В здоровом теле...

В ТЕНИ ИМПЕРИИ

Нравы, обычаи и любопытные факты о Риме времен Публия Аврелия Стация.

КОНТРАЦЕПЦИЯ И АБОРТЫ У РИМЛЯН

Овидий сокрушался: «Ныне та, что хочет казаться красивой, губит свое чрево, и в наши дни редко какая женщина желает стать матерью…».

В Риме контрацепция и аборты были, вероятно, скорее правилом, чем исключением. Подсчитано, что в отсутствие методов контроля рождаемости население Города было бы куда многочисленнее, чем полтора миллиона жителей, из которых, впрочем, лишь треть составляли женщины.

Советовали и практиковали противозачаточные (а также абортивные) методы обычно sagae, то есть повитухи, чье название до сих пор отзывается во французском термине sages-femmes.

Эти повитухи были единственной медицинской опорой для подавляющего большинства римских женщин и являлись латинскими продолжательницами знаменитой традиции греческих акушерок. Греческими, собственно, и являются имена (упоминаемые Плинием) некоторых знаменитых повитух, живших на рубеже первого века: Олимпия из Фив, Лаида, Элефантиада…

Были ли методы контроля рождаемости, практиковавшиеся в древности, действительно эффективны? Мы не знаем наверняка, однако позволим себе в этом усомниться. Об аборте античная медицинская литература, верная кодексу Гиппократа, рецептов не сохранила. Зато нам известны некоторые средства, которые советовали повитухи: Лаида и Элефантиада, например, полагались на уголь из корней капусты, мирта или тамариска.

Ботаника Теофраста, столь богатая заметками по фитотерапии, указывает в качестве абортивных средств как папоротник женский, так и знаменитое керинейское вино, о котором позже будут говорить и Варрон, и Диоскорид, врач Нерона. По словам последнего, для активации абортивного эффекта необходимо было сажать у подножия виноградной лозы чемерицу, скаммонию (разновидность вьюнка) или так называемый дикий арбуз. Активные вещества этих ядовитых трав должны были перейти в вино, которое пациентки пили натощак, предварительно вызвав у себя рвоту.

Тот же Диоскорид перечисляет и другие растения, некоторые из них ядовитые, использовавшиеся для прерывания беременности: аронник, драконий корень, смирния, мыльнянка, цикламен (чей сок следовало втирать вокруг пупка), аристолохия (которую принимали вместе с перцем и миррой) и, наконец, бриония. Действительно, последние виды, по-видимому, обладают некоторыми фармакологическими свойствами, но вопрос остается спорным, поскольку не всегда легко с точностью определить растения, упоминаемые в греческих и латинских текстах, в соответствии с критериями современной таксономии.

Зелья — и опасные прыжки, удел самых бедных и отчаявшихся, — были не единственными способами предохранения; существовали также пессарии, влагалищные тампоны и мази с большим или меньшим спермицидным действием.

Для прерывания беременности применяли различные инструменты — об этом с ужасом упоминал и Тертуллиан — в том числе и разного рода скребки, образцы которых были найдены в Геркулануме и Помпеях. Некоторые женщины не переживали этого вмешательства; неудивительно, что Овидий призывал их не «разрывать нутро, вонзая железо» и предупреждал, что, подвергаясь подобным процедурам, они рискуют жизнью.

Впрочем, увещевания Овидия остались мертвой буквой, ведь причины, побуждавшие римлянок ограничивать число детей, были не только экономическими. Тогда, как и сегодня, женщины из народа были куда плодовитее состоятельных.

К слову, с этой точки зрения снижение рождаемости в правящем классе беспокоило Августа до такой степени, что побудило его издать целый ряд законов для содействия демографическому росту.

Показательно в этом отношении дарование привилегий матерям троих детей: это свидетельствует о том, что даже столь скромная плодовитость была в высших сословиях такой редкостью, что заслуживала особых наград.

Как бы то ни было, плод не пользовался никакой правовой защитой. Римский закон занимался абортами почти исключительно в тех случаях, когда они затрагивали вопросы наследования: прерывание беременности не наказывалось, если только оно не влекло за собой изменения в порядке наследования. Классический пример — дело, которое вел Цицерон, защищая Клуенция, где знаменитый оратор обвиняет Аббия Оппианика в том, что тот деньгами склонил женщину к аборту, дабы завладеть наследством нерожденного ребенка.

Впрочем, к аборту прибегали в основном женщины, для которых ребенок означал бы потерю работы: певицы, танцовщицы, блудницы, гетеры и, разумеется, рабыни.

В последнем случае хозяин мог потребовать прерывания беременности или же оставить новорожденного. В эпоху завоевательных войн, когда на рынок ежедневно по низкой цене поступало огромное количество рабской силы, растить раба с самого рождения было не слишком выгодно. С другой стороны, нам известно и о многих владельцах, которые поощряли плодовитые союзы между своими рабами, способствуя созданию многочисленных, мирных и беззаветно преданных семей из рабов, рожденных в доме.

ЕВРЕИ В ГОРОДЕ

Евреи жили в Риме еще до того, как там появились цезари и папы. Уже в 130 году до н. э. договор открыл им врата Города. Поначалу они прибыли как торговцы не только из Иудеи, но в первую очередь из Александрии, где процветала большая община, давшая миру выдающихся ученых, врачей и философов.

В Риме излюбленным кварталом «иудеев» стал район у моста Фабриция, или моста Четырех Голов, и таковым он останется на два тысячелетия: современная синагога стоит всего в нескольких шагах от того древнего поселения. Но поскольку не все могли позволить себе жить в таком центральном и дорогом районе, вскоре образовалась еще одна небольшая колония за Тибром, в предместье у подножия Яникула, где сосредоточилась самая бедная часть населения (безработные, беглые рабы, поденщики). Еще одна группа поселилась дальше, у Ватиканского холма.

Община процветала, и уже в республиканскую эпоху евреи Рима стали настолько сильны и многочисленны, что обвинили в злоупотреблениях претора Валерия Флакка, который для своей защиты прибег к услугам знаменитого Цицерона.

Так или иначе, начало самого благоприятного периода было ознаменовано приходом к власти Цезаря, который предоставил иудеям полную свободу вероисповедания, освобождение от военной службы, разрешение собирать средства для отправки в Иерусалимский Храм и право судиться по раввинскому закону во внутренних делах общины. Неудивительно поэтому, что Светоний и Иосиф Флавий напоминают нам, что, когда диктатор был убит, евреи Рима, безутешные, оплакивали его много дней.

Август также проявил терпимость. Запретив своим согражданам вызывать евреев в суд в день субботний, он дошел до того, что велел глашатаям выкрикивать на площадях изречение великого учителя Гиллеля: «Не делай другим того, чего не желаешь себе».

При Тиберии положение дел начало ухудшаться. Община разрослась до 30–40 тысяч человек, и прозелитизм стал обычным делом. Сеян, могущественный префект претория, которого император оставил управлять Городом в свое отсутствие, обеспокоенный распространением восточных сект, использовал случай мошенничества против жены одного сенатора как предлог, чтобы сослать в Сардинию 4000 молодых евреев и попытаться изгнать всех остальных.

Вскоре после этого безумец Калигула, убежденный в своей божественности, потребовал поклонения себе во всех храмах Империи, включая Иерусалимский, и тем самым рисковал спровоцировать восстание, которое в последний момент предотвратило посольство во главе с философом Филоном Александрийским.

Со своей стороны, Клавдий, едва взойдя на престол, восстановил эдикт о веротерпимости.

Тем временем, однако, некоторые евреи Рима примкнули к секте последователей Иисуса из Назарета, которая в тот момент была полноправной частью иудейской общины и все еще соблюдала предписания Торы. Отделение христиан произошло лишь позже, после проповеди Павла из Тарса («нет уже Иудея, ни язычника»), который освободил адептов от предписаний закона Моисеева, и в первую очередь — от обрезания.

Расхождения между двумя верами, которые квиритам казались несущественными, стали тогда очень острыми. Чтобы избежать больших проблем, тот же Клавдий, начавший свое правление со столь благосклонного отношения, решил изгнать из Города всех евреев, не состоявших в армии, обвинив их в подстрекательстве к беспорядкам «impulsore Chresto», то есть по наущению Христа, как напоминает нам Светоний.

Декрет Клавдия лишний раз свидетельствует о том, как мало римляне знали об иудаизме и с какой легкостью были склонны путать его с зарождающимся христианством.

Даже такие авторы, как Гораций, рассуждая на эту тему, демонстрировали свое полное непонимание. Сенеке же обычай субботнего отдыха казался абсурдным, поскольку в его глазах он означал потерю значительной части жизни…

Помимо подобного самодовольного невежества, вскоре появились причины куда более серьезные, чем идеологические или религиозные, чтобы безвозвратно испортить отношения между квиритами и иудеями.

В Палестине, оккупированной легионами Империи, ситуация стремительно ухудшалась, и за первыми мятежами вскоре последовала открытая война. Маленький народ, осмелившийся бросить вызов Риму, защищался до последнего, но не смог избежать предрешенного поражения: в 70 году новой эры будущий император Тит предал огню Иерусалимский Храм, который с тех пор так и не был восстановлен. Сегодня остались лишь стены, окружающие гору, на которой он стоял, и самая древняя из них, западная, известна также как Стена Плача.

Впрочем, сдались не все. Последние тысячи защитников Израиля во главе с Элеазаром — чье имя автор «In corpore sano» в знак уважения дала одному из персонажей романа — три года сопротивлялись наступлению римских легионов, закрепившись в крепости Масада, неприступной твердыне, оснащенной цистернами для сбора дождевой воды и полностью самодостаточной в плане продовольствия.

Глядя на равнину с развалин Масады, с высокой скалы у Мертвого моря, до сих пор можно различить следы осадных лагерей. Оттуда Элеазар насмехался над великим Римом, чья могучая армия казалась неспособной сломить сопротивление нескольких сотен евреев.

Такое оскорбление было нестерпимо. Масаду нужно было взять любой ценой. Чтобы атаковать ее, легионеры возвели высочайшую осадную насыпь и множество мощных осадных башен.

В конце концов и герои Масады пали, приняв смерть вместе со своими женами и детьми, лишь бы не попасть живыми в руки врага. Элеазар умер последним, перед этим предав мечу своих товарищей.

Тем временем для евреев Палестины началась долгая диаспора. Сто тысяч человек, закованных в цепи, прошли в триумфальном шествии Тита вместе с трофеями из Иерусалимского Храма, среди которых была и великая Менора, семисвечник, которым и поныне можно любоваться в Риме, высеченным на арке победителя. Тот самый символ, светильник, которому было суждено стать эмблемой еврейского народа в изгнании и который ныне, как символ возрожденного Государства Израиль, возвышается перед Кнессетом…