В здоровом теле...

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ, римский сенатор

КАСТОР, его секретарь

СЕРВИЛИЙ и ПОМПОНИЯ, его друзья

ПАЛЕМНОН, верховный жрец Исиды

ЭГЛА и АРСИНОЯ, жрицы

ДАМАС и ФАБИАНА, хранители храма

ВИБИЙ, НИГЕЛЛО и ИППОЛИТ, богатые верующие

Байи, 798 год ab urbe condita

(45 год новой эры, лето)

Караван остановился близ Баули, и Публий Аврелий Стаций, потягиваясь, сошел с хозяйской повозки. Пока нубийцы собирали легкие носилки, сенатор подошел к краю дороги, чтобы еще раз полюбоваться портом Байи во всем его великолепии.

Байи, обитель всех наслаждений, в чьих чудодейственных термах сочетались самые изысканные удовольствия тела и духа. Байи, жемчужина моря, где старики молодели, юноши становились женоподобными, а девы недолго оставались таковыми. Байи, рай для охотников за женщинами, откуда прекрасные матроны возвращались исцеленными телом и с раненым сердцем…

Волшебная, идеально круглая бухта, колоннады, нависающие над морем, огромные купола термальных залов, цветущие сады, роскошные резиденции великих мужей Рима, и первая среди них — императорская. Все это делало Байи самым прекрасным и самым знаменитым курортом империи.

Возвращение сюда всегда было радостью для сенатора, хотя, как утверждала его подруга Помпония, в последние годы здешнее общество несколько опошлилось из-за обилия нуворишей сомнительного происхождения, чье воспитание оставляло желать лучшего. Впрочем, утонченность и культура не всегда соседствуют с туго набитым кошельком, и наоборот, — размышлял патриций, — а Рим остро нуждался в свежей крови, чтобы укрепить аристократическую верхушку, находившуюся в полном упадке.

Аврелий поймал себя на улыбке, думая о старой подруге, которая его ждала. Что-то она придумает на этот раз, чтобы оживить сезон? В прошлом году была большая ночная фиеста на воде, с гостями, переодетыми в нереид, тритонов и сирен...

— Я отправил часть мулов грузиться на корабль до Питекузы, — сообщил в этот момент секретарь Кастор.

Аврелий кивнул. Хотя он и был рад окунуться в бурную светскую жизнь знаменитого курорта, ему хотелось и немного отдохнуть, поэтому он собирался чередовать купания и пиры с короткими уединениями в своей резиденции на острове Питекуза, где, имея в услужении всего около тридцати слуг, он мог наслаждаться относительным одиночеством.

— Полагаю, первые несколько дней ты будешь гостем Помпонии и Сервилия, — сказал вольноотпущенник.

— Конечно, Кастор. Слугам нужно время, чтобы прибраться на вилле и привести в порядок мой гардероб. И кстати, предупреждаю, я велел составить опись всей моей летней одежды, на тот случай, если ты, по своему обыкновению, вознамеришься припрятать пару-тройку вещей, — уточнил Аврелий, прекрасно зная склонность грека присваивать чужое. — А теперь пошли раба предупредить, что мы скоро прибудем, и помоги мне надеть другую тунику. Та, что на мне, уже вся взмокла от пота.

— Мы потеряли слишком много влаги, господин. Необходимо восстановить равновесие телесных соков, иначе мы можем пасть замертво в любой момент, — с испуганным видом заявил слуга.

Аврелий фыркнул. Было очевидно, что Кастора мучает жажда, и уж точно не жажда воды.

— Ты уже осушил кувшин сетинского в Литерне и две чаши ульбанского в Кумах… — заметил он.

— Вот именно! Чтобы их переварить, нужно легкое винцо. Вот, я уже приготовил, выпей и ты немного! — пригласил вольноотпущенник, щедро наливая из хозяйского кувшина, который всю дорогу хранили между двумя плитами льда. — Я отвезу багаж на виллу и присоединюсь к тебе. Не против, если я допью вино? Ты-то почти на месте, а мне еще идти и идти…

Патриций с досадой на него посмотрел. Его вилла находилась на отроге между Байями и Лукринским озером, а вилла Помпонии располагалась прямо у главного термального комплекса города, чтобы матрона, удобно устроившись на своей террасе, могла наблюдать за снующими туда-сюда клиентами, а затем с должной компетентностью комментировать богатство их нарядов, состояние здоровья и возможные сомнительные связи.

— Тебе всего-то полмили лишних пройти, — заметил Аврелий своему секретарю.

— Зато в гору! Идем, дай я помогу тебе с чистой туникой… эй, ты и впрямь хочешь надеть эту? — спросил Кастор, указывая на скромную тунику песочного цвета, выбранную сенатором. — Матроне Помпонии будет приятнее, если ты наденешь ту, что она тебе подарила, с пурпурным фризом, вышитым летящими лебедями!

— Но они похожи на гусей… — слабо возразил патриций, уже смирившись с тем, что придется пожертвовать своим изысканным вкусом, лишь бы порадовать старую подругу.

Вскоре сенатор, облаченный в порхающих лебедей, въехал в город под приветственные крики толпы мальчишек, охотившихся за горстью монет.

Повозка остановилась у дома Помпонии. Странно, но у дверей его ждали не привратник и не управляющий, а сам всадник Тит Сервилий.

— О, Аврелий, слава богам, ты здесь, — воскликнул тот, взволнованно идя ему навстречу. — Столько всего случилось, если бы ты знал! Не удивляйся, если заметишь некоторые небольшие изменения…

Но предупреждение запоздало. Пройдя быстрым шагом фауции, сенатор застыл как вкопанный на пороге атрия, ошеломленно уставившись на две колоссальные черные статуи с собачьими головами, нависавшие над ним. По бокам от чудовищ несколько огромных бабуинов из розового гранита угрожающе взирали на него, а на дальней стене во всей своей мощи возвышалось изображение рогатой Богини, богато одетой в белый лен и украшенной драгоценными камнями.

— У вас гостит фараон? — с сарказмом спросил Аврелий, пока его друг с покорностью разводил руками.

— Хуже, Аврелий, хуже, — вздохнул Сервилий. — Моя жена обратилась в культ Исиды!

— Не может быть! — простонал патриций, уже предвидя, в какие неприятности вляпается благочестивая, набожная, да к тому же еще и египтизированная Помпония.

— Увы, ее здорово зацепило! Участвует во всех службах, лично меняет мантию на статуе и постится каждые нундины!

— Помпония постится? — недоверчиво переспросил Аврелий. Положение, должно быть, серьезное, если пышная матрона, славившаяся своей ненасытной прожорливостью, воздерживается от лакомств и изысканных блюд…

— Да, и требует, чтобы я делал то же самое! — возмущенно запротестовал Сервилий, трогая свой необъятный живот.

— Бедный мой друг, — сказал Аврелий, сочувствуя доброму всаднику, который в гастрономии разбирался куда лучше, чем в делах.

— К тому же, у меня на вилле ежедневно толпятся адепты культа, сборище фанатиков, пропахших ладаном и способных рассказывать самые невероятные байки… а вот и они! Являются всегда вовремя, после каждого обряда, готовые пить и есть за мой счет. Ты не представляешь, сколько еды эти мнимые постники умудряются сожрать за один присест!

— Аврелий, дорогой Аврелий! — подбежала к нему Помпония, восторженно размахивая руками. — У меня столько новостей… представь, сегодня я была свидетельницей чуда!

— Статуя Исиды в храме источала кровавые слезы! — с видимым волнением объяснил молодой человек, следовавший за ней.

— Выборы на носу? — язвительно спросил Аврелий, тут же заслужив косой взгляд от мужчины в белых одеждах, возглавлявшего процессию.

За ним две весьма миловидные девушки, с обнаженными плечами и телами, затянутыми в лен с исидическим узлом на талии, одарили сенатора ослепительной улыбкой.

— Это Палемнон, верховный жрец.

— Рад знакомству, — сказал Аврелий, силясь казаться искренним. — Позволь мне пожертвовать несколько амфор моего сетинского вина в подвалы храма, — добавил он, чтобы угодить старой подруге, которая, казалось, очень высоко ценила жреца.

— Спасибо, сенатор. А ты прими в дар этот могущественный амулет, способный уберечь тебя от дорожных происшествий, — ответил жрец, снимая с шеи бирюзового скарабея.

— Красиво. А что означает иероглифическая надпись? — с любопытством спросил сенатор.

— Это благословенная молитва, испрашивающая защиты Собека, Бога-Крокодила, — с некоторой надменностью уточнил жрец.

Обмен любезностями был прерван Помпонией, которой не терпелось закончить представления.

— Вот Дамас, хранитель святилища, с его женой Фабианой. А это жрицы Эгла и Арсиноя, которым поручено омывать и причесывать изваяние Богини, — сказала она, подталкивая вперед двух девушек.

«У Исиды были и свои приятные стороны», — подумал сенатор, оценивая изящество девушек, которые смотрели на него с нескрываемым интересом. Однако не все, должно быть, разделяли его мнение, потому что при виде обильно обнаженных тел жриц жена хранителя — матрона весьма сурового вида — еще плотнее закуталась в свою скромную тунику и скривила губы в знак неодобрения.

— Вибий, Нигелло и Ипполит, самые ревностные последователи Богини, — представила Помпония.

Последний из них, Ипполит, тот самый юноша, что с таким жаром поведал об истекающей слезами статуе, тут же поспешил пригласить сенатора посетить храм.

— С величайшей радостью. К сожалению, неотложные дела не позволяют мне… — попытался было уклониться Аврелий, но Помпония решительно его прервала, заверив всех в его непременном присутствии на завтрашних церемониях. Это послужило сигналом к атаке: патриция немедленно засыпали непрошеными сведениями о молитвах, новенах, медитациях и невыразимых мистических экстазах.

Аврелий в отчаянии огляделся по сторонам, пока не заметил острый профиль Кастора, который, вернувшись с виллы на горе, подавал ему знаки из-за занавесок таблиния. Сенатор поспешил к нему, радуясь возможности уклониться от не слишком желанной беседы.

— Ты думаешь спать на обычном ложе, господин, или на эту ночь мне раздобыть тебе саркофаг? — поддразнил его секретарь.

— Боги Олимпа! — воскликнул сенатор, схватившись за голову, и направился в свои покои. — Даже самый наивный ребенок не поверит в эту гору чепухи! Этот Вибий твердит, что Исида исцелила его от смертельной заразы, Нигелло слышит голос Богини во время медитаций, а Ипполит и вовсе намекает, что насладился ее благосклонностью!

— Это еще не все, господин. Слуги рассказали мне, что жена одного претора после многих лет полного бесплодия смогла зачать благодаря всего одной ночи молитв, — сообщил Кастор, не скрывая своего недоумения.

— Вздор! — покачал головой Аврелий. — К сожалению, Помпония слепо верит словам своих единоверцев и смертельно обидится, если мы их опровергнем. Однако, к нашему счастью, религиозные увлечения нашей подруги недолговечны. Нужно лишь найти способ ее отговорить. Немедленно собери сведения об этой кучке экзальтированных, Кастор, и в первую очередь о верховном жреце, который кажется мне весьма сомнительным типом.

— Что за мерзкая рожа, с этими выпученными глазами. Золотое ожерелье, что он на себя нацепил, делает его похожим на быка в ярме. Нет ли у тебя для меня поручения поинтереснее? — спросил вольноотпущенник.

— Расследуй беременность жены претора и болезнь Вибия. И то, и другое довольно сомнительно.

— А что, если я начну со жриц? — с готовностью предложил Кастор. — Уверен, они хранительницы тайных знаний, и чтобы их допросить, нужен человек, обладающий тактом и деликатностью.

— Верно, Кастор. Поэтому я займусь этим сам, — разочаровал его Аврелий. — А ты лучше выясни, сколько денег уже прикарманил Палемнон с пожертвований верующих. Кроме хранителя, все остальные адепты весьма состоятельны, и я подозреваю, что они часто раскрывают свои кошельки, чтобы одарить храм щедрыми дарами.

— Чуешь обман, а?

— Не отрицаю. Эти новые восточные божества с их чересчур впечатляющими ритуалами внушают мне еще меньше доверия, чем греческие и латинские боги.

— На этот раз твоя эпикурейская аллергия на сверхъестественное рискует сбить тебя с пути, господин. На побережье Богиня Исида — далеко не чужестранка, она здесь как дома уже много веков, с тех самых пор, как в порту Путеол появились первые моряки, в большинстве своем египтяне.

— Где ей, собственно, и посвящен большой храм.

— Как и в Неаполе, и в Помпеях. Культ теперь распространен по всей империи, да так, что Исеум на равнине у Оград Юлия в Риме посещают граждане из лучшего общества, и он даже пользуется признанием императора, — заметил Кастор.

— В Городе управление храмами подлежит строжайшему контролю, — уточнил Аврелий, — но в Байях дела обстоят иначе. Здесь все дозволено, ты и сам это знаешь. И не было бы ничего удивительного, если бы кто-то, вместо того чтобы делать ставку на бани, празднества и куртизанок, решил делать деньги на религии, которая испокон веков была одной из самых процветающих отраслей.

— И впрямь, я помню, что еще пару лет назад Исеум в Байях был закрыт для публики, а теперь стал очень модным. И нет такой матроны, которая между косметическим массажем и погружением в бассейн не уединилась бы на несколько мгновений для молитвы, — заметил Кастор.

— Забота о духе в сочетании с заботой о теле — отличное дело, ничего не скажешь. Эй, послушай… — сказал Аврелий, навострив уши. — Кому-то плохо… я слышу отчаянные стоны из атрия!

— Не тревожься, господин. Это псалмы во славу Богини. Мне не раз доводилось слышать их в юности, в Александрии. Завтра в храме ты и сам сможешь вдоволь ими насладиться, — безмятежно улыбнулся Кастор, пока его хозяин укладывался на ложе, пытаясь заткнуть уши.

— Господин, господин, проснись! — без особой деликатности растолкал его Кастор. — Мы в беде!

Пока Аврелий вскакивал и окунал голову в таз с водой, секретарь продолжал:

— Сегодня на рассвете Помпония, как обычно, отправилась в Исеум. Перейдя двор, она вошла в зал экклесиастерия, умастила руки освященным маслом и погрузилась в молитву, ожидая, пока верховный жрец принесет из пургатория священную воду для омовений. Палемнона нигде не было видно, но вдруг госпожа услышала его голос, довольно взволнованный, доносившийся изнутри святилища. Казалось, жрец с кем-то ссорился.

— Боги! Помпония, с ее-то любопытством, наверняка не удержалась и сунула свой нос! — воскликнул Аврелий.

— Именно так. Она подождала довольно долго, но потом, не услышав больше ничего, решила нарушить правила и пошла искать Палемнона в крыле храма, предназначенном для адептов, уже прошедших обряды посвящения. Покои жрецов находятся там, в комплексе комнат, куда никому не разрешено входить.

— Но Помпония все же вошла…

— И на свою беду. В пургатории она нашла верховного жреца утопленным в бассейне для священных омовений. Кто-то держал его голову под водой, пока он не захлебнулся.

— Бессмертные боги! Наша подруга — дама в теле, и они могут подумать… — пробормотал сенатор, крайне обеспокоенный.

— Боюсь, это уже случилось, господин. Вибий, Нигелло и Ипполит, едва прибыв в храм, направились в пургаторий, куда им, как посвященным, вход разрешен. Там они и увидели нашу подругу, пытавшуюся помочь верховному жрецу, приподнимая его голову из воды, и ты можешь себе представить, что они из этого заключили… Они намерены выдвинуть против нее обвинение в убийстве!

— За рога бога Аписа, немедленно бежим в Исеум! — вскочил патриций, бросаясь на улицу.

Хранитель, его жена, жрицы и трое адептов окружили бедную матрону, ни в какую не желая уступать мольбам Сервилия, который умолял их отпустить ее. Помпония рыдала в три ручья, да с таким обилием слез, что можно было подумать, будто она могла бы утопить в них Палемнона и без всякой священной воды.

— Я приказываю вам немедленно ее освободить! — прогремел патриций, в два шага взлетев на ступени храма.

— По какому праву? — обратился к нему Нигелло.

— По праву Сената Рима, — отчетливо произнес Аврелий.

— Мы здесь в Байях, — попытался возразить хранитель.

— Сенат есть Сенат, что в Британии, что в Иудее, что в Германии, что в Иберии, — ледяным тоном ответил патриций.

— Он прав, — вмешался Вибий. — Ни один местный магистрат не сможет воспротивиться решению сенатора… Однако мы хотим справедливости, — продолжил он, обращаясь к патрицию. — Палемнон пользовался в городе большим уважением, поэтому мы обращаемся к тебе, именно в твоем качестве сенатора, чтобы ты взял эту женщину под стражу и позаботился о том, чтобы она понесла заслуженное наказание.

— Если и когда ее вина будет доказана, — уточнил Аврелий, пока Помпония обессиленно опускалась в объятия мужа.

— Мы втроем видели, как она держала голову верховного жреца у самой воды! — заявил Ипполит.

— Но кто вам сказал, что она ее топила? Почему вы не верите ей, когда она утверждает, что пыталась вытащить Палемнона из бассейна в надежде, что он еще жив?

— В храме была только она, — помрачнев, ответил Ипполит.

— А жрицы? — спросил Аврелий, указывая на двух девушек, что, дрожа, жались друг к другу.

— Сенатор, взгляните на них! Неужели вы думаете, что у одной из них хватит сил удержать под водой голову мужчины, который изо всех сил борется за жизнь? Не говоря уже о том, что, чтобы дотянуться до края бассейна, им наверняка понадобилась бы скамейка.

Аврелий не смог с ним не согласиться: Эгла и Арсиноя были тонки как тростинки и не доставали ему даже до плеча.

— И все же двери храма были уже распахнуты, и кто угодно мог проникнуть внутрь... — тем не менее заметил патриций.

— Хранитель никого не видел, а он не из тех, кто легко отвлекается, — последовал ответ.

— У святилища наверняка есть служебный вход…

— Да, но ключи были у Палемнона, который никогда не забывал на ночь запирать личные покои.

— Это не помешало бы ему открыть кому-то, кого он хорошо знал. Одному из вас троих, например…

— Как ты можешь думать, что мы осмелились бы поднять руку на жреца Исиды? — возмутился Ипполит, и голос его прервался от негодования.

«Юноша — слабое звено в цепи, — подумал Аврелий. — Именно на него и нужно давить…»

— Что ты намерен делать, сенатор? — спросил Вибий.

— Для начала я желаю видеть тело, — приказал Аврелий, твердо решив осмотреть труп, прежде чем им завладеют либитинарии для мумификации. С тех пор как Гай Цестий велел похоронить себя под пирамидой у самых ворот Города, сложные египетские погребальные обряды вошли в большую моду…

— Ты можешь осквернить останки… — с сомнением произнес Ипполит, но двое других, быстро переглянувшись, согласились.

Вскоре Аврелий уже стоял перед телом верховного жреца, благочестиво уложенным учениками в пургатории на каменную скамью рядом с бассейном, где тот нашел свою смерть. Опухшее и синюшное лицо ничем не отличалось от лица любого другого утопленника, а коренастое тело уже было облачено в парадные жреческие одеяния: тунику из ослепительно белого льна и жесткое золотое ожерелье. «Неужели верующие и впрямь намерены похоронить его вместе с этим сокровищем?» — подумал Аврелий, пытаясь расстегнуть на нем тяжелый нагрудник, чтобы оценить его стоимость.

Задача оказалась сложнее, чем он предполагал. Как ни старался патриций справиться с крючками, ему не удалось снять широкую золотую пластину с уже окоченевшей шеи жреца, у основания которой выделялось уродливое винное пятно. Однако попытка принесла свои плоды: внимательно рассмотрев броское украшение, Аврелий заметил две крошечные насечки и несколько легких изъянов, которые выдавали под поверхностной позолотой неблагородный металл. Значит, Палемнон, несмотря на щедрые подношения, жертвовал на служение Богине лишь медное ожерелье, покрытое тонким слоем драгоценного металла…

— Я не могу вести расследование, не познакомившись ближе с кругом посвященных, — заявил сенатор, положив ожерелье. — Лишь глубже вникнув в ритуалы культа, я смогу добраться до мотива этого преступления.

Вибий, Нигелло и Ипполит растерянно переглянулись, а затем предоставили слово своему глашатаю.

— Разумеется, я не могу раскрыть тебе таинства, но я в твоем распоряжении, чтобы растолковать все, что поможет тебе приблизиться к нашим обрядам, — заявил Нигелло, вечно жаждущий обрести новых прозелитов. — Я уверен, что такой чувствительный человек, как ты, будет глубоко тронут высочайшим духовным смыслом церемоний. В наш век, столь низменно материалистичный, религия Исиды — единственный способ возвыситься над мелкими телесными нуждами.

«Боги, сколько же проповедей мне придется выслушать, чтобы докопаться до сути этого дела?» — смиренно подумал патриций, пока Нигелло без умолку продолжал свою речь.

— Сегодня не осталось уважения к священным ценностям. Молодежь думает лишь о наживе, побрякушках да легкодоступной любви! Наше общество теперь богато, но при этом отчаянно и ужасно несчастно!

Аврелий, верный долгу помочь Помпонии, прикусил язык, чтобы не возразить, и склонил голову в жесте, который должен был означать согласие.

— Ты и сам, признайся, в глубине души часто чувствуешь себя опустошенным и скучающим среди роскоши, пиров и легионов рабов, — с гримасой отвращения продолжал Нигелло. — Со временем женщины, что так легко предлагают себя тебе в этом развращенном городе, начинают вызывать у тебя лишь омерзение, а твое небо больше не чувствует вкуса изысканных яств, которыми ты обжираешься. Секс, бани, пирушки, сухая, книжная мудрость — вот от всей этой гнили и должна избавить нас Исида!

Аврелий лишь понадеялся, что Богиня не слишком поспешит со своим очистительным трудом и оставит ему время еще немного насладиться всеми теми ужасными пороками, которые с таким пылом осуждал ревностный Нигелло. Он лишь вяло кивнул, подыгрывая ему. С религиозными фанатиками спорить было бесполезно, думал он. Уверенные, что владеют единственной и неопровержимой истиной, они считали совершенно естественным, что другие должны принимать ее на веру без всяких возражений.

— Преданность Исиде возносит тебя над этой грязной помойкой, — неистовствовал Нигелло. — Что такое земная жизнь, как не простой переход в царство загробного мира? Богиня, воскресившая мужественность своего убитого супруга, спасет и нас от смерти, даруя тем, кто этого заслуживает, вечность мира и ликования!

«Целую вечность ликовать, боги, какая скука!» — подумал про себя патриций, с сокрушенным видом слушая проповедь.

Наконец Нигелло был вынужден прерваться, чтобы приступить к своим обязанностям в храме. Дело в том, что небольшая община назначила его временно исполнять роль покойного Палемнона, в ожидании, пока из Египта укажут нового верховного жреца. А поскольку в Александрии, похоже, не слишком беспокоились о новообращенных из Бай, можно было поспорить, что Нигелло продержится на этом посту довольно долго.

Как только новоявленный верховный жрец удалился, Вибий смерил сенатора взглядом, полным откровенного недоверия.

— Нигелло проявляет наивность, принимая всерьез твой интерес к Исиде, сенатор, — резко прокомментировал он. — Но меня не проведешь. У тебя на лице написано, как ты гордишься тем, что ты эпикуреец, который насмехается над богами и верит лишь в бренный человеческий разум. Твое поведение — оскорбление для истинно верующих.

— Я уважаю твои убеждения, Вибий, а ты уважай мои! — отрезал сенатор, которому проповеди уже осточертели.

— Я был таким же скептиком, как и ты, когда пришел сюда, уже готовый умереть, после того как все светила Капуи признали меня безнадежным. У меня не оставалось никакой надежды, но Богиня полностью меня исцелила, и с тех пор я служу ей. Разумеется, ты припишешь мое чудесное исцеление случаю или ошибке врачей…

Ипполит примирительно вмешался:

— Прояви должное терпение, Вибий. Нельзя же ожидать, что ты обратишь сенатора вот так, с наскока. Мы должны выслушать его мнение, пытаясь в то же время предоставить ему неопровержимые доказательства милосердных деяний Исиды. Конечно, чтобы по-настоящему понять, он должен попросить о посвящении в таинства и тоже пройти через наш чудесный опыт…

Патриций навострил слух: со стороны ему было бы практически невозможно проникнуть в тайны этих загадочных церемоний, но, став приверженцем культа, он развязал бы себе руки. В конце концов, разве не обращался он уже к Некромантейону, к Дельфийскому оракулу и даже к Кумской сивилле в надежде раскрыть их уловки? Еще одно посвящение не принесет ему особого вреда.

— Признаюсь, это меня влечет, но кое-какие сомнения еще остаются, — сделал он вид, что колеблется.

— Это естественно, естественно! Но Богиня, вот увидишь, сумеет ответить на все твои сомнения! — воскликнул Ипполит, и, казалось, он лучился радостью.

Вибий, ничуть не убежденный внезапным рвением сенатора, под каким-то предлогом поспешно удалился.

— Знаешь, это совсем неправда, что Исида требует отречения от всех удовольствий. Напротив, она возвращает в тысячу крат то, что, казалось бы, отнимает, — объяснил Ипполит, когда они остались одни.

— Неужели? — удивленно спросил патриций, гадая, не имеют ли к этому щедрому воздаянию отношения две очаровательные жрицы.

— О, сенатор, если бы ты знал, что я испытал! — ликовал Ипполит, и глаза его блестели.

— Но это правда, что ты и Богиня… — заговорщицким тоном прошептал патриций.

— Кажется невероятным, правда? — сказал юноша с восторженной улыбкой, и Аврелий не счел нужным его разубеждать.

— Была глубокая ночь, — вспоминал Ипполит, — и я долго молился. Палемнон приготовил мне снадобье, чтобы настроить душу на экстаз…

«Значит, жрецы используют наркотики и галлюциногены, чтобы обманывать легковерных», — перевел для себя Аврелий.

— …Я уже готов был поддаться сну, когда в дыму благовоний мне явилась Богиня. Она была огромна и великолепна, облачена в длинную золотую мантию…

«Опытная актриса на ходулях, надежно скрытых просторным плащом, — заключил патриций. — Нужно как можно скорее выяснить, кто она».

— …Она возлегла на меня, лежавшего нагим в центре священного ковра со знаками зодиака, и…

Тут юноша прервался, слишком взволнованный, чтобы продолжать рассказ.

«Что ж, постановка неплоха, — подумал Аврелий, — и может даже оказаться весьма занимательной». И он тут же решил просить о посвящении в первые таинства.

Кастор сидел на скамеечке у подножия триклиния своего хозяина, попивая выдержанное фалернское, которое Помпония приберегала для особ консульского ранга.

— Добрая половина состояний Ипполита и Нигелло уже ушла на пожертвования. К тому же, оба составили завещания в пользу храма. А вот Вибий проявляет меньше щедрости, хотя за последние пару лет, с тех пор как перебрался сюда из Капуи, его доходы многократно выросли благодаря вложениям в верфи, — доложил вольноотпущенник и сделал знак виночерпию снова наполнить его чашу.

— Исида ведь покровительница мореплавателей, в память о морском путешествии, которое она предприняла, чтобы собрать части тела своего супруга Осириса, убитого коварным Сетом, — напомнил Аврелий.

— А затем зачала сына Гора от покойного мужа, почему и считается Богиней воскрешения. Как защитницу моряков, ее почитают по всему побережью, и каждый год в ее честь устраивают праздник по случаю открытия средиземноморских торговых путей, — закончил Кастор, который, как истинный александриец, знал египетские мифы назубок.

— Ты что-нибудь узнал о Палемноне и жрицах? — спросил патриций.

— Обе девушки, Эгла и Арсиноя, — сестры, вольноотпущенницы разорившейся семьи из Стабий. Отпущенные на волю без единого сестерция, они стояли перед выбором: храм или лупанарий. Сомнений у них не было: роль жрицы дает немало привилегий.

— И если им захочется доставить себе известное удовольствие, им остается лишь играть роль Богини с самыми молодыми и пылкими адептами, — с иронией заметил сенатор.

— Что до Палемнона, то я, по правде говоря, немногое разузнал. Он появился в Путеолах некоторое время назад, выдавая себя за мага и прорицателя. Затем перебрался в Байи, где обилие богатых курортников открывало ему более широкие возможности. Вскоре после этого ему и доверили пост верховного жреца Исеума.

— Значит, мы даже не уверены, что он египтянин, хотя он тут же растолковал мне значение той надписи, когда я его спросил… Кстати, куда делся скарабей? А, вот он, — сказал Аврелий, беря в руки бирюзовый кулон. — Неплохо бы проверить, правильно ли этот мнимый жрец истолковал молитву.

— Какая жалость, что Нефер осталась в Риме. Она могла бы нам помочь, — вздохнул Кастор, имея в виду египетскую массажистку сенатора.

— Думаешь? Мне кажется, наша Нефер вряд ли способна перевести церемониальный язык своих древних предков. А ты, неужели ты не умеешь читать иероглифы, после стольких лет, проведенных в Александрии? Я несколько раз пытался их выучить во время своих поездок в Египет, но так до конца и не осилил, — сказал сенатор.

— Эта письменность используется только в официальных документах, господин. В Александрии еще есть те, кто немного знает исковерканный демотический, но основная масса населения теперь пишет только по-гречески, и даже литании в честь Исиды читают на этом языке. Впрочем, мы всегда можем попытаться разобраться вместе, — заявил Кастор, принимаясь разглядывать амулет. — Вот, здесь гусь, что, если не ошибаюсь, означает «сын», а этот прямоугольник, открытый снизу, может означать «дом». Затем идут две женщины и сокол, а за ними — какая-то закорючка.

— Странно, человеческие фигуры изображены лицом друг к другу, — внезапно заметил Аврелий. — А ведь обычно именно направление, в котором нарисованы персонажи, указывает, с какой стороны читать фразу. Иероглифы ведь можно писать безразлично — справа, слева, сверху или снизу, а иногда даже по диагонали!

— Действительно, несоответствие, — согласился секретарь.

— Может, стоит приложить еще немного усилий, Кастор. Я помню, например, что эта палочка, похожая на изогнутую стрелу, всегда обозначает царя, — размышлял патриций.

— Выбрось из головы идею перевести надпись, господин. Даже если со временем тебе удастся расшифровать все идеограммы, в чем я позволю себе усомниться, ты все равно останешься ни с чем, потому что в египетской письменности есть слова, состоящие из двух или даже трех знаков, которые имеют фонетическое значение, как буквы алфавита.

— Ты прав, мы ввязались в безнадежное дело. Одних только слов, образованных знаком, означающим «царь», — десятки, и все с разными значениями. Но вот что мне приходит в голову… — сказал Аврелий, с предельным вниманием изучая талисман. — Взгляни-ка на эту надпись. Иероглиф, о котором я говорил, вставлен между двумя другими, составляющими слово…

— Ну и? — недоуменно спросил секретарь.

— Это немыслимо. Я уверен, что из уважения к божественной крови фараонов символ царя всегда пишется в начале слова…

— На что ты намекаешь? — спросил секретарь, поглаживая свою острую бородку.

— Кастор, эта надпись не означает ровным счетом ничего. Это лишь бессвязный набор знаков, нацарапанных как попало кем-то, кто не имел ни малейшего понятия о древнеегипетском, — убежденно заявил Аврелий.

— Значит, это подделка, созданная лишь для того, чтобы произвести впечатление на простаков! — заключил секретарь.

— Готов поспорить! Впрочем, меня это ничуть не удивляет. Нам следовало сразу догадаться, что это афера! Восточные религии — золотое дно. Чтобы сестерции потекли рекой, достаточно пары амулетов, нескольких торжественных процессий, немного экзотической и таинственной атмосферы. А тому, кто пытается копнуть глубже, отвечают, что некие тайны доступны лишь посвященным…

— Египтяне — мастера одурачивать чернь. Вся эта театральщина, эти исполинские изваяния, эти боги со звериными головами производят огромное впечатление. Добавь сюда несколько искусно состряпанных чудес…

— Кстати о чудесах, что в городе говорят о жене претора?

— Муж потребовал бы развода, не роди она ему в скором времени наследника, а она была недостаточно богата, чтобы прожить на возвращенное приданое. Сын был ей совершенно необходим, и, оказавшись в безвыходном положении, она без колебаний обратилась к Палемнону.

— Который, надо полагать, не поскупился на старания, чтобы чудо свершилось! — с сарказмом закончил сенатор.

— Но как же внезапное исцеление Вибия, свидетелями которого были сотни верующих, — заметил Кастор.

— Если только недуг, которым он страдал, и впрямь был так серьезен. Ты же знаешь, что многие болезни вызваны самовнушением… все трактаты об истерии, включая труды Гиппократа, предостерегают от мнимых хворей.

— А близкое знакомство, которым Ипполит, по его словам, удостоился с Богиней? — спросил секретарь.

— А вот эту подробность я намерен выяснить лично. Я внимательно наблюдал и за Эглой, и за Арсиноей, и был бы совсем не против, если бы одна из них под покровом ночи заняла место Исиды и навестила меня во время посвящения! — пошутил Аврелий.

— Остается хранитель, который, однако, утверждает, что всю ночь провел с женой. Кто знает, не лжет ли она, чтобы его выгородить…

— Не думаю. С Фабианой не забалуешь. К тому же, судя по тому, как косо она смотрит на двух юных жриц, я готов поклясться, что она в открытую не одобряет некоторые экстазы, в которых от мистики очень мало. Пойду-ка я спрошу у нее подтверждения алиби мужа… мне кажется, она единственная среди всех приверженцев храма, у кого голова на плечах!

Прежде чем принять его в своей каморке, женщина плотно запахнула на себе скромнейшую паллу, застегнутую до самого запястья, и позаботилась прикрыть голову покрывалом, чтобы защититься от возможного нескромного взгляда.

Аврелий нетерпеливо фыркнул. Он не доверял женщинам, которые выставляли свою стыдливость напоказ, словно боевое знамя, так же как и многим своим согражданам, слишком кичившимся своей римской добродетелью. Опыт научил его, что показная строгость на людях часто служит лишь ширмой для нравов, далеко не безупречных.

Фабиана, однако, не походила на лицемерку. Обращаясь к нему, она держала глаза опущенными, и смущение, которое она выказывала, оказавшись с глазу на глаз со столь важной особой, казалось неподдельным.

— Да, возможно, среди последователей Исиды есть и нечестные на руку, — неохотно признала женщина. — Слишком много денег крутится в храме, чтобы не заподозрить корысти в чьей-то набожности. Я пыталась предостеречь мужа на этот счет, но он и слышать ничего не хочет. Когда он узнал о беременности жены претора, то оставил свою работу конюха и перебрался сюда хранителем храма на куда меньшее жалованье, уповая, что то же чудо произойдет и с нами. Он больше всего на свете желает сына и убежден, что Исида исполнит его мольбу. Я, конечно, тоже на это надеюсь, но чем больше проходит времени, тем больше я боюсь, что мне не хватает веры, необходимой для обретения столь великой милости от Богини. Иногда мне кажется, что люди слишком многого просят у своих богов. Они только и делают, что взывают о помощи, каждый ради своих мелких, эгоистичных нужд. Может, лучше было бы предоставить решение им самим…

«Женщина здравого смысла, — думал сенатор, — ей не место среди всех этих экзальтированных». Уж ее-то Палемнон не смог бы так легко обмануть или заручиться ее молчаливым соучастием, какое он, без сомнения, получил от жены претора…

— Может, твой муж Дамас, ослепленный своей верой, лжет, чтобы защитить одного из верующих, — предположил он.

— Он бы никогда так не поступил. Он слишком честен, чтобы покрывать чужие проступки, — сказала Фабиана. — Кроме того, я могу засвидетельствовать, что он не выходил из дома в то утро. Вечером он засыпает как ребенок, и на рассвете мне приходится потрудиться, чтобы его разбудить.

— Значит, ты исключаешь, что он мог выйти без твоего ведома…

— Да, у меня очень чуткий сон, и я бы непременно это заметила, — уверенно заявила женщина.

— Чуткий сон, говоришь. И ты никогда не слышала подозрительных шумов по ночам, когда посвященные остаются в храме?

Фабиана поджала губы с явным неодобрением, однако ничего не добавила.

— Некоторые явления убеждают меня мало, особенно если учесть присутствие двух миловидных девиц под одной крышей с посвященными… — нажал Аврелий, уверенный, что намек найдет благодатную почву в душе строгой матроны.

— И впрямь, следовало бы выбирать в жрицы девушек, менее падких до внимания. С другой стороны, не мне судить, — с кислой миной прокомментировала Фабиана, после чего погрузилась в суровое молчание, которое красноречивее всяких слов говорило о ее мнении.

На следующий день Аврелий в компании Сервилия допрашивал Помпонию, предварительно в мельчайших подробностях изложив супругам результаты расследования.

— Я тебе уже тысячу раз говорила, что не узнала голос, доносившийся из пургатория! — в отчаянии воскликнула матрона. — В любом случае, Палемнон уже выходил, чтобы пробудить Богиню от ее ночного сна, так что целла должна была быть открыта…

Сенатор кивнул, стараясь сохранять терпение. Он знал, что Исида была божеством с большими запросами: ее нужно было будить на рассвете особыми воззваниями, мыть, одевать, причесывать гребнями из слоновой кости и, наконец, умащивать драгоценными благовониями. А на закате нужно было повторять всю процедуру в обратном порядке, чтобы уложить ее спать.

— Кроме того, — продолжала женщина, — я ровным счетом ничего не знаю о прошлом Вибия или Палемнона. Они были моими товарищами, и мне не хотелось о них сплетничать.

«Боги, какая катастрофа! — подумал Аврелий. — Помпония восприняла свое обращение настолько серьезно, что отказалась даже от своего любимого развлечения!»

— А жена претора? — снова попытался патриций. — Как бы велика ни была твоя вера, подруга моя, не могу поверить, что ты устояла перед искушением натравить пару шпионок на след столь пикантной истории. Незаконная беременность, внебрачный ребенок, жрец, готовый сотворить чудо… это же лакомый кусок для тебя, дорогая моя. Неужели ты отказалась откусить хотя бы маленький кусочек?

— Ну, по правде говоря, кое-какие слухи до меня дошли. Цирюльник претора — двоюродный брат одной из моих служанок, и некоторое время назад мне довелось спросить его о ребенке, — наконец призналась добрая госпожа.

— Ну и? — в один голос спросили Сервилий и Аврелий.

— Похоже, у него немного выпуклые глаза, — неохотно призналась Помпония. — Но это еще не значит, что он сын жреца. Исиду часто изображают с бычьими чертами, и она могла намеренно придать новорожденному такой облик.

Аврелий не скрыл своего раздражения.

— Не цепляйся за соломинку, Помпония! Эта банда мошенников вот-вот упечет тебя за решетку по обвинению в убийстве, а ты все еще думаешь их защищать!

— Послушай, дорогая! — умолял ее муж.

Помпония смерила сенатора суровым взглядом, нахмурив лоб и уперев руки в бока в воинственной позе. Пышное тело матроны было сплошь укутано в белую простыню, отчего она походила на статую Юноны, ожидающую открытия, и гнев ее был подобен гневу Богини в тот день, когда та узнала о проделке своего божественного супруга с прекрасной Алкменой.

— Не хочешь же ты заставить меня поверить, что все это ложь! — возмущенно прогремела она. — Сотни верующих готовы засвидетельствовать то, что видели своими глазами!

— Иногда люди видят то, что хотят видеть, — возразил патриций.

— На этот раз тебе не удастся меня убедить, Аврелий. Это твой чрезмерный скептицизм заставляет тебя повсюду подозревать обман! — возмутилась Помпония.

— Рассуди сама, жена моя, — вмешался ее муж Сервилий. — Если наш друг и может что-то сделать, чтобы вытащить тебя из этой беды, то лишь вскрыв всю ту гниль, что скрывается за культом Исиды. Это вовсе не значит, что все ее последователи — обманщики, а лишь то, что некоторые нечестивцы пользуются добросовестностью других, чтобы набить свои пустые кошельки. Если нам удастся их разоблачить, секта от этого только выиграет.

Слегка смягчившись, матрона пошла на уступки.

— Ну хорошо… — сдалась она. — У так называемого сына претора есть винное пятно на шее.

— Вот теперь я тебя узнаю, подруга моя! — с удовлетворением произнес Аврелий. — Так что, ты готова поддержать мою кандидатуру на посвящение?

— Договорились, Аврелий. Но смотри, если я узнаю, что ты собираешься насмехаться над таинствами… — мрачно пригрозила Помпония.

Патриций поклялся, скрестив пальцы за спиной.

На следующий день Аврелий уже стучал в дверь хранителя, чтобы убедить его оказать небольшую помощь.

Поразмыслив, сенатор решил сделать ставку на нечестность Вибия, в первую очередь потому, что было совершенно неизвестно, где тот раздобыл те немалые суммы, которые, будучи вложены в верфи, сделали его одним из самых видных людей в Байях.

В делах Вибий проявил необычайное чутье. Вместо того чтобы строить гигантские квадриремы, он посвятил себя созданию флотилии изящных и быстрых лодок с посеребренными носами, веслами, отделанными перламутром, и пурпурными парусами. Оборудовав их подушками и ложами, он теперь сдавал их в аренду курортникам, желающим исследовать побережье. Поскольку не всякий мог позволить себе собственную лодку, в разгар сезона его суда были нарасхват, и о судовладельце уже поговаривали как о будущем кандидате на должность дуумвира.

К тому же начало его успеха во многом совпадало с чудесным исцелением, дарованным Исидой, и этого было достаточно, чтобы возбудить подозрения Аврелия, который поручил Кастору провести разведку в Капуе, где Вибий жил до своего внезапного процветания. Теперь оставалось лишь убедить Дамаса помочь устроить ловушку убийце.

— Мошенник среди нас, не могу поверить! — воскликнул хранитель, разинув рот от изумления перед лицом утверждений патриция.

— К сожалению, не исключено, что кто-то пользуется нашим доверием, Дамас, — посоветовала Фабиана, положив руку на плечо мужа.

Однако хранитель оказался крепким орешком, и ни трогательное красноречие сенатора, ни многообещающий звон кошелька, полного сестерциев, не убедили его подыграть им.

Сенатор бросил свою последнюю кость, воззвав к желанию доброго хранителя иметь потомство.

— Самозванец посмеялся над Богиней и убил ее верховного жреца. Если ты поможешь нам его разоблачить, возможно, Исида вознаградит тебя милостью, о которой ты так давно ее просишь, — сказал он, и Фабиана отвела глаза.

Наконец Дамас сдался.

— Признаюсь, в то утро, проходя мимо пургатория, я слышал несколько возбужденных голосов, а вскоре после этого видел, как Вибий в спешке оттуда вышел, — заявил супруг Фабианы. — Сомневаюсь, однако, что он когда-либо признается, что был там в тот час. Мое слово — лишь слово скромного хранителя, а он — один из крупнейших предпринимателей города. И даже если он обманщик, боюсь, мы никогда не сможем этого доказать.

— Возможно, способ есть. Оставь это послание, свернутое в свиток, на алтаре Богини перед большой церемонией, что состоится через несколько дней, — сказал патриций, вручая ему папирус, запечатанный сургучом.

— Хорошо, однако может пройти немало времени, прежде чем представится удобный случай исполнить твою просьбу. С Палемноном у меня были развязаны руки, он вечно где-то слонялся по улицам. Нигелло же очень серьезно относится к своим новым обязанностям и редко покидает экклесиастерий, — наконец согласился Дамас, ища взглядом молчаливого одобрения жены.

В ночь посвящения Аврелия храм с самого заката оглашался песнопениями.

Тени Анубиса, Аписа и Осириса, отбрасываемые факелами, что висели на стене за огромными статуями, зловеще вытягивались между колоннами святилища. Неподалеку — поменьше, но еще более грозное — возвышалось изваяние Сехмет, Богини Возмездия, каравшей кощунников своими ужасными проклятиями. Из-за причудливой игры света кошачьи глаза статуи, казалось, пристально всматривались в нового верующего, словно пытаясь проникнуть в искренность его намерений. Сенатор отвел взгляд, надеясь, что Эпикур был прав, утверждая, что Боги, если они и существуют, нисколько не занимаются делами смертных…

Внезапно псалмопение стало глухим и ритмичным, а в чаше начало булькать отвратительное варево. Аврелий, с обнаженной грудью и бедрами, окутанными белой тканью, что спускалась до самых ступней, смотрел на отталкивающую жижу, гадая, как бы ему избежать необходимости ее проглотить. Прежде чем решиться на этот важный шаг, он предусмотрительно принял противоядие, способное замедлить, если не вовсе свести на нет, действие наркотика. В глубине души он таил тайную надежду, что ему удастся незаметно все выплюнуть, но теперь глаза всех адептов были устремлены на него, а Нигелло не спускал с него глаз ни на миг.

Внезапное желание быть посвященным в таинства вызвало немало недоумения у новоявленного верховного жреца, которого убедил лишь престиж, что принесло бы общине высокое социальное положение неофита. Принятие в секту римского сенатора придавало ей большой вес, не говоря уже о том, что Публий Аврелий Стаций был настолько популярен в Байях, что мог побудить многих клиентов последовать за ним в новую религию, хотя бы из желания следовать моде.

Так Нигелло согласился, ограничив пока посвящение первыми обрядами, которые предусматривали принятие волшебного зелья и ночь созерцания, проведенную в одиночестве в храмовой келье. Насчет возможной встречи нового обращенного с воплощенной Исидой жрец, казалось, нисколько не беспокоился. Если только, конечно, он не был уверен, что Богиня не собирается являться…

Тем временем служитель, несколько раз встряхнув корзину со священной коброй, настойчиво протягивал чашу патрицию, который больше не мог уклоняться.

Аврелий осушил ее одним глотком, надеясь, что противоядие хоть как-то подействует. Вскоре после этого его, под пение хора верующих, уложили на ковер, расшитый знаками зодиака. Последнее взмахивание кадилами, и дверь кельи закрылась в тяжелых клубах ладана.

Сенатор растерянно огляделся при свете крошечного светильника и тут же поспешил удостовериться, что его не заперли вместе со священной коброй. Ни корзин, ни пресмыкающихся в поле зрения не было, с облегчением убедился он.

В этот момент у него закружилась голова. Он встряхнулся, пытаясь встать и побороть сонливость, от которой веки становились свинцовыми. Однако через некоторое время спина больше не выдерживала напряжения, и патриций, против своей воли, вынужден был снова опуститься на ковер, как уставший ребенок.

Вдруг ему показалось, что светильник начал качаться. Зелье действовало. Еще несколько мгновений, и начнутся галлюцинации. Нужно быть очень осторожным, чтобы не поддаться. Чтобы побороть забытье, он начал перечислять по одному имена всех ста с лишним рабов своего домуса, затем сосчитал своих многочисленных клиентов, а после принялся мысленно декламировать список научных трудов Аристотеля и Теофраста.

Он уже собирался приступить к томам энциклопедии Посидония, когда заметил в тени легкое движение. Он не слышал, как открылась дверь, значит, незваный гость, кем бы он ни был, должен был войти через тайный ход, ведущий в дальнюю часть кельи, за большой статуей Анубиса.

Тут же явилась Богиня: высокая, властная, устрашающая в своей бычьей маске с рогатым убором. «Эгла или Арсиноя?» — подумал сенатор. Когда она подойдет достаточно близко, он сорвет с нее маску раз и навсегда.

Мантия распахнулась, явив нагое тело, совершенное, словно греческая статуя. Теперь божественное видение было в шаге от Аврелия и уже готовилось склониться над ним.

Патриций попытался поднять руку, чтобы схватить ее, но онемевшие мышцы не повиновались, и кисть лишь беспомощно шарила в воздухе. Противоядие не сработало. Зелье лишало его последних сил, позволяя Богине овладеть им…

Нет, над его телом склонялась не Богиня, а женщина из плоти и крови, — рассудил Аврелий остатками сознания. Однако установить ее личность патриций, казалось, не мог: затуманенный взор мешал ему ее опознать. Когда он ощутил на своей груди давление ее сосков, тяжесть живота и объятия белоснежных рук, то против воли почувствовал, как внутри разгорается возбуждение. Он не хотел поддаваться, но знал, что эта яростная и неведомая доселе страсть скоро сломит его сопротивление. Тогда он собрал все оставшиеся силы, чтобы поднять голову, прильнул губами к левому плечу женщины и впился в него зубами.

Сдавленный рогатой маской стон боли не имел в себе ничего божественного.

Аврелий сжал зубы еще сильнее, отказываясь разжать хватку, пока чья-то рука не накрыла его лицо, перекрывая дыхание. Тогда он разжал челюсти, освобождая женщину, и та одним прыжком отскочила прочь.

Обессиленный, сенатор провалился в темноту без сновидений.

— Отличный ход, хозяин! Хотя я бы на твоем месте еще немного подождал, прежде чем ее кусать… — похвалил Кастор, собиравшийся в путь до Капуи. Чтобы уговорить его на эту недолгую поездку, Аврелию пришлось пообещать ему пятьдесят сестерциев, конгий вина и разрешение десять дней подряд пользоваться его открытым паланкином.

— Разумеется, я ни словом не обмолвился с Нигелло о чуде, — сказал сенатор, имея в виду таинственное явление прошлой ночи. — Я искал Эглу и Арсиною, но так и не смог их найти. Впрочем, долго им не скрыться. Послезавтра большая процессия по случаю спуска на воду нового корабля, чей владелец отвалил кучу денег за благословение Исиды. Обе жрицы должны будут участвовать в ней в белых льняных одеждах с открытыми плечами, так мы и узнаем, кто из них выдает себя за Богиню.

— Может, это одна из девушек и есть? Узнав, что Палемнон раскрыл ее игры, она убила его, чтобы избежать доноса, — предположил секретарь.

— Нет, обе они слишком хрупки, чтобы вступать в борьбу с крепким мужчиной. Но одна из них может быть в сговоре с убийцей.

— Ты и впрямь уверен, что Вибий виновен в этом преступлении? — усомнился Кастор.

— Вовсе нет, однако я достаточно уверен, что он вместе с Палемноном обдирал верующих. Притвориться больным нетрудно, а его внезапное исцеление — первое и самое зрелищное чудо, сотворенное Богиней. С того момента деньги посыпались на храм, как град во время бури.

— Верно… К тому же, если бы аферу организовали Ипполит или Нигелло, их финансы сегодня были бы в лучшем состоянии, а они оба почти разорились на пожертвованиях.

— Посмотрим, как все могло быть, — размышлял Аврелий. — Сообщники после многих лет плодотворного сотрудничества ссорятся при дележе добычи, и Вибий решает проблему самым простым и выгодным для себя способом: сужает круг подельников и убирает Палемнона.

— Но зачем ему было топить жреца в бассейне со священной водой, когда есть столько более быстрых и надежных способов убить? — задался вопросом Кастор. — Может, тот его шантажировал, и Вибий запаниковал…

— Возможно, — не слишком убежденно ответил Аврелий.

— Объясни-ка мне вот что, — недоуменно спросил секретарь. — Что означают иероглифы, которые ты начертал на папирусе, переданном хранителю?

— Это символы смерти. Любой, кто хоть отдаленно знаком с египетской религией, поймет их значение.

— Но чего ты надеешься добиться? Подобное послание может подействовать лишь на истинно верующего, а самозванец над ним только посмеется.

— Искренне верующих у нас в избытке. Почти все, кроме убийцы и женщины, что рядится в Богиню, — заметил Аврелий.

— Личность которой мы скоро установим, благодаря укусу, что ты оставил у нее на плече. Мне кажется, мы неплохо продвинулись, — заключил Кастор. — Если только все не усложнится…

Процессия в честь Исиды представляла собой первоклассное зрелище, и многие курортники отказались от утреннего омовения в термах, чтобы на нее поглазеть.

Во дворе храма Аврелий, облаченный в парадную тогу, с трудом скрывал свое неудобство. Целая ночь в тайной келье и участие в первом ряду религиозного шествия — это было больше, чем могла вынести его кристально чистая репутация эпикурейца, не выйдя из испытания изрядно подмоченной.

В этот момент Нигелло, иератически-торжественный, сошел со ступеней, держа в руках символы божественной власти: светильник в форме ладьи, пальмовую ветвь с золотыми листьями, золотое сито, полное лавра.

За жрецом, поддерживаемое четырьмя посвященными, появилось изваяние Богини, во всем подобное явлению, что предстало перед сенатором: черный парик, расшитая мантия, бычья маска, головной убор с рогами, изогнутыми над диском восходящего солнца.

При виде изваяния некоторые верующие пали на колени, другие коснулись лбом земли на восточный манер. Патриций остался стоять, проигнорировав взволнованный жест Ипполита, который знаками показывал ему склонить голову. Требования расследования — это одно, но римский сенатор не кланялся никому и ничему, даже божественному Цезарю. Во времена безумца Калигулы были даже такие сенаторы, что заплатили жизнью за гордый отказ пасть ниц перед императором.

Нигелло, казалось, не обращал внимания на поведение Аврелия. Он шествовал ошеломленный, почти пьяный, шевеля губами, словно говорил напрямую с Богиней. Впрочем, разве не твердил он тысячи раз, что слышал ее могучий голос во время своих экстазов?

Вибию же было не до того, чтобы оглядываться по сторонам: он был занят тем, что поддерживал передние ноги белой телицы, которые по древней традиции никогда не должны были касаться земли. Аврелий видел, как напряглись его мускулистые бицепсы. «Для человека такой силы, — подумал он, — удержать Палемнона под водой было бы сущим пустяком…»

Сразу за статуей, легко ступая на сандалиях с высоченными каблуками, шли две жрицы, с головы до ног укутанные в белоснежные льняные плащи. При виде этих целомудренных покрывал Аврелий был готов разразиться проклятиями, но тут Эгла вскинула руки и изящным жестом сняла шаль со своих украшенных гирляндами волос, чтобы деликатно возложить ее на голову статуи.

Сенатор вгляделся: ни следа от укуса… значит, женщина, которую он искал, — Арсиноя. Пробившись сквозь толпу, он быстро догнал жрицу и встал перед ней.

Девушка, ничуть не смутившись, широко ему улыбнулась и сделала так, чтобы тонкая мантия кокетливо соскользнула с ее волос, обнажив ложбинку груди.

Патриций ошеломленно уставился на безупречную кожу, на которой не было и следа укуса. Разочарование на его лице, должно быть, было написано так явно, что Арсиноя, раздосадованная таким отсутствием галантности, тут же прикрылась и сделала вид, что не замечает его.

— Аврелий, Аврелий, это снова случилось! — позвал его в этот момент Ипполит, теребя за полу тоги. Вне себя от радости, юноша бредил о новой встрече с воплощенной Исидой.

Аврелий поспешил этим воспользоваться.

— У Богини случайно не было знака на левом плече? — настороженно спросил он.

— По правде говоря, не знаю. Ее руки были полностью скрыты плащом… — с сомнением признался Ипполит.

— Значит, тому есть другое объяснение! — быстро отмахнулся от него патриций, который наконец начал понимать.

В этот миг появился Кастор. Вернувшись из Капуи, он без промедления примчался прямо к шествию, чтобы поведать хозяину новости.

— С тебя конгий вина, господин! Я такое разузнал! — возбужденно воскликнул секретарь. — Как ты и предполагал, Вибий — отъявленный мошенник! — продолжал он кричать, пытаясь перекрыть грохот тимпанов, сопровождавших шествие.

Три часа молитв и литаний измотали бы кого угодно. Вибий, который два часа нес на руках телицу и еще час окроплял новый корабль священной водой, должен был быть совершенно без сил. Поэтому Аврелий не удивился, застав его в храме, все еще тяжело дышащим.

— Нелегко заслужить спасение! — сказал он, присаживаясь рядом с ним на скамью.

— Мне совсем не нравятся твои манеры, сенатор, — с обидой ответил тот. — Очевидно, ты считаешь нас всех болванами и делаешь вид, что интересуешься нашей верой, лишь чтобы вытащить из беды свою толстую подругу. Но уверяю тебя, ты не дашь ей так легко отделаться!

— Ты все еще намерен выдвигать обвинение? Нигелло, кажется, готов закрыть на это глаза…

— Это вопрос престижа. Все Байи должны знать, что нельзя безнаказанно нападать на нашего верховного жреца.

— Да, понимаю. Иначе верующие усомнятся в божественной силе и перестанут набивать золотом твою казну, — ответил патриций. — Но ты просчитался, Вибий. Ты не сможешь вертеть Нигелло, как вертел Палемноном.

— Что ты хочешь сказать? — побледнел тот.

— А то, что в твоем сообщнике не было ни капли египетской крови. Конечно, в облачении жреца Исиды он был довольно убедителен, но он перегнул палку, притворившись, будто может перевести надпись на скарабее. Его ответ вызвал у меня подозрения, и я решил копнуть глубже. Так я и обнаружил, что мнимый верховный жрец разбирался в иероглифах еще меньше меня. И тогда я отправил своего секретаря провести небольшое расследование неподалеку. В Капуе, если быть точным… это ведь твой родной город, если я не ошибаюсь.

— Можешь копаться в моем прошлом сколько угодно, Аврелий. Ты не найдешь там ничего предосудительного.

— Кроме дела о мошенничестве.

— Вижу, ты хорошо осведомлен. Значит, тебе известно, что я вышел из того суда с незапятнанной репутацией.

— Однако судья сильно сомневался в твоей невиновности…

— Судьи, подумать только! Свора хитроумных карьеристов, что плетут заговоры за спиной порядочных людей, лишь бы проложить себе дорогу по ступеням `cursus honorum`! — заявил Вибий, сопроводив свои слова презрительным жестом.

— Ты вышел из того суда оправданным, верно? Возможно, потому, что главный свидетель обвинения, старьевщик с приметным родимым пятном за ухом, в день суда оказался недоступен. И именно этому несостоявшемуся свидетелю и уделил свое внимание мой дотошный секретарь. Потому что, видишь ли, судья прекрасно помнил и тебя, и его, ведь именно вы и сломали ему карьеру. После того суда, на который он не явился, человек с винным пятном снова появился в Путеолах под именем Палемнона. Он больше не собирал тряпье, напротив, у него был туго набитый кошелек, словно он оказал кому-то большую услугу…

Вибий хотел было оправдаться, но, смутившись под обвиняющим взглядом Аврелия, счел за лучшее помалкивать.

— Должно быть, нетрудно было сговориться со старым подельником и состряпать план, который пополнил бы карманы вас обоих, — продолжал сенатор. — И вот, благодаря твоей поддержке, Палемнон был избран жрецом храма Исиды, который тогда пребывал в полном запустении. Священное ожерелье было отличным предлогом, чтобы скрыть родимое пятно, и Палемнон носил его постоянно, свято соблюдая ритуал. Ты тем временем начал жаловаться на сильные недомогания, да так хорошо вжился в роль, что друзья и родные уже считали тебя на смертном одре. А потом однажды, перед многочисленной публикой, — вот оно, чудесное исцеление! Чудо, которое приумножает число верующих и пожертвований. Эти простаки, разумеется, ничего не знали о вашем сговоре. Бедному Нигелло вы внушили, что он говорит с Исидой, усиливая голос с помощью пергаментного рупора, и вам даже удалось впечатлить чернь, показав статую Богини, плачущую кровью… вернее, красным вином. В искренности жены претора я, однако, позволю себе усомниться: трудно поверить, что она не заметила, как ее обрюхатили…

— Хватит! — в отчаянии крикнул Вибий.

— План идет как по маслу, пожертвования текут рекой, дела процветают, — невозмутимо продолжал Аврелий. — Но потом, увы, происходит непредвиденное чудо: Богиня является без всякого зова и предается любви с Ипполитом! Палемнон в ярости. Он убежден, что ты хочешь продолжать игру в одиночку, оттеснив его. Он тебе угрожает, и ты заставляешь его замолчать навсегда, держа его голову под водой.

— У тебя нет ни единого доказательства твоих слов! — запротестовал Вибий.

— Возможно, — возразил сенатор. — Но тот магистрат, о котором я говорил, затаил на тебя обиду и намерен приехать в Байи. Он уверен, что узнает Палемнона даже в виде мумии. Что до жены претора, то она, скорее, обвинит тебя в самых гнусных злодеяниях, включая убийство, чем рискнет поставить под сомнение отцовство своего сына. Не говоря уже о моем друге Сервилии, который собирает всех бедняков, которых ты обобрал, чтобы дать тебе бой в суде. Они тебя разорят, Вибий. Игра окончена, и на этот раз никто не спасет тебя от приговора к веслам или соляным копям. Если, конечно, ты не отправишься на виселицу за убийство своего сообщника…

Вибий задрожал.

— Послушай, я могу признать, что позволил себе некоторые вольности, но я не позволю повесить на меня убийство, которого не совершал.

— Значит, ты невиновен… и все же хранитель видел тебя в храме в то утро.

— Верно, я поссорился с Палемноном. Он думал, что это я устраиваю явления Богини! Но я вышел из пургатория, оставив его в полном здравии, хоть и немного взвинченным. Это твоя подруга Помпония его убила!

— Нет, Вибий. Помпония невинна, и я могу это доказать. Она только что умастила себя священным маслом, а поскольку у Палемнона голова была наголо обрита, она не смогла бы удержать ее под водой своими скользкими от масла руками, пока он изо всех сил боролся за глоток воздуха.

— И все же, повторяю, когда я его оставил, он был жив и здоров. Спроси у Дамаса. Хранитель наверняка помнит, что я был уже далеко, когда Помпония вошла в комнату со священным бассейном. И если твоя подруга говорит правду, жрец должен был умереть всего несколько мгновений назад, — запротестовал Вибий, чувствуя, что дело принимает дурной оборот. — Виновным должен быть Ипполит… не зря же он выдумал эту байку о явлениях Богини!

— Другими словами, ты согласен со мной, что все это — постановка? — улыбнулся Аврелий.

— Ну конечно, никакой Богини никогда не было. Либо Ипполит — безумец, одержимый видениями, либо он ведет нечистую игру, чтобы сыграть с нами злую шутку… — задыхаясь, выпалил Вибий, в отчаянии ища козла отпущения.

— Ты ошибаешься, Вибий. Богиня действительно существует, — возразил ему патриций.

— Да, и она жаждет мести, — раздался голос у них за спиной.

Нигелло, облаченный в золотое ожерелье и регалии своего высокого сана, надвигался на них, сжимая в руке священную кобру, которая угрожающе шипела.

— Я слышал твое признание, Вибий!

— Нигелло, ты же не поверишь… — попятился тот, сглотнув.

— Я давно знал о ваших махинациях и должен был защитить Исиду, избавив ее от недостойного жреца, что торговал ее благодатью. Священная вода из бассейна омыла его преступление, очистив храм от вашего распутства. Следующим будешь ты! Если ты позволишь сенатору себя арестовать, то еще как-нибудь выкрутишься, но Богиня поразит тебя насмерть! — изрек Нигелло, сделав движение, будто собирается метнуть змею в оцепеневшего от ужаса человека.

Боги, однако, не всегда готовы исполнять просьбы смертных, да и змеи тоже. Кобра, оскорбленная таким непочтительным обращением, потеряла терпение и, шипя, метнулась к руке, державшей ее в плену. Крик — и Нигелло пошатнулся, разжав хватку.

Кобра снова зашипела, словно объясняя свои личные причины, а затем скользнула в свою корзину и свернулась там клубком. Аврелий, покрытый ледяным потом, одним прыжком подскочил к ней и поспешил захлопнуть крышку.

— Я умираю, я больше не чувствую ни рук, ни ног, — пробормотал Нигелло, оседая на землю. Его уже почти холодная рука нашарила под белой туникой папирус Аврелия. — Я получил послание, знак смерти… Я думал, это для Вибия, но Богиня решила иначе. Теперь Исида ждет меня, чтобы даровать вечное счастье…

— Боги, неужели ничего нельзя сделать? — спросил Вибий, пока сенатор подкладывал под голову умирающего свернутый плащ.

— Исида, Исида, я слышу тебя… — прошептал жрец в агонии, в глубочайшей тишине внимая зову загробного мира. — Я иду к тебе…

— Боги, он и впрямь верил, — изумился Вибий, глядя, как Нигелло испускает последний вздох с улыбкой на устах. — А ты, Аврелий, ты знал, что я не виновен!

— Я всегда подозревал, что ты вор, а не убийца. Чтобы убивать, нужно мужество, Вибий, или же железная уверенность в своей правоте. У тебя не было ни того, ни другого. Именно священная вода и навела меня на подозрения в виновности Нигелло. В этом преступлении было много черт, заставлявших думать скорее о ритуальной казни, чем о простом убийстве. Нигелло ведь намеревался именно казнить свою жертву, — сказал патриций, поправляя безжизненное тело жреца. — Поэтому я и подстроил все так, чтобы говорить с тобой, зная, что он подслушивает. Дамас прислал его сюда под предлогом, чтобы он мог услышать, как ты хулишь его Богиню. Я надеялся, что негодование заставит его выдать себя, что и произошло.

— И тот папирус… это ты ему его подсунул, не так ли? У тебя не было доказательств, и ты хотел поймать его с поличным, зная, что он попытается меня убить!

— Я был рядом, чтобы тебя защитить, не так ли? Да и в любом случае, потеря была бы невелика, — пренебрежительно бросил сенатор.

— Вот же сукин сын! — с желчью выпалил Вибий.

Патриций и бровью не повел. Обижаться было бесполезно, к тому же его мать, в конце концов, не была образцом целомудрия.

— Но этот фанатик был еще хуже тебя. Ты только подумай! Дела шли как по маслу, культ Исиды с каждым днем привлекал все новых последователей, мы становились богаты… зачем он все испортил? — покачал головой Вибий, не в силах ничего понять.

— Не сочувствуй ему. Он умер счастливым, убежденный, что возродится в ином мире. А вот тебе придется готовиться к долгому судебному процессу, который…

— Потише, потише, сенатор. Мы всегда можем договориться, — с прагматичной своевременностью прервал его тот.

— Я предлагаю тебе выход, — сухо отрезал Аврелий. — Все твои корабли — в дар храму, а Ипполит — верховный жрец. Он, может, и наивен, но он честный человек и использует плоды твоих злодеяний на благо тех, кто в этом нуждается.

— Все мои корабли? Да ты с ума сошел! — в отчаянии воскликнул Вибий.

— Я оставлю тебе рыбацкую лодку, сможешь прожить и так. Либо соглашайся, либо следующее твое путешествие пройдет в трюме, прикованным к веслу.

— Рыбацкую лодку… а я ведь даже сеть закинуть не умею! — простонал мошенник, решившись принять предложение.

Помпония порхала по залу, облаченная в серебристую паллу, сшитую специально для праздника.

— О, Аврелий, какой же я была дурой! Мне следовало сразу понять, что вся эта история с Исидой — сплошное мошенничество. Слишком много денег, слишком много роскоши, не так проявляется истинная вера… Но теперь я нашла секту куда серьезнее, они поклоняются одному галилейскому плотнику, умершему несколько лет назад. Говорят, это простые и порядочные люди…

— Ради всего святого, Помпония, неужели ты хочешь снова впутаться в дебри какой-то темной восточной религии! — остановил ее Сервилий, хоть раз воспользовавшись своим супружеским авторитетом. — Довольствуйся нашими добрыми римскими богами, которые смирно сидят себе на Олимпе и никого не трогают, а просят лишь изредка какой-нибудь жертвы. Об этих же диковинных культах скоро никто и не вспомнит!

Матрона вздохнула и, чтобы утешиться, снова с головой окунулась в свои хозяйские обязанности. В этот момент как раз входил Ипполит, с головы до ног в белом, вместе с Эглой, Арсиноей, Дамасом и Фабианой.

— Позвольте представить вам нового верховного жреца! — воскликнул хранитель.

— Лучшего выбора вы и сделать не могли, — прокомментировал Аврелий.

Ипполит скромно возразил:

— Не они меня избрали. По невероятной удаче мне довелось встретить верховного посвященного александрийского храма, который был проездом в Путеолах и лично меня рукоположил.

— Верховный посвященный из Александрии, говоришь? Возможно, мой секретарь его знает… — заметил сенатор, надеясь, что речь не идет об одном из жрецов, облапошенных Кастором в славные дни его бурной юности. Он инстинктивно поискал глазами секретаря, который в этот момент должен был стоять рядом с ним и приветствовать гостей.

Но Кастора нигде не было видно. «Странно», — подумал патриций. Аромат пряного вина, поднимавшийся от полных горячим вином кратеров, обычно служил непреодолимым зовом для вечно жаждущего вольноотпущенника.

— Теперь я совершенно спокоен, потому что смогу исполнять свой долг со всей законностью. Верховный жрец погрузил меня в священную воду, очистив меня, — продолжал Ипполит. — Затем он пожелал надолго уединиться с Эглой и Арсиноей, чтобы проникнуть…

«Боги небесные!» — внутренне содрогнулся Аврелий, у которого начали закрадываться некоторые сомнения в личности мнимого верховного посвященного.

— …В глубину нашей веры, разумеется! — хором поспешили объяснить обе девушки.

— А что египетский жрец делал в этих краях? — с сомнением спросил сенатор.

— Он путешествовал, собирая средства на восстановление великого святилища в Сиене. Я с радостью отдал ему то немногое, что оставалось в казне храма. Нам это больше не понадобится, теперь, когда Вибий подписал дарственную на все свое состояние общине.

Теперь Аврелий определенно почуял неладное.

— Скажите, у верховного посвященного голова была обрита, как у всех вас?

— Разумеется, — подтвердил Ипполит, и патриций с облегчением вздохнул, устыдившись своего гнусного подозрения.

— Но у него была борода. Короткая такая, клинышком, — вспомнил хранитель. — Когда Богиня явится снова, мы попросим у нее разрешения носить бороду и нам.

— Увы, Исида больше никогда не явится. Она сама мне об этом сообщила, — с искренним сожалением сказал Ипполит. — Но я буду служить ей вечно, с величайшей преданностью!

— Уверен, ваша Богиня сумеет вас вознаградить, вскоре даровав все милости, о которых вы ее просили, — ответил патриций, искоса взглянув на Дамаса.

— Она уже это сделала, сенатор! — ответил тот, и глаза его сияли от радости. — У меня наконец-то будет наследник!

Вскоре после этого Аврелий, под предлогом прощания с гостями, ворвался в покои для прислуги с плетью в руке.

— Кастор! — прогремел он.

— Я здесь, господин!

Сенатор с удивлением его оглядел: коротко и аккуратно подстриженные волосы были на месте. Возможно, он крупно ошибся…

Лишь когда слуга собрался уходить, Аврелий заметил на его затылке какие-то липкие следы.

— Что ты нацепил себе на голову, чтобы притвориться лысым, Кастор? — спросил он, нетерпеливо постукивая ногой по полу.

— Мочевой пузырь телки, господин. Немного клейкой пасты, и он идеально прилипает к коже. К сожалению, бороду замаскировать не удалось, — признал тот, даже не пытаясь оправдаться.

— Ты немедленно вернешь украденное! — приказал ему хозяин.

— Раз уж ты приказываешь… эй, а тебе не кажется, что слышен какой-то странный шум? Тонкое, едва уловимое шипение… похоже на змею!

— Боги Тартара, священная кобра! — похолодел Аврелий, отпрыгнув назад.

— Прячься, господин, я тебя защищу! — героически выставил себя вперед секретарь, выталкивая патриция за дверь.

Аврелий, ошеломленный столь неожиданным жестом великодушного слуги, даже не успел среагировать.

Послышалась какая-то возня, и через несколько мгновений Кастор появился из комнаты целый и невредимый, с таким же триумфальным видом, какой, должно быть, был у новорожденного Геркулеса после битвы с двумя змеями, напавшими на него в колыбели.

— Ах, если бы не я… но теперь все в порядке, господин. Я поймал эту тварь и запер ее там, — сказал секретарь, указывая на плетеную корзину. — К счастью, я с детства отлично управляюсь со змеями. В Египте я их даже разводил… Но мы говорили о тех жалких грошах, что мне дали в храме. Ты уверен, что вернуть их — лучшее решение?

— А то как же? — удивился хозяин.

— Во-первых, с моральной точки зрения, мой поступок нельзя считать мошенничеством. Ведь благодаря искусному расследованию, которое я провел в Капуе, последователи Исиды получат в свои руки флот Вибия, и справедливо, чтобы небольшая часть прибыли досталась и мне. Во-вторых, твоя щепетильность в вопросах честности горько разочарует бедного Ипполита, разрушив его прекрасную мечту. Он убежден, что его рукоположил сам верховный жрец. Представь, как он огорчится, если узнает, что на самом деле это был я!

«Люди вроде Ипполита, — подумал Аврелий, — это просто-напросто подстрекательство к преступлению для всяких хитрецов». Возможно, Кастор был не так уж и неправ, желая оставить все как есть…

— В-третьих, где ты найдешь в себе смелость наказать верного слугу, который только что спас тебе жизнь, рискуя своей? — добавил Кастор в качестве решающего аргумента.

Аврелий скривил губы. Великодушный жест секретаря был уж слишком своевременным. Не колеблясь, он направился к корзине с коброй.

— Осторожно, господин, она очень опасна! — предостерег его секретарь, оттаскивая назад.

Но патриций уже сбил плетью крышку с корзины, в которой обнаружился безобидный водяной уж.

— И это ядовитая змея! Ты устроил этот спектакль, думая меня обмануть, да? — воскликнул Аврелий, замахиваясь штаффилем.

Видя, что его разоблачили, Кастор поднял руки над головой, чтобы защититься от заслуженного наказания, но в этот самый миг уж извернулся и вцепился ему в правую ногу.

— Ради всего святого, сними его с меня, господин! Я до смерти боюсь змей! — завопил он, а Аврелий, уронив плеть, расхохотался.

Кастор поспешил этим воспользоваться и исчез в фауциях, все еще в компании ужа, который и не думал разжимать хватку. Патриций даже не попытался его остановить. У него были дела поважнее, чем гоняться за этим плутом. Не каждый день встречаешься с Богиней лицом к лицу, и он должен был воспользоваться этой необычной возможностью…

Женщина, облокотившись на балюстраду, выходившую на порт, с блаженной улыбкой смотрела на море.

— Хвала Исиде белорукой, что исцеляет немощных и дарует дитя бесплодным… — тихо сказал ей Аврелий, бесшумно подойдя сзади.

Фабиана вздрогнула.

— Однако иногда даже Бессмертным требуется небольшая помощь. А для красивой женщины, привыкшей прятаться под строгими и скромными одеждами, не так уж и сложно занять место Богини в ложе верующих.

Женщина не стала отрицать.

— Я хотела ребенка. Дамас не мог мне его дать.

— Идея пришла тебе в голову, когда ты узнала об обмане жены претора, верно? Должен сказать, что при всей твоей кажущейся скромности, ты была очень убедительна в роли сладострастной Богини!

Фабиана покраснела и поджала губы.

— Здесь нечего стыдиться. Когда хороший актер играет, он часто становится единым целым со своим персонажем, — с ироничной снисходительностью утешил ее Аврелий.

— Ты скажешь Дамасу? — спросила она дрожащим голосом.

Патриций улыбнулся. Доводы Кастора о неуместности честности любой ценой его убедили.

— Зачем? — ответил он Фабиане. — Ты поступила мудро, осчастливив троих: себя, своего мужа и Ипполита. И если бы я только чуть раньше понял, в чем дело, то и мне бы от этого кое-что перепало…

— За Исиду, тогда! — растроганно воззвала Фабиана, беря кубок и протягивая его сенатору после возлияния богам.

— Да, за Исиду, — отозвался Аврелий и осушил свою чашу одним глотком.