В опале честный иудей

А «несет» он вот что: одним и тем же стихотворением заканчивает каждый выход в эфир. Странно, очень странно звучат первые строки очевидно дорогих автору виршей: «Никогда, ни о чем не жалейте вдогонку, если то, что случилось, нельзя изменить...» И я невольно досказала в прозе: ну, например, о смерти ребенка или близкого человека... А автор неунывающе продолжает наставлять: «...как записку из прошлого, грусть свою скомкав, с этим прошлым порвите непрочную нить!» Я онемела: ничего себе «записка из прошлого», скомкать ее, да и «с прошлым порвать непрочную нить...» Это с утратой ребенка?! С гибелью солдат? С Бесланом? С другими подобными потерями? А поэт в середине стихотворения настаивает: «Никогда, никогда ни о чем не жалейте!» Обобщение...

А что такое - «тяжко рухнем»? Разве можно «слегка» рухнуть?.. Как «выбиться в гении»? Гениальность -Божий дар или совокупность удачных ухищрений? Дементьев ставит знак равенства между понятиями несовместимыми: «Кто-то в гении выбился (?!), кто-то в начальство...» Моцарт, к примеру, «выбился» в гении в пять годочков, «ловкач»! Пушкин - чуть постарше, тоже «парень не промах». А к каким годам «выбились в гении» Леонардо да Винчи и Ломоносов?.. А как вообще «выбиваются в гении»? В стихотворении, открывающем каждую авторскую передачу Дементьева, услышала... «пока мечтаем мы и буйствуем, есть нашей жизни оправдание». В подобных случаях хочется немедленно заглянуть в Толковый словарь. Я не ошиблась, С. Ожегов обвиняет Дементьева: «Буйствовать - буйно вести себя, бесчинствовать». А «Бесчинствовать - грубо нарушать общественный порядок»... Вы согласны, что, «буйствуя» и «бесчинствуя», можно оправдать жизнь?.. Хорошо, что есть милиция!..

После упомянутых - вступительного и заключительного - стихотворений А. Дементьева моя рука не потянулась к его сборникам: хватит и обретенного - услышанного.

Отмечу еще: за двенадцать лет, что руководил журналом, Андрей Дементьев ни разу не поинтересовался содержанием поэтического портфеля Ал. Соболева, не предложил поместить на страницах журнала «Юность» стихи автора «Бухенвальдского набата».

И опять прошу обратить внимание: я не сгущала краски, ничего не придумала. Фотографировала, и только.

Но А. Дементьев оказался среди тех, кто, отметившись в судьбе Ал. Соболева, оставил след, точнее - наследил.

В 1987 г., когда еще отмечали «Великую Октябрьскую социалистическую революцию», А. Дементьев выступил по радио с получасовым обзором «Песенная летопись страны» в связи с 70-летием Октября. Передача была проанонсирована, в назначенный час прозвучала. Дементьев выделил в особый раздел «Летописи» антивоенные песни. Перечислил наиболее значительные, популярные и... умолчал о «Бухенвальдском набате»... Утром следующего дня руководящий работник музыкального вещания Петров оправдывался: «Он (Дементьев) прямо с самолета, наверно, забыл в спешке...» Товарищ Петров не знал, что я - бывший работник радио и отлично осведомлена о запрете на советском радио хоть малых импровизаций - только чтение по тексту, прошедшему и цензуру, и главную редактуру. Установка ЦК партии. Таким образом, Дементьев был ограничен рамками заранее заготовленного материла. Я спросила Петрова: «Ну, ладно, он забыл. А вы?..» Ему не захотелось, конечно, признаваться в обоюдной с Дементьевым непорядочности, и помолчав, он промямлил: «Да, “Бухенвальдский набат” - это этап...»

Я поздравила его с преднамеренным исключением из песенной летописи целого этапа и попросила поблагодарить Дементьева. «Слона-то я и не приметил...» А еще проще: поднеси кулак к носу - и солнца нет!..

Для меня поступок Дементьева был ожидаемым. И вот почему. Незадолго до 70-летия Октября, я, не связывая своих действий с этой датой, позвонила в Московский горком партии. Окрыленная, а правильнее сказать - самообманутая, чего тогда не понимала, жаждой прихода добрых перемен в жизни страны, я подумала об увековечении памяти «Бухенвальдского набата» и его никому не известного автора - поэта Ал. Соболева. (Мурадели в моих ходатайствах не нуждался.) Готовясь к беседе в горкоме, я не сомневалась, что придется «налечь на дверь», для Ал. Соболева раньше закрытую. Но на этот раз ошиблась: «дверь открылась» без усилий. Работник горкома был «за». По его мнению, все хлопоты, связанные с увековечением памяти, должен взять на себя Советский комитет защиты мира, и добавил: поэт А. Дементьев, с которым он хорошо знаком, член Комитета, что он переговорит с ним, а уже потом я должна буду звонить А. Дементьеву. Получив от инструктора горкома телефон А. Дементьева вместе с напутствием звонить обязательно, я поговорила с поэтом, членом Комитета защиты мира. Услышала обещание: он собирается в ближайшие дни в СКЗМ и там вместе с другими товарищами обсудит, что да как, о результатах расскажет мне. «Я позвоню» - приятные для меня слова. И я стала терпеливо ждать обещанного. Говорят: «Обещанного три года ждут». Я жду... семнадцать лет!.. А тогда ограничилась тем, что присовокупила «Песенную летопись» без «Бухенвальдского набата» в исполнении Дементьева к его молчанию по поводу увековечения памяти гимна защитников мира. «Минус плюс минус» - получается число отрицательное.

Так начали подбираться новые цветочки для букета с названием «Ату, его... Ату!». Время вроде другое, почва меняется (?), а у цветочков сохраняется прежний запах...

В третий раз А. Дементьев объяснился в «любви» к Ал. Соболеву - напоминаю, покойному - в конце 90-х. Бесхитростным человеком был, тоже, к сожалению, покойный, Э. Яновский, глава издательства «Янико», которое специализировалось на выпуске миниатюрных коллекционных книжечек авторов по выбору издательства. Он обратился ко мне с просьбой подобрать материал для книжечки об Александре Соболеве в связи с огромной популярностью песни «Бухенвальдский набат». Ему я тогда впервые сообщила, что посвятил поэт свое произведение миллионам евреев, жертвам фашистских репрессий. Он написал об этом в кратеньком предисловии. Чтобы подтвердить распространение «Бухенвальдского набата» в других странах, он посчитал необходимым поместить в книжечке текст песни на разных языках. И, конечно же, на еврейском. В одну из встреч обрадованно объявил: «В Израиле работает собкором Дементьев. Он пообещал выслать ксерокопию. Подлинник есть в библиотеках Израиля...» Я засмеялась: «Не надейтесь!» Яновский не хотел мне верить. Он принялся настойчиво и часто «охотиться» за вдруг начавшим «пропадать» Дементьевым. В общем, я оказалась права. Пришлось Яновскому воспользоваться услугами своего знакомого, который выезжал в Израиль по личным делам... Книжечка вышла в 1999 г.

И что это не лежит душа у Дементьева к Ал. Соболеву, даже покойному? Так и норовит при случае «ножку ему подставить». В чем провинился автор «Бухенвальдского набата» перед благополучным и успевающим в любые - будь то коммунистические или демократические - времена Дементьевым? Одно могу утверждать со стопроцентной достоверностью: «выбиваться в гении» Соболев Дементьеву не мешал никогда.

И не унывая, открывает поэт А. Дементьев свою еженедельную передачу словами: «Пока мы боль чужую чувствуем... есть нашей жизни оправдание». Ах, как красиво! Но лживо. Без права произносить такие оповещения. И за что так и подмывает его насолить Ал. Соболеву, хотя никогда и словом с ним не перемолвился? Не дает покоя синдром Сальери, других причин просто нет. Разве еще антисемитизм? Но это предположение, не более.

С теми же мыслями и теми же вопросами покидала я кабинет главного редактора журнала «Новый мир» после безрезультатного, признаюсь, очень обидного для меня, хотя и кратчайшего с ним разговора. По разным литературным дорогам ходили прозаик С. Залыгин и поэт Ал. Соболев. Столкнуться вроде бы негде, делить нечего, ссориться не из-за чего. Охотно слушая жаркие, созвучные с моим настроением речи Залыгина в защиту природы, я прониклась к нему и уважением и доверием. Посоветоваться было не с кем, и я напросилась к нему на прием. Избрав известного писателя, судя по его публичным выступлениям - человека весьма демократичного, на роль потенциального защитника Ал. Соболева - явной жертвы тоталитарной системы, я надеялась, что он проникнется жаждой восстановить справедливость, силой своего авторитета положить начало оправданию без вины виноватого, униженного и всесторонне обобранного режимом собрата по перу. Я собиралась просить его ознакомиться со стихами Ал. Соболева, составить о них и авторе собственное профессиональное мнение, выступить со статьей о нем в любом периодическом издании, например в своем журнале, положив тем самым начало «реабилитации» Ал. Соболева и возвращению из небытия его поэзии.

...Я прервала свой просительный монолог, увидев, что мой собеседник (это происходило в его кабинете; подчеркивая доверительный характер нашей беседы, хозяин кабинета сел в кресло напротив меня), резко поднявшись с кресла, обошел стол и сел за письменный стол с явным неудовольствием на лице. Сухо, кратко сослался на занятость, на немолодой возраст...

Я взяла с собой некоторые, как считаю, из самых удачных стихов Соболева. Он на них и не глянул. Молча сидел за столом. Указать на дверь можно и молчанием, не обязательно приказывать: «Вон!». Я вышла от него совершенно обескураженная. С опозданием пыталась разобраться, понять, по какой причине мой собеседник был со мной почти невежлив: насупленный, без улыбки... Категорически отказал в помощи. В чем? Кому?.. Да не мне же! Он повернулся спиной к обреченному на смерть труду другого писателя. Не протянуть в таком случае руку помощи?! Я ничего не понимала, не понимаю и теперь, когда пишу эти строки. Мне вовсе не хочется выставлять известного советского писателя в невыгодном для него свете, очернять его. Но, чтобы оправдать его поступок, я должна четко уяснить мотивы поступка. А этой ясности у меня нет. И говорить здесь приходится не столько о судьбе творческого наследия Ал. Соболева, сколько о личности того, кто отвернулся от него как враг или невежда.

Не менее ощутимый щелчок по носу я получила в свое время от заслуженного, известного, ныне покойного литературоведа. Казалось, неуклонный на протяжении своей литературной деятельности проводник светлых идей в жизнь, эрудит и мастер устных импровизаций, с которыми часто выступал по телевидению... Я, словно мотылек на огонь, не вооружившись броней сомнений и осторожности, устремилась к яркому, виделось мне - манящему сиянию. Тем более что возникло это сияние под знаком перестройки.

Меня удивило и насторожило, что встреча с этим литературоведом, заместителем главного редактора другого «толстого» журнала прошла словно по стандартному, заранее заготовленному сценарию, до деталей схожему с предыдущим. И этот именитый деятель советской литературы не пожелал взять в руки ни одного листа бумаги со стихами Ал. Соболева, как будто боялся, как будто предлагала я ему прикоснуться голыми руками к кобре. А ведь передо мной сидел литературовед, критик! Как, чем объяснить, что не проявил интереса к известному лишь одним громким произведением и вовсе не известному львиной долей творчества поэту?! Куда девалось его чисто профессиональное желание узнать незнакомого автора? Что остановило его? На месте и прозаика и критика надо бы подчиниться естественному чувству любопытства: а что там есть еще у этого Соболева, ну-ка посмотрим!..

Более того, ни первый ни второй - оба хозяева в литературных журналах - не предложили поместить стихи Ал, Соболева на страницах своих изданий. Почему?..

Смешно думать, что они не понимали меру одаренности Ал. Соболева, один - главный редактор, другой - литературовед. Оба застыли в немой настороженности. Ни один из них не улыбнулся мне, не произнес хотя бы нескольких слов поддержки, участия, не задал ни одного вопроса. Обоим я успела поведать о своем одиночестве, о своей тревоге в связи с этим за судьбу всего созданного поэтом, обреченным десятилетия работать «в стол». Что услышала в ответ? Ничего. Молчание... Холодные, застывшие в неподвижности закрытые лица, полное отсутствие эмоций. Московские советские сфинксы. Односторонняя «беседа», мой монолог перед каменными истуканами.

Одного немножко жаль: никогда уже не доведется мне узнать, о чем думали, что чувствовали оба руководителя «толстых» журналов, глядя в спину мне, покидавшей их кабинеты. Злобствовали, что напомнила я им своим появлением о цене, ими заплаченной за высокие посты в тоталитарном государстве, чего они, возможно, стыдились наедине с самими собой? Куда в тот миг подевалась их доброта, о которой оба они так заливисто распевали прилюдно, и устно и письменно? Меня выталкивала из их кабинетов грубость под личиной внешнего приличия.

И я еще острее осознала вдруг тогда, что независимо от моего желания, скорее вопреки ему, начинает складываться новый букет под названием «Ату, его... Ату!» из цветочков нового времени, в которое вступила страна.

В журнале «Знамя» редактор-дама, пишущая стихи, член ССП Ермолаева встретила меня настолько приветливо, что в моей голове вдруг прозвучало сложенное много лет назад Ал. Соболевым четверостишие (опубликовано в книжке «Библиотека "Крокодила"»):

Он улыбался всем, всегда, везде.

Однажды улыбнулся он воде, и взор его дышал таким теплом, что пруд в июле затянулся льдом.

«У нас и для своих авторов места не хватает», - заявила она, не глянув на стихи Ал. Соболева. Я возразила: «Посмотрите стихи, может быть, Александр Соболев хотя бы на один раз станет вашим автором». Взяла. А через неделю я ехала в «Знамя» за отвергнутыми стихами. И здесь, как и в «Новом мире», я не услышала: «Привезите другие, давайте посмотрим еще». Ни слова обещания.

Заместитель редактора этого журнала, а я обратилась к нему несколько месяцев спустя спортивного интереса ради, тоже вернул мне стихи, но со словами, разгадать которые я предлагаю читателям. Он сказал: «Вы их напечатайте, обязательно напечатайте, только не у нас... В другом месте».

Уточнять, где именно, я не стала. Достаточно того, что в редакции журнала «Знамя» я получила отказ на всех уровнях.

А потом на месячную «отлежку» я оставила двадцать стихов Ал. Соболева в журнале «Москва». Их отклонили.

О желании сделать подборку меня также не уведомили. Просто: вон! «Ату, его... Ату!»

И не впервой подумала я о том, что, будь стихи у покойного поэта Ал. Соболева в самом деле никудышными, их, глядишь, и обнародовали бы. Подкреплять, утверждать мощь «Бухенвальдского набата» поэтическими удачами те, от кого это зависело, не захотели, воспротивились коллективно, по-коммунистически, скопом.

«Воодушевленная» встречами с собратьями по перу покойного супруга, я окинула взглядом «поле боя» и... все-таки не отказалась от борьбы: отступать было некуда, надо было действовать сразу по нескольким направлениям. В качестве кнута-погонялки выступили данные моего паспорта: лет много, я одна, промедление, как говорят, а в моем случае так и сложилось, смерти подобно. Смерти творческого наследия Ал. Соболева. У меня достало зрелости расценить его не просто как нечто завещанное мне мужем, а как принадлежащее всем людям культурное достояние - дар поэта-гражданина человечеству. Громко сказано? Ничуть! Часто Ал. Соболев обращался в своих стихах к народам планеты Земля. Я уже говорила об этом. Он жил в мире и для мира. И тем ответственнее была моя роль.

Я сочинила небольшое, в полстранички, письмо в ССП. Нарисовала словами картину: я, вдова, с ношей, пожилой женщине не под силу, карабкаюсь на вершину горы. Ноша -полувековой труд автора «Бухенвальдского набата». А Союз писателей с интересом наблюдает: сорвусь - не сорвусь, сверну себе шею или не сверну? Я потребовала, чтобы под ответом стояла подпись секретаря ССП. Ответа не последовало... Значит, и моя смерть - ничто, и ноша в моих руках лучшей доли не заслуживает. Как следует назвать людей, не пожелавших мне ответить? Не хочу употреблять бранные слова, но им-то здесь и место, в полном ассортименте. А в качестве рефрена: «Ату, его... Ату!»

Я села за обстоятельное письмо на имя первого секретаря ССП В. Карпова. На десяти страницах разместила десять фактов, создававших общую картину жизни борца за мир, автора лучшей общепризнанной песни в защиту мира, поэта Ал. Соболева, в стране победившего социализма. Это были факты, которые не нуждались в расследованиях и проверках. Ну, например, отсутствие у Ал. Соболева сборников стихов, его замалчивание и т.д. Это было обращение к лицу, властью наделенному, которому оставалось просто принять соответствующие меры, отдать долги литератору, этого заслужившему. Не скрою, я уповала и на доброе движение души В. Карпова по отношению к Ал. Соболеву как к бывшему фронтовику, «окопному брату»: В. Карпов был разведчиком на войне.

Нелегко было добраться до секретаря Союза писателей мне, вдове «неписателя». Много-много дней, много разговоров посвятила я уговорам то ли секретаря, то ли помощника В. Карпова - Петра Петровича, чтобы заставить его передать мое большое послание именно тому лицу, которому оно было адресовано. Уговорила, доказала, добилась. Спустя некоторое время получила ответ. А в нем черным по белому фраза, в которую я от радости не смела поверить: «Если у вас возникнут трудности с изданием стихов Александра Соболева, будем помогать». Подуставшая изрядно и от отказов, и от безнадежности, я даже прослезилась, почувствовала облегчение: слава Богу, я уже не одна!

Как же я обманулась! Как же была обманута! Полученный мной ответ был ложью, вроде соски-пустышки, которую суют в рот младенцу, чтобы перестал надсадно кричать. Обман проявился очень скоро, и вот как это произошло.

Дело в том, что, незадолго до отправления письма В. Карпову, я, листая телефонную книжку в поисках возможных прошлых связей Александра Владимировича, увидела имя, отчество и фамилию «Владимир Федорович Огнев». И телефон. Вспомнила, что покойный мой супруг говорил об этом человеке что-то хорошее. Запомнилось его профессиональное занятие - литературный критик. Я позвонила. Ни убеждать, ни доказывать здесь нужды не было. Мой собеседник был приветлив, попросил прислать ему несколько стихотворений Ал. Соболева, которого он не знал, не имел возможности узнать из-за отсутствия публикаций поэта.

Я охотно выполнила его просьбу. А несколько дней спустя и услышала те слова, которые приводила раньше: «Какой чистый, какой честный человек!» Владимир Федорович сожалел, что сейчас занят (у него выходила книга), и сообщил мне, что говорил о моем письме и судьбе Ал. Соболева с другим литературоведом, его добрым знакомым Андреем Михайловичем Турковым. Так судьба в лице В. Огнева свела меня с человеком, которого я отношу к - увы! - вымирающей части славной русской интеллигенции. Учтивый, предупредительно вежливый, знающий, скромный, с тем ненавязчивым благородством, которое свойственно утонченным натурам. Мы встретились. И Андрей Михайлович взялся за доброе дело: самолично составить сборник стихов Ал. Соболева и самолично передать его в издательство «Советский писатель». Почему в это издательство? Он, как и я, прочитав ответ мне В. Карпова, понадеялся, что вмешательство секретаря ССП облегчит выход книжки, тем более что «Советский писатель» считался как бы издательством Союза писателей.

Не ограничившись этим, А. Турков вместе с В. Огневым обратился с дополнительным ходатайством в ССП о выходе книги Ал. Соболева. Оба они обратили внимание руководства Союза писателей на вопиющие ошибки в книжке А. Соболева, изданной «Современником», указав, что подавляющее число стихотворений нуждается в возврате к авторской редакции из-за множества небрежностей, нелепостей редактирования, просто искажений стихов, доведенных до утраты смысла.

В свою очередь, и я, памятуя обещание В. Карпова оказать мне помощь в издании стихов Ал. Соболева, обратилась к нему с коротеньким письмом, где напомнила о его обещании, сообщила, что рукопись сдана в издательство литературным критиком А.М. Турковым.

Вместо В. Карпова мне ответил литературный консультант при Секретариате ССП В. Савельев. Я не стала бы упоминать об этом ничем не заявившем о себе стихотворце, не возникни он чуть позже в моих хлопотах.

Савельев, о чем я его не просила, так как писать ему не заставила бы меня никакая сила, в нескольких строчках объяснил мне, что издательствам дано право отбирать рукописи для публикации по своему усмотрению. Но почему не ответил мне В. Карпов? Мне все-таки хочется думать, что ему просто не показали мое письмо. Так это было или иначе, но обещанной поддержки рукопись Ал. Соболева не получила, изведав участь своих предшественниц, ранее отвергнутых рукописей Ал. Соболева. В чем-то и хуже. Семнадцать лет прошло с тех пор, как А. Турков отнес и сдал рукопись в «Советский писатель». Так и сгинула она там: ее мне даже не вернули. Не изменила порядков в издательстве и новая вывеска: тот же Микитка, хоть и новая свитка. «Ату его... ату!» - возвестил о своем появлении еще один цветок для букета, букета нового времени, однако со старым ароматом, неистребимым.

Между прочим, в этой некрасивой истории без ответа остался и такой вопрос: отчего В. Карпов сам не захотел поинтересоваться, как дела у вдовы Ал. Соболева с изданием книжки - единственной, первой и последней для покойного поэта? Забыл о моем обращении на десяти страницах? Плохо верится: ведь не каждый же день он получал подобные крики о помощи? Тогда что? Соска-пустышка? А совесть?.. Но о присутствии совести при служении компартии говорить вряд ли уместно.

Умудренный опытом, лучше меня осведомленный о делах в мире советских литераторов, А.М. Турков не стал спорить с «Советским писателем».

Он избрал другой путь: продвижение творчества Ал. Соболева в народ посредством публикаций в печатных и электронных СМИ. Ему приходилось открывать людям неизвестного автора известнейшего произведения. И не его вина, что порой это выглядело несколько обидно для Ал. Соболева. Он сумел (при поддержке работавшего в «Литературной газете» Игоря Золотусского) добиться публикации стихов создателя «Бухенвальдского набата» аж в «Литературной газете»! Но стихам предшествовал рассказ А. Туркова об Ал. Соболеве, своего рода представление «новичка» читателям, словно речь и в самом деле шла о поэте, еще не заслужившем известность.

Мне бы этого сделать не удалось: не та я фигура, а он сумел организовать получасовую передачу об Ал. Соболеве на радио. Принял в ней участие. Но волей или неволей в обоих случаях водил автора «Бухенвальдского набата» - на полосу газеты и в эфир - «за ручку». Как подающего надежды ребенка, одаренного, но не успевшего заявить о себе на всю планету. Но иначе А. Турков поступить просто не мог, и я благодарна ему за явную попытку плыть против течения, восстановить справедливость. Он и В.Ф. Огнев укрепили мою веру в неоспоримые достоинства поэзии Ал. Соболева, служили незримой опорой на моем трудном пути. Кстати сказать, я дважды - накануне 75-летия и 80-летия Ал. Соболева - обращалась в «Литературную газету» с предложением отметить юбилей поэта, извиниться перед невиноватым, опубликовать стихи. Ответ звучал как приговор: «Мы этого делать не будем». Оба раза я мысленно добавляла: «Во веки веков. Аминь».

...Передо мной толстая-претолстая папка, «распухший» скоросшиватель. «Моя деловая переписка» - так назвала я ее. Листаю: мои письма, убеждающие и аргументами и фактами, ответы на бланках учреждений, куда я писала. В ряде случаев повторные мои обращения с возражениями, дополнительными доводами... Ответы, убивающие надежду на реализацию творческого наследия автора «Бухенвальдского набата».

В папке хранятся мои письма и зав. отделом пропаганды ЦК партии, а также тогдашнему председателю Комитета по печати. С удивительной закономерностью жалобы и просьбы мои попадали в руки тех, действия которых и были неправомерными. Мелькали в ответах ссылки на отрицательные рецензии на рукописи Ал. Соболева (сами заказывали, сами на них и ссылались). И партийные чиновники, и писатели, и работники издательств не стеснялись утверждать то, чего на свете не бывает, - что создавший однажды талантливое произведение поэт Ал. Соболев стихи писать вовсе и не способен. Почему они все так смело демонстрировали свое откровенное бесстыдство? Потому что свято верили в безнаказанность: в тылу была партия.

Встречаются в папке ответы и забавные, саморазоблачительные. Зав. отделом поэзии журнала «Знамя» Ермолаева, отвергнув маленькую поэму Ал. Соболева «Военком», делает, на мой взгляд, странное уведомление: она извещает меня, что журнал в одном из ближайших номеров намерен поместить стихи В. Савельева на такую же тему. «Всплыл» на моем пути опять Савельев... В отместку за то, что я вернула его ответ мне (он писал за Карпова), сообщив, что «я глупостей не чтец, тем паче образцовых». Вот тебе, настырная баба, в отместку получай: стихи Соболева - вон! Стихи «своего» Савельева - на полосу! Сговорились... Решили уколоть... Кого?!. Автора нет в живых. Значит, меня? О, бессмертный одесский привоз с его уникальными нравами! Не слышала, чтобы, отвергая произведение автора, его извещали: «Мы, Вася, вместо тебя напечатаем Петю»... Злоба и зависть мешают самоконтролю - истина старая. А вот и еще: мои письма, ответы, повторные письма...

Ответ в несколько слов на мое письмо председателю Комитета по печати по поводу «книжки-малышки» «Бухенвальдский набат», изданной «Современником» с искажениями большей части стихов. Бывший аппаратчик ЦК партии предлагает мне решить спорный, по его мнению, вопрос в суде. Он отлично понимает, что определять качество стихов через суд — затея нелепая, бесперспективная. Ума и опыта всей коллегии адвокатов не хватит, чтобы доказать правоту одной стороны и неправоту другой. Тем более что о вкусах не спорят. Кроме того, судебное разбирательство - это уйма времени, немало денег, крепкие нервы. И во всем этом у меня, которой под семьдесят, дефицит. Тот. кто сочинил ответ-отписку, отлично знал, что мне рекомендует, в какую изнурительную волокиту хочет меня втравить. Помочь мне он не хотел. Отнесся ко мне враждебно. Почему ? Потому что не боялся: никакой угрозы ни с одной стороны. «Крой, Ваня, Бога нет». Свобода... Поневоле в который раз подумаешь: до свободы надо еще дорасти. Так как этот человек еще возникнет в моем повествовании, назову его фамилию - Алифанов.

Как считаете, по праву, без натяжки присоединяю я этот небольшой цветок ко второму букету «Ату его... ату!»?

Рассказать разве еще об одном уроке, преподанном защитниками мира в советском исполнении не самому поэту Ал. Соболеву, а мне, его вдове. Я обратилась в СКЗМ в 1987 г., вскоре после кончины Александра Владимировича, о чем, как я подумала, там могли и не знать из-за отсутствия сообщения в прессе. Затрудняюсь сказать, почему обратилась - видно, не пришла в себя после ухода из жизни дорогого мне человека или сбил меня с толку Г. Боровик, то и дело появлявшийся в стандартной позе - вполоборота - на телеэкране с речами, на свой лад, о мире, но я написала письмо в СКЗМ. Не ищу оправдания, не раскаиваюсь, хотя в общем-то и не мешало бы. То ли я искала опору, то ли сочувствие, не знаю, но мне не удалось тогда остановить себя и не совершать этой явной глупости. Что ж, не ошибается, говорят, тот, кто ничего не делает. И где-то на донышке души мне казалось (или так хотелось), что взываю я к единомышленникам и соратникам Ал. Соболева в деле защиты мира на Земле, а не ряженным под таковых, и следовательно, к людям, очень хорошо к нему расположенным. Я посмела высказать некоторые пожелания: об увековечении памяти активного борца за мир, о выпуске, при их содействии, на фирме «Мелодия» памятной грампластинки с антивоенными песнями и стихами Ал. Соболева, об установке на могиле поэта достойного надгробия. Не скрою, я ждала услышать слова соболезнования, поддержки и сочувствия... Ну и вляпалась!.. Поделом мне!.. Как не сообразила, что такой верный проводник светлых идей компартии в жизнь, как Боровик, не захочет снизойти до беседы со мной? Кто я? Какой у меня вес в жизни общества? Что от меня толку сейчас и в будущем? Сплошные нули в ответах. А посему вельможи из СКЗМ, если не из антисемитизма, то в целях соблюдения личного покоя предпочли общаться со мной через «прислугу», как баре с просителями.

Я не дождалась ни звонка, ни живого слова соболезнования. Вместо этого получила уведомление о том, что могу получить в Фонде мира пятьсот рублей на надгробие. Почему пятьсот, а не тысячу пятьсот, не пять тысяч, кто и исходя из чего определил в СКЗМ стоимость надгробия автору «Бухенвальдского набата»? Это «осталось за кадром»...

В ответе мне из СКЗМ, подписанном техническим работником, я, сколько ни старалась, не нашла ни слова соболезнования. По тону и духу он походил на уведомление из ЖЭКа о, скажем, замене сантехники. До сих пор не додумалась: унизить меня вознамерились тогда платные защитнички мира или просто оскорбить?

Я не взяла грязную подачку. Мысленно отправила ее на похоронные нужды руководства СКЗМ. Ответить ударом на удар? Не то было время, не то у меня положение: папки с рукописями - полувековой труд поэта Ал. Соболева - определяли и регламентировали мои действия. Их судьба была полностью в моих руках. И это было важнее «дуэлей», к тому же с неизвестным результатом, не обязательно в мою пользу. Скорее, наоборот...

Мое предложение об увековечении памяти автора самой лучшей песни в защиту мира, созданную в стране, СКЗМ не соизволил даже обсуждать. А пожелание о выходе памятной грампластинки так и осталось бы моим пожеланием, не обратись я к тогдашнему заместителю министра культуры В.И. Казенину. Только благодаря его личному вмешательству диск-гигант «Берегите мир» с песнями и стихами Ал. Соболева в 1989 г. вышел в свет. Описание выхода грампластинки заняло у меня здесь несколько строк. Но за ним - многомесячные хлопоты, переписка, хождения на приемы, опять письма, отказы и вновь просьбы... СКЗМ, как я узнала позже, отказался оплатить выход грампластинки. Фирма «Мелодия» тоже... Сопротивлялись до последнего, пока на них, ратовавших за мир, не цыкнули сверху, из Министерства, не пригрозили дубиной... Ведь они прекрасно понимали, что я права, что ничего сверх возможного, сверх принятого не требую... Но, советские люди, они подчинялись только силе, страху. А совесть?

Я вознесла страстную молитву Богу, чтобы он покарал нечестивцев. Говорят, мольбы вдов и сирот доходят до Бога.

...Наверно, каждому из нас доводилось видеть веселого сытого пса, играющего тряпкой. Он ее и так и сяк: и подбросит, и подпрыгнет за ней, и схватит зубами... Резвится животное от избытка сил и жизненной энергии. Это - запев. А теперь, увы, не «песня», а быль.

Может быть, и не стоило бы отводить место в моем повествовании такой в общем-то обычной фигуре среди чиновничьего «братства», как Марат Шишигин, если бы не мои с ним контакты, связанные с поэтом Ал. Соболевым, на протяжении нескольких месяцев. К нему, начальнику Управления республиканскими и областными издательствами, я обратилась с просьбой об издании полного, исправленного сборника стихов покойного автора «Бухенвальдского набата», как это было обещано в письме Б. Пастухова. И отдельно - сборника стихотворной сатиры Ал. Соболева.

Перестроечные мотивы и настроения не только рекомендовали, но и повелевали так поступить. Обнадеживала и полученная мной вроде бы поддержка (на словах, конечно) инструктора ЦК партии некоего Моргунова, порекомендовавшего мне обратиться с рукописями Ал. Соболева в издательство «Советская Россия».

Материалов для сатирического сборника имелось предостаточно: лучшие, актуальные фельетоны, басни и сатирические миниатюры из трех книжечек «Библиотеки “Крокодила”». Наверняка и пополнила, и украсила бы книжку сатира Ал. Соболева, дожидавшаяся выхода в свет в письменном столе «антисоветчина».

Я составила сборник стихов «Бухенвальдский набат» - название посчитали нужным сохранить, так как автора люди не знали.

Обе рукописи отнесла в издательство «Советская Россия». Одновременно направила письмо с некоторыми необходимыми пояснениями и подробностями Марату Шишигину. Для содействия. Для контроля.

Жалею ваше время, уважаемый читатель, а заодно и свои нервы: не буду я излагать все зигзаги, загогулины и выкрутасы, продемонстрированные мне «Советской Россией».

Мое намерение соединить сатиру Ал. Соболева в одну книжку было пресечено самим директором издательства В. Новиковым. В не очень грамотном письме он смело и категорично забраковал всю сатиру Ал. Соболева. В пылу и рвении забыл, что почти все им забракованное уже прошло и цензуру и редактуру таких печатных органов, как «Правда», «Известия», «Труд», «Вечерняя Москва», журнал «Крокодил», которых никто и никогда, на моей памяти, не упрекал в неграмотности.

О, великое право самостоятельности, полученное издателями в самом начале перестройки! Какой простор открылся благодаря этому правилу для отфутболивания неугодных авторов! Да, видать и до самостоятельности в вопросах издательских надо было дорасти, дабы не стала самостоятельность самоуправством...

Когда берешься за рассказ о людях, присвоивших право попирать нормы морали и топтать законы, будто бы не для них и придуманные, трудно обойтись без сильных, но неблагозвучных определений. Но как-то неловко ставить их перед именами писателей, профессиональных литераторов, создающих, надо полагать, для народов Земли духовную пищу, хотелось бы думать, самоогражденных от дурных действий своей высочайшей миссией.

Со многими иллюзиями пришлось мне распроститься, когда судьба свела меня на узкой дорожке с советскими писателями, кои являли мне свои деяния, как индивидуальные, так и коллективные.

Таким обязывающим предисловием я сочла необходимым предварить короткий рассказ о том, как в ордена Знак Почета издательстве «Советская Россия» решали судьбу рукописи сборника стихов поэта Ал. Соболева «Бухенвальдский набат». Ссылки на даты подтверждены документами, без них не обойтись.

В июле 1987 г. я, вдова Ал. Соболева, сдала рукопись в издательство. Запись в книге продвижения рукописей (была такая в издательстве). До декабря 1987 г. рукопись лежала без движения. А время шло... А мне уже было 65 лет.

И я просила не тянуть с ответом, торопила, потому что одинока.

В декабре рукопись наконец-то направили рецензенту.

Стоп! Здесь требуется пояснение. Кому доверило издательство оценку рукописи? Ах, эти случайные случайности, нечаянные совпадения - тому самому А. Корнееву, о парадном издании книжки которого в «Современнике» говорил Ал. Соболев с инструктором ЦК Алифановым. Видно, инструктор ЦК разнес нелестные слова Ал. Соболева в адрес Корнеева, как сорока, на хвосте. Повсеместно. Обиделись за «своего» братья-писатели. И вдруг - о радость! - сама судьба вложила в их руки неожиданную возможность расквитаться с покойным поэтом. Отвел душу, отомстил, хоть и мертвому, А. Корнеев - живого места не осталось на сборнике «Бухенвальдский набат». Три месяца трудился над рецензией. То ли он забыл, что надо вернуть рукопись в издательство к определенному сроку, то ли издательству было сто раз наплевать, когда он ее вернет, но «упакованная» в гроб рукопись «Бухенвальдский набат» прибыла к заказчикам в середине марта 1988 г. (!)

Впрочем, возвращать рукопись в издательство было уже, пожалуй, не обязательно, так как месяцем раньше, в середине февраля произошло ее заочное отпевание. Именно в феврале 1988 г. состоялось заседание редсовета издательства, которое решало вопрос, издавать ее или не издавать. Никто из членов редсовета не видел рукопись в глаза. Она была в то время у А. Корнеева. До сих пор не могу понять, видно, не пойму никогда: как, на основании чего можно «зарубить» полувековой труд поэта, не прочитав и строки из созданного?!

Мне вернули рукопись. В сопроводительном письме, в котором помимо заключения - отрицательного - о рукописи была и замечательная фраза о том, что к тому же Ал. Соболев не член ССП, а потому нечего ему соваться в ряды профессионалов. У редсовета была ранняя утрата памяти: они, члены ССП, забыли, что ведь сами не захотели видеть автора «Бухенвальдского набата» в своих непомерно талантливых рядах, не позвали. А теперь взяли да и упрекнули, что билета нет. Расписались: если у тебя билет ССП в кармане, то будь ты всего-то слегка прикрытым графоманом, публикация твоего труда тебе обеспечена.

Все потерянные девять месяцев я держала в курсе происходящего в издательстве «Советская Россия» М. Шишигина: звонила, ходила на приемы, писала. В конце концов он, чтобы отвязаться от меня - наигрался, - заявил, что предлагал многим издательствам выпустить сборник стихов Ал. Соболева и никто не проявил к этому интереса. Остановитесь и вдумайтесь: о, многотысячное советское писательство! По какой причине было ты едино в очевидной неприязни к преуспевшему однажды, опередившему множество из вас однажды поэту, который, несмотря на все препоны и помехи, все же ухитрялся изредка заявлять о себе на вполне профессиональном уровне, что и было отмечено, замечено непредвзятыми судьями, о чем я говорила.

Выслушав приговор главы республиканских и областных издательств, я сделала, хотя и страшный, но единственно правильный вывод: «на просторах Родины чудесной» поэту Ал. Соболеву к читателям дорога закрыта, закрыта навсегда. В начале перестройки я увидела как-то раз Марата Шишигина на экране телевизора, в позе «развалясь». , Бодрости духа это мне не прибавило. Лишний раз вспомнила: «А за дверьми, блюдя свой важный сан. по-прежнему сидит - "их преподобие"...»

Дорого обошлась Ал. Соболеву честность в творчестве. дорого заплатил он за категорическое нет холуйству перед компартией! Дорого стоило ему гордое нежелание приобщиться к сонмищу литературных аллилуйщиков и приспособленцев! Цена всему этому - безвестность.

Забвение, равное смерти, смерти как литератора.

После удара, нанесенного мне Маратом Шишигиным. без зова, самопроизвольно возникло страшное видение, неотвязная картина: летящие, брошенные равнодушной рукой рукописи Ал. Соболева в мусорный ящик... А меня уже нет в живых. И некому остановить эту руку...

Но судьбе угодно было послать мне еще одно испытание, испытание на прочность, в том числе и физическую - возраст, испытание на целеустремленность, испытание на верность избранному пути.

Не помню, от кого узнала я о смене руководства в издательстве «Московский рабочий». И во мне одержало верх легковерие. Защищаюсь от вероятных обвинений в неосторожности, утрате самоконтроля... А многие ли на моем месте сумели бы устоять, не «нырнуть» в открывшееся неожиданно, такое заманчивое «сунь пальчик - там зайчик»? Принимая желаемое за действительное, я подчинилась искушению еще раз попытаться дать жизнь стихам Ал. Соболева. Легко уговорила себя немедленно действовать, поверив доводам самоуговора, что раз новые сменяют старое руководство, то грядут, обоснуются в том месте иные порядки и люди, уже не враждебные Ал. Соболеву.

...Главный редактор издательства «Московский рабочий» К. Ковальджи встретил меня, у которой в ожидании обычного хамства заранее вся «шерсть стояла дыбом», спокойно, корректно, чем сразу же меня обезоружил, успокоил. Внимательно выслушал. Вежливо и приветливо сообщил, что книжка может быть издана в 1994 г., то есть через год с небольшим. Спустя несколько дней я привезла ему рукопись с заявкой на издание. Я с удовольствием принимала происходящее за приятную, долгожданную новизну. Через некоторое время К. Ковальджи сообщил мне, что рукопись передана для подготовки к выходу в свет в соответствующий отдел издательства. Также напомнил мне, что издательство самоокупаемое, в убыточных изданиях по этой причине не заинтересовано. Ни дня не медля, я написала письмо Президенту РФ, получила через некоторое время уведомление из Комитета по печати, где было сказано о выделении госдотации на издание рукописи стихов автора «Бухенвальдского набата». Аналогичное письмо было направлено Комитетом и директору издательства «Московский рабочий». Казалось, все складывается благополучно. Но я и не подозревала, что «за кулисами» уже затевается грязная возня против покойного поэта Ал. Соболева.

Началось с малого, но препротивного, неприятного: дама, в чьи руки передал К. Ковальджи рукопись, сразу же, с первых слов беседы с ней по телефону указала мне мое место, чтобы я не очень-то... Кто я? Вдова поэта - статус скромный. «А вам известно, - объявила она мне, - что я - поэт?» Я этого не знала и должна была почувствовать всю ничтожность своей личности. Не знала я и того, что ее «публичные выступления проходят с сумасшедшим успехом и книги с автографом при этом - нарасхват». Выслушав информацию из уст дамы, я все-таки подумала: какое это имеет отношение к рукописи Ал. Соболева? Но когда она уведомила меня, что у нее больная печень (или что-то другое) и это отразится на сроках работы с рукописью Ал. Соболева, настроение мое, конечно, испортилось, и пока еще почти неуловимо, слабоощутимо повеяло прежними, уже знакомыми миазмами. Но придраться было вроде бы не к чему, поэтому мне оставалось ждать. Не желая быть назойливой, я все же изредка позванивала и К. Ковальджи, слегка теребила, очень осторожно, превежливо, но напоминала о книге, о моем желании поскорее взять ее в руки.

И вдруг, с тревогой и этим осточертевшим ожиданием плохого, что-то настораживающее начало улавливать мое чуткое ухо в тоне бесед с К. Ковальджи, связанных с выходом книги. В вежливых, как и прежде, словах появился оттенок раздражения... Он порекомендовал мне, например, заручиться поддержкой Союза писателей Москвы. Я возразила: зачем? Ведь издательство независимо в своих действиях, издательству всего-то и следует, что послать в Министерство печати письмо с подтверждением намерения издать книжку Ал. Соболева, расходы по которой дотирует государство. Но истек год 1993-й, наступил и миновал год 1994-й, а издательство так и не послало нужного письма. По причине, для меня тайной. В течение почти двух лет я слышала две, не сводимые к общему знаменателю фразы. Из Министерства: «Пусть пришлют подтверждение...» Из издательства: «Обещали деньги - пусть присылают...»

Не сразу дошло до меня, что деньги - предлог для изысканной волокиты в духе частушки 20-х годов: «Чтобы на работе быть - надо в профсоюзе быть. А чтобы в профсоюзе быть - надо на работе быть».

За чем же дело стало? В одной из наших с ним бесед Ковальджи наконец прямо предложил мне сходить на прием к секретарю ССП Москвы. «Кто теперь возглавляет Союз?» - спросила я. «Владимир Савельев». — «Тот, кто был консультантом при Карпове?» - «Да».

А я-то бродила словно в потемках. Настигла-таки меня карающая длань В. Савельева за то, что не отнеслась к нему, пребывавшему в роли консультанта, с должным почтением, да куда там - с подобострастием! Я представила себя просительницей перед В. Савельевым, и мне стало смешно. Нет, мой супруг не потребовал бы, да и не принял бы от меня такой жертвы. Не допустил бы такого унижения меня. Даже ради выхода своей книжки. Воспылав жаждой видеть меня просительницей перед собой, В. Савельев, не от доброты, конечно, сердца, забыл о своей «козырной карте»: о самостоятельности издательств в подборе рукописей для изданий. Он - помните? - ссылался в письме мне на это положение как на закон.

Выслушав предложение К. Ковальджи встретиться с руководством Московского отделения ССП, я обратилась с письмом к Генеральному директору издательства «Московский рабочий» И.В. Скачкову. О чем писала? Все о том же, пыталась вразумить, доказать, напоминала (здесь уже вполне умышленно) о таких общеизвестных моментах в сфере человеческих отношений, как уважение, порядочность и пр. Все это я старалась расшевелить в человеке, по должности ответственном и просвещенном (напомнила высказывание В.А. Жуковского: «Просвещенность - ученость, сочетаемая с нравственностью»). Мой адресат имел ученую степень. Ответ И. Скачкова мне и изречение Жуковского разделяли чуть ли не два века. И ныне просвещенность, вероятно, ученость, не обременяющая себя нравственностью. Генеральный директор издательства «Московский рабочий» писал: «Мы обратились за поддержкой в ССП. Однако Союз писателей книгу Вашего мужа к изданию не рекомендует». Всего две фразы, а сколько открытий! Во-первых, кругом самостоятельное издательство побежало советоваться в Союз (?!). Нарушив закон, ССП вмешался в самостоятельность издательства. Невольно вспомнилось: «Когда нужен вор, его снимают с виселицы».

Это к вопросу о соблюдении закона.

Теперь о второй, не то что поразившей, а сразившей меня находке, сделанной в двух упомянутых фразах: оказывается, Ал. Соболев был в жизни только моим мужем! А не поэтом. Читайте: «...книгу Вашего мужа к изданию не рекомендует». Потому, наверно, что просто моему мужу легко отказать в выпуске книги. А поэту Ал. Соболеву несколько неудобно все же взять да и ляпнуть: «Книгу поэта Ал. Соболева, потрясшего мир своим произведением, печатать не рекомендует». Люди не поймут. И здесь хочешь - не хочешь, а заговоришь об этических нормах, беспорядочный язык ограничивающих. Что-то не приходилось мне ни читать, ни слышать словесные перлы вроде: «В центре Москвы установлен памятник мужу Натальи Николаевны». И хотя это и правда, но, упорядочив издавна и язык и мысли, люди говорят и пишут так. как принято, как подобает и приличествует описываемому факту: «Установлен памятник великому поэту Пушкину». И все согласны и с данью памяти поэту, и с характером информации о том. (Я далека от сравнения одаренности, понятно.)

Но. когда речь заходит об Ал. Соболеве, все морально-этические нормы и законы начинают «сбиваться с шага». Не захотелось И. Скачкову назвать Ал. Соболева поэтом. Чего-то здесь явно не хватает: просвещенности у главного директора издательства или таланта и заслуг литературных у автора знаменитого художественного произведения? Позиции Скачкова нетрудно найти оправдание: какой ты. Соболев, поэт, когда ты не член ССП. безбилетник?! Чем ты можешь подтвердить свою принадлежность к избранным господом Богом? Покажи справку, справку!!! Нет ее у тебя? Значит. ты и есть всего-то муж своей жены!.. Из этой логической цепочки вырастает сногсшибательный вывод: может быть, "Бухенвальдский набат" сочинил муж д р у г о й ж е н ы?!

И проснулось во мне чувство огромной вины: в самом деле, мой муж получил в «Московском рабочем» отказ. А не будь он моим мужем, а чьим-то еще, все выглядело бы по-другому?.. Вот такой неожиданный курбет!

Кому издательство возвращало рукопись с такой легкостью, с какой возвращают десятку, взятую взаймы? Автора не было в живых. Его многолетний труд возвращали мне - 73-летней одинокой вдове, по строгому счету — в никуда, на погибель. Ни рука, ни сердце у обрекающих труд поэта на безвестную смерть не дрогнули. После трех лет и четырех месяцев волокиты. Кстати сказать, из-за издательской проволочки утратило силу решение о дотировании издания рукописи. Так что мне, в мои семьдесят три, без помощи, без поддержки, предстояло начинать с нуля... Выполнимая задача, как считаете? И зазвучали вновь в моей голове слова завещания:

...Нам одно осталось, что бы ни случилось, биться, не сдаваться дьяволу на милость...

... если это надо, значит - выполнимо.

В бой, старушка! В путь, хотя «дорога - никуда: грязь пополам со льдом»... Не падай духом, хоть и настигает тебя, как безысходность, коллективный приговор «братьев-литераторов»: «Именем Союза советских писателей полувековой труд автора лучшей антифашистской, антивоенной песни “Бухенвальдский набат”, покорившей мир, подлежит уничтожению». Сперва отвергли как писателя тебя, Ал. Соболев, дошла очередь и до твоего творчества. «Ату его, ату!» - гремит победно, торжествующе, беспощадно... Среди ликования одних, гробового молчания других. Приглушенный реквием.

И свершалось сие действо в июле 1995 года...

А в августе того же года Ал. Соболеву, будь он жив, исполнилось бы 80 лет. Кроме меня решил отметить эту дату милейший Андрей Михайлович Турков. Он подготовил небольшую информацию и поручил мне связаться с редакцией (сам он почему-то это сделать не мог). Я передала его заметочку в газету «Труд», заодно проявила «самодеятельность»: предложила отметить юбилей поэта и публикацией его стихов. Так одно из лучших, забракованных «Советской Россией» стихотворений Ал. Соболева - «Русь» - увидело свет. «Литературная газета», напомню, отказалась рассказать о юбилее автора «Бухенвальдского набата».

С некоторым запозданием отозвалась на юбилей Ал. Соболева газета московской интеллигенции «Вечерний клуб», поместив большую, на треть полосы мою корреспонденцию, которую я назвала «Говорят, что я счастливый».

В промежутках между этими публикациями исполнилось девять лет со дня смерти Александра Владимировича. Я посчитала, что наступило самое время подвести некоторые итоги моих беспрерывных хлопот о будущем его многолетнего труда. Что же мне удалось сделать при постоянном встречном ветре? Кое-что. И не более. Зримые свидетельства моих трудов праведных расположила на столе. Окинула взглядом. Решила перечислить по порядку появления редких вспышек памяти о поэте Ал. Соболеве.

Иллюстрированный еженедельник «Неделя» за август-сентябрь 1988 г. Первое по моей инициативе воспоминание об Ал. Соболеве после двух лет со дня его смерти. Публикация двух, способных отлично представить поэта его стихотворений. Низкий поклон сотруднику «Недели» Андрею Мальгину, подготовившему небольшой материал о покойном поэте. Он охотно отозвался на мое предложение, он даже растрогал меня (и немножко, по-хорошему рассмешил), выписав мне гонорар за небольшое введение, которое подготовил сам. Вежливый, предупредительный до мелочей, он, как я поняла, захотел поддержать меня и материально... И поверьте, та небольшая сумма много дороже для меня, чем полученные позже гонорары. К маленькой сумме было приплюсовано большое душевное движение... Я это поняла и оценила.

Дальше я буду рассказывать о своих «победах» без соблюдения хронологии происходившего.

Вот диск-гигант «Берегите мир» с песнями на стихи Ал. Соболева и его стихами. Какой ценой он мне достался, я отчиталась без утайки, но с сокращениями.

Рядом лежит песенник-«тетрадочка» на стихи Ал. Соболева «Голуби мира», выпущенная в свет издательством «Советский композитор» в 1990 г.

Я об этом маленьком по объему песеннике еще не упоминала. Не хочу оставаться в долгу перед инструктором ЦК партии Моргуновым, потому что он к выходу песенника-«тетрадочки» руку приложил, в хорошем смысле слова. Поначалу издательство музыкальное встретило меня, как и прочие, «в штыки», хотя я пришла с уже изданными песнями на стихи Ал. Соболева, причем некоторые из них и звучали и переиздавались, были в репертуаре Ансамбля песни и пляски Советской Армии, популярнейшего в те времена исполнительского коллектива.

Мне надоело, я устала от беспричинных злобных отказов, немотивированных и наглых. Привыкнуть к рычаниям при упоминании имени Ал. Соболева и не умела, и не хотела. Позвонила так, для очистки совести, Моргунову. И о, диво! На этот раз партия в его лице, не иначе как прикинув, что с меня уже довольно и тычков и пинков, за меня заступилась. Стоило прозвучать звонку в издательство «Советский композитор» из ЦК, как меня срочно пожелал видеть сам глава издательства. Я предстала пред очами «бывалого бойца». Он проводил меня до двери из своего кабинета, обняв за плечи. Он заверил меня с улыбкой, что все будет в порядке. Так оно и получилось.

А партия нечаянно расписалась в своей причастности к «камнепадам» и «водопадам» в судьбе автора «Бухенвальдского набата». Хочу - «да», не хочу -«нет». Что хочу, то и ворочу!..

В апреле 1995 г. я предложила газете «Московская правда» стихи, подходящие к приближающемуся 50-летию Победы.

Леонид Залманович Гвоздев, сотрудник газеты, попросил меня показать стихи, что я очень охотно и сделала. Стихи произвели впечатление. Отвечало требованию и их название - «В День Победы». В последних числах апреля они красовались на полосе, даже наверху полосы, я бы сказала, хорошо поданные, броско. Но справа от стихов бледненьким курсивом было напечатано несколько слов, неважно, что не ярких, но зато каких красноречивых: они подтверждали полнейшую безвестность уже прочно забытого Ал. Соболева, так как газете пришлось представить автора по всей «форме», а именно доложить, что это замечательное стихотворение принадлежит перу не кого-нибудь, а автора «Бухенвальдского набата». Понятно, будь имя автора знаменитой песни на слуху, пояснения не понадобилось бы.

В 1990 г. страницу плюс разворот отвел поэзии Ал. Соболева детский иллюстрированный журнал «Пионер». Публикация озаглавлена была и лестно и обидно: «Слова народные...» Редакция не побоялась сказать правду: причиной безвестности поэта стала зависть. Упоминать в детском издании о пятой графе благоразумно не стали.

С благодарностью читаю и теперь их тогдашнее напутствие читателям: «Давайте же запомним и никогда более не забудем имя честного и скромного человека, мужественного поэта Александра Соболева». Я предоставила им право выбора стихов для публикации, чтобы они были доступны и детскому пониманию, чтобы детская душа могла соприкоснуться, могла побеседовать посредством четырех стихотворений с душой поэта, человека с ненасытной душой, обращенной добротой ко всем людям, независимо от возраста.

Передо мной альманах «Поэзия», № 56, выпущенный в 1990 г. издательством «Молодая гвардия». В нем три стихотворения Ал. Соболева. Это требует пояснения.

Незадолго до этого в газете «Литературная Россия» была помещена статья поэта Николая Старшинова, где он, вспоминая годы молодые, послевоенные, процитировал шуточное четверостишие, по его словам, принадлежащее Ал. Соболеву:

Колька, Юлька и Наум собралися в Эрзерум.

Колька с Юлькой ели вишни, ну, а Эмка - третий лишний.

Эмка - Наум Коржавин (Мандель), поэт известный. Думаю, что он не обидится, если я скажу - известный любителям поэзии, читающей публике, но не всем живущим. Его не популяризируют в России. Ал. Соболев в подробностях не рассказал мне, а я сама не спросила, к сожалению, как образовался в середине 40-х «квартет»: Юлия Друнина, Николай Старшинов, Наум Коржавин и Александр Соболев. Вскользь упомянул, что они встречались, иногда вместе проводили время. И приведенное Н. Старшиновым четверостишие - о нежных чувствах, питаемых Наумом к Юле. Меня очень удивило, что мой супруг ни разу не прочел мне этого «разоблачения» Наума. Мне были известны и сразу вспомнились четыре других строчки Соболева. Он прочел их Науму при мне - мы все работали в редакции газеты и радио завода №45.

На берегу печальных дум стоял взъерошенный Наум.

И вдаль глядел. А ветры дули и с горизонта Юльку сдули...

Это в связи с тем трудным для Наума фактом, что Юля отдавала предпочтение не ему, а Николаю Старшинову. Те, кто видел и помнит Наума Коржавина молодым, непременно улыбнутся: «взъерошенный» - это точно. Наум хотя и переживал свое поражение, но на «Сашку» не обиделся, посмеялись вместе.

Мы встретились с Николаем Старшиновым, тогда и познакомились, спустя пять лет после кончины Ал. Соболева. Он, я почувствовала, был как-то неоткрыт, не могу подобрать иного слова, хотя внешне очень приветлив. Мы обменялись презентами: он подарил мне недавно вышедший сборник стихов, я ему - грампластинку «Берегите мир». Книжки Ал. Соболева у меня не было, и равнозначного обмена не произошло. Николай Константинович, редактор упомянутого альманаха «Поэзия», любезно поместил в нем стихи товарища своей молодости, бывшего фронтовика, как и он сам. Я поблагодарила.

Погружаясь памятью в нескончаемые ураганы, качки, водовороты в судьбе Ал. Соболева, не берусь объяснить, почему разошлись пути-дороги друживших во время работы в заводской редакции Н. Коржавина и Ал. Соболева. «Т-танечка, а где Сашка?» - и вот уже стоит перед глазами человек, сотканный из стихов, созданный из стихов... Невозможный без стихов.

Но я возвращаюсь к публикациям, разложенным на столе. Андрей Михайлович Турков, не на шутку решивший извлечь Ал. Соболева из тьмы забвения. Его стараниями стихи «Скорей, скорее мне коня» и «Изгнание совести» - на поэтической странице «Литературной газеты», где я дважды получала отказ. На этой же странице - стихи Поженяна. Его портрет. Его знают читатели, никаких предисловий. А вот А.М. Турков, как я говорила, вынужден был «открывать» читателям в своем вступлении поэта, людям неведомого: автора «Бухенвальдского набата», который звучал не смолкая почти три десятка лет. Неведомого автора, которого хороший дядя вывел в мир за ручку.

Потому и проступают на фоне этой несомненной удачи - публикации в «Литературке» - контуры того цветка, который предназначен для нового букета с прежним названием «Ату его... Ату!..».

Вот еще одна публикация, посвященная Ал. Соболеву и осуществленная А.М. Турковым. Пусть в еженедельнике «Театр и сцена», но он в апреле 1994 г., накануне праздника Победы, напоминает людям о том, что в День Победы они обязательно услышат песню, которая жива и нужна всем и поныне, - «Бухенвальдский набат».

Держу в руках копию текста получасовой авторской радиопередачи Ал. Соболева. Организовал передачу, подготовил ее текст, подобрал стихи озабоченный, неутомимый А.М. Турков. Еще раз мое ему спасибо.

В конце 80-х годов (точной даты не помню) прозвучала по радио «Поэтическая тетрадь» (была такая передача) со стихами Ал. Соболева.

А теперь приглашаю заняться арифметикой, сложить, сосчитать: сколько же раз имя поэта Ал. Соболева и его стихи представали перед читающей или слушающей аудиторией? Получается пятнадцать. Вроде бы и неплохо. Но результат моментально становится жалким, если разделить эти самые пятнадцать... на девять лет. Наверно, многие подумают: а ничего-то - лучше? Согласна. И все-таки все мои «достижения» за девять лет можно назвать топтанием на месте, потому что они ни на миллиметр не приблизили меня к главной цели: изданию книг покойного поэта. За полтора года до кончины он написал строки, которые сами собой вспомнились мне десять лет спустя:

.. .Куда девается отвага?

Стеною предо мной гора, по ней не двинуться ни шага...

А Время требует: - Пора, иди, хоть вовсе нет дороги, преодолей и страх, и дрожь...

Вот и передо мною высилась отвесная стена вроде тибетского нагорья, в километр высотой... Страх за будущее трудов Ал. Соболева заставил меня к началу 1995 г. закончить вчерне эту вот книгу. Драматизм моего положения усугублялся одиночеством. Мне некому было вручить, умирая, все созданное поэтом, вручить с тем, чтобы знать: эти руки донесут поэзию и прозу Ал. Соболева до читателей. Побудить к тому должен будет, думалось мне тогда, и мой подробный рассказ о мученической жизни поэта.

Это мнилось отсрочкой от тех преследовавших мое воображение мусорных ящиков, поглощавших рукописи, от вероятности чего все у меня внутри сжималось... А может быть, больше, чем отсрочкой, - и спасением от них?..

Но судьба смилостивилась над творениями Ал. Соболева. Я не хочу ссылаться на поднадоевшее «рукописи не горят»... Просто судьбе, Богу было угодно, чтобы остались живы, дошли до людей строки, без которых, ссылаясь на Л.И. Тимофеева, не познакомились бы они с честным, правдивым, талантливым поэтом.

Предвижу: обвал негодования вызову на себя, признаваясь, что симпатизирую Анатолию Чубайсу. Каюсь: симпатия не бескорыстна, потому что Чубайс - инициатор и творец приватизации, в том числе и жилья, - сделал меня нежданно-негаданно владелицей квартиры, которую я могла в любой момент, как и любую частную собственность, превратить в деньги. Никаких сожалений, никаких сомнений не испытывала я, затеяв обмен моих «хором» на однокомнатную квартиру. По ценам тех лет разница в стоимости одно- и трех- комнатной квартир покрывала расходы на предстоящую оплату издания двух книг Ал. Соболева - сборника стихов : и романа. Несколько раньше я связалась с Еврейской культурной ассоциацией, и ее сотрудник помог мне осуществить обмен. ЕКА взялась и за издание рукописей Ал. Соболева.

Деловые отношения оформили договором с обозначением прав и обязанностей сторон, я вручила издателям полагающуюся сумму стоимости издания. По абсолютной неопытности допустила промах, конечно. И могла бы нажить кучу неприятностей, не пошли мне всемилостивейшая судьба, наверно за мое беспредельное желание сделать благое дело, встречу с отличным человеком, будущим редактором сборника стихов, Ириной Леонидовной Макаршиной, милой Ирочкой, умницей, немножко озорной и злой на язычок, неизменно приветливой, приятной в общении. Она годилась мне в дочки по возрасту, но уже имела двадцатилетний редакторский стаж (редактировала, работая в издательстве «Искусство», как рассказала с гордостью мне позже, книгу стихов Осипа Мандельштама). При всем ее чудесном ко мне отношении редактором она себя проявила не очень-то сговорчивым, но требовательным и, пожалуй, порой слишком горячим в отстаивании своей точки зрения. Я не отвечала на ее строгости ангельской уступчивостью. Когда речь заходила о поправках, покушающихся на смысл стиха, «сдвинуть с места» меня было почти невозможно. Тем более в угоду не необходимости, а вкусу. Мы ссорились, засыпали друг друга аргументами «за» и «против», горячились - без брани! Мы являли собой высший класс дипломатии в умении договариваться, сближать интересы, добиваясь лучшего звучания стихов Ал. Соболева, по нашим меркам, конечно. А он, я уже говорила, отличался иногда небрежностью в стихах, откладывая их доводку «на потом». Зная это, в редактировании поэзии Ал. Соболева обе мы свято придерживались объединяющего нас правила: «Не навреди!» И свое уважение к труду Ал. Соболева Ирина распространила на весь последующий выход книги. Это она, Ирочка, заставила сотрудников ЕКА раздобыть для книги очень хорошую бумагу. Это она, пользуясь давним добрым знакомством с выдающимся художником-оформителем книг В.В. Медведевым, упросила его, а он согласился - спасибо и нижайший поклон ему за уважение Ал. Соболева - приехать ко мне домой и лично отобрать весь необходимый материал для оформления, для лучшего вида будущего сборника. По его желанию были обработаны несколько любительских фотоснимков Ал. Соболева. Он согласился с моим желанием поместить в самом начале сборника фотографию поэта за самодельным столиком в саду у озёрского дома вместе с его «соавтором» - котом, который, стоило Александру Владимировичу сесть за стол, появлялся невесть откуда и садился рядом с листами бумаги... Сидел и «подсказывал» поэту стихотворные строки...

Это она, Ира, настояла на включении в поэтический сборник Ал. Соболева раздела «Кошкиниана» с моими рисунками - интерпретацией жизни поэта и его супруги посредством контурных изображений кошек, попадающих в разные комичные положения. «Кошкиниана» имела право стать частью книги Ал. Соболева, так как непосредственно касалась его персоны. И придавала книге своеобразное настроение.

...Вот уже семь лет, последние дни каждого уходящего года словно покрыты для меня траурным флёром: в память . об Ирочке, моем, увы, кратковременном друге, жертве тяжелого, неизлечимого недуга...

После продолжительного и подробного рассказа о жизни поэта Ал. Соболева пришло наконец время сообщить: первый и единственный сборник его стихов, названный «Бухенвальдский набат. Строки-арестанты» увидел свет спустя десять лет после смерти автора, без малого через 40 лет с той поры, как ставшая знаменитой антивоенная, антифашистская песня начала свое победное шествие по странам планеты Земля. За эти годы повзрослели и постарели два поколения людей. В середине 90-х наша страна жила, обретая и набирая силы демократических преобразований. О забитом поэте Ал. Соболеве, если бы не мои сверхусилия, вспоминали бы еще реже.

Поменявшие не убеждения, не моральные принципы, а одежду ближе к европейской, благополучно перекочевавшие в демократическую систему «опекуны» Ал. Соболева, пользуясь провозглашенными свободами, приступили, молча и незаметно, к «похоронам» и «Бухенвальдского набата». Песня, которой по ее нацеленности, общественно-политическому значению вообще не дано быть забытой, перестала звучать по радио, исполняться широко, как прежде. Создавалось впечатление, что от нее стали усиленно отучать людей. Молодые ее не знали, старшие помнили, но вроде бы не имели повода вспомнить лишний раз, кроме ежегодного Дня Победы, где замены ей не было.

Я говорю об этом потому, чтобы стало понятно отсутствие бурного интереса к сборнику стихов Ал. Соболева с названием лучшей песни в защиту мира. Именно бурного, каким он непременно был бы, появись сборник в 60-80-е годы.

Раскупалась книга вяло. Еврейская культурная ассоциация не выполнила пункта договора, который обязывал ЕКА вплотную заняться ее распространением, распространением книги, ею же изданной. А такая возможность была, ЕКА имела свои отделения в разных городах и областях страны. Спасая книгу, мне пришлось через Министерство культуры устроить львиную долю тиража в библиотеки.

Выходу сборника Ал. Соболева должна была сопутствовать хорошая реклама, о его появлении на прилавках магазинов обязано было рассказать радио, и не просто «зазываловкой», а умело сделанной информацией с упоминанием и песни, и ее автора. Вместо этого - замалчивание по накатанной дорожке. Сохраненные кадры - а их было засилье - уж никак не мечтали о новоявлении Ал. Соболева. Исключением стала еврейская радиостанция «Алэф». Она посвятила выходу сборника Ал. Соболева двадцатиминутную передачу. Примерно десять минут рассказывало о поэте и его книжке радио «Свобода». Обе передачи состоялись с подачи ЕКА.

Пресса оказалась щедрее. Сборник стихов Ал. Соболева заслужил четыре публикации, ему посвященные. Разные. По примеру птичек: «склюю» сначала вкусные зернышки. А к числу таких отношу публикацию в рекламной газете «Книжное обозрение». Автор статьи, сотрудник ЕКА В. Нахманович, поведал миру интригующие подробности жизни автора «Бухенвальдского набата», тепло рассказал о его творчестве, о трудной судьбе замалчиваемого писателя.

«Новая газета» (май 1997 г.) отвела выходу сборника стихов Ал. Соболева целую страницу под названием «Авторский вечер». Поместила в начале страницы портрет Ал. Соболева в солдатской форме - гимнастерке, пилотке. Справа от авторской врезки - четыре стихотворения поэта. Очевидно, это были те строки, которые вызвали у автора страницы Олега Хлебникова несколько недоуменных вопросов: «...почему... не печатали и всячески замалчивали вполне профессионально состоятельного поэта фронтового поколения, инвалида войны? При том, что главной темой для него была тема антивоенная? Неужели только пятый пункт анкеты не давал ему права - на взгляд властей предержащих и придерживающих - “бороться за мир” своими стихами?.. Или все-таки советская идеология сознавала все лукавство своих миролюбивых лозунгов и ей совершенно не нужен был поэт, который горячо и искренно их развивал?» О. Хлебников признается, что в поэзии Ал. Соболева есть вершины, пробивающие потолок признанного профессионализма.

Многие вопросы породила у меня статья названного человека, озаглавленная «Лишь только раз она Улановой была», в упомянутой газете. Каждому понятно, что я ждала реакцию «друзей» Ал. Соболева на выход его книги.

Ждать пришлось удивительно недолго: не успела еще толком высохнуть типографская краска в книжке, как уже раздался крик, который иначе как истошным, истерическим назвать невозможно. Я сразу подумала, уж не родной ли он, Владимир Приходько, брат тому вологодскому Оботурову, что забраковал и песню «Бухенвальдский набат», и рукопись сборника стихов Ал. Соболева. А это было и грубо и глупо.

В. Приходько оказался посноровистее. Он не стал мучить себя вопросом русского гения: «Найду ли краски и слова?» И то и другое черпал из подручного неиссякаемого источника - высасывал из пальца. Считал, приходится думать, что это гарантирует достоверность им сочиненному.

Именно из никем не контролируемого источника извлек он версию появления на свет Божий «Бухенвальдского набата». И выглядит она, по Приходько, так: жил-был некогда человек, у которого «никакого реального дела не было». Слово «реального» - курсивом. «Узнал» (неизвестно, где, и неизвестно, какими путями) об открытии мемориала «Бухенвальд». От нечего делать сочинил банальный, иного не умел, «стихотворный отклик». Отнес в «Правду», получил от ворот поворот. Подсунул поэтический брак Мурадели. Тот, не имея других «текстов слов»... Чего это вы споткнулись? «Текстов слов» - не по-русски? Зато по-приходьковски. Прошу не путать с «текстом дров» или с «текстом углов». Не понимаете, что это означает? Я тоже. Это знали кроме В. Приходько еще в редакции газеты «Московская правда». Но мы отвлеклись. Так вот, Мурадели, в мире чего не бывает, прельстился «стихотворным откликом» и, как говорят, положил его на музыку.

«Неожиданный бум» - это по В. Приходько. То есть шумиха. (Так он подменяет понятие «колоссальный успех».) «Кто-то выдвинул на Ленинскую премию» (массовое заблуждение). Очевидно, по этой уважительной причине «премия, естественно, не состоялась». В кавычках - авторские слова В. Приходько. Однако в конце своей версии Приходько признается: «Надо думать, что “Бухенвальдский набат” войдет в антологию песни» (?!).

Было у меня искушение этим и закончить рассказ о статье В. Приходько «Лишь раз она Улановой была», опубликованной в «Московской правде» 14 января 1997 г. Но в таком случае остался бы неразоблаченным наряду со злобной глупостью, клеветой еще и подлог, виновный в котором в свое время не был призван к ответу, не понес наказания. Не стесняясь, не заботясь о своей репутации (газеты тоже), пошел В. Приходько на то, что в карточной игре называется передергиванием, а в сводах законов - мошенничеством.

Вроде бы и незаметно, умолчал он в своей статье о пожизненной фронтовой инвалидности, да еще второй группы, Ал. Соболева. По существующим медицинским нормам - нетрудоспособности. «Освободив» героя своей статьи от инвалидности, он увидел то, что хотел, - молодого человека, у которого «никакого реального дела не было», то есть молодого бездельника. И хотя В. Приходько не знал Ал. Соболева лично, никогда с ним не встречался, почувствовал он себя приятно раскованным и дал полную волю исполнению одновременно двух желаний: и нарисовать автопортрет, и «разбомбить» явно несимпатичного ему автора «Бухенвальдского набата». Для уничтожения поэта Ал. Соболева, превращенного волей литературного обозревателя в человека без дел, в статье использован определенный набор слов. Для большего впечатления. Для выразительности. В. Приходько предупреждает: в его рассказе об Ал. Соболеве будет «снижен пафос» предисловия жены к сборнику стихов Ал. Соболева «Бухенвальдский набат. Строки-арестанты». Значит - эмоции в сторону, в ход хладнокровие, отчет в словах и поступках.

Собранные воедино слова, характеризующие Ал. Соболева, выстраиваются в цепочку с определенным настроем. Цитирую: «Был ранен, контужен, демобилизовался, работал на авиамоторном заводе. Притулился в многотиражке». Дальше непонятный временной провал, связанный со сменой времяпрепровождения. Цитирую: «...сочинял газетное, по-лугазетное...» Здесь у В. Приходько явный сбой: он верно забыл, что и сам «притулился» в газете не первого эшелона и всю жизнь поставлял для нее то самое «газетное, полугазетное», о чем отзывается с неприкрытым неодобрением. Цитирую далее: «Обивал пороги редакций». Откуда у В. Приходько эти порочащие Ал. Соболева сведения? Это секрет В. Приходько. Главное - «обивал», не имея дел. В один из праздных моментов, цитирую, «узнал об открытии мемориала в Бухенвальде с колоколом на башне». Я, каюсь, так и не поняла: мемориал с колоколом на башне или Бухенвальд с колоколом на башне? Далее литературный обозреватель опускает за ненадобностью чувства, охватившие Ал. Соболева при этом известии. Он просто так, от безделья, цитирую, «написал стихотворный отклик». Что было дальше, я уже сказала несколькими абзацами выше. Добавлю еще одну существенную цитату из В. Приходько, цель которой - свести к нулю значение «Бухенвальдского набата». Оказывается, это всего-то «текст слов», даже названия «стихи» недостойный, всего-то навсего, цитирую, «призывающий слушать поминальные колокола»... Лавры первооткрывателю - В. Приходько: остальные-то миллионы землян в своем самообмане приняли «Бухенвальдский набат» за нечто несравнимо значительное, важное, волнующее.

И до чего же предусмотрительно и осторожно вел себя В. Приходько (а с ним, необходимо не забывать, и «Московская правда», предоставившая ему место для публичного высказывания), когда тихо, крадучись, взял да и уполовинил название сборника стихов Ал. Соболева. Он утаил, не сомневаюсь, вполне сознательно слова «Строки-арестанты». В наименовании сборника они - плюс или минус автору? Ведь каждый, кто увидел бы два таких слова в заголовке книжки Ал. Соболева (на газетной полосе), обязательно захотел бы выяснить, по какой такой причине создатель «Бухенвальдского набата» так безрадостно, трагически называет свои сочинения, свою поэзию?

Так вот, вместо того чтобы давать читателям объяснения, не проще ли передернуть? Авось не догадаются!

Продолжая знакомить читателей со своим видением личности автора знаменитого произведения, В. Приходько опять сжульничал: он скрыл от читателей, как и почему лишился «притулившийся» в многотиражке Ал. Соболев даже и этого, судя по тону Приходько, презренного местечка. Поправлю литературного обозревателя, а с ним и газету «Московская правда», заполню тот самый временной пробел. Но прежде разъясню автору оскорбительной для Ал. Соболева статьи, а заодно и «Московской правде», что «востребован» и «притулился» пока еще не существуют как синонимы. Я это к тому, что мобилизованный после фронта на завод инвалид войны Соболев прежде проработал в инструментальном цехе, а позже решением парткома как журналист по профессии был востребован в многотиражку на место выбывшего в действующую армию ответственного секретаря. Но такой порядок вещей не подходил для образа «человека без реальных дел», задуманного и создаваемого В. Приходько. Старательно. Еще меньше отвечала образу бездельника и такая подробность из жизни будущего создателя «Бухенвальдского набата», как изгнание его из редакции многотиражки под предлогом сокращения должности в штате редакции. Во что обошлась эта распространенная разновидность завуалированного произвола инвалиду войны, я уже писала раньше: почти пять лет в госпиталях и больницах и почти полная утрата трудоспособности.

Продолжая лепить образ «человека без реального дела», В. Приходько без запальчивости, крепко держа себя в руках, договорился до того, что Ал. Соболев своим «Бухенвальдским набатом» нанес колоссальный ущерб человечеству. Песня, цитирую, «широко исполнялась, вписавшись в кампанию фальшивой “борьбы за мир”, под покровом которой наделали столько ядерных игрушек, что неизвестно, как от них избавиться». Заврался, зарапортовался литературный обозреватель. Он что, не выспался или контроль над собой потерял, когда назвал борьбу за мир, взяв ее в кавычки, фальшивой кампанией?!

В. Приходько струсил, схитрил, не указав адреса фальшивой борьбы за мир - СССР. Он промолчал на всякий случай, перестраховался, состорожничал: а вдруг коммунисты вернутся к власти?! Такую заботу о себе стоит ему простить, так как страх возможных репрессий травмирует психику не меньше, чем сами репрессии. Он сплоховал как журналист, назвав борьбу за мир кампанией. У кампании, как и у любого другого события, есть, должны быть временные рамки. У движения за мир во всем мире - тоже? И когда надлежит это фальшивое занятие прекратить? Рекомендаций по такому важному для человечества вопросу ни В. Приходько, ни «Московская правда» не дали.

Чтобы унизить еще сильнее, очернить автора «Бухенвальдского набата», бездельника, по мнению В. Приходько, субъекта без малейшего самолюбия, он пускается на вранье языком телеграфа. Цитирую: «В ССП не приняли. В ЦДЛ не пускали». Коротко, но не ясно, почему такое произошло. Не ясно? Ну и не надо. Но впечатление произвело. А это и требовалось, ради того и писалось.

Приходится опять опровергать лгуна. О том, как и почему с а м Ал. Соболев не вступил в ССП, я уже писала и здесь - в книге, и в предисловии к посмертному сборнику стихов. А насчет ЦДЛ... И мнилась В. Приходько сладостная для его глаз и «совести» картина: дверь в ЦДЛ со стороны улицы открывает некто, сочинивший лучшее антивоенное, антифашистское произведение, наверно, хочет войти. А его оттуда - взашей, взашей. Куда прешься?! И ликует, мысленно представляя себе подобную картину, литературный обозреватель «Московской правды»... Но не в том направлении скакала его клевета. Знай он Ал. Соболева хотя бы немножко, загодя понял бы: откуда взяться необходимости, которая погнала бы умного, с сатирической жилкой поэта в заведение, где он мог столкнуться и с «приходькоподобными»? Не лучше ли в лес, к реке, на берег озера, к чистому, нетронутому?.. Что и было в обычаях Ал. Соболева. Где он зачастую и черпал свое вдохновение.

Жаль, что без необходимых, вынужденных моих пояснений газетное-полугазетное вранье могло быть принято читателями за чистую монету.

«Исторические документы» такого пошиба, неразоблаченные, способные бросить тень на незапятнанное, чистое имя поэта Ал. Соболева, не имеют права на существование. Я обязана показать их мерзкую суть, перечеркнуть, изъять из истории.

А для этого придется рассказать и еще о некоторых особенностях литературных приемов, которыми ловко манипулировал В. Приходько. Очевидно, не зря криминалисты изучают разнообразные способы «работы» бандитов, воров и убийц.

Не то что прочел от корки до корки, но и изучил в заданном направлении сборник стихов Ал. Соболева литературный обозреватель В. Приходько. Приплюсовал мое предисловие и - за дело! В без малого трехстах стихотворениях сборника он выискал пять слов, больше не нашел, компрометирующих Ал. Соболева как человека (для опровержения сказанного мной в предисловии о мужестве, силе воли, способности на большую душевную отдачу поэта Ал. Соболева): «хандра», «горечь», «досада», «немота», «тоска». Повторяю: из без малого трехсот стихотворений. Надергал из разных стихов, где каждое слово отвечало своему месту и смыслу. Весь компромат собрал под одну крышу - слово «депрессия». Вот здесь и проявилась «честность» В. Приходько. Скажите, порядочно ли, можно ли спускать всех псов на больного человека, если он в одном из стихотворений с горечью, но как всегда искренно, восклицает:

Ах, не сложилась песня у меня сполна, вот она - депрессия - мутная волна...

Посочувствовать бы пожизненному инвалиду, а В. Приходько вдохновился на высмеивание охваченного недугом. Депрессия, утверждает он с видом знатока, «одолевалась банальностями» в стихах, а в жизни, тут В. Приходько подморгнул и его одолело хихиканье, «может быть, супружеской любовью?». Гы-гы-гы, хи-хи-хи-хи!..

Можно ли доверять литературному обозревателю, если во всем сборнике он не обнаружил ни одного стоящего стихотворения, ну хотя бы одной строки?! А В. Приходько не унывает: «Брали больше крокодильское» - еще одна, по Приходько, печатная дрянь. Вот так, походя, он пнул и всех тех, кто печатался в «Крокодиле». А ведь это - лучшие сатирики российские. Пойдешь дальше по этой тропочке, глядишь, и Крылова, даже Эзопа пнуть захочется: лиха беда начало...

Ни разу не назвал В. Приходько Ал. Соболева поэтом. И поделом ему, Соболеву. Кто он? Цитирую: «...безвестный автор текста слов, рифмующий "встаньте - Бухенвальде"». Нужного варианта рифмы в данном конкретном случае В. Приходько почему-то не подсказал. Зато я сразу пришла на помощь моему оскандалившемуся плохой рифмой супругу. Ну что стоило, прикинула я наивно, начать «Бухенвальдский набат» со слов, произносимых тихо, сладким шепотом: «Люди мира! Слушайте Вивальди!» Что за сим, как продолжать - неважно. Но какова рифма: «Вивальди - Бухенвальде»!

- Рифмуют по гласным, - развеяла редактор Ирина Макаршина мою неосведомленность. И литературного обозревателя В. Приходько тоже.

Радуясь, что у не имеющего реальных дел Ал. Соболева «денежный ручей был узок», В. Приходько опять опускает «лишнее»: тихо, незаметно умалчивает о том, что, не отбери государство у инвалида гонорар за миллионы грампластинок, ручей выглядел бы хорошей рекой. Но такова мера честности В. Приходько, а может быть, его необоримая тяга к сокращениям. Упомянув в одном месте статьи слово «эйфория», в другом - «фантасмагория», литературный обозреватель внушал, вталкивал в подкорку мысль о том, что писал он о бездельнике с постоянными болезненными состояниями. Я доказала, что он лгал. Он не сумел понять, что, возводя напраслину на автора «Бухенвальдского набата», он нарисовал свой собственный портрет, который в свете моих разоблачений выглядит отталкивающим. Если подобная работа была для него средством заработка, то в случае с Соболевым ему лучше было бы обратиться ко мне. Я оплатила бы ему отказ от лжи. Я спасла бы его от низости. Я помогла бы ему уклониться от искажения смысла доброго, лиричного стихотворения Ал. Соболева, написанного по факту внезапной смерти балерины кордебалета, скончавшейся от сердечного приступа, во сне. Она была талантлива, но так и не смогла доказать, что способна на большее. Ал. Соболев по-своему рассказал о ее смерти. Придумал сюжет. В. Приходько выдернул строчку, объявил с газетной полосы, что Ал. Соболев тоже неудачник. Глупо. «Быть раз Улановой», если судить по Приходько, Соболеву довелось. И не во сне, а наяву. И еще как! Породил «девятый вал» писательской зависти. Явным свидетельством которой и явился пасквиль В. Приходько.

И все-таки как посмел он так распоясаться, так оболгать автора «песни-эпохи»?! Он воспользовался наступившей свободой слова. Из «боевой амбразуры», то есть окна «Московской правды», он оповестил всех, кого мог, о том, что свобода слова без внутреннего, личного «цензора» у самого журналиста превращается во вседозволенность.

Заключительные пассажи В. Приходько я нарочно приберегла напоследок. Для полноты впечатления. Судите сами, сколько благородства, сколько журналистской этики в его выражениях в адрес Ал. Соболева: «Потом пришла старость» (в подтексте - так тебе и надо!); «Потом пришла смерть». И ни слова сожаления, как будто преставился Гитлер или Сталин.

А в самом конце - вывод литературного обозревателя, вывод потрясающий. Цитирую: «Возможно, найдутся читатели, которым скромная муза Соболева будет симпатична». Но позвольте: он же не поэт?! Он и писать-то не умеет, ну там банальное, газетное и прочая несостоятельность поэтическая. Какая муза, если он не поэт?!

Можно и иначе посмотреть на выступление В. Приходько об Ал. Соболеве. По аналогии с басней «Дубина», написанной Соболевым в 1965 г. по другому поводу.

«Эх, хороша», - взыграла сила дурака, а у него была крепка рука:

дубиной он взмахнул над головой -

полкрыши враз долой!

Сейчас всем будет жарко!

...Одним ударом уложил овчарку... и т.д.

Мораль:

Дубина не страшна, пока орудием не стала дурака...

Я учла скромненький тираж «Московской правды» в масштабах страны, тем паче - планеты, сопоставила его с миллионами и миллионами почитателей «Бухенвальдского набата», и выступление В. Приходько, не знаю на кого рассчитанное, сразу представилось мне жалким проявлением бессильной озлобленности. И намерение призвать клеветника к ответу через суд отпало само собой, его заслонили заботы более важные, не терпящие промедления: в моих руках еще находилась неизданной рукопись романа Ал. Соболева «Ефим Сегал, контуженый сержант». А было мне 75 годочков от роду с гипертонией в придачу, при полном одиночестве... Ну, допустим, наказала бы я пасквилянта, пережив многие месяцы судебной тяжбы, измотала бы нервы. Тем временем издание романа не стронулось бы с места ни на шаг. Так что о выборе, о предпочтении тут помышлять не приходилось.

Но «беда не приходит одна». Неожиданные осложнения появились после смерти Ирины Макаршиной. В Еврейской культурной ассоциации не стало редактора, а новым, открыла я с удивлением, обзаводиться они не спешили. Со значительными материальными потерями вынуждена была я расторгнуть договор с ЕКА на издание романа.

То, что произошло потом, пусть я покажусь суеверной, на мой взгляд, не обошлось без милости Бога и доброго знака судьбы.

Я предложила роман независимому издательству «ПИК». Привыкшая к отказам и грубости, всегда готовая к обороне, к наступлению, я вдруг попала в самую доброжелательную обстановку. Роман был принят к изданию. Меня, когда я приходила, встречали улыбкой, радушно предлагали чашечку чая. Но больше всего согревало меня уважение к творчеству, личности моего покойного супруга, заклеванного поэта. Совместная работа над подготовкой рукописи к изданию проходила при непосредственном участии исполнительного директора издательства Людмилы Александровны Рекемчук, главного редактора художественной литературы Георгия Михайловича Садовникова. Георгий Михайлович не ограничился вступлением, небольшим предисловием к роману - «От издателя». Молча, без разного рода деклараций и реляций, тактично, умно и уместно, он по-хорошему приложил руку к той самой художественной шлифовке романа, которую не успел сделать автор. Он поступил в лучших традициях отечественной литературы и культуры. С добрым напутствием и добрыми пожеланиями обретенных друзей, «Ефим Сегал, контуженый сержант» в конце 1999 г. вступил в большой мир.

Я не склонна верить тому, что его не заметили из-за скромных достоинств. Те, кто прочитал его, мои знакомые, не в угоду мне, высоко оценили роман, восхищались его честностью, правдивостью, оригинальными суждениями и выводами автора по самым разным затронутым им вопросам. Но пресса, электронные СМИ, регулярно оповещающие читателей о выходе многих новых книг, его или «не заметили», или отмолчались. Реклама отсутствовала полностью. И все-таки я радовалась. Радовалась и радуюсь, держа в руках не рукописи с неизвестной судьбой, а хорошо изданные, мастерски оформленные две книги: и сборник стихов, и роман. Они живы, они находятся у людей. Они, слава Всевышнему, не погибли безвозвратно, не сгинули бесследно. И каждый, кто возьмет их в руки, встретится, как сказал Л.И. Тимофеев, с хорошим человеком, их автором. Но больно и горько до слез, что умер поэт Ал. Соболев оскорбленным, обобранным, с безмерной, угнетающей тревогой за свой полувековой литературный труд, что при жизни его лишили законнейшего права увидеть свои сочинения дошедшими до читателей, взять в руки изданными поэзию и прозу, строки, которые он назвал «души напевами, из сердца соками», где «каждая строчка звучит как мятеж и каждое слово пронизано светом».

Кто должен ответить, ответит ли когда-нибудь за строки, вырвавшиеся у автора «Бухенвальдского набата» за несколько месяцев до смерти, за то, что он так страшно подытожил свою жизнь под гнетом коммунистической тоталитарной системы.

...Тихим пасмурным февральским днем 1985 г. мы - он и я - шли по одной из аллей Измайловского лесопарка, обычному маршруту наших прогулок. По обе стороны неширокой аллеи - высокие тонкие стволы берез, темнозеленый подлесок из молодых елочек с шапками снега на изогнутых под его тяжестью ветвях, чистой белизны только выпавший снег... Зачарованное безмолвие. Лес словно замер, неподвижный, притихший... Мне почудилось вдруг, что очутились мы где-то далеко-далеко от города, от жилья вообще... И вокруг - сказочный лес. Само представление о времени словно неощутимо сместилось... «Настоящее царство Берендеево», - я произнесла это просто так, под впечатлением окружающей нас волшебной красоты. Мой спутник промолчал. Я не удивилась. Мы очень долго и согласно прожили вместе, наши мысли и оценки зачастую совпадали, и вовсе не обязательно было подтверждать это вслух. Вот и на этот раз я отнеслась к его молчанию как к согласию. Молча мы прошли еще несколько минут, любуясь, как мне думалось, «владениями царя Берендея»... И вдруг, среди глубокой тишины, негромко, вроде бы сдержанно, прозвучал трагический экспромт, выстраданные поэтические строки, может быть жалоба, которую он доверил только мне, может быть усиленная болезнью усталость от борьбы, изматывающей и безрезультатной, от неуходящей черной тучи, омрачавшей жизнь поэта.

Средь царства Берендеева, средь шума городского, везде я слышу: «Бей его!», всегда я слышу: «Бей его, создание евреево, такого и сякого!»

Вот что носил поэт постоянно в сердце, в душе. Не правда ли, подходящие, можно сказать, исповедальные строки из уст человека, создавшего непревзойденную антифашистскую песню?! И все, что мною сказано в этой книге, собрал он за год с небольшим до смерти в нескольких строках. Он по-своему «завизировал» мой подробный рассказ о нем, удостоверил мою правдивость.

Произнеся эти строки, он почему-то усмехнулся... Скорее всего, сам себя укорил за нечаянно высказанную слабость, так ему несвойственную, заговорила природная гордость...

А я?.. Если меня ударил бы кто-то сильно и больно в незащищенную грудь... И некому защитить... Я хваталась за волю, за самообладание... Словно стиснутое, сердце замерло, болезненно сжалось.

♦ ♦ ♦

Я дописываю последние строки книги в середине 2005 г.

В интервале между выходом сборника стихов и романа имя поэта Ал. Соболева удостоено чести быть занесенным в Еврейскую энциклопедию. Другие российские справочники, общие и специальные, умолчали как о «Бухенвальдском набате», песне-эпохе, так и о ее создателе. Будь иначе, я если не прямым обращением ко мне, то из чужих уст узнала бы об этом. Рада буду ошибиться.

Закончив с изданием поэзии и прозы поэта Ал. Соболева, я попыталась оставить жить среди соотечественников его авторскую песню «Навечно с живыми» (стихи опубликованы в сборнике «Строки-арестанты»). Первое и единственное исполнение состоялось по радио в ноябре 1983 г. С грифом «для разового использования», вероятно, хотя по содержанию песня эта имеет право звучать до той поры, пока в России будут отмечать День Победы. И не только. Вот ее начало:

От старших и до новых поколений внимай, внимай, народ родной земли, мы не погибли на полях сражений: на марше ураганных наступлений с Победой мы в бессмертие вошли...

И окончание:

Плечом к плечу, в ночи и на рассвете, глаза мы не смыкаем на часах,

чтоб похоронок не было на свете,

чтоб мир не омрачился на планете, чтоб солнце не померкло в небесах.

Возможно, присутствие автора и помогло бы песне занять достойное место в жизни страны. Возможно. Мои усилия пока что не увенчались успехом.

Смогу ли извлечь из небытия еще одну отличную песню на стихи Ал. Соболева - «Вечная слава»? Не знаю. Надежды мало, хотя у песни доброе прошлое. Музыку написал Владислав Букин. Не ошибусь, если назову ее творческой удачей композитора. Это песня-реквием. Ее исполнял Ансамбль песни и пляски Советской Армии. Торжественно, величаво неслись к людям слова поминальной песни во славу солдат-победителей. О том, что ее с полным правом следует считать одним из тех произведений, о которых говорят «к месту и ко времени», свидетельствует такой факт: в 1970 и 1971 гг. (или в 1971 и 1972 гг.) она звучала сразу же по окончании «Минуты молчания». Текст, предваряющий «Минуту молчания», посвященный бессмертному подвигу народа-победителя, завершался словами: «Вечная слава!». Затем наступала Минута молчания. А по ее истечении тишину разрывал мощный мужской хор Ансамбля песни и пляски Советской Армии: «Вечная слава погибшим бойцам, братьям отважным, героям-отцам, мир на Земле защитившим в боях, память о них, память о них не померкнет в веках...»

Яркое солнце, поля и цветы, радостный труд, и любовь, и мечты наши бойцы отстояли для нас жизнью своей, кровью своей в тот решительный час... и т.д.

В каком напрочь забытом уголке фонотеки пребывает, если еще не размагничено, это достойное жизни произведение, которое, можно сказать с уверенностью, способно пробудить в душе каждого добрые, высокие чувства? Только «без царя в голове» и можно относить такие песни к разряду устарелых, отживших.

Мне осталось попытаться вернуть и эту песню в мир, к людям. Тем более что она вышла в свет на посмертном диске Ал. Соболева фирмы «Мелодия», о чем я рассказала выше. Почему она перестала звучать после «Минуты молчания»? Ее съела с эфира такая прожорливая и бесстыдная особь, имя которой зависть. Мало того что у этого Соболева «Бухенвальдский набат», он еще и в «Минуту молчания» «залез»!.. А ну, ату его, ату!.. Выбросили «Вечную славу» из эфира и вздохнули с облегчением: еще один камушек положили в стену забвения Ал. Соболева. Приятно. Правда, ни у кого из деятелей культуры страны не нашлось чем заменить «Вечную славу». Ну и что?.. Велика беда! А классики зачем? У них предостаточно подходящей минорной инструментальной музыки. Паузы в эфире не будет наверняка.

В начале 90-х годов я позвонила на Российское радио. Структура этой организации за минувшие годы изменилась, и я не могу назвать имени сотрудника музыкальной (или какой-то иной редакции), который объявил мне, что ни в записях 1970-го, ни 1971 г. «Вечная слава» после «Минуты молчания» не звучала... На суд людской остаются две версии: либо я все напридумывала, либо запись песни тоже стерта. Понимаю, что мое следующее заявление не очень-то убедительно, но в 1971 г. День Победы отмечали мы в санатории «Одесса». Там и слушали «Вечную славу» после «Минуты молчания». Упрекнуть нас обоих в придумке?

Право, примеров всесторонней дискриминации Ал. Соболева я привела в этой книжке предостаточно, и сообщать новые, ей-Богу, нет надобности.

И пришлось мне на исходе 2001 года сделать очередной безрадостный вывод: выход в свет небольшими тиражами книг Ал. Соболева без активной рекламы не изменил отношения к нему в России как к литератору, не пробудил интереса. В самом деле, перед читателями среди множества разных изданий на книжных прилавках некоторых магазинов предстали вдруг книги какого-то Александра Соболева, которого они знать не знали, о котором никогда ничего не слыхали. Пришло новое поколение людей, оно уже не застало прежней фантастической популярности «Бухенвальдского набата». Промолчали о новоявлении автора «Бухенвальдского набата» и радио и телевидение. Забвение поэта Ал. Соболева продолжалось.

Вернуть его как литератора в жизнь общества следовало бы действиями, заметными для всех. То могло быть посмертное награждение поэта за заслуги перед страной, перед людьми мира. Самой зримой мерой благодарности поэту могло стать увековечение памяти о самом «Бухенвальдском набате». Знаки внимания к выброшенному из истории поэту должны были исходить из высших эшелонов, но уже новой, демократической власти. А посему...

В марте 2002 г. я обратилась с письмом к президенту России Владимиру Владимировичу Путину. Это был многократно ужатый конспект данной книги. Перечислила заслуги поэта, выделила слова о его пожизненной фронтовой инвалидности. Особо подчеркнула, что он первым и единственным среди литераторов страны призвал народы планеты к запрету ядерного оружия. «Незамеченные» заслуги, никаких наград. Не по праву жены поэта, но скорее в согласии с личным гражданским долгом, я изложила в письме предложение-ходатайство об установке в Парке Победы на Поклонной горе плиты с текстом «Бухенвальдского набата». Слова стихотворения служили бы постоянным напоминанием людям и нынешнего и грядущих поколений об их главной, насущнейшей задаче - сохранении и упрочении всеобщего мира, являлись бы предупреждением об угрозе ядерной катастрофы, все еще висящей над общим домом всех народов - планетой Земля. Польза от такого общения с антивоенными, антифашистскими призывами - бесценная, затраты на памятное сооружение - пустяшные.

Было бы и смешно и глупо тешить себя надеждой, что президент отложит все свои дела и примется за изучение моего послания. Некоторые подробности его предназначались тому, как я полагала, лицу, что все-таки доложит о нем главе государства. И международное значение «Бухенвальдского набата», и его роль в антивоенном движении позволяли так думать. Признаюсь, ошибалась.

Только четвертое мое письмо президенту В.В. Путину (март 2005 г.) попало в его администрацию. Вероятнее всего потому, что было оно четвертым.

Предстояло отвадить меня от бесперспективных занятий. А для достижения цели все средства хороши. Вопрос об увековечении памяти поэта Ал. Соболева и его прославленном творении администрация президента поручила решить Московской городской думе. Ее обязали выставить окончательную оценку произведению с почти полувековым международным признанием.

Открывая конверт с ответом Московской городской думы, я почему-то вспомнила восторженный отзыв Константина Федина, помните: «За один “Бухенвальдский набат” я поставил бы поэту памятник при жизни!» Восемнадцать членов Комиссии по монументальному искусству, принимавшие «переэкзаменовку» у «Бухенвальдского набата», продемонстрировали сверхтребовательность. То ли забыв, то ли проигнорировав давно сложившееся чрезвычайно высокое мнение о песне у многих миллионов людей и в своей стране и за рубежом, они единогласно отклонили мое предложение - ходатайство об установке плиты с текстом «Бухенвальдского набата» в парке мемориального комплекса на Поклонной горе.

Чем же все-таки руководствовалась названная Комиссия, когда так сурово отнеслась к известной антивоенной антифашистской песне? Уже свершившимся актом. Оказывается память об Ал. Соболеве, цитирую обоснование решения Комиссии: «достойно увековечена»... Что по мнению Комиссии означает «достойно»? Цитирую дальше: «...размещением в Центральном музее Великой отечественной войны 1941-1945 годов материалов о создателе песни». Понятию «размещение» здесь обязательно уточнение: с 1995 г., когда я передала в дар музею несколько документов о поэте Ал. Соболеве, по 2005 г. они ни разу не экспонировались: не совпадали с планами работы музея. Пребывают в его хранилищах тихо, неприметно, для людей неведомо, в духе такого знакомого, такого привычного замалчивания.

* * *

На одной лестничной площадке со мной живет старушка, вдова участника ВОВ. Обе мы занимаем однокомнатные квартиры. В один день обеим приносят пенсии. Квартира ее обставлена так же бедно, как и у меня, пожалуй, у нее шкафы покрасивее. Кухни у нее и у меня без гарнитуров, равно как и жилые комнаты. Одеты мы одинаково бедно. Жизнь ее, так же как и мою, никогда не разнообразят телефонные звонки из каких-либо организаций, учреждений. Обе мы «списаны» с корабля жизни и истории, назовите, как хотите. Она относится к такому положению с безропотной покорностью, ограничила свое тихое скольжение в могилу незатейливыми бытовыми заботами. Так, а не иначе, не интереснее ее заставляет и меня пребывать на этом свете оставшиеся месяцы (вряд ли годы!) черствое окружение, именуемое демократическим обществом в российском исполнении. Внешний рисунок нашей жизни - моей и старушки-соседки - подобен. Она и я, обе никому не нужны. Никому до нас нет дела. Уравнены. Это - отголосок знака равенства, поставленного между нашими мужьями еще коммунистами. Замечу, что муж соседки «бухенвальдских набатов» не сочинял, полмиллиона рублей заработанных денег казна у него не конфисковала. В отличие от обобранного Ал. Соболева.

Угнетает ли меня мое положение, заставляет ли суетиться, нервничать? Нет. Не зря прожила я 40 лет с человеком и талантливым и мудрым, который сам знал и меня научил видеть, познавать истинные ценности.

Отвергнутый коммунистической властью, оскорбленный, унижаемый, он, напомню, полушутливо, с иронией мудрого написал:

Все-таки я радуюсь итогу:

двигаюсь, страдаю и дышу.

Разве это мало? Слава Богу!..

Никто не знает, как безмерно я богата, как горда: ведь это мне и не раз были сказаны продиктованные заботой обо мне, если суждено будет остаться одной, слова как продолжение земной любви: «Я всегда буду с тобой моими стихами». Наша неубывающая духовная близость дает мне силы жить и действовать.

...двигаюсь, страдаю и дышу.

Разве это мало? Слава Богу!

И хочется улыбнуться. И легче на душе. Никто, ничто и никогда, кроме моей смерти, не может прервать наш вечный разговор.

...Разве это мало? Слава Богу!

Я становлюсь бодрее, спокойнее, когда вспоминаю смысл и тон поддерживающих меня слов.

...Разве это мало? Слава Богу!

* * *

Я писала эту книгу искренно, честно. С болью и горечью. С надеждой быть услышанной. Чистосердечные дары принято сопровождать цветами. Вот я и предлагаю для обозрения самосоставившийся букет «Ату его, жида, ату!..».

Смотрится?..