9-й и ворваться с ним в бой там, на юге!.. Да, за 9-й можно было ручаться!
Несмотря на то, что по моей просьбе пилот торопится, этот день кажется не по-зимнему длинным. Перемерзший и утомленный пассажирским бездельем, я потерял счет посадкам и взлетам, совершаемым Панкратовым лишь для заправок. Скоро надвигающиеся сумерки начали заштриховывать редкие в степях земные ориентиры. И тут Панкратов указывает наконец на околицу большого села: "Штакор!" Положив машину в вираж, летчик точно направляет самолет на небольшую полянку между кустарниками и большим красным кирпичным домом штаба 3-го смешанного авиационного корпуса. Сбавляя скорость, легкий У-2 "закозлил" на неровностях внешне совершенно гладкой площадки.
Пожилой капитан, видимо совсем недавно призванный из запаса, встретил нас у самой машины. Держась подчеркнуто по-военному - угловато, строго и чуточку картинно, капитан тем не менее запросто и крепко пожал мне руку и совсем уж по-штатски сказал:
- Генерал ждет вас, товарищ.
Командир 3-го смешанного авиакорпуса Владимир Иванович Аладинский оказался радушным человеком. Но прежде чем убедиться в этом, пришлось с трудом "форсировать" всего каких-нибудь метров сто, отделявших наш самолет от дома. Промерзшие и затекшие от длительного бездействия ноги и руки подчинялись плохо. В жарко натопленном доме меня на какой-то миг сильно бросило в сон. Генерал, поняв это состояние и не дав официально представиться, перебил меня:
- Ну, Алексей Григорьевич, давай-ка с устатку борщецом разогреемся.
Стол, вплотную придвинутый к стене, был уже накрыт на четверых. С боков подсели мой сегодняшний спутник летчик С. Панкратов и встретивший нас капитан. На столе - грубая скатерть, четыре скромных прибора и дымящаяся супница. В наступившей тишине зазвенели ложки.
- Отдыхать, тебе, подполковник, не придется,- неторопливо заговорил Аладинский.-Тридцать девятый ждет. И чем скорей ты отпустишь командира полка, тем будет лучше для дела. Да и для тебя тоже.
В последней фразе уж не осталось ни малейшего следа того хлебосольного благодушия, которым здесь попотчевали поначалу. Капитан испытующе глянул на генерала, затем, будто сочувственно, на меня. Панкратов, неожиданно подавившись, закашлялся. А генерал резковато бросил:
- Попрошу карту! - И вышел из-за стола. Капитан сноровисто распахнул на стенке занавеску и не без изящества подал указку. Все разом положили ложки и стали сосредоточенно разглядывать густое переплетение красно-синих стрел, представшее перед нами. Усмехнувшись, командир корпуса сказал:
- Не собираюсь сказать ничего такого, что способно испортить вам аппетит.
И, с минуту-другую подумав, продолжал, обращаясь ко мне:
- "Дон"... Русское слово, а пригодилось-таки немцам для названия группы армий под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. Этими силами фашистское командование надеется восстановить свое положение на Волге. Но как Паулюс захлебывается волжской водицей, так и Манштейн хлебнет ее в нашем "тихом" Дону.
Генерал прошелся взад-вперед, и указка, проскользнув над самым моим плечом, уперлась в карту.
- Видишь, отсюда, от шолоховских Вешек, до Маныча шестьсот километров. Манштейн развернул здесь до тридцати дивизий. Дела-то у них плохие: отборные силы перемалываются в нашем котле, а манштейновские фланги в Ростовском, в частности, направлении прикрыты только что подошедшей 8-й итальянской армией. За несколько дней до твоего приезда наш Юго-Западный фронт завязал с ними ожесточенные бои. Уже сейчас ясно, что днями обязательно прорвемся на рубеж Новая Калит-ва - Беловодск - Миллерово...
Комкор сел. Положил указку рядом с ложкой и, поглядев на меня в упор, тихо, но твердо закончил:
- Сам понимаешь, работы у нашего брата полон рот. Это себе заруби, Алексей Григорьевич!.. За три дня летчики нашего корпуса совершили более тысячи боевых вылетов.
В тридцать девятом полку
На крыльце штаба авиационного корпуса много офицеров. Их взгляды обращены к околице. С трудом протискиваюсь вперед. Мороз тут же начинает щипать щеки. Степь, запорошенная искрящимся снегом, рассечена пополам дорогой, выходившей из села и поблескивавшей накатом, словно зеркальное стекло. Постепенно на околицу накатывалось нестройное глухое похрустывание. Потом появилась огромная тень. Словно змея, извивалась и медленно приближалась она к Калачу-Воронежскому.
Пленные!.. Я это понял лишь тогда, когда голова колонны поравнялась с нами, и был потрясен полной потерей этими людьми какого бы то ни было воинского вида: обросшие и исхудалые, полураздетые и полуразутые, с трясущимися руками, жадно протягивающимися к нам. В этой бесформенной толпе, которая, кажется, вовсе не нуждалась даже в редкой цепи идущих по обочинам конвоиров, царствовала чинная покорность. Гитлеровцы, хорошо различимые по сравнительно добротной форме, не составляли исключения. Их угрюмость была еще более безнадежной. В колонне пленных шли итальянцы из 8-й армии и румыны из 3-й, немцы - командиры, инструкторы и эсэсовцы из заградительных отрядов. Это была часть войск из группы армий "Дон" Манштейна, попытавшегося деблокировать 6-ю армию Паулюса в Сталинградском котле. Не выполнив задачи, Манштейн откатывался назад. На гигантском советско-германском фронте наметился исторический перелом.
Чья-то рука легла мне на плечо:
- Командир тридцать девятого?
- Так точно, - ответил я.
- Заместитель командира авиакорпуса по политчасти полковой комиссар Карачун,- представился он и, кивнув в сторону пленных, спросил: - Вошли в курс здешних дел?
- Так точно.
- В таком случае медлить нечего. Поехали. Буду представлять вас комдиву и личному составу полка.
К полуночи старенькая "эмка" доставила нас в Таловую. Командир дивизии Степан Игнатьевич Нечипоренко уже поджидал нас.
- Давай, Федоров, поутру двигай в полк. Да побыстрей сменяй майора.А сейчас спать! Отдохни, пока есть возможность.
Какое-то странное, стыдливое смятение звучало в этих словах. Засыпать, несмотря на усталость, трудно. Тяжелыми были предчувствия. Ранним утром следующего дня они оправдались в полной мере.
Начальник штаба полка подполковники. А. Альтович встретил нас на Нижне-Каменском аэродроме, поразившем своей сонной пустынностью. Беспорядочно расположились на поле всего лишь несколько полузачехленных машин. Молча откозыряв, вышли размяться. Оглядели унылое поле. Вновь встретившись взглядом с Альтовичем и выждав, не вмешается ли полковой комиссар Карачун, спрашиваю:
- А командир где?
Поглядев на свои отменно начищенные сапоги, подполковник нехотя ответил:
- В деревне... На квартире.
- Тогда едем к нему.
Минут через десять, когда машина поравнялась с хатой, крытой железом, начштаба, не поднимая головы, проговорил:
- Здесь.
Резко стучим в дверь. Минута... третья... пятая... Затем без малейшего шума, как будто открывающий заранее притаился за дверью, она стала отходить от притолоки. В образовавшуюся щель видна полураздетая молодуха - заспанная и нечесаная. Открыть дверь она не торопится.
Спрашиваю:
- Майор дома?
- Хиба ж можно их в такую рань-то беспокоить? - Ничего, начштаба, - с трудом выдавливаю,- с этим будет покончено. Едем на аэродром, соберем людей...
Нестройное построение угрюмых людей. Меня представили. Трудно сосредоточиться. Никак не могу сообразить, что же такое напоминает мне все это. Хватило сил лишь подать команду: "Разойдись!"
Вскоре в землянку вбежал посыльный:
- Тревога!..
Успокоившись, командую:
- К машинам, товарищи!
Что это был за вылет!.. Лишь минут через сорок несколько "пешек" приняли старт. И только тогда пожаловал заспанный майор.
Не оборачиваясь, говорю:
- Прошу подготовить приемосдаточный акт.
- Есть,- покорно и безразлично звучит его ответ.
А машины тем временем одна за другой неуверенно обходят аэродром по установленному кругу. Две поспешно плюхнулись на посадку. У одной оказался засоренным бензопровод, у другой отказала маслопомпа. Три экипажа, атакованных "мессерами", совершили где-то вынужденную посадку.
Вечером читаю акт: "...по документам боевых машин в 39-м полку числится 13. На сегодняшний день: 3-на вынужденных посадках ожидают подъема на шасси и смены винтов; 4-со снятыми моторами; в строю-6". Акт подписали: размашистой росписью - полковой комиссар Карачун, строго разборчивой - Н. Альтович, дрожащей рукой - майор. Подписывая этот печальный документ, я порвал бумагу и брызнул на текст чернилами. Затем, не оглядываясь на тяжело дышащего за моей спиной бывшего командира полка, говорю:
- Машина в вашем распоряжении, майор. В полку прошу не задерживаться!
Вскоре после пополнения материальной частью пришлось нам перебазироваться. Из Нижне-Каменской на новую площадку возле совхоза Калачевского перекочевали за один день. К исходу дня 16 машин приземлились на место новой дислокации. И тут-то выяснилось, что кормить людей решительно нечем. Вызываю штаб дивизии. Сквозь писк в наушниках слышу нечипоренковский басок. Сейчас получу первую взбучку. Но, выслушав меня, комдив Нечипоренко говорит:
- Ничего, к полуночи начнем доставлять вам сухой паек. Сутки как-нибудь перебьетесь!
- Так точно,- отвечаю я с облегчением и радостью. В полночь вблизи нашей штабной халупы приземляется тяжело груженный У-2. Устало махнув рукой, приведший его комдив остановил мой рапорт.
- Докладывать будешь после. Сейчас принимай провиант.- И, как рачительный хозяин, пояснил: - Здесь всего-то килограммов двести будет. Сухари, концентраты, чуток консервов и жиров - червячка заморить хватит. Я до рассвета еще рейса два сделать успею, на завтра вас обеспечу. А там сами справляйтесь.
Люди ободрились. С какой благодарностью смотрели они на этого старейшего летчика ВВС, исключительно опытного в ночных полетах! Меня все время преследовала мысль: "Каким же, в конце концов, должен быть тон и стиль обращения командира с "трудным" полком? Такой ли заботливый и снисходительный, какой усвоил себе полковник Нечипоренко? Такой ли поощрительно-твердый, но выжидательный, установившийся в штабе генерала Аладинского?" Мне казалось: ни то, ни другое в данном случае не годится, но и без того и без другого не обойдешься.
Зайдя в хату, где расположились в ожидании обеда летчики из 3-й эскадрильи, я остановился на пороге. Чубастый парень с густыми черными ресницами, разухабисто сдвинув шлемофон на затылок, говорит:
- Это, братва, всегда так: новая метла по-новому метет. У нас в Забайкалье старички-авиаторы говаривали: "Где начинается авиация, там кончается армейский порядочек". Вот и наш комдив, видели, сам прилетел - и к делу. "Докладывать по форме,- говорит,- в свободное от службы время будете...". И в самом деле: нам летать и бомбить надо, а козырять - земное дело, в небе это ни к чему.
Краска бросилась мне в лицо.
- Фамилия? - зачем-то крикнул я.
Летчики и техники замерли. Оратор, капризно поведя плечом, уставился на меня эдаким озорным взглядом. В наступившей тишине его неторопливый, негромкий ответ звучит вызывающе:
- Глыга фамилия моя... Иван Глыга.
Припоминаю что-то уже известное про этого летчика. И вдруг гнев схлынул, моя "речь" полилась на удивление гладко:
- Летчик вы вроде с неплохими данными, а парень-то, выходит, с дурью...
Он вскинул голову, но чуб черных волос вновь лихо навис над высоким лбом.
- Это почему же? - обескураженно вопрошает Глыга и, как-то по-особому подобравшись, еще раз озорно и фамильярно бросает: - Почему, товарищ командир полка, скажите?
Дерзость пропускаю мимо ушей и чутко ловлю сочувственное внимание собравшихся.
- А ну-ка, летчик-бомбардир, скажи, показания скольких приборов ты должен заметить, входя звеном в пикирование?
- Примерно двенадцать.
- И это все?
- Нет. Должен еще засечь положение ведущего и второго ведомого.
- Верно. А сколько движений надо сделать?
- Ни одного. Тут-то и надо застыть, как по стойке "смирно".
- Молодец! (Одобрительный вздох остальных). Но все-таки выходит, что ответ ваш не совсем правильный.
- Как?
- А обыкновенно. Чтобы выполнить все то, о чем вы, лейтенант, совершенно правильно только что сказали, нужна повседневная тренировка. И если на земле приучишься не замечать начальство, не ровен час и в воздухе будешь невнимательным и угодишь под собственные бомбы.
- Так точно! - жалобно звучит голос Глыги, и он застывает в положении "смирно".
Летчики громко смеются... Мне показалось, что в наступившей за моей спиной тишине что-то начало меняться.
Через несколько дней это ощущение стало более определенным. На железнодорожный узел. Россошь девятку довелось вести самому. Взлет провели строго по-уставному. На пути к цели под огнем вражеских зениток строй держался надежно. Твердо, не рыская, все машины вошли в пике. В два захода с неплохой точностью уложили бомбы, а затем проштурмовали. По сигналу "пешки" заняли свои места в строю "клина" и вновь ушли на высоту. И я почувствовал, будто руки мои лежат одновременно на всех девяти штурвалах. Все, как бывало в 9-м полку!
Мысль эту прерывает шестерка "мессеров". Они атакуют, ни плотный, расчетливый огонь нарушает строй вражеского пеленга. "Мессеры" рассыпаются-кто вверх, кто вниз, кто по сторонам. Следующий прямо за лидером фашистский истребитель не улавливает маневр ведущего и напарывается на трассу, метко выпущенную стрелком-старшиной Зверьковым. "Мессер" дымит. Плотный купол трасс всего нашего строя мгновенно обволакивает пирата. Он тут же срывается и идет к земле.
Разгоряченные, обедаем. В столовой шумно. Люди, почувствовавшие наконец радость боевой сплоченности, оживленно обмениваются впечатлениями только что завершенного успешного вылета.
В разгар этой трапезы в столовую входит капитан из штаба корпуса.
- Товарищ командир, пакет от генерала.
- Спасибо, товарищ капитан. Присаживайтесь, отобедайте с нами.
Под рукой в крошку рассыпается сургуч печатей. В пакете - "Радиоперехват". Прочитываю содержание.
"Спасибо комкору. Это как раз то, что нам нужно сейчас",- думаю я и в воцарившейся тишине встаю.
- Дорогие товарищи! - говорю я.- Мы сегодня отлично поработали, внесли крупицу в наше общее дело. Враг в смятении.
Послушайте радиоперехват депеши Паулюса фюреру: "Сталинград нам больше не удержать. Умирающие с голоду, раненые и замерзающие от холода солдаты валяются на дорогах. Прошу разрешения пробиваться наличными силами на юго-запад и выслать самолет для вывоза специалистов. Из... списка меня исключить..."
Радостные улыбки летчиков. Мой взгляд останавливается на лице Ивана Глыги. Глыга поднялся из-за стола, надел шапку, с завидным строевым изяществом взял под козырек. В эту незабываемую минуту остро почувствовалось: в 39-й ближнебомбардировочный авиационный полк возвращалась воинская слаженность.
Трагедия в Гартмашевке
Окончательно наш полк возродился не в этой радости, а в печали- глубокой и гневной. Много лет минуло с тех пор, а Гартмашевка и поныне приводит меня в содрогание.
17 января 1943 года заместитель Командира 2-й эскадрильи капитан Константин Смирнов показал нам в штабе этот пункт на карте. Час назад он возвратился из успешного налета, и голос его звучал радостно.
- Круто пикируя,- говорил капитан,- наша девятка вывалилась из облаков прямо над целью. Удача редкая: бомбы легли по двум эшелонам, только что ставшим под разгрузку. Вот посмотрите...
Смирнов оторвал палец от точки на карте и, протянув три большие фотографии, добавил:
- Это старший лейтенант Николай Прохоров, мой штурман, снимал.
От еще не просохших фотоснимков как бы потянуло гарью. На одном снимке вдоль четких железнодорожных линий сквозь пелену дыма видна угластая рвань остовов сожженных вагонов; на втором их больше; на третьем - дымы запеленали цепочку железнодорожных цистерн, над которыми поблескивают языки пламени...
Через восемь дней благодаря стремительному продвижению войск нашего фронта, отогнавших Манштейна из Котельниково, 39-й полк оказался в Гартмашевке. Благополучно приземлили мы своих верных "Петляковых" на аэродром, лишь недавно покинутый гитлеровцами. На этот раз машины были перегружены не бомбами, а людьми и техническим имуществом: обстановка требовала немедленных действий прямо отсюда.
Первое, что приятно поразило на аэродроме в Гартмашевке,- это около сорока новеньких, готовых хоть сейчас к вылету фашистских самолетов. Они стояли в строгом порядке вблизи от взлетно-посадочной полосы. Противник бежал поспешно. Хваленые вояки побросали даже машины. Это результат удара советских танкистов, поддержавших наступление 1-й гвардейской армии.
Осмотрев фашистские самолеты, мы побывали на железнодорожной станции. Здесь тоже было чему порадоваться. Нашими налетами разметано шесть вражеских эшелонов. Состояние станционного хозяйства и подъездных путей позволяло суток за двое восстановить железнодорожный узел. Перед глазами как бы ожили снимки, показанные Костей Смирновым. Склады с продовольствием, военным имуществом, боеприпасами и даже с горючим остались нетронутыми.
В приподнятом настроении возвращались мы на аэродром. Хлопот предстояло не так уж много: вызвать саперов на станцию; столковаться с командованием о переброске в глубокий тыл фашистских самолетов; принять под охрану склады, передать командованию трофейный автотранспорт, отобрав все необходимые автомашины. Словом, с этой базы можно начинать боевую работу хоть завтра.
Бодро шагаем по полю, внимательно осматриваем взлетную полосу, оцениваем оборудование аэродрома. Возле одной стоянки задержались. И вдруг замечаю: группа летчиков, громко переговариваясь, гурьбой двинулась к краю аэродромного поля, на который как бы набегал из лощины лесок. Через минуту-другую голоса там сразу оборвались. Наступившая тишина чем-то обеспокоила. Я направился к летчикам и нашел их стоящими с обнаженными головами. Меня пропустили вперед. На ходу снимаю шлемофон.
Недавно выкопанный капонир едва припорошен снегом. Мгновение, другое - и в страшной неровности снега различаю жуткую картину: мужские, женские, детские трупы... У некоторых руки заломлены назад, и прикручены проволокой.
- Сколько же здесь замученных?!
Шепот лейтенанта С. Карманного кажется сейчас криком. Высокий, но сутулый, этот парень как-то сразу выпрямился, стал еще выше ростом.
Прибывший на днях в полк новый замполит майор Николай Сысоев стоял хмурый, о чем-то раздумывая. И вдруг сильно обнял Карманного, поправил сжатым в руках шлемофоном рассыпавшиеся по высокому лбу белокурые волосы и четко ответил:
- О том фашистского коменданта спросить надо.
- Надо!..- с надрывом выкрикнул Костя Смирнов.
Вдали показались люди. Оборванные и скорбные, медленно, как бы чего-то еще опасаясь, приближались они к нам. Майор Сысоев шагнул вперед и скорбно заговорил:
- Дорогие друзья, товарищи! Над этой могилой зверски замученных фашистами соотечественников поклянемся отомстить за гнусное поругание!
Так начался тот страшный, сам собой возникший митинг.
- Сто пятьдесят семь,- назвал кто-то цифру.- Сорок девять брошено на дно капонира заживо. Среди них три танкиста, задолго до подхода главных сил ворвавшиеся на станцию и ранеными взятые в плен.
Вместо того чтобы обороняться с воинским достоинством, гитлеровцы бросились на расправу с беззащитными, а затем бежали, побросав даже боевое оружие.
Гневно заговорил молодой боец из батальона аэродромного обеспечения комсомолец Иван Ткачев:
- Тяжело, товарищи!.. Страшный в моей жизни момент. Хочу поделиться большим горем, жгучей ненавистью к врагу-зверю... В Гартмашевке находилась моя семья: отец Петр Савельевич, мама моя, Анастасия Семеновна, меньшой брат Петя... До прихода фашистов жили счастливо. Соседи у нас были: семья Косоговых и семья Драчевых. Пятнадцать человек... Вчера я думал, пришел радостный для меня день - освобождена Гартмашевка. Страшно рассказывать, что я увидел сегодня... Пожарище да изувеченные трупы. Нет теперь у меня ни отца, ни матери, ни братишки... Уцелевшая соседка Драчева рассказала: "Прятались мои в погребе. Фашисты выволокли их оттуда, затащили в дом и стали расстреливать из автоматов. Раненых добивали прикладами. Стонавших, умирающих людей топтали тяжелыми сапогами, Девушек резали ножами. Прикладами разбивали головы младенцев..." Клянусь до последней капли крови мстить врагу!
Прошло несколько минут. Сквозь сдержанные рыдания глухо зазвучал новый голос. Это говорил летчик Пиндюр из только что прибывшего сюда 5-го гвардейского истребительного полка:
- Фашисты убили и мою жену. Штыком закололи любимую дочь... Так-то, браток... Буду мстить гадам до последнего вздоха!..
Леденяще свистел над нашими обнаженными головами ветер. Но слов, сказанных в этот страшный час, он не развеял, сердец, обожженных скорбью, гневом и ненавистью, не охладил.
Летчик-истребитель Пиндюр в последующих боях сбил 19 самолетов противника: 11 лично и 8 в групповых боях. Его товарищи-однополчане не отставали: 11 фашистских самолетов сбил Светов, 18 - Сивцев, 24 - Бурназян и столько же их геройский командир, мастер воздушного боя, дважды Герой Советского Союза подполковник Зайцев. Эти доблестные воины уничтожили больше дивизии фашистских воздушных бандитов!
С того страшного часа особый "счет мести" открыли и летчики 39-го полка. Точней становилась боевая работа наших людей, строже весь уклад полковой жизни. Люди стали молчаливей и собранней. С того дня, возвращаясь с задания, пилоты перед посадкой покачиванием крыльев салютовали безвременно погибшим, захороненным на краю летного поля советским людям.
А однажды летчик-коммунист Алексей Чугунов, этакий увалень с краснощеким и круглым лицом, доложив о выполнении очередного боевого задания, помолчал и совсем не по-уставному сказал:
- Не посчитайте за красивую фразу, товарищ командир. Смысл моей жизни теперь в том, чтобы бить и бить эту погань фашистскую!.. Оторви мне завтра руку, молча пойду в пехоту, буду рубить их одной рукой. Вот и сейчас бензобаки мне пробили, а в пулеметах еще было патронов достаточно. Не мог вернуться, пока не опустели магазины.
- Ну, а если б вытек бензин? - перебил я его.
- Все равно не мог иначе. Понимаете?..
В те дни все мы это хорошо понимали. Все!.. Даже техсостав, работающий вдали от линии фронта.
Как-то у прилетевшего с боевого задания самолета потек масляный радиатор. Исправить радиатор поручили технику-лейтенанту Андрею Левашову. Нужно было сделать это срочно: предстоял повторный вылет. Тут же на поле в сильнейший мороз этот далеко не богатырского склада человек быстро сменил радиатор. Машина вышла на задание. К ночи, когда все вернулись, в полку был получен новый приказ:
- С рассветом поднять все самолеты!
Усталый комэск Т. Канаев зашел в землянку техсостава. Люди готовились ко сну.
- Как хочешь, Левашов, а воду достань! - говорит комэск.
Водоемов поблизости не было. Воду возили раз в сутки - утром со станционной водокачки. Можно снег разогреть, но нет ни одного ведра. Пурга была - ни зги не видать! Вернулся ни с чем... Тогда он приспособил лампу для нагрева мотора и всю ночь в емкости из-под бензина растапливал снег. На рассвете командир эскадрильи услышал четкий доклад выбившегося из сил лейтенанта:
- Машины к вылету готовы!
Даже по обычному угрюмому лицу комэска пробежала улыбка. Он молча пожал посиневшую от холода руку техника и вошел по трапу в кабину. В назначенную минуту эскадрилья Канаева нанесла гитлеровцам точный удар и благополучно возвратилась в Гартмашевку.
Запомнилась она мне на всю жизнь.
В небе - "Петляковы"
Войска Юго-Западного фронта окончательно сбросили группу войск противника "Дон" с рубежей, откуда она рвалась к Волге. 6-я армия Паулюса оказалась обреченной на уничтожение. Но не только в этом значение жарких схваток, происходивших здесь в первые недели 1943 года. Изменения оперативно-стратегической обстановки в южнорусском междуречье приобретали далеко идущие последствия: над тылами фашистских войск, еще минувшим летом прорвавшихся к Кавказскому хребту и сейчас попятившихся назад, нависла смертельная опасность, нефтяные богатства Баку оставались для вермахта, извечно страдавшего от недостатка стратегических запасов горючего, за семью замками; советские войска получали возможность выйти на оперативные просторы Украины, прямо у Донбасса; топливный голод становился для гитлеровцев одним из предвестников близкого конца.
Войска нашего фронта, форсировав Северский Донец восточнее Луганска, прочно захватили на правом берегу плацдарм. Рассекающее фашистский фронт наступление угрожало уничтожением донбасской группировки гитлеровцев. В эту группировку вошли и войска Манштейна, впопыхах даже не сменившие названия "Дон": времени для переформирования этой группы у противника не было. Теперь это звучало нелепо. Ставка фюрера бросила на подмогу ей отборные дивизии головорезов СС: "Викинг", "Великая Германия", "Райх", "Адольф Гитлер", "Мертвая голова".
Без передышки, с ходу наши войска наращивали мощь своих ударов. И на наш 39-й полк всей тяжестью легла напряженная боевая работа.
29 января наступательный удар был нацелен в направлении на Балаклею. Подвижная группа войск Юго-Западного фронта развивала стремительный прорыв на Красноармейское с целью перерезать пути отхода гитлеровцев из Донбасса, в то время как 1-я гвардейская армия наносила главный фронтальный удар из района Старобельска на Красный Лиман.
Бомбами, бортовым оружием и смелым разведывательным поиском содействовали наступлению и летчики 39-го авиаполка. Сотни самолето-вылетов, не прекращающихся все светлое время зимнего дня. Именно в это время совершил подвиг командир эскадрильи капитан И. Утюскин. Он мужественно направил самолет на узел зенитной обороны гитлеровцев в Черткове и погасил его огонь. Утюскин погиб. Его судьбу разделил и флаг-штурман полка капитан С. Рябиков коммунист, большой специалист и железной воли офицер.
Теперь весь летно-подъемный и технический состав полка значительно подтянулся. В огне ожесточенных схваток сгорали остатки расхлябанности, распущенности, недисциплинированности. Младший лейтенант Глыга стал неузнаваем. Отличная выучка, точность действий, изящество полета, мужество атак раскрылись в этом летчике отчетливо и ясно.
В штабной землянке была тишина. Замполит Сысоев стоял у карты и о чем-то думал. Только сейчас остро ощутил я, насколько прочно вошел в нашу полковую жизнь этот коммунист. Он прекрасно знал свою работу, любил ее. Любой случай, способный воздействовать на души людей, будить в них мужество, использовал он жадно и чутко.
Майор - настоящий инженер человеческих душ. Перемены в душе Вани Глыги - и сысоевская заслуга. Он искусно воздействовал на весь полковой коллектив. Я ни разу не говорил с ним об этом: мы и так хорошо понимали друг друга. Партийная и комсомольская организации работали четко.
Люди подтянулись. Дисциплина в полку стала значительно лучше. Полная боевая готовность. Слаженность и мужество в бою. Сегодня, например, отличился экипаж командира эскадрильи К. Смирнова.
Еще минуту назад самолет удачно преодолел зенитный барьер, и бомбы, посланные твердой рукой штурмана, легли прямо в цель. Но не успели еще выйти из пикирования, как машину разом атаковало звено "мессершмиттов". Пилот ввел машину в правый вираж, и сразу же стрелок послал меткую очередь в лоб атакующему истребителю противника. "Мессершмитт" вспыхнул и, перевернувшись, рухнул на землю. На какое-то мгновение у противника произошла заминка. Для экипажа Смирнова этого было достаточно: закончен маневр, набраны высота и нужная скорость.
Но не тут-то было! Новая атака. "Петляков-2" вздрогнул. На фюзеляже и крыле - следы первых пробоин. От резкого сброса скорости машина вибрирует, падает тяга. С левого плеча стрелка В. Шамеева стекает ручьем кровь. Но все еще ожесточенно рассыпает трассы его пулемет. Тройка "мессершмиттов" отброшена, но и самолет Смирнова изранен.
Вынужденная посадка на своей территории. Через час летчик просит:
- Дайте техников. К вечеру поднимем машину, сменим винты. Завтра снова будем готовы к бою...
Такая воля воспитывалась в полку кропотливой работой партийной и комсомольской организаций. Делалось это без каких бы то ни было скидок на боевое напряжение - вернее, исходя из требований этого напряжения. Партийные собрания в те дни проходили, как обычно: по-деловому говорили на них о передовиках боевой и политической подготовки, .раздавалась нелицеприятная, непримиримая к недостаткам острая большевистская критика.
Помню одно из внешне совсем обычных комсомольских собраний, проведенных майором Н. Сысоевым в необычно трудных условиях битвы за Донбасс. Под огнем критики - летчик Петр Журавлев, парень, склонный к воздушному лихачеству.
Председательствует сержант Григорий Хуторов. У этого парня, прожившего на свете чуть больше двадцати лет, есть на то все права. Он не только комсомольский активист, но и боевой командир лучшего звена. Не офицер, а наилучшим образом командует тремя экипажами, 17 января его звено, выйдя на Ново-Россошь, обнаружило, что противник сменил место дислокации. Сержант решил во что бы то ни стало найти врага и разбомбить его. Гитлеровцев увидели в Беловодске. С крутого пике звено сержанта уничтожило 4 орудия, до 20 автомашин и рассеяло роту фашистских солдат...
Воспоминание прерывает речь Н. Сысоева:
- Появившись над полосой в самый разгар стартов, Журавлев бросил машину на посадку чуть ли не у самого "Т". Точностью, видите ли, удивить нас захотел, да и раскатился на снежную целину так, что едва самолет не скапотировал. Кому нужно это ухарство? Машины и людей беречь надо для боя, а рисковать дома, в тылу,- это преступление.
Майор не стал вдаваться в подробности. Он сошел с трибуны, сел рядом с Хуторовым - ждал, что скажет виновник. Журавлев молчал. Наконец, красный и насупившийся, встал. Глаза его встретились с хуторовскимн, и он вновь опустил их: трудно выдержать взгляд товарища, знающего твою неправоту. Ничего не сказав, Петр помотал головой, сердито отмахнулся от Кости Ботова - своего штурмана, нетерпеливо подталкивающего командира в бок, и снова сел.
- Чего головой-то мотаешь? - вконец рассердился майор Н. Сысоев.Сказать-то тебе нечего!..
Тогда всем показалось, что это и впрямь так. Но до сих пор перед моими глазами стоит последовавший через несколько дней финиш журавлевского "Петлякова". Машина зашла на посадку и, едва достигнув начала полосы, вдруг резко развернулась влево и взмыла вверх.
- Опять журавлевские фортели! - ворчит Сысоев.
Еще дважды, едва дойдя до начала полосы, самолет взмывал вверх, а затем на удивление мягко и точно приземлился. Мы бросились к машине и, заглянув в кабину, все поняли...
Лишь через два дня полковой врач доложил, что состояние здоровья членов журавлевского экипажа удовлетворительное. Вместе с майором Сысоевым, взяв ордена, которыми командующий 17-й воздушной армией наградил экипаж за исключительно ценные разведывательные данные, добытые в памятном полете со столь необычным финишем, мы отправились в госпиталь.
Журавлев едва приподнялся на койке, превозмогая боль. Румянец залил его лицо. Он смущался, глядя в глаза Сысоеву. Мы вручили Журавлеву орден Красного Знамени, а потом орден Отечественной войны I степени - его штурману К. Ботову и II степени - стрелку-радисту М. Атражеву.
Завязалась душевная беседа. Обстоятельную картину происшедшего нарисовал штурман-комсомолец Костя Ботов.
- Задачу разведки района Красноармейского,- рассказывал он,- мы выполнили. Об этом я сообщил Петру выразительным жестом. Но тут что-то мелькнуло в поле зрения. Стали внимательно разглядывать очертания подбегающей под крыло рощицы, которую пролетали раньше. Конфигурация ее за каких-нибудь минут пятнадцать изменилась: опушка, ранее отстоявшая от дороги метров на сто, теперь придвинулась вплотную к большаку. Журавлев перевел машину в крутой вираж, а затем ввел ее в отвесное пике. По мере приближения земли все отчетливей раскрывался секрет изменений: опушка состояла из неестественно покосившихся маленьких ветел, чуть запорошенных снегом, сквозь ветлы видны коробки немецких танков. Стало быть, дивизия "Мертвая голова" обзаводится здесь солидным резервом. Ну что ж, пусть "голова" на самом деле станет мертвой! Сбрасываем бомбы, и еще не поднялся с земли дым, как вспыхнуло огромное пламя. Взорвавшись сразу, несколько бензоцистерн раскидали плотно окружившие их тяжелые танки. Сброшенные ветлы маскировки сразу восстановили картину естественного для этих мест ландшафта.
После этого нас резко бросило на левое крыло - разрывы зенитного огня застлали все поле зрения. Журавлев, едва успевший вернуть самолет в горизонтальное положение, тут же валится на ремни. Я увидел, что по всему правому боку и правой ноге командира сочится кровь. Я перехватываю у него штурвал. Вдвоем приводим машину к аэродрому. Но командир теряет сознание. Я, сняв его руки со штурвала, с трудом веду "пешку" на середину взлетно-посадочной полосы. И тут Журавлев, разжав до крови закусанные губы, говорит:
- Отставить, штурман... Дай мне!
- Брось ты! Как-нибудь уж сам посажу...
- Как-нибудь!.. Не пойдет как-нибудь!.. Я не забыл собрание! - выкрикнул Петя.
Журавлев принимает управление. Два захода на посадку ему не удаются. Третий точен. Сразу же после посадки Журавлев потерял сознание...
Так воздействует на людей умело направляемая сила партийного слова. Она поднимает в них все лучшее и в критическую минуту возводит их на высоту подвига.
"Любой ценой..."
В начале 1943 года фашистские войска интенсивно готовились удерживать в своих руках советский Донбасс. Сюда стягивались большие резервы с целью сковать наступательный порыв войск Юго-Западного фронта.
13 февраля. Раннее утро. Солнце еще за горизонтом, а над стоянками полевого аэродрома Новодеркул уже закипела жизнь: техники, механики и мотористы пробуют моторы, готовят, ремонтируют поврежденные в бою самолеты. Задача поставлена жестко: к исходу дня довести число боеготовых машин до полного комплекта, ибо на последнем боевом вылете мы едва набрали самолетов на одну эскадрилью. Трескучий мороз обжигает лицо, пальцы липнут к металлу. Но вот взошло солнце, и многие авиамеханики и летчики поднимают уши шапок, кожаных летных шлемов.
В одной из землянок, превращенной в полковую столовую, сегодня, как никогда, многолюдно. Но голоса звучат редко, как-то приглушенно. Больше слышен торопливый стук ложек об алюминиевые миски. Люди едят быстро, однако не жадно: сегодня не летали еще, поэтому не проголодались, как говорят, не нагуляли аппетита. Подкреплюсь и я, но тоже без особого удовольствия.
Выходя из землянки, натыкаюсь в дверях на старшего инженера полка. Чугай докладывает:
- Боеготовых девятнадцать самолетов "Пе-два"!
Молча киваю в ответ. Вместе обходим эскадрильские стоянки, потом возвращаюсь на командный пункт. На КП жарко. Захрипевший зуммер неожиданно нарушает тишину. Трубку полевого телефона берет начальник штаба майор Громов. Оборачивается ко мне.
- Вас! Комдив
Внимательно слушаю. Обычный вопрос - о количестве боеготовых машин командир 202-й бомбардировочной авиационной дивизии полковник Нечипоренко произносит сегодня с каким-то странным и непонятным для меня беспокойством. Называю цифру, минут за сорок до этого сообщенную полковым инженером. Трубка безмолвствует, только слышу дыхание комдива. Подождав примерно с минуту, спрашиваю:
- Ну что там, товарищ полковник?
- Подожди,- доносится с другого конца провода,- дай посчитать...
Видимо, комдив обдумывает необходимый наряд машин для выполнения какого-то ответственного задания. Наконец говорит:
- Можешь рассчитывать на пару машин, подброшу тебе из соседнего семьсот девяносто седьмого полка. Остальные - твои. Задача тебе такая. Всем наличным составом полка атаковать сегодня эшелон с танками на Чунишинской железнодорожной станции. О готовности доложишь незамедлительно!
Передо мной рабочая полетная карта. В центре Чунишино - железнодорожная станция за Артемовском, возле Красноармейского. Напрямик - и то около трехсот километров от нашего аэродрома. Смотрю на часы, прикидываю. Вот это задача! Дело, конечно, не в характере цели - все дело во времени. Самолеты для взлета на задание будут готовы примерно в 16.30. На сбор и полет до Чунишино - около часа. Светлого времени, стало быть, хватит только на путь до цели и, может быть, на атаку. Обратный маршрут и посадка - в темноте. А летчиков, подготовленных к полетам ночью, всего только двое: я да старший лейтенант Гривцов, заместитель комэска.
Вызываю майора Нарыжного - штурмана полка. Тот внимательно выслушал и, подумав, сказал:
- Предлагаю после бомбардировочного удара по танковому эшелону произвести посадку на ближайший к линии фронта аэродром,- отвечает Нарыжный,- до своего "горючий" не хватит. Для экономии топлива предлагаю круга над аэродромом после взлета не делать, сбор полковой колонны произвести прямо на маршруте. Истребители прикрытия будут?
Я молча пожимаю плечами.
- Значит, не будут, иначе комдив сказал бы. Предлагаю следовать к объекту пониже.
- Правильно, бреющим надо идти. Правда, расход горючего на малых высотах значительно выше, чем на больших, но зато высок и тактический выигрыш: на фоне земли нас труднее обнаружить сверху вражеским истребителям, а в случае встречи с "мессершмиттами" мы лишим их возможности атаковать бомбардировщики снизу.
Смотрю на часы:
- Дежурный! Командиров эскадрилий, звеньев и экипажей срочно ко мне!
Снова звонит полевой телефон. Беру трубку и слышу голос инженера полка Чугая. В нем радость, восторг:
- Товарищ командир! Боеготовых двадцать пять! "Шестнадцатую" и "двадцатую" восстановим к утру...
- Спасибо, Чугай. Идите сюда, на К.П.
Отлично! Двадцать пять подготовлено, да пара подрулит из соседнего полка. Чего же еще желать? Но нехватка светлого времени волнует меня все больше и больше. Что же делать? Звоню командиру дивизии. Вначале докладываю о количестве боеготовых машин и что мне нужно добавить к трем десяткам только два самолета. Полковник Степан Игнатьевич Нечипоренко доволен. Отвечает: "Сейчас же даю команду Быстрову!" Благодарю его от души, затем напоминаю о нехватке светлого времени, о том, что меня больше всего беспокоит...
- Знаю,- отвечает комдив.- Меня это самого волнует. Уже докладывал командующему. Генерал Судец ответил: задачу выполнить любой ценой. На железнодорожную станцию Чунишино прибыл эшелон с танками и самоходными артиллерийскими установками, вот-вот начнется его разгрузка. Это намного усилит противника, и еще труднее будет вырваться из окружения некоторым нашим соединениям. Вся надежда на нас - авиаторов.
- Все ясно, товарищ полковник. Приказ будет выполнен!
На КП собрались все экипажи. Над головами сдержанный гул. Здесь же пилот Саша Яковлев. Недавно он возвратился из воздушной разведки и уже доложил мне, как прикрыта железнодорожная станция средствами противовоздушной обороны, как лучше выйти к объекту действия и с какого направления целесообразно нанести бомбовый удар. Прошу его доложить всем воздушную обстановку и последние разведданные. После его слов коротко ставлю задачу. Боевой порядок полка "колонна эскадрилий". Эскадрильи - в "клину звеньев". Первую эскадрилью веду я, вторую - майор Канаев, третью - майор Смирнов. С ним следуют два самолета из 797-го полка. Замыкающим в полковой колонне пойдет старший лейтенант Гривцов. Истребителей прикрытия не будет.
Вижу, как напрягаются лица летчиков, штурманов: понимаю, без истребителей плохо, но путь-то какой: если с воздушным боем, то горючего не хватит даже до цели. А там наступит быстрая темнота, необходимость в сопровождении отпадет сама по себе.
- Ничего не поделаешь,- говорю,- до цели потерпим, как-нибудь отобьемся, если противник навяжет нам воздушный бой. На обратном пути пойдем под покровом ночи...
Люди покачивают головами, чуть улыбаются. Силен, дескать, командир полка утешил. Вполне понимаю: темнота для большинства из них опаснее боя, да еще на таком сложном в технике пилотирования самолете, как "Петляков-2". Две-три минуты говорю об особенностях полета строем в ночное время, о возможной посадке на запасном аэродроме, у которого взлетно-посадочная полоса ограничена по своим размерам. Гляжу на часы.
- На этом предполетную подготовку считаю законченной, вылет незамедлительно по зеленой ракете с КП.
И вот мы в полете. Пикирующий бомбардировщик Пе-2, до предела загруженный фугасными, осколочными и зажигательными бомбами, как бы завис на месте, а земля несется назад, под крыло: как и решили, идем на небольшой высоте.
Спрашиваю своего стрелка-радиста:
- Что наблюдаешь?
- Наша девятка уже собралась, вторая пристраивается, третья - в ходе сбора.
Самолеты идут строго по заданному курсу. Солнце склонилось к зубчатым верхушкам лесного массива. "Подходим к Артемовску",- докладывает штурман майор Нарыжный. Лучше, если бы город обойти стороной, но нас прижимает время, и мы идем напрямую. На всякий случай надо идти еще ниже. Отдаю штурвал чуть от себя, иду со снижением. Под крыло устремились улицы шахтерского города. По ним мечутся фашисты - ведь под краснозвездными крыльями на наружной подвеске отчетливо видны с земли фугасные авиационные бомбы. Артемовск исчезает за несколько секунд. И снова внизу белый экран степного снега. Следуем маршрутом вдоль дороги на Красноармейское. Судя по тому, как блестит железнодорожная колея, можно предположить, сколь интенсивно за последние часы противник перебрасывает сюда свои войска и технику.
Но вот вдали прямо по курсу - холм. Он быстро приближается. Отчетливо вижу на нем тяжелые орудия артиллерийской батареи. На шоссе справа вытянулась цепочка бронетранспортеров. Чувствую, как "чешутся" пальцы. Наверное, то же чувствует штурман, а еще больше - стрелок-радист, прильнувший к своему пулемету. На всякий случай предупреждаю: "Ребята! Стрелять запрещаю!" Майор Нарыжный смеется: "Вовремя сказано".
За холмом, на высоте метров семьсот-восемьсот, появляются шапки разрывов зенитных снарядов, а справа и выше - группа фашистских истребителей Ме-109. Предупреждаю ведущих групп, даю команду:
- Приготовиться к бою! Сомкнуться!
Произвожу доворот на десять градусов вправо. Необходимо "отодвинуть" от прицелов заходящее солнце, чтобы оно не слепило стрелков-радистов.
Три звена истребителей "Мессершмиттов-109" в строю "пеленг" проносятся мимо нашего строя, разворачиваются на параллельный "Петляковым" курс и... уходят в высоту. Может, не видят? А может, хотят усыпить нашу бдительность? Нет, ни то, ни другое. Просто они хотят атаковать "пешки" на повышенной скорости, чтобы после атаки суметь уйти от мощного огня экипажей пикировщиков. Так и есть. Через несколько минут "мессеры" бросаются в атаку. Однако, не дойдя до плотной цветистой стены наших пулеметных трасс, отваливают: одно звено - влево, другие два - вправо. Не рассчитали или сдрейфили? Словом, атаку до конца не довели...
Они атакуют опять, но теперь уже с. двух сторон. Командую:
- Сбавить обороты!
Скорость наших самолетов уменьшилась, и "мессеры" проносятся мимо, не успев даже прицелиться. Разворачиваются. Наверное, теперь будут атаковать в лоб. На всякий случай приказываю: "Увеличить обороты до максимальных!" Чем больше скорость при встречной атаке, тем лучше. Все! Пронеслись, только мелькнули перед глазами, и опять никто никого не задел. Развернулись. Снова заходят с хвоста. Но почему-то не атакуют, несутся вперед на интервале порядка тысячи метров. Что же у них на уме? Обгоняют третью и вторую девятки самолетов Пе-2, доворачиваются... Теперь понятно: будут атаковать первую девятку. Отчетливо вижу: пара Ме-109 рвется к моему самолету. Стрелки-радисты с других самолетов встречают их плотным огнем. Ведущий истребитель противника, не выдерживая, отваливает, но его настигает пучок огненных трасс. Дымя, "мессершмитт" снижается и пропадает за лесом. Неожиданно вижу второго - он у меня в хвосте. Слышу резкий, короткий удар по машине. Обстреляв наш самолет, "мессер" бросается влево от строя "пешек", но и его настигает огонь штурманов и стрелков-радистов. Наблюдаю, как он валится на крыло, оставляя за собой шлейф густого черного дыма. Остальные истребители противника уходят.
- Пора! - говорит мне штурман Нарыжный.
Это значит, до цели осталось несколько минут полета, и надо успеть набрать высоту. Набираем 500, 800, 1300, 1500... Уверенно следуем дальше, к цели. Справа сзади появляются семь Ме-109, догоняют, заходят в атаку. Внезапно справа от нас возникает заградительная стена зенитных разрывов. Безусловно, огонь предназначен для нас, но стена оказалась на пути фашистских истребителей, и они, будто обжегшись, бросаются влево. Атака сорвалась.
Разворот - и ложимся на второй, последний отрезок маршрута. Курс на Чунишино. И снова нас атакуют. Все та же семерка. Дымит левый мотор на машине Яковлева - он атакован парой истребителей. Стрелок-радист В. Макаренко тяжело ранен в голову и левую руку, но радиосвязь с экипажем не прекратилась ни на минуту.
Еще одна вражеская пуля - и рука комсомольца Макаренко замерла, так и не достучав последние цифры донесения... Запрашиваю командира экипажа:
- Как себя чувствуешь? Состояние штурмана?
Яковлев отвечает:
- Остаюсь в строю, пойду на цель.
Пробиться к объекту действия было трудно. Еще дважды наш строй самолетов подвергался атакам истребителей. Однако монолитный боевой порядок и четко организованный огонь в звеньях не дали возможности сбить самолеты с курса.
Скрылось за горизонтом солнце. "Петляковы" настойчиво продолжают полет к цели. Высота 2 тысячи метров. Полковая колонна перестраивается в правый пеленг эскадрилий, а затем летчики, взяв необходимые дистанции, образовали из 27 самолетов замкнутый круг, своеобразную "вертушку". Перевожу машину в крутое пике. Ведомые держатся на установленных дистанциях и затем один за другим пикируют на цель. Навстречу стремительно несется земля. На длинной цепочке платформ видны танки и самоходки. Видно, как бегут от разгружаемого эшелона солдаты. Сброшена первая серия бомб. Выводя самолет из пике, наблюдаю: первые наши бомбы свернули под откос локомотив, накрыли цель от последней до первой платформы.
Штурманы эскадрилий докладывают о нескольких прямых попаданиях в платформы с танками и артиллерийскими установками, о возникших пожарах и взрывах в районе станции. В наступающих сумерках еще дважды заходим на бомбардировку и штурмовку вражеского эшелона с бреющей высоты. Эшелон полыхает. На фоне дымных хвостов, сносимых от станции ветром, вижу самолеты под управлением летчиков И. Глыги, П. Назарьева, П. Журавлева. Они штурмуют колонну мотопехоты, проходящую вблизи Чунишино.
Отбомбившись, уходим. Поставленная задача выполнена. Железнодорожная станция закупорена надолго! "Петляковы" стягиваются в звенья, звенья - в эскадрильи. Полк, проведший ожесточенную атаку, вновь в полном составе.
Но радость сменяется тревогой: самолет 2-й эскадрильи летчика Г. Хуторова атакует пара "Мессершмиттов-109". Теперь-то они настигли нас, пытаясь взять реванш. Экипажи Пе-2 с большим трудом отгоняют противника от строя. У самолета Хуторова повреждено хвостовое оперение, пулеметным огнем срезана часть правого крыла.
Запрашиваю:
- Как вы? Сумеете ли оставаться в строю?
- Да.
- Я - Восьмой... Я - Восьмой...- вызывает командир звена С. Карманный.Атакован истребителями. Одного сбили, но и наш самолет сильно поврежден. В строю оставаться не могу.
- Разрешаю одиночное возвращение.- Это первый выбывший из нашего строя самолет. Он уходит напрямик - к линии фронта.
Шестерка фашистских истребителей Ме-109 проходит вперед, разворачивается, идет в лобовую атаку. Встретить их нечем, боекомплект иссяк. Даю команду: "Следуй за мной!" - и пикирую вниз, в темноту. Истребители противника проносятся над нами и исчезают. Бой закончен, но риск и опасность остаются. Темнота вырвала землю из-под ног. Ориентиров не видно никаких. До своего аэродрома тридцать пять минут лёту. Горючее на исходе. Домой явно не дотянем... Что же делать? Как поступить в столь критическом положении? Обращаюсь к штурману Нарыжному:
- Прокладывай курс к Василию Зайцеву на Красный Лиман!
- Есть, к Зайцеву!
Мороз пробирает по спине. Зайцев - мой хороший товарищ, Герой Советского Союза (а впоследствии - дважды), но он командует полком истребителей, и садиться на его ограниченных размеров площадку не только не просто, но и опасно. Представляю, сколько дров можно наломать...
Вскоре Нарыжный подготовил маршрут полета к Красному Лиману. Даю группе компасный курс и добавляю необычную для летчиков команду:
- Ведомым подойти на видимость выхлопов патрубков своих ведущих!
Такую команду мои пилоты слышат впервые. Держать свое место в строю по выхлопным огням из моторов ведущих нелегко. А что делать, если сами машины скрыла ночная тьма? Теперь лишь двое - я и Гривцов - сможем в наступающей темноте вернуть еще совсем юных советских парней на нашу родную землю. Каждого из двадцати шести пилотов на правильном курсе может удержать лишь компас, а на своем месте в строю - слабый свет выхлопных патрубков моторов впереди идущего, сейчас заменяющий бортовые огни.
Свалилась еще одна беда: моего стрелка-радиста не слышит командный пункт полковника Зайцева. Это значит, что нам не включат прожектор, не помогут выйти на площадку. Такова ситуация. Воздушный бой с "мессершмиттами" в сравнении с ней, прямо скажу,- забава.
Принимаю связь на себя. Долго, все больше и больше теряя надежду, пытаюсь связаться с К.П, и вдруг слышу знакомый голос. Даже не верится. Нарушая все правила связи, кричу:
- Вася! Дружище! Это я - Алексей. Иду к тебе на посадку. "Хозяйство" в полном составе...
- Да что ты, Алеша, рехнулся! Куда же я тебя посажу?..- в голосе друга больше, чем беспокойство. Вполне его понимаю, но сделать ничего не могу.
- Выхода нет,- говорю,- принимай...
Вот и аэродром Красный Лиман. Вспоминаю ночные полеты в мирное время. Вывозная учебно-тренировочная программа. Полеты по кругу и в зону. Разборы полетов. В районе аэродрома - прожектор, он виден отовсюду. Полосу освещали три прожекторные станции - настоящее море огня. А сейчас на посадочной полосе три едва заметных костра. И все. А вокруг - черная донбасская ночь. Но это не самое страшное. Посадка скоростного пикировщика - вот что меня больше всего беспокоит!
Напрягая глаза до предела, различаю во тьме ночного неба едва мерцающее парами патрубков световое кольцо: один, два, семь... двадцать шесть - все здесь, все находятся на большом кругу аэродрома. Каждый видит впереди идущего. Замыкающим следует старший лейтенант Гривцов. Закладываю неглубокий вираж. Снова взгляд на землю. Одинокий, еле заметный костер вместе с чернотой земли как бы разворачивается, медленно занимая место прямо по носу моей машины. С трудом ощущая снижение, первым захожу на посадку, приземляюсь, торможу насколько возможно, но во второй половине пробега самолет тяжело врезается в глубокий снег, страшная сила инерции тянет его на моторы, отрывает хвост от земли... Секунды показались мне годом. В течение этих секунд машина как бы "решала" вопрос: перевернуться ли ей на лопатки и смять, раздавить меня и мой экипаж или вернуться назад, в обычное свое положение...
Она вернулась назад, но винты - я вижу это даже во тьме - чуть загнулись, будто бараньи рога. Вот что значит "любой ценой..." Но раздумывать некогда, на посадку заходит очередной самолет, он может столкнуться с моим. Включаю бортовые огни. Это, конечно, риск: линия фронта проходит близко, а Ме-110, фашистский истребитель-бомбардировщик, или "Юнкерс-88" - нередкие гости в районе аэродрома. Но зато мой самолет виден пилотам. По рации летчикам следует команда:
- На пробеге выключайте моторы, с полосы уходите влево!
Вот садится самолет Саши Яковлева. Он еще не успел закончить пробег, а техники и механики полка истребителей уже "поймали" его и волокут на руках, освобождая место идущей следом машине. Мой экипаж им помогает.
А самолеты продолжают приземляться. Третий, седьмой, десятый...
Едва успеваем растаскивать их. Пятнадцатый, восемнадцатый... Выдержим ли? Машины таскают буквально все. И только единственный Василий Зайцев стоит у командной радиостанции, руководит вместе со мной посадкой. Я слышу наконец его голос:
- Двадцать шесть! Последнего что-то нет...
"Последний" - это командир звена Сергей Карманный, самолет которого подбили в бою.
- Сели все,- говорю я командиру истребительного полка.- Гасите костры.
Наши машины - двадцать шесть Пе-2 буквально забили все поле левее взлетно-посадочной полосы. Василий Зайцев задумчиво смотрит во тьму и вдруг, покачав головой, говорит:
- Ты знаешь, Алеша, трое твоих пытались упасть левее посадочного "Т". Представляешь, что бы они натворили?
Я представляю. Перед глазами встает весь этот необычный полет, и чувствую, что ноги не держат меня. От усталости, от чрезмерного нервного напряжения я валюсь прямо на снег, не в силах пошевелиться, вымолвить хоть слово. Подходят и рядом со мной садятся мои пилоты, штурманы, стрелки-радисты...
- Расселись, как дома,- шутит Зайцев и вдруг, посерьезнев, предупреждает:А на рассвете чтобы и духу вашего здесь не было. Могу заверить: утром обязательно придут фашистские бомбардировщики.
Ошалело щупаю родную землю, на которую все-таки возвратился наш 39-й бомбардировочный авиаполк. У меня нет никаких сил подняться, хотя на дороге, которая подходит к самому краю летного поля, вижу приближающийся легковой автомобиль. Он останавливается недалеко от нас. Дверца раскрывается, и кто-то, не выходя оттуда, спрашивает знакомым властным голосом:
- Вы что здесь расселись? Командир полка где?
- Я командир тридцать девятого полка.
- Федоров! Жив!
Генерал В. И. Аладинский вываливается из машины. Едва успеваю подняться.
- Так точно, товарищ комкор! Мы все, кроме летчика Карманного, здесь сели.
- Голубчики вы, родные мои... Да неужто и вправду все живы? А я ведь только что твоего Карманного километрах в сорока отсюда видел. Думал, один его самолет и уцелел от всего полка...
Еще долго расспрашивал генерал о деталях полета, затем спросил:
- Каковы дальнейшие ваши планы?
- Утром простимся с погибшими в бою товарищами и будем готовиться к перелету на свой аэродром,- отвечаю ему.- Надо бы отдохнуть летному составу, да командир истребительного авиаполка торопит нас побыстрее улетать отсюда.
- Правильно делает Зайцев,- по-дружески говорит комкор.
Глубокая февральская ночь укрыла плотным покровом донбасскую землю. Я сидел в землянке у истребителей и, закрыв глаза, вспоминал до мельчайших подробностей о необычном полковом вылете, продолжавшемся 1 час 49 минут. Как на экране, промелькнули передо мной цепочка бронетранспортеров, тупорылые тени фашистских "мессершмиттов" на чистейшем полевом снегу, улицы шахтерского города Артемовска...
Здесь же, в землянке, летчики-истребители наперебой рассказали нам, "бомберам", как командование полка, узнав о трудном положении пикировщиков, стремилось сделать все, чтобы помочь нам благополучно приземлиться на их аэродроме.
- Раз "пешки" просят посадки ночью, - значит, нет у них иного выхода,заявил Зайцев.
- Оперативный!
- Слушаю вас, товарищ подполковник.
- Быстро машину с дровами и бензозаправщик на старт! Спички не забудь прихватить.
- Понял!
Не прошло и десяти минут, как нагруженная досками трехтонка, а за ней бензозаправщик направились на старт. Туда же последовала полуторка с замполитом полка В. Рулиным и начальником штаба Н. Калашниковым. Зайцев остался на радиостанции. В воздухе уже слышится нарастающий шум приближающихся к аэродрому самолетов.
Торопясь, младшие авиаспециалисты дружно растаскивали доски вдоль посадочной полосы, обливали их бензином из шланга бензозаправщика. А когда машина трогалась - поджигали. Рядом с посадочным "Т" появилось три костра из дров.
...С рассветом на аэродроме Красный Лиман выстроился личный состав 5-го истребительного и 39-го бомбардировочного авиаполков. Предстояло похоронить с воинскими почестями летчика-истребителя младшего лейтенанта Александра Соколова, погибшего накануне при бомбежке аэродрома, и Василия Макаренко, стрелка-радиста нашего полка.
Линия фронта проходила всего в нескольких километрах от аэродрома. Нередко содрогалась земля от разрывов снарядов и бомб. Шли ожесточенные бои за освобождение советского Донбасса. А в эти минуты боевые друзья в скорбном молчании, обнажив головы, подходили к могиле двух авиаторов. Наступила минута прощания. Затем последовал первый оружейный залп... И вдруг внезапная команда:
- Воздух!
- Истребители - по самолетам!
Летчики бросились к машинам, и через несколько минут дежурное звено уже было в воздухе.
Передаю приказание своим экипажам:
- Стрелкам-радистам занять места у пулеметов и быть готовыми к отражению налета самолетов противника.
Над аэродромом Красный Лиман с двух направлений появились группы бомбардировщиков Хе-111 и пикировщиков Ю-87 под прикрытием истребителей Ме-109. Авиация противника пыталась нанести массированный удар по скученному расположению бомбардировщиков Пе-2 и стоянкам истребителей.
Вслед за дежурным звеном взлетели три группы истребителей Ла-5 во главе с командиром полка. При наборе высоты подполковник Зайцев дал четкие указания ведущим групп об их действиях при атаке врага. Не теряя времени, комэск капитан И. Лавейкин и восемь его летчиков вместе с дежурным звеном дружным огнем отсекли "Мессершмитты-109" от двухмоторных бомбардировщиков "Хейнкель-111", а затем и одномоторных "Юнкерсов-87". В это же время командир полка Зайцев со своей группой атаковал уже перешедшие в крутое пике самолеты Ю-87. Командир другой эскадрильи капитан Дмитриев и его ведомые тем временем атаковали вторую группу бомбардировщиков Хе-111, стремясь сбить их с боевого курса и не дать возможности сбросить бомбы. Аэродром Красный Лиман ощетинился: зенитная артиллерия, пулеметно-пушечный огонь с земли помогал истребителям быстрее справиться с противником. И все же несколько прямых попаданий бомб вывели из строя три наших самолета.
Воздушный бой происходил на разных высотах. Разрывы бомб, гул и рев десятков моторов, непрерывные очереди скорострельных пушек и пулеметов с трудом позволили расслышать на КП полка команды, подаваемые Зайцевым в воздухе.
Пока капитан И. Лавейкин со своей группой преграждал путь "мессерам", завязав с ними "карусель", подполковник Зайцев на пикировании сбил ведущего группы Ю-87. Не выходя из крутого угла, он врезался в землю. Второго "юнкерса" пушечным огнем сразил летчик Н. Цымбал. Мы, находящиеся на аэродроме, отчетливо видели, как шестерка истребителей Ла-5, возглавляемая подполковником Зайцевым, врезалась в боевой порядок фашистских бомбардировщиков Ю-87 и сбила Двух из них. Так же отважно действовали и другие ведущие групп истребителей. Летчик Дмитриев, а затем и Сытов, сбили по одному "Хейнкелю-111". А истребители Шардаков, Кильдюшев, Глинкин, Мастерков. Попков, Анцырев и Лавренко вели упорный бой с "Мессершмиттами-109", не давая им возможности прикрыть свои бомбардировщики.
Удачно действовали Ла-5 парами. Почти в упор Н. Анцырев расстрелял Ме-109, пытавшийся сбить ведущего пары И. Лавренко. И все же вражеским истребителям удалось соединиться со своими бомбардировщиками. Они, словно шмели, облепили самолеты группы Лавейкина и Дмитриева. Развернув свою группу, командир полка Зайцев бросился на помощь комэскам. Шестерка Ла-5 ворвалась в "карусель", закрученную Лавейкиным, рассеяла наседавших "мессеров", а затем бросилась в атаку на бомбардировщиков Хе-111. Их строй дрогнул. И, бросая бомбы вне цели, самолеты со снижением уходили к линии фронта.
Ожесточенный воздушный бой над аэродромом Красный Лиман продолжался в это тревожное утро более двадцати минут. Наши гвардейцы летчики-истребители храбро и мужественно сражались против шестнадцати Хе-111, двадцати семи Ю-87 и двадцати двух Ме-109. Земля помогала своим самолетам, находящимся в воздухе. В момент пикирования "Юнкерсов-87" бойцы батальона аэродромного обслуживания под ливнем бомб и пуль продолжали вести огонь из счетверенных зенитно-пулеметных установок и сумели сбить одного "юнкерса".
В наступивших сумерках долго еще был виден дым от догоравших на донбасской земле фашистских самолетов. К концу подходили самые памятные для меня сутки минувшей войны.
Песня, рожденная в боях
Ревущий автомобиль захлестывается грязью. Еще по-зимнему обжигает прорывающийся сквозь брезентовые боковины ветер, однако, запахи, принесенные им, уже напоены признаками весны...
Штаб Юго-Западного фронта собирает совещание. Из командиров обычных полков мне предстоит быть там, кажется, в одиночестве. Додумываться до причин этого бесполезно. Лучше поразмыслить над захваченными с собой бумагами. Но трясет отчаянно, кидает из стороны в сторону- едва успеваешь увертываться от штанг, поддерживающих брезентовый верх кузова. Нелегко разобраться и в прыгающих строчках.
Но строки акта сдачи мне этого полка предшественником не столько узнаю, сколько помню. Еще раз обращаю внимание на сводку боеготовности полка на сегодняшнее утро. До чего же схожи в них цифры! Формалист, пожалуй, скажет, что наш полк вернулся к тому, с чего начал. Да, борьба за Донбасс потребовала многого. Март оказался печальным. Достигший было полного комплекта и по количеству самолетов и по личному составу 39-й полк потерял 10 самолетов и 23. человека из летного состава. Из строя выбыла чуть ли не целая эскадрилья. За каждый успех в этой ожесточенной борьбе мы платили дорогой ценой. 19 марта, например, семерка "Петляковых" под прикрытием пяти гвардейских истребителей из зайцевского полка прорвалась к Терновой. Нашим бомбовым ударом уничтожено до роты гитлеровцев, 14 автомашин и 3 танка противника. Но в этой схватке сгорели и два экипажа нашего полка. Не стало еще шестерых товарищей.
Уже нет среди нас командира эскадрильи коммуниста майора Канаева. На всю жизнь запомнился мне этот офицер: скромный, молчаливый, внешне даже несколько замкнутый. Но подчиненные понимали своего командира, любили его. С ним они вели боевую работу мужественно и с подлинным мастерством. Вспоминаю несколько боевых вылетов.
Разведка установила район крупного сосредоточения мотопехоты гитлеровцев. Необходимо было накрыть бомбами готовящегося к наступлению врага. Счет на минуты, иначе удар обрушится на боевые порядки трех дивизий наших войск, с трудом удерживающих оборонительные рубежи. Через пять минут командиры экипажей разбегаются по своим машинам, через четверть часа сомкнутый строй девятки Канаева навис над вражеским резервом. По его команде самолеты расходятся на дистанции, обеспечивающие им самостоятельность действий. Еще минута, и каждый из командиров кораблей, выбрав цель, сваливает свою машину в пологое пикирование. Девять дымных всплесков обозначают прямые попадания в центрах вражеского сосредоточения. Через несколько минут на трехсотметровой высоте эскадрилья смыкает свой строй, и бомбовый залп второй серии ложится по колонне танков и бронетранспортеров гитлеровцев. Разворот со снижением-и сплошной шквал огня из всего бортового оружия рассеивает фашистских пехотинцев.
Резерв, изготовленный для удара по нашей обороне, разбит. Всего двадцать шесть минут потребовалось на это эскадрилье майора Канаева...
Развернувшись над Чугуевом, полковая колонна без истребительного прикрытия вошла в зону цели. В два захода сбросили бомбовые кассеты. Заполыхали фашистские танки. Но не успели мы пережить заслуженного удовлетворения, как шквальный огонь тщательно скрытых пулеметов охватил всю нашу колонну. Сверху насела восьмерка "Фокке-Вульфов-190". Разом вспыхнули три "Петлякова". Резким разворотом влево я вывожу полковую колонну из-под двухслойного перекрестного огня. Машина Канаева принимает на себя разящий удар вражеских истребителей. Самолет комэска загорелся. Но сквозь дым и пламя все еще настойчиво прорывается ниточка трассы, посылаемая твердой рукой воспитанника Канаева стрелка-радиста Н. Коряко. Задымил атакующий истребитель, но в этот момент самолет Канаева врезался в землю. Через два дня неожиданно для нас Н. Коряко вернулся в полк. Он был выброшен из пылающего самолета в крону ветлы. Придя в себя, захоронил командира со штурманом и возвратился в полк...
В тот же день над той же целью погиб храбрейший летчик Григорий Хуторов. Оборвалась необычайно многообещающая жизнь разностороннего человека, не только мужественного воина и волевого человека, но и чуткого сердцем поэта. Его стихи легли в основу многих песен, спетых в 39-м полку. Гриша относился к слову столь же строго, как и к боевому оружию. Хорошо помню выступление Хуторова на конференции разведчиков 17-й воздушной армии,
- Шаблон плох везде. В полете он смертельно опасен.
Зал стих. К трибуне повернулись лица. Сидящий в президиуме командующий 17-й воздушной армией генерал-лейтенант авиации В. А. Судец улыбнулся, одобрительно склонил голову, и карандаш его быстро побежал по блокноту. А Григорий продолжал:
- Разведчик должен разглядеть каждую складку местности. Значит, полет должен быть бреющим. Увидел населенный пункт - знай: на подступах тебя подстерегают вражеские зенитчики. Зазеваешься ты - не прозевает смерть. Обходи населенный пункт вдоль околиц по широкой дуге. Огнем тебя не достать, а улицы, постройки и деревья тебе видать со всех сторон. Стало быть, укрытую вражескую боевую технику и живую силу засечешь точно. Сложна ориентировка на бреющем. Одному штурману она не по плечу. Стало быть, все - на помощь штурману. Командир должен вести общую ориентировку по курсу, подсказывать штурману, что досмотреть надобно, а стрелок должен ждать штурманской команды, приглядеться к тому, что убежало под хвост. Не хочешь стать легкой добычей для "мессеров" или "фоккеров" - помогай командиру: смотри вверх и вокруг. Генерал Судец прищелкнул пальцами, прошептал: - Молодчина-то какой!
Хуторов посмотрел на генерала, еле заметно улыбнулся и продолжал:
- Недавно летчик нашего полка Журавлев со штурманом Ботовым и стрелком-радистом Атражевым возвращались с задания и на обратном пути обнаружили танковый резерв противника. С пикирования они зажгли танки, попав в стоящую недалеко колонну бензозаправщиков. Редкая удача! Секрет ее прост. Экипаж действовал в хорошо изученном районе: малейшее изменение наземной обстановки не могло укрыться от его глаз.
Разведчику бомбы - не помеха, но все должно быть в разумных пределах. Побольше запас горючего - увеличиваешь дальность и время полета, больше добудешь разведданных. Больше боеприпасов к бортовому оружию- не дашь сбить себя с курса вражеским истребителям, да и наземным целям с бреющего урон нанести можешь.
Командующий воздушной армией, обернувшись, что-то говорит начальнику штаба и редактору армейской газеты. Через несколько дней выступление Григория Хуторова было напечатано в газете и положено в основу приказа по армии.
- Сейчас об этом легко рассказывать,- продолжал тогда Хуторов,- а начало было трудным. Первые разведполеты наш экипаж совершал на высоте трехсот-четырехсот метров: избегали зенитного огня противника. Но детального изучения наземной обстановки не получалось. Перешли на бреющий полет. Зенитное прикрытие населенных пунктов заставляло на подступах к ним совершать набор высоты "горкой". И вот однажды на кабрировании у населенного пункта получили зенитный снаряд в хвост. От "горок" отказались. Перешли на сплошной бреющий полет. Наши товарищи стали натыкаться на проволочные сетки. Мой экипаж был подбит над населенным пунктом организованным ружейным и пулеметным огнем. Мы тогда с трудом дотянули до своей территории, сели на "брюхо" и вывели из строя винты. Это заставило крепенько призадуматься. Теперь перешли на метод, о котором я вам рассказал.
Хуторов замолчал. С восхищением мы проводили тогда взглядом этого воина, мужеством своим собиравшего по крупице ценнейший боевой опыт.
В день гибели Канаева и Хуторова мы убедились, что оставшиеся в строю достойны памяти погибших. Через час после нашего возвращения из полета на Чугуев комсомолец сержант Петр Назарьев на бреющем полете вылетел в разведку. Мы искали аэродром "юнкерсов", мешавших продвижению наших танкистов в районе Сватово - Евсуг. Отлично владея машиной и хорошо зная район, пилот внимательно всматривался в складки местности. Вскоре он заметил следующие один за другим три "мессершмитта". Истребители проскочили поперек курса Назарьева, прямо по носу, с выпущенными шасси. "На посадочку идут",- решил Петр и положил машину на тот же курс.
Минута, другая... Впереди раскинулись две линии "Юнкерсов-88". Справа вверху - три парных патруля "мессершмиттов". Петр прижимает машину совсем вплотную к земле. Штурман шевелит губами, считая самолеты, а летчик жмет гашетки. Из-под плоскостей двух последних в правом ряду фашистских бомбардировщиков вырывается пламя. Все шесть патрулирующих истребителей противника разом сваливаются на перехват "Петлякова". Но не тут-то было! Петр смелым движением направляет самолет в дымовой хвост им же зажженного пожара и благополучно уходит прочь. Через тридцать минут наш полк полным составом обрушивает бомбовой залп по этому аэродрому. Уничтожено шесть и опрокинуто девять "юнкерсов".
С базой фашистских стервятников покончено.
Уныло урчит двигатель автомобиля. Клонит в сон. В глазах сначала ровные, подобные нотным, линейки, а затем сходящиеся и расходящиеся пучками нити. Это линии связи. Приближаемся к штабу фронта.
Генералов здесь столько, что наковыряешься на год вперед. Из прибывших я самый младший. Сразу охватывает какое-то сковывающее напряжение, но выручает знакомый голос:
- Алексей Григорьевич! Прибыл?
- Так точно, товарищ генерал.
Улыбаясь, В. И. Аладинский крепко жмет руку.
- Хорошая гадалка сказала б тебе сейчас, Федоров: "Позолоти ручку. Поведаю о больших переменах в жизни твоей".
- Что вы, товарищ генерал, тридцать девятый я не оставлю...
Разговор прерван. Подошли генерал-лейтенант авиации В. А. Судец и еще какой-то общевойсковой генерал-майор. Комкор представляет нас. Незнакомый генерал пристально разглядывает меня, а я смотрю на командарма. Я знаю его как инициатора самых гибких методов организации бомбардировочных налетов. Он разрабатывал их не только в тиши своего кабинета, но и непосредственно в небе войны. Внедрял он эти методы неутомимо.
- Тридцать девятый-то с тяжелым прошлым, похоже, покончил,- говорит Аладинский.
- Да, майор был балованный,- замечает В. А. Судец.- В Испании неплохим бойцом себя показал. Зазнался, над собой контроль потерял. О себе много думал, а к коллективу полка свысока подошел. Отсюда скука, пренебрежение дисциплиной, водка... Хороший драчун - это еще не боец и уж совсем не командир-воспитатель.
Генерал исподлобья едва заметно улыбнулся мне. А через два часа все стало ясно. Судец и Аладинский пригласили нас с комдивом Нечипоренко к себе. Тут же был и генерал-майор Александр Семенович Рогов - начальник разведотдела штаба Юго-Западного фронта. Совещание только что выслушало его обстоятельный доклад о реорганизации фронтовой разведки, необходимость которой вытекала из специального приказа Ставки Верховного Главнокомандования.
Генерал Судец обратился к нашему командиру дивизии:
- Вот что, Степан Игнатьевич! Твоя дивизия отменно поработала, но и потери ощутимые. Самолетов у вас осталось на один полк. Так вот: принято решение сформировать из полков вашей дивизии отдельный разведывательный авиаполк фронтового подчинения. На базе какого из полков двести второй бомбардировочной дивизии посоветуешь нам его организовать?
- По-моему, разведработа лучше всего в тридцать девятом поставлена.
- Это совпадает и с нашим мнением,- сказал Рогов.
- Вот, Федоров, о чем тебе гадалка могла б нагадать! - засмеялся Аладинский.
У меня же вырвался другой вопрос:
- А полковник?
- Он поможет тебе в переформировании и уйдет от нас с повышением.
Вскоре части дивизии были преобразованы в отдельный 39-й разведывательный авиаполк - ОРАП. Мне не забыть тот пасмурный, но уже совсем весенний вечер, когда полковник Нечипоренко в последний раз выступил перед личным составом. Он взволнованно говорил о лучших людях дивизии, назвал летчиков - мастеров своего дела, выбывших из строя и сидевших перед ним, и добавил:
- Работайте смело и учитесь, товарищи, неустанно у таких мастеров, как Канаев, Смирнов, Глыга, Яковлев, Назарьев и Хуторов...
Долгой была наступившая пауза. Ее прервал Глыга. Он вышел на импровизированную сцену с целым ансамблем. Здесь были трофейный аккордеон, гитара, баян и даже две мандолины. Иван заговорил печально и тихо:
- Эта песня родилась в боях. Она написана специально для нашего полка. Мы посвящаем ее светлой памяти нашего доблестного товарища и дорогого боевого друга Григория Хуторова.
В зал полился знакомый мотив "Раскинулось море широко", а Иван Глыга по-утесовски задушевно запел:
Раскинулись крылья широко,
В разведку идет самолет.
От нашего зоркого ока
Противник нигде не уйдет.
Мы смелы, отважны, упрямы,
Ничто не страшит нас в пути.
Лишь вовремя радиограммы
Смогли бы до штаба дойти!
Их ждут в полутемной землянке.
Одно лишь движенье руки
И ринутся грозные танки,
Пехоты стальные полки.
Поутру мы сердечно провожали полковника Нечипоренко. На своем У-2 он направлялся в штаб воздушной армии, увозя с собой документы о переформировании 39-го бомбардировочного в отдельный разведывательный авиаполк.
Аэродром в огне
Заря чуть начала приподнимать завесу темноты. На небосклоне блекнут звезды. Предрассветная свежесть бодрит, не подпускает сон к расчетам, дежурящим у зенитных установок. Но аэродром ничем не выдает себя: тщательно замаскированы самолеты и все остальное. Мы отлично обжились в Новодеркуле. Перейдя во фронтовое подчинение, полк прекратил продвижение, действует все время отсюда.
В селе, в двух-трех километрах от аэродрома, досыпает последние часы личный состав. Тихо. И вдруг метрах в пятистах к западу от аэродрома красным отсветом вспыхнул сарай. Пламя заполоскалось над степью жадными языками. Пожар не демаскирует наше расположение, поэтому младший сержант Гусаковский, дежурный по аэродромной радиостанции, решил тревогу не поднимать. Но Лидерман - первый номер, стоящий возле рации счетверенной пулеметной установки,- подняв руки и обернувшись на запад, шепотом проговорил:
- Слышишь, сержант?
Трудно сказать, расслышал или только понял радист, что от линии фронта накатывается волна многомоторного гула, но он бросился к аппаратам, и сигнал тревоги раздался по подразделениям полка. Затем радиоволны понесли донесение в вышестоящий штаб.
Когда мы выбежали на мгновенно ожившую сельскую улицу, дым и пламя уже стояли столбом над нашим аэродромом. Грохот бомбовых разрывов и неистовое громыхание пулеметов и пушек сотрясали землю. Небо побагровело над аэродромным полем. В вышине видны две девятки "Мессершмиттов-110", их прикрывают двенадцать "Мессершмиттов-109". Смерть занесла над полком свою страшную руку. Это поняли все. Техники, мотористы, механики, вооруженцы и прибористы напрямик бросились к летному полю.
- Майор Громов! - приказываю я.- Соберите людей и осторожно подведите к аэродрому. Мы с замполитом подвезем экипажи на машинах.
Две счетверенные пулеметные установки, расположенные возле рации, больше всего мешают бомбардировка врага. Их огонь уже сбил с курса первый заход Ме-110.
Автоколонна останавливается у края летного поля.
- Командирам экипажей скрытно подвести людей к самолетам. Стрелки, к пулеметам! Поддержать огонь зенитчиков! - раздается команда.
Летчики короткими перебежками двинулись по вздрагивающей земле. И тут же всем пришлось лечь: началась очередная серия взрывов. Разбрасывая маскировку, стали рваться бензобаки и бомбы под крыльями самолетов второй эскадрильи. Майор Смирнов встал в рост, и весь личный состав его эскадрильи кинулся к своим стоянкам, Теперь уж их не удержишь!..
Вдвоем с замполитом Сысоевым сквозь дым и гарь бросаемся на КП. Отсюда отчетливо видно: количество трасс утроилось-это ведут заградительный огонь с самолетных стоянок стрелки-радисты. Техсостав, только что подошедший к летному лолю, бросается прямо в дымовую стену, к более всего пораженным самолетам. Мелькают фигуры инженера полка Чугая и начальника штаба Громова.
Над нашими головами 18 фашистских самолетов перестраиваются для новой атаки. Первая группа уже сваливается в крутое пике. От моторного гула отделяется злобное постукивание, и к огневым точкам, расположенным вблизи КП, поползли разноцветные крапины трасс, Навстречу им - еще более ожесточенный всплеск огня. Ведущий "мессер", не выдержав, взмывает вверх, но тут трасса с земли достает его левый мотор. Задымив, теряя высоту, вражеский бомбардировщик скрывается на западе. С неба доносится нарастающий свист бомбы. Взрыв - и одна из двух наших огневых точек смолкает. Огонь уцелевшей становится еще более ожесточенным. Противник взмывает вверх, почти к своему строю, и разворачивается для новой атаки. И тут пулемет на земле захлебывается.
Станислав Лидерман поднимается из своего укрытия и мчится к пораженной огневой точке. Точным движением срывает с покосившихся пулеметов магазины и стремглав возвращается к своим. Ревя обоими моторами, фашист сваливается на пулемет, и Лидерман открывает огонь по пикирующему "мессеру". У него разом вспыхивают оба мотора. Не успев даже пошевельнуть рулем, он врезается в землю позади нас... А Лидерман, раненный, падает у пулеметной установки.
Еще два немецких истребителя, чертя дымами по уже светлому небу, валятся к земле. Видно, как стремительно сметают противника с неба над нашим аэродромом подоспевшие летчики подполковника Зайцева. Через минуту грохот ожесточенного воздушного боя стихает. Но на аэродроме бушует пожарище. Дотла сгорели четыре наших самолета; две машины выведены из строя; четыре техника и шесть солдат из батальона аэродромного обеспечения ранены; тяжело ранен наводчик Лидерман, сбивший два вражеских бомбардировщика.
Только что сообщили: вражеская колонна противника наведена по радио шпионом, которого удалось захватить вместе с рацией.
На КП пришел полковой врач.
- Лидерману плохо. Погрузили в санитарку. В госпитале будут оперировать.
Дверь распахивается. Появляются люди с пистолетами в руках. Вперед выталкивают рослого, атлетически сложенного белобрысого парня. Он в немецкой летной форме, без шлема, с оборванными на местах планшета и кобуры ремнями. Докладывают:
- Это со второго сбитого "мессера".
Мальчишеское лицо пленного исказила наглая улыбка. Он проговорил что-то.
- Что он говорит, доктор?
- Мне известен приказ вашего командования, запрещающий расстреливать пленных,- переводит доктор. Гитлеровец рассаживается на скамейке у стола.
- Встать, сволочь! - сорвавшимся голосом закричал Глыга, и пистолет его заходил перед лицом гитлеровца.- Встать, говорю! Перед тобой старший советский офицер!
- Товарищи,- едва сдерживаясь, успокаиваю я летчиков.- Убрать оружие.
Пистолеты исчезли. Стоявший перед нами гитлеровец засунул руку за пазуху и выбросил на стол два свертка. Доктор осторожно, кончиками пальцев развернул их и сморщился. Что-то изменилось в поведении пленного. Он стал заискивающе улыбаться. В пакетах оказались эрзац-шоколад и порнографические открытки.
Тишина наступила разом. Немец побледнел. Журавлев и Яковлев плотно обхватили Глыгу за руки. Иван заговорил:
- Доктор, скажите этой твари, что порешу его, невзирая ни на что, если еще попробует. Я...
- Я, я...- забормотал фашист.
Все рассмеялись. Фашистский летчик замер в положении "смирно". Доктор начал переводить наши вопросы. Не потребовалось и пятнадцати минут, чтобы узнать от пленного все. Его зовут Ганс, родом из Баварии, звание обер-лейтенант. Его самолет сбит нашим зенитным огнем. Ганс - единственный уцелевший из экипажа. Бомбардировщики наведены агентурной разведкой. Его полк базируется под Краматорском и укомплектован летчиками высшей школы бомбардиров. До недавнего времени полк действовал в Италии.
Пленный отвечал автоматически. В его взгляде не было мысли. Судьба своего полка, войны уже нисколько не трогала его, он беспокоился только о своей жизни. Его отправили в штаб воздушной армии.
Недели через две мы слышали по радио обращение пленного к немецким летчикам с призывом прекратить грабительскую войну.
Организовав восстановительные и маскировочные работы, мы вылетели с Н. Сысоевым в штаб воздушной армии. В. А. Судец принял нас сразу. Успокоил, дал распоряжение о внеочередном пополнении полка самолетами, усилении зенитной и воздушной защиты нашего аэродрома, одобрил предложенные нами меры по переустройству обороны. Времени у командующего было в обрез: он торопился. Но когда мы стали рассказывать про пулеметчика Лидермана, генерал внимательно выслушал и, помолчав,заговорил:
- Люди-то у нас какие! Одно сердце против четырех моторов... И побеждают! Вот орден Красной Звезды. Вручите немедленно эту награду от имени Военного совета и меня лично... Таких ценить надо. О таких всем рассказывать надобно!И генерал проводил нас к выходу.
Лицо Станислава было болезненно-бледным. Пулеметчик лежал с закрытыми глазами. Сестра чуть тронула его. Он приоткрыл глаза и сразу же попытался подняться.
Громов с Сысоевым помогли ему.
- Генерал Судец прислал нас к тебе. Станислав! Ты награжден.- И я протянул ему сверкающий орден.
- Благодарю. Прикрепите, пожалуйста, его сюда,- показал он на свою рубашку.
Врач с сестрой помогли нам. И все собравшиеся у этой койки вытянулись перед доблестным пулеметчиком. А он проговорил:
- Счет открыт... Это им за нашу Беларусь... Скоро придем и туда.
* * *
Одиннадцатого сентября меня вызвал командующий 17-й воздушной армией. Генерал читал, облокотившись на стол. Завидев меня, он улыбнулся и, поднявшись из-за стола, предложил сесть. Потом нахмурился и сказал:
- Что ж, Федоров, выходит, вместе со мной ты отвоевался...
Командующий протянул мне приказ из Москвы, из которого явствовало, что меня перебрасывают на Центральный фронт, в 16-ю воздушную, к генералу С. И. Руденко, заместителем командира бомбардировочной авиационной дивизии.
Буря смешанных чувств нахлынула на меня. Гордость и грусть теснили мне сердце. Оставлять коллектив 39-го полка, людей, ставших родными, близкими, с кем переживал радость побед, потерю боевых друзей, покинуть фронт, где тебя знали, хорошо относились,- совсем непросто.
- Что ж ты молчишь? - прервал мои размышления генерал.- Ты вырос, и полк стал необычным. Но тебе и дальше расти надо. Хочешь, дивизию дам? Правда, штурмовую. Согласен? Хоть сейчас запрос в Москву отправлю...
- Нет, товарищ командующий. Вы сами - врожденный бомбардировщик. Должны меня понять! В штурмовой дивизии - незнакомая техника, новые для меня приемы работы... В дивизию ведь командиром надо прийти, а не учеником.
- Жаль. Но ты по-своему прав, конечно. Словом, желаю тебе успехов! - И Владимир Александрович Судец по-отцовски обнял меня...
- Спасибо за науку, за все...
Тот день трудно вычеркнуть из памяти. Поутру 14 сентября в столовой прощаюсь с летчиками, штурманами, стрелками-радистами. Как родные, подходят и крепко жмут руку Глыга и Смирнов, Журавлев и Большаков, десятки чудесных ребят, настоящих бойцов. А через час, плотно окруженный боевыми друзьями, иду к машине Яковлева. Поднимаюсь по стремянке, долго машу рукой остающимся товарищам.
Покачивая крыльями, наш самолет делает прощальный круг над Новодеркулем и берет курс на Центральный фронт. В прошлом остается родной полк.
Мы больше часа в полете. Бортовая рация вызывает КП 241-й авиадивизии. Обмен позывными, и в наушниках четко звучит:
- Вас понял. Даю посадку в квадрате ноль шестьдесят семь пятьсот сорок три.
Яковлев вводит машину в вираж и резко снижается. Внизу перелески, луга. На одном из них появляется'пятно. Через минуту оно превращается в хорошо заметное посадочное "Т".
Комдив полковник Иван Григорьевич Куриленко с офицерами штаба встречает нас. Во время рапорта полковник внимательно разглядывает меня, представляет офицеров штаба и потом радушно говорит:
- Забирайте свой экипаж, пообедаем все вместе.
Обед тянется долго. Каждый занят своими мыслями. Экипаж "Петлякова" поднимается первым. Вместе с Куриленко выходим на летное поле. Прошагав уж полпути к стоянкам, замечаем: навстречу бежит Яковлев. Останавливается. Руку под козырек и озорно говорит:
- Товарищ полковник, разрешите обратиться к командиру нашего полка?
- Пожалуйста.
- Товарищ командир, экипаж просит вас к машине - попрощаться и получить разрешение на вылет.
- Но позвольте...
Улыбнувшись, Куриленко прерывает меня:
- Пусть так, товарищ Федоров, командуйте...
У крыла "семнадцатой" застыли штурман со стрелком-радистом.
- Ну, Саша, спасибо... Спасибо, ребята, желаю вам удач! Привет нашим!
Крепко обнимаемся. Пилот глухо командует:
- По местам!
Через минуту из форточки показывается рука Яковлева. Поднимаю руку. Стартер повторяет жест флажком, "Пешка" запела обоими моторами. Луговая трава, блеснув на солнце, низко полегла. Вздрогнув, машина двинулась и, разбежавшись, ушла ввысь. Шасси убрано. Покачивая крыльями, самолет совершает прощальный круг.
И только тут успеваю разглядеть пятно на фюзеляже, бросившееся в глаза еще там, на родном аэродроме: орден Александра Невского, искусно изображенный кем-то из боевых товарищей накануне вылета в 241-ю дивизию. Вручая этот орден, В. А. Судец говорил мне тогда:
- Чунишино помнишь? Вот за это отмечает тебя Родина. Обрати внимание: орден из первой сотни... Вы тогда всего за сто минут полета своим ударом помогли пехотинцам и танкистам выйти из окружения.
Саша Яковлев завершает прощальный круг. Подняв свой сверкающий нос, "Петляков-2" устремляется к солнцу. И через несколько минут в лучах его появляется серебристый след. Это был последний штрих незабываемой боевой жизни в коллективе доблестных авиаторов 39-го полка.
Дивизия пикировщиков
К новым обязанностям заместителя комдива я приступил в середине сентября 1943 года. Был по-летнему жаркий день. На открытом со всех сторон полевом аэродроме царила непривычная тишина. Самолеты Пе-2 без всякой маскировки стояли рядами на красной линейке. Вокруг - ни единого человека. Люди отдыхали после напряженных боев в Севско-Бахмачской операции.
Наша дивизия состояла из трех полков - 24, 128, 779-го, вооруженных самолетами "Петляков-2". Боевое крещение она получила в июне 1942 года на Северо-Западном фронте, участвуя в разгроме окруженной демянской группировки врага, а затем в боях у Синявина и в районах Луги, Порхова, Пскова; на территории Латвии наносила бомбовые удары по войскам, коммуникациям и аэродромам противника.
В конце ноября после доукомплектования и непродолжительной учебы дивизию перебросили на Брянский фронт. В январе 1943 года она приняла активное участие в Воронежско-Касторненской операции, затем в боях на курском и орловском направлениях.
Наиболее напряженной для дивизии была боевая деятельность в июле. Сначала всем составом она наносила массированные удары по наступающим гитлеровским войскам в районах Поныри, Кашара и Подсоборовка, а с 15 июля поддерживала наступление войск Брянского фронта на орловском, кромском и дмитрово-орловском направлениях.
С 20 августа по 10 сентября 1943 года дивизия участвовала в Севско-Бахмачской наступательной операции войск Центрального фронта. Экипажи содействовали прорыву обороны гитлеровцев в районе Севска, уничтожили отходящие железнодорожные эшелоны и автоколонны, выводили из строя переправы через Десну.
В дивизии выросло двадцать семь Героев Советского Союза. Большинство авиаторов получило это высокое звание во втором и третьем периодах войны. Некоторых героев я не застал - они погибли, но оставшиеся в живых продолжали сражаться мужественно и храбро.
Именно таким был лейтенант Василий Челпанов. Этот тихий, застенчивый летчик вел себя в бою удивительно бесстрашно. В начале войны Василий летал на связном самолете У-2- доставлял почту, запасные части для боевых машин, оперативные документы. Его шустрый "кукурузник" поднимался с аэродрома в любое время дня и ночи. Это была нелегкая черновая работа. Однажды на беззащитный У-2 обрушился фашистский истребитель "Мессершмитт-109". Исход боя сомнений не вызывал. Разве может фанерный тихоходный самолетик справиться со скоростным "мессером", вооруженным пулеметами и пушкой? В этих условиях молодой летчик принял единственно правильное решение: до бреющего полета снизился над извилистой речушкой и стал маневрировать между ее обрывистым берегами. Он то нырял в овраги, то внезапно появлялся над просеками, то снова скрывался за деревьями. Каким мужеством и хладнокровием нужно было обладать, чтобы вот так спокойно водить за нос опытного истребителя! Кончилась эта история до смешного просто. Немецкий летчик, увлеченный Челпановым на нашу территорию, израсходовал все горючее и вынужден был приземлиться. Пехотинцы взяли его в плен.
Вскоре Челпанов овладел техникой пилотирования на бомбардировщике "Петляков-2" - самолете довольно сложном. В то тревожное время 24-й авиаполк вел воздушную разведку ближних и дальних тылов противника, вылетая в районы Брянска, Орла и Карачева. Вызывая огонь на себя, экипажи засекли,расположение артиллерийских частей, фотографировали аэродромы, передвижение вражеских войск к линии фронта.
Нередко совершал такие полеты и экипаж Челпанова. Однажды на его самолет внезапно набросилась пара "мессеров". Завязался воздушный бой. Пулеметная очередь одного из Ме-109 прошила фюзеляж и плоскости Пе-2. Самолет загорелся. Командир экипажа Челпанов и стрелок-радист старшина Кувшинов выпрыгнули с парашютами. Штурман погиб. Этот неравный бой происходил на глазах пехотинцев, над территорией, занятой врагом, в семистах метрах от линии фронта.
- Нет, не дотянут до своих,- решили наши бойцы и все, как один, дружно бросились в атаку.
Гитлеровцы дрогнули и отступили. Так пехотинцы спасли своих братьев-авиаторов.
Василий Челпанов был душой полка. Личный состав восхищался его смелостью, летчики стремились подражать ему. Вскоре его назначили заместителем командира эскадрильи. Он остался таким же простым и доступным, как и был, не чурался любой черновой работы. По-прежнему помогал оружейникам подвешивать бомбы и чистить пулеметы, вместе с техником и механиком заправлял самолет горючим, помогал устранять замеченные неисправности в моторе.
27 ноября 1941 года лейтенант Челпанов повел группу самолетов на бомбардировку вражеской автоколонны возле Ливн. По возвращении с задания проявили фотопленку. Оказалось, что ведомая им группа уничтожила несколько автомашин и до взвода пехоты.
- Мало, очень мало. Это просто комариный укус,- сказал Василий.
И через два часа он снова повел самолеты в район Ливн. Друзья знали, чем это вызвано: накануне Челпанову сообщили, что фашисты убили его брата, штурмана бомбардировщика СБ.
Образовав своеобразный круг, бомбардировщики с высоты 2500 метров вошли в пике. Альтиметр отсчитывал метры падения: 2200, 1800, 1200, 1000... Экипажи при выводе из пикирования испытывают многократные перегрузки. Пальцы ведущего группы жмут кнопку электросбрасывателя на штурвале самолета. Бомбардировщик как бы весь вздрагивает - одна за другой отделяются бомбы! И тут штурвал вырывается из рук Челпанова. Радио донесло на КП короткое донесение: "Два прямых попадания в фюзеляж..." Но что это? Подбитый и горящий самолет разворачивается. Ведомые поняли это как маневр для ухода на свою территорию. Но нет: ведущий решил штурмовать фашистскую автоколонну. И снова зенитный снаряд противника вонзился в корпус "Петлякова", который запылал еще сильней. Стрелок-радист Виктор Кувшинов доложил: "Боеприпасы кончились". Коммунист Челпанов взглянул на штурмана" и они поняли друг друга без слов. Летчик перевел пылающий самолет в отвесное пике и направил его в центр фашистской автоколонны...
За этот подвиг Василию Николаевичу Челпанову Советское правительство посмертно присвоило звание Героя Советского Союза. Штурман и стрелок-радист экипажа награждены боевыми орденами.
Побратим Маресьева
...Эстафету героизма приняли и понесли вперед боевые друзья Василия Челпанова - Герои Советского Союза Василий Поколодный, Василий Леонтьев, Павел Дельцов, Петр Козленко, Степан Давиденко и многие другие. Героический коллектив, воспитанный командиром 24-го Краснознаменного Орловского авиаполка Героем Советского Союза подполковником Ю. Н. Горбко и комиссаром И. М. Бецисом, в последующих операциях до конца войны возглавили командир полка подполковник А. И. Соколов и его заместитель по политической части подполковник П. И. Алимов.
Не менее славным был боевой путь 128-го и 779-го полков 241-й бомбардировочной авиационной дивизии.
Хочу рассказать о необычайной судьбе воспитанника аэроклуба, комсомольца из Ногинска летчика 128-го авиаполка Ильи Маликова.
Свой первый боевой вылет Илья Маликов совершил 22 июня 1941 года, в первый день войны. Внизу горела родная земля. И Маликову казалось, что пламя, поднимавшееся к небу, обжигает ему сердце. "Сволочи!.. Что наделали..." шептал Илья, крепче сжимая штурвал самолета.
И вот он увидел врага. Словно шупальца огромного осьминога, извивались его танковые колонны. Одна из них тянулась к переправе. И хотя полет был разведывательный, Илья не выдержал - решил разбомбить мост, чтобы остановить движение танков.
Гитлеровцы заметили его. Один за другим в небе вспыхивали разрывы зенитных снарядов. Ближе, ближе... Один из снарядов взорвался перед самым самолетом Маликова, но летчик не свернул с курса и продолжал идти к переправе. Им владела одна мысль: послать бомбы точно в цель. Атака!.. С огромной скоростью приближалась земля, будто не самолет несся к ней, а сама она с черной, все увеличивающейся в размерах переправой поднималась вверх, "Только бы не промахнуться..." - думал Маликов. Летчик видел, как бомбы, слегка покачиваясь, полетели вниз. "Попал!.." - обрадовался Илья. Он уже начал разворачивать самолет на обратный курс, когда заметил истребители противника. "Сейчас набросятся",- подумал он. И точно, трассы огня, перекрещиваясь, возникали справа и слева, вверху и внизу. Одна из огненных трасс пронеслась над самой головой летчика. Но он, маневрируя, сумел вырваться из вражеского кольца. Вернулся на свой аэродром невредимым.
А враг продолжал наступать. Фронт приближался к аэродрому. Обстановка с каждым днем становилась все напряженнее и тревожнее. С болью в сердце смотрели летчики, как мимо аэродрома на восток отходили наши войска. Угрюмые, небритые бойцы в опаленных гимнастерках, натуженно выгибающиеся спины лошадей, с трудом волокущих орудия и телеги с нехитрым солдатским скарбом...
Маликову хотелось крикнуть: "Братцы, да что же это такое? Почему отступаете?" Но он тут же оборвал себя: "Чего на других-то кивать? А мы, летчики, что сделали?.. Мало сделали".
Тогда, в той тяжелейшей обстановке, многие задавали себе вопрос: как быть? что делать?
- Во-первых, не паниковать, взять себя в руки,- спокойно отвечал Маликову командир.- Во-вторых, точно выполнять приказы командования, которое принимает все необходимые меры, чтобы сломать хребет ненавистному врагу... Нам приказано направить на один из тыловых аэродромов группу летчиков, которые должны в кратчайший срок переучиться на новый пикирующий бомбардировщик "Петляков-2", вернуться на фронт и продолжать с удвоенной энергией громить фашистов...Затем, помолчав, назвал фамилии летчиков. Среди них был и он, Илья Маликов.
Новый фронтовой бомбардировщик "Петляков-2", предназначавшийся для уничтожения главным образом малоразмерных, или, как говорят в авиации, узких, точечных целей с пикирования, понравился авиаторам. По своим летно-тактическим данным он отвечал всем требованиям того времени. Хорошая маневренность бомбардировщика позволяла экипажу вести воздушный бой даже с увертливым "мессершмиттом".
Маликов и его боевые друзья горели желанием как можно быстрее подняться в воздух на этом самолете.
Тщательная подготовка принесла хорошие результаты. Маликов успешно совершил со своим экипажем несколько одиночных полетов, а затем начал летать в составе звена, эскадрильи. И вот наконец настал день, когда "пешка" стала в его руках грозным оружием для врага. Переучившись на новый самолет, в совершенстве освоив его, Илья вернулся на фронт, который в ноябре 1941 года придвинулся вплотную к Москве.
Ему приходилось выполнять боевые задания, связанные с обороной столицы. Самолетов не хватало, и бомбардировщики шли бомбить гитлеровские войска без прикрытия истребителей. Летать приходилось много - по три раза в день. В экипаже неразлучные друзья - штурман Николай Баранов и стрелок-радист Николай Токарев. Смелые, неутомимые ребята. Прилетят с задания - и снова в полет. В каких только переделках им не приходилось бывать!
...Это произошло севернее Вязьмы. Самолет Маликова возвращался с разведки. Экипаж засек огневые точки фашистов, местонахождение танковых частей и сбросил бомбовый груз.
До линии фронта оставалось каких-нибудь 30 километров, заговорили вражеские зенитки. Один из снарядов повредил хвостовое оперение самолета, другой - центроплан. Бомбардировщик терял управление. Заметив это, два "мессера" решили добить раненую машину.
Друзья отбивались, как могли. Они понимали - спасение только в одном: нельзя подпустить противника на близкое расстояние. Но силы были явно не равны. Пулеметная очередь прошила кабину "Петлякова". Почувствовав острую боль, Маликов на какое-то мгновение отпустил штурвал, но тут же снова взялся за него.
- Командир ранен,- доложил на КП стрелок-радист Токарев.
- В случае необходимости приземляйтесь на прифронтовом аэродроме истребителей,- последовал ответ.
Но лейтенант Маликов решил дотянуть до своего аэродрома - необходимо передать разведданные, которые очень важны. Пилот умело приземлил изрешеченный осколками снарядов бомбардировщик. А спустя неделю он вновь поднял свою "пешку" в воздух.
Воздушные бои под Москвой стали для Ильи суровой проверкой воли, мужества, самообладания. Одновременно они были для него и хорошей школой. Возвращаясь с боевого задания, летчик обдумывал свои промахи, чтобы не допустить их в последующих полетах. Получив объект бомбардировки, он старался найти лучшее решение для выполнения задания.
В 128-м полку в тот период большое внимание уделялось разработке новых тактических приемов борьбы с воздушным противником, выработке эффективного противозенитного маневра и способов, повышающих точность бомбометания. Командир полка Герой Советского" Союза М. М. Воронков часто повторял летчикам, что на каждый маневр противника у них должен быть готов контрманевр.
- А что, если при уходе от цели, сразу после сбрасывания бомб, произвести энергичный разворот на 30- 45 градусов? Такой маневр не позволит зенитчикам вести прицельный огонь,- предложил Маликов командиру.
- Что ж, пожалуй, попробовать нужно,- согласился тот.- Ведь самолет сбивают чаще всего именно при вялом уходе от цели.
В первом же бою новый маневр был испробован. Вслед за Маликовым его с успехом начали применять все летчики эскадрильи, а затем и полка.
В период обороны Москвы наши наземные войска по всему фронту находились в непосредственном соприкосновении с противником. В этой обстановке от летчиков требовалась ювелирная точность. Малейшая ошибка - и бомбы могли упасть на свои позиции. Поэтому Маликов еще на земле во всех деталях продумывал каждый вылет звена самолетов, которым ему было доверено командовать.
- Взгляните на карту,- говорил он летчикам и штурманам.- Лететь параллельно линии фронта нельзя. Вот противник, а рядом наши,... Малейшая ошибка в определении ветра, и бомбы начнет сносить в сторону своих войск. Заходить с тыла тоже опасно... Пойдем перпендикулярно к линии фронта.
Звено поднялось в воздух и легло на боевой курс. Попадания в цели были прямыми. На следующий день летчики повторили удавшийся им маневр. И снова подавили несколько огневых точек.
В ходе контрнаступления наших войск под Москвой фашисты усиленно подтягивали к линии, фронта свои резервы. Малахову не раз приходилось наносить удары по скоплению войск и техники противника. В одном из полетов он обнаружил движение вражеской моторизованной колонны по Можайскому шоссе. Оно было забито автомашинашм, пехотой, орудиями. Командир заметил, что больше всего войск скопилось на изгибе шоссе. Туда он и направил свою машину. Расчет оказался точным. Движение на. шоссе после бомбового удара сразу застопорилось. Боевые друзья завершили разгром вражеской колонны.
В дни боев за Москву Илью можно было- часто видеть в кругу молодого пополнения. Он рассказывал им о положении на фронте, делился своим, хотя и небольшим, боевым опытом.
- Враг терпит поражение, ноон еще силен,- объяснял он молодым летчикам.Победить его можно только смелыми, расчетливыми действиями, продуманным маневром. В бою не отрывайтесь от товарищей. Одиночный самолет легко может стать жертвой истребителей противника. А когда все вместе, вас взять ему будет трудно. Пикировать на цель советую под углом 50-60 градусов. Уходить от цели надо энергично. Ясно.?..
Прежде чем выпустить молодых летчиков и штурманов в бой, командиры тщательно готовили их на земле и в воздухе. Упорный труд окупался сторицей. Как правило, после нескольких боевых вылетов молодежь начинала действовать, уверенно, смело. Постепенно из нее вырастали грамотные воздушные бойцы, настоящие мастера прицельного бомбометания.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги