Глава 1 Странники в мире антихриста

Православные среди православных

Истинно православных християн царизм гонит и ссылает на поселения и в тюрьмы сажает и не дает нам полную свободу исповедания. И не дал нам называться истинно православными християнами, а налагал на нас разные наименования раскольника, отщепенца, сектанта и старообрядца, именования которых мы не принимаем. И за это единственное мы должны скрываться78.

Так говорится в своеобразной декларации веры странников, рукописи, датированной первой половиной XX века. Действительно, вышеуказанные наименования были неприемлемы для странников на протяжении практически всей истории сообщества. Странники могли называть себя истинно православными християнами странствующими или скрывающимися, но едва ли многие из них назвали себя старообрядцами или тем более сектантами. Так почему исследователи все же относят странников к миру Старой веры, вопреки их аутентичным декларациям? В каком случае мы вообще можем называть индивида или группу старообрядцами или православными? И наконец, есть ли в двух этих терминах неизбежное противопоставление?

Начать стоит с того, что постраскольный мир российского православия представлял собой невероятно сложный религиозный ландшафт. Структурировать его по границам никонианской церкви с одной стороны и старообрядческих общин с другой было бы непростительным упрощением. Это привело бы к тому, что масса религиозных движений, так или иначе наследующих дониконианскому православию, но не подчиненных синодальной церкви или не входящих в различные старообрядческие иерархии и сообщества (например, хлысты и скопцы), осталась бы вне подобной схемы. Вне поля зрения оказались бы и вполне конфессионализированные и иерархизированные униатские приходы на западных и юго-западных границах Российской империи. Более того, на какие мельчайшие сегменты ни был бы разделен православный ландшафт Российской империи, внутри него неизбежно возникали бы сложности в классификации индивидов и групп, идентифицирующих себя как православных, но с точки зрения синодального богословия таковыми не являющихся – например, собственно странники или идентифицирующие себя как православные, чья православность признается синодальными чиновниками, но в действительности исповедующие собственные вернакулярные религиозные и духовные учения, к примеру волжские и уральские финно-угорские народы79.

В ситуации подобного многообразия религиозных традиций и языков самоописания справедливо было бы говорить о религиозной ситуации в Российской империи как о мультиправославном религиозном ландшафте. Такой ландшафт характеризуется присутствием некоторого количества религиозных групп, декларирующих собственную православность, на деле же отличающихся друг от друга не только в смысле идеологий и практик, но и в правовом отношении, посредством таксономической законодательной системы, дающей привилегированную позицию синодальной никонианской церкви. Как уже было сказано, в этой книге я буду отталкиваться от языка самоописания моих героев, и, надеюсь, эта методологическая ремарка позволит избежать некоторой путаницы между множеством православий, исповедуемых на территории Российской империи. Иными словами, если странники называют себя православными, в контексте этого исследования не вижу причин сомневаться в легитимности подобной идентификации.

Если вопрос с православностью странников решен через обращение к их языку самоописания, то как быть с их принадлежностью или непринадлежностью к пространству Старой веры? Как уже говорилось, старообрядчество, разумеется, в значительной степени аналитическая категория, а не что-то, что можно потрогать. Старообрядцы ни в XVII, ни в XXI веке не составляли единого сообщества ни догматически, ни социально, ни географически. И во многом причину этого многообразия стоит искать в правовом и социальном статусе самих старообрядцев.

Мир несинодального православия с самого момента раскола был в разной степени законодательно маргинализирован, что, с одной стороны, привело к многочисленным волнам преследования религиозных диссидентов, а с другой – оставляло несинодальное богословие вне государственного доктринального контроля. Иными словами, в плане догматических исканий те, кого мы называем старообрядцами, обладали более широкими возможностями, чем богословы никонианской церкви. Именно этот фактор, как кажется, обусловил то многообразие доктрин и практик, которые исследователи обычно атрибутируют как старообрядческие. При этом, как было сказано, мало что роднит старообрядцев разных направлений и традиций между собой, а иногда и внутри одной ветви. Доктринальная дистанция между старообрядцами-поповцами и староверами-беспоповцами так же велика, как социальная дистанция между московскими старообрядцами-купцами и, к примеру, их единоверцами – насельниками таежных монастырей. Хотя богословие, текстуальность и практика старообрядцев разных направлений могут существенно отличаться, все же есть нечто, что связывает эти разрозненные религиозные ветви воедино. До определенной степени такое связующее звено – их общая генеалогия.

Как известно, в 1650‑х годах в ответ на канонические и литургические реформы патриарха Никона часть православных клириков и мирян порвали с православной церковью Московского патриархата. В 1656 году поместный московский собор осудил двуперстное перстосложение и некоторые другие традиционные для московского православия обряды80. Разрозненные индивиды и группы, посчитавшие, что получение правильного духовного опыта в пореформенной церкви более невозможно, оказались в опасном легальном положении, учитывая, что разрыв с церковью был по меркам Московии XVII века серьезным преступлением. По-настоящему эти люди оказались вне закона в 1666 году, когда Большой Московский собор православной церкви, на котором присутствовали александрийский и антиохийский патриархи, анафематствовал все «старые» религиозные обряды81. Таким образом, фактически собор признал противников никонианских реформ еретиками. Последствием этого стали массовые гонения на тех, кто придерживался старого обряда. Причем ответственность за преследование еретиков прямо ложилась на плечи гражданской власти. Однако репрессии не остановили неприятие реформ, и в 1685 году были изданы «12 статей» царевны Софьи, позволявшие применять к еретикам пытки и смертную казнь82. Те православные христиане, которые в дальнейшем будут именоваться «раскольниками», оказались вне закона и последовательно подвергались гонениям и преследованию следующие 30 лет.

В 1716 году «12 статей» были отменены Петром I, а для старообрядцев впервые было организовано пространство легального существования при условии уплаты двойного налога и записи в раскол. Создание условий для открытого существования раскололо формирующееся сообщество старообрядцев, и до этого не отличавшееся единством. Часть верующих воспользовалась новыми возможностями, пройдя процедуру регистрации в качестве раскольников. Другая часть, впрочем, сочла подобную регистрацию неприемлемой, не желая документально заявлять себя как раскольников, поскольку убежденно верила, что раскольники – это именно никониане, поправшие обычаи и ритуалы древней православной церкви83. Несмотря на то что термины «старая вера» и «старый обряд» фигурировали уже в первых примерах антираскольной литературы84, официальное признание термин «старообрядец» получил в царствование Екатерины II, в условиях либерализации религиозного законодательства85. Однако для части верующих, последовательно отказывавшихся от регистрации в XVIII веке, термины «раскольник» и «старообрядец» казались равнозначными, поскольку подразумевали их собственную догматическую капитуляцию и согласие с идентификацией, навязанной «безбожными» властями.

Как уже было сказано, странники не представляли для себя возможным называться старообрядцами и с точки зрения языка самоописания называть их так было бы ошибкой. Однако здесь следует указать на определенную амбивалентность страннического подхода к работе как с термином «старообрядчество», так с самой концепцией и генеалогией постраскольного несинодального православия. Амбивалентность заключалась в том, что странники использовали как минимум два способа понимания собственной принадлежности или непринадлежности к миру Старой веры. С одной стороны, если речь шла о старообрядчестве как внешнем ярлыке или признании этого термина в качестве самоназвания как способе компромиссного взаимодействия с внешним миром, то такая идентификация оказывалась для странников неприемлемой. С другой стороны, если речь шла о старообрядчестве как о некоей генеалогической религиозной традиции, восходящей к Расколу XVII века и далее к Крещению Руси (988), то принадлежность к такой традиции была для странников не только допустимой, но и желанной.

В страннических рукописях и очерках собственной истории нет ссылок на тех религиозных деятелей, которых принято называть среди лидеров Старой веры середины XVII века. Они почти не ссылаются на протопопа Аввакума, диакона Феодора и других важных для староверов духовных фигур, первыми сделавших попытку богословски интерпретировать события Раскола и наметить пути догматического развития старообрядчества. Вместе с тем странники на протяжении истории своих идеологических исканий тратили немало усилий, чтобы доказать свою преемственность по отношению, например, к соловецким мученикам86 и выговским старообрядческим монастырям XVII–XVIII веков87. В сочинениях странников XVIII и XX веков88 неоднократно предпринимались попытки доказать, что именно истинно православные християне странствующие – подлинные наследники тех, кто не предал Старую веру во времена особо жестоких гонений.

Кроме того, Раскол XVII века в исторических трудах странников все же занимал особое место. Один из исторических очерков по истории истинно православных християн странствующих, написанный для внешнего читателя в 1920 году, прямо постулировал Раскол как точку отсчета странничества:

По времени бегства и укрывательства общество [странников. – И. К.] получило свое начало с царствования Алексея Михайловича и патриаршества Никона. Оно возникло на почве протеста против вводимых п[атриархом. – И. К.] Никоном новых неправославных преданий и учений в русскую церковь и определилось в таковое во имя хранения истинной православной веры во исполнение пророчества89.

Получается, что, хотя странники и избегали называть себя «старообрядцами», через декларацию собственной генеалогической преемственности по отношению к дораскольному православию они все же вписывали себя в пространство Старой веры. Возвращаясь к вопросу о концептуальной оппозиции между православием и старообрядчеством и аутентичном восприятии этой оппозиции странниками, я предлагаю следующее решение этой проблемы: отказаться от попыток противопоставления этих двух понятий и рассматривать странников и как православных, и как старообрядцев. Мои герои были православными, потому что называли себя так, и были старообрядцами, потому что возводили свою историю к событиям Раскола, а свои богословские построения считали преемственными по отношению к дониконианскому русскому христианству.

Церковь в бегах

Бежать и скрываться

Главный нерв страннической онтологии – эсхатологическая идея о полном разрыве с внешним (испорченным) миром и необходимости скрываться от него. Разумеется, она не является фундаментально новой ни для русской православной мысли, ни для аскетической или мистической христианской традиции в целом90. В разной степени этот страннический эсхатологический надрыв может (или не может) восходить и к гетеродоксальным религиозным движениям русского Средневековья91, и к вполне мейнстримным православным исканиям московского раннего Нового времени92. В любом случае я не стремлюсь генеалогизировать этот аспект страннического вероучения так далеко, поскольку в отсутствие надежных источников любые подобные попытки выглядели бы спекулятивно93. В гораздо большей степени меня интересует, что значила эта идея для самих странников, как они ее понимали и куда она их вела.

Раскол середины XVII века (вне зависимости от того, считать ли его явлением социальным94, политическим95 или преимущественно религиозным96) потряс основы раннемодерного московского общества и привел к взрыву и радикализации эсхатологических ожиданий. Мысль о необходимости решительного разрыва с испорченным никонианскими реформами миром занимала старообрядческих интеллектуалов с самых событий Раскола. Однако с момента, когда старый обряд был ограниченно легализован в 1716 году, идеи эскапизма сосуществовали в старообрядческом интеллектуальном пространстве параллельно с мыслями о допустимости ограниченного конформизма97. Контуры двух этих траекторий наметились еще в пустозерской темнице, где, несмотря на одинаково бедственное положение, Аввакум и его товарищ по несчастью диакон Феодор стали непримиримыми оппонентами по вопросу обратимости или необратимости эсхатологического процесса98.

Обычно два этих направления мысли условно классифицируют как оптимистическое и пессимистическое: так называемые концепции чувственного антихриста и духовного. В первом (оптимистическом) случае антихрист, воцарившийся в результате никонианских реформ, представлял собой конкретную фигуру (патриарха или царя). В таком варианте эсхатологический процесс потенциально обратим в случае, скажем, поражения или смерти антихриста, а раны, нанесенные им духовному сообществу, могут быть потенциально исцелены. Как правило, такой точки зрения придерживались старообрядцы, приемлющие священство. На альтернативных позициях стояли старообрядцы, настаивавшие на том, что эсхатологический процесс линеен и необратим, священство прервано, а мир безнадежно испорчен и лишен всякой духовной благодати. Как правило, такой позиции придерживались представители различных направлений беспоповского старообрядчества99.

Разумеется, такая дифференциация эсхатологических исканий внутри Старой веры выглядит очень упрощенной. Так, она, например, не вполне применима для анализа догматических трансформаций старообрядцев-часовенных, формально перешедших в XIX веке с пессимистической на оптимистическую позицию100, но не прекративших острую полемику на эту тему до сегодняшнего дня101. Кроме того, герои этой книги, странники, как указывал Мальцев, и вовсе адаптировали сложную мировоззренческую систему, включавшую в себя элементы обоих эсхатологических подходов102. И, что не менее важно, ошибкой бы было считать, что принятие той или иной мировоззренческой системы прямо влияло на взаимодействие сообществ и индивидов с внешним миром. В конце концов, именно беспоповцы Выга, представители поморского согласия и приверженцы концепции духовного антихриста, первыми смогли выстроить взаимовыгодный режим взаимодействия с петровским государством в начале XVIII века103.

Как уже было сказано, старообрядчество никогда не было единым сообществом. До начала XVIII века вообще трудно говорить о каких-либо организованных движениях среди противников никонианских реформ104. Из-за невозможности единообразного решения назревших проблем (о священстве, таинствах, природе эсхатологического процесса) доктринальное пространство приверженцев Старой веры претерпело ряд серьезных разделений, не преодоленных по сей день. Однако не только богословские поиски и противоречия служили причинами старообрядческих раздоров. Во многом именно либерализация государственной политики в отношении старообрядцев становилась вызовом для того или иного сообщества. В случае странников именно попытка Екатерины II создать условия для интеграции старообрядцев путем расширения их легального пространства способствовала формированию странничества как отдельного конфессионального движения в среде старообрядцев-беспоповцев105.

Зарождение странничества в относительно том виде, в каком ему следовали мои герои, относится к 1760‑м годам. Первые странники появляются в среде московских старообрядцев-филипповцев, за 30 лет до этого отколовшихся от выговских старообрядцев-поморцев (1737)106. Беспоповцы-поморцы уже были достаточно радикальны по меркам последователей Старой веры, но филипповцы, печально известные как основная движущая сила волны гарей и других самоумерщвлений, распространенных среди старообрядцев в середине XVIII века107, безусловно превзошли их в радикализме. Впрочем, и среди филипповцев нашлись те, для кого в 1760‑х екатерининская регистрация оказалась вполне допустимой. В ответ на готовность некоторых филипповцев зарегистрироваться небольшое количество их единоверцев выступили с проповедью не только недопустимости любой регистрации, но и невозможности какого-либо сосуществования с миром антихриста вообще108.

К сожалению, у нас недостаточно информации об этих пионерах странничества. Их идеи не стали триггером формирования обособленного сообщества с четкими догматическими границами. Их богословские искания не получили письменного оформления109, и вскоре, по выражению Александра Мальцева, они «покинули историческую сцену»110. Но перед тем как раствориться в море несинодального православия, их идеи все же подготовили почву для следующего поколения их единомышленников. Именно к этому поколению принадлежал инок Евфимий, буквально отец-основатель странничества как обособленного религиозного движения.

Точная дата рождения Евфимия, как и многие детали его биографии, включая настоящее имя, неизвестны. Согласно агиографической традиции странников, которая отчасти совпадает с данными последующих светских исследователей, Евфимий происходил из переяславских крестьян111. Согласно Мальцеву, год его рождения – 1743 или 1744112. В 1764–1765 годах будущий проповедник был призван в армию, но вскоре самовольно оставил службу. В 1767 году он присоединился к московской филипповской общине и за короткое время завоевал авторитет среди местных старообрядцев благодаря способностям в иконописи, каллиграфии и изучении Священного Писания113.

Евфимий присоединился к филипповцам в непростое для них время. Сообщество раздирали противоречия относительно возможности регистрации, допустимости самоумерщвлений и трения между московскими и поморскими (не путать с поморцами) единоверцами. И хотя в ходе долгих споров и дебатов в середине 1770‑х формально разногласия удалось разрешить, напряженность между москвичами и северянами сохранялась114. Именно в этот момент Евфимий отправился из Москвы в Поморье, чтобы 8 августа 1777 года принять там монашеские обеты.

Впрочем, монашеская жизнь на севере у него не сложилась. Находясь в Поморье, Евфимий неоднократно участвовал в конфликтах с местными лидерами и раз за разом признавался ими виновной стороной115. Покидая местных филипповцев, он даже был символически расстрижен местным наставником, сорвавшим камилавку с его головы116, с чем Евфимий не мог согласиться и в дальнейшем не отказывался от иноческого статуса, несколько раз пытаясь оспорить свое расстрижение117. По возвращении в Москву в 1778 году Евфимий и здесь не нашел понимания среди единоверцев, которых он, в свою очередь, стал обвинять в компромиссах с антихристом – принятии паспортов и даче взяток за регистрацию в качестве прихожан синодальной церкви118. Бесконечные конфликты и обиды привели к тому, что в 1780 году Евфимий покинул Москву и отправился в Ярославль. В 1781‑м он и вовсе демонстративно прекратил церковное общение с московскими единоверцами119 и поставил вопрос о необходимости перекрещивания филипповцев ввиду грехопадения их наставников120.

Вечный побег Евфимия

Важнейшее идеологическое сочинение Евфимия под длинным названием «Разглагольствие о настоящем ныне между собою в древлецерковном последовании неких з друг другом несогласии. Ов убо от записных отлучися, паствити же возмнев лучьше укрыватися за антихристовыми жрецами, в том и вознепщева быти себе права. Другий же обоих сих отлучися, к тому же и крещение от них бояся прияти, чесо ради и посла к нему начертание 7292 лета, марта 28» датируется 1784 годом. Эта своеобразная декларация взглядов, адресованная московским филипповцам, содержала основные положения разработанной Евфимием доктрины.

Если для филипповцев разделение между старообрядцами, живущими вне пространства легальности, и рядовыми мирянами-обывателями не имело решающего значения, то Евфимий в своей проповеди провел эту границу предельно четко. В основу его учения легла идея, что в условиях испорченного мира спастись могут лишь христиане, находящиеся в состоянии непосредственного побега, то есть те, кто отказался от какого бы то ни было контакта или взаимодействия с внешним миром. Финальной точкой разрыва Евфимия с бывшими единоверцами стал акт его самокрещения в странники 7 октября 1784 года121. Став странником, Евфимий практически сразу крестил еще семь своих единомышленников, создав из них небольшую общину, которая и была с ним до самой его смерти в 1792 году122.

Согласно учению Евфимия, до Раскола православные христиане обладали возможностью выбирать между праведной аскетической пустынной жизнью и пагубной жизнью в миру. Никонианские реформы пошатнули этот порядок вещей, а церковные Петра I (в особенности запрет пустынножительства) и вовсе сделали такой выбор невозможным. Однако канонические и бюрократические нововведения рубежа XVII–XVIII веков – не единственное, что волновало отца-основателя странничества. Злейшим испытанием для православных христиан Евфимий объявил податную реформу Петра I (1724), закрепившую социальную стратификацию населения Российской империи. Раздробление общества на разные чины, раздача земельных угодий и налоговая дифференциация для различных социальных групп, по мнению Евфимия, привела к окончательному повреждению русского православного сообщества. Существовать внутри такого мира для истинно верующего человека не представлялось более возможным123.

Чтобы описать мироощущение, которое лежало в основе этой доктрины бегства, можно прибегнуть к его темпоральному измерению. Кэролайн Хамфри в работе о концептуализации революционного измерения Раскола и отношений старообрядцев с прошлым и настоящим применила для описания старообрядческой темпоральности концепцию «мессианского времени»124, использованную Джорджо Агамбеном и заимствованную им, в свою очередь, у Вальтера Беньямина125.

Мессианское время определяется Агамбеном как перформативный период, необходимый для того, чтобы время подошло к концу, «время, которое нам остается»126. Однако, в отличие от староверов Хамфри, странники обогнали это время. Мои герои существовали в темпоральности, следующей за мессианским временем Агамбена и Беньямина. Их исходная позиция – эсхатологическое время (также описанное Агамбеном127), временная модальность, в которой эсхатологический процесс находится непосредственно в стадии разворачивания. Временность странников – это эсхатон (наступившее царство Антихриста128), сам Конец Времени, завершение которого, впрочем, происходит не мгновенно, растягивается на годы и века.

Евфимию удалось создать логичную и понятную религиозную доктрину последовательного эскапизма. В соответствии с этой довольно пессимистической доктриной, человек не в силах изменить историю, повернув процесс порчи мира вспять, но он в силах бежать от зла, чтобы жить в пустыни в соответствии со своими религиозными идеалами, не соприкасаясь с погибающим миром129. Так, в конце XVIII века небольшая группа бывших филипповцев оформилась в отдельную конфессию с собственными богословием и практиками, а общестарообрядческая идея о размежевании (умеренном или радикальном) с внешним пространством была доведена странниками до идеологической крайности.

Как указывали Мальцев и Рындзюнский, проповедь странничества имела успех прежде всего в среде крестьянства130. Для многих людей странничество было возможностью порвать с привычной, но нежеланной социальной средой и резко изменить жизненный сценарий. В конце концов, у представителей дореформенного крестьянства было достаточно причин порвать с миром и примкнуть к странникам131. Речь может идти о девушках, не желавших вступать в брак132, или о мужчинах, стремившихся порвать с крепостной зависимостью или избавиться от необходимости поиска средств пропитания и земли в условиях густонаселенных районов империи. Не стоит забывать и о дезертирстве или побеге из мест лишения свободы133, – такая стратегия могла показаться кому-то вполне каноничной, учитывая пример Евфимия.

Впрочем, было бы несправедливо ограничивать спектр мотиваций потенциальных странников исключительно социальными причинами. Безусловно, среди неофитов находилось достаточное количество тех, кто пришел к учению Евфимия, сочтя этот путь единственной возможностью получить правильный религиозный опыт. Среди героев этой книги люди с очень разными биографическими траекториями: беглые преступники, потомственные странники, ученики никонианских церковных школ. Причем в каждом из рассматриваемых случаев религиозные мотивации переплетались с социальными, не исключая, а дополняя друг друга.

Мироотреченцы и благодетели

Идеи Евфимия безусловно важны для понимания страннической онтологии. Так или иначе, доктрина, родившаяся из его богословской полемики с филипповцами, оказывает решающее влияние на странников по сей день. Основа этой идеи – минимизация контактов с пространством за пределами страннического – будет оставаться константой мировоззрения странников и в период, о котором пойдет речь дальше. Однако при жизни отец-основатель религиозного движения не успел детально разработать все аспекты своего вероучения. Кроме того, до начала XIX века странники оставались малочисленной группой радикалов в многообразном пространстве Старой веры и не слишком заботились о привлечении новых последователей. Ответственность за богословское углубление доктрины выпала на следующее поколение странников, которые, столкнувшись с многочисленными вызовами времени, пришли к осознанию необходимости развития доктрины.

Вскоре после смерти Евфимия оказалось, что долгое время поддерживать заданное основателем эсхатологическое напряжение – непростая задача. Так или иначе странники сталкивались с необходимостью взаимодействия с испорченным миром, особенно проживая в густонаселенных районах Ярославской и соседних губерний. Подобные сложности вынудили странников разработать особенную модель религиозно-социального устройства. Эта модель, говоря упрощенно, сводилась к оправданию двух режимов существования истинно православных християн134.

Основу сообщества, или собственно Церковь (в христианском понимании этого слова), составляли крещеные странники, или мироотреченцы, находившиеся непосредственно в режиме побега. Принимая крещение, эти люди брали новое имя135, рвали всякую связь с внешним миром и давали обеты не иметь собственности и государственных документов136. На их плечи ложились обязанности по осуществлению духовных практик, руководству общинами, прозелитизму, развитию доктрины. Ответственность за взаимоотношения с внешним пространством ложилась на их единоверцев (благодетелей или странноприимцев), живущих в миру. Формально эти мирские странники не были полноценными членами сообщества, и даже сам термин «странники» не может быть применим к ним137. Даже несмотря на то, что эти люди могли разделять догматы вероучения своих крещеных единоверцев. Однако их деятельность была жизненно важна для мироотреченцев. Благодетели осуществляли финансовую поддержку сообществ и предоставляли странникам кров и убежище во время перемещений138.

До начала XIX века крещение странника предполагало незамедлительное начало странствия. Но после смерти Евфимия участилась практика крещения мирских при условии, что крещеный давал обет уйти в странствие в будущем. Нередко такая практика осуществлялась формально, уже на смертном одре. В таком случае умирающего выносили из дома, и тем самым он начинал свой побег139. Такая формализация ритуала в начале XIX века стала предметом полемики среди лидеров странников140. Итогом этой полемики стал раскол сообщества в 1820‑х годах. Точкой несогласия антагонистов кроме ритуала крещения стал вопрос о допустимости странникам пользоваться деньгами. Так называемые евфимисты (собственно, те странники, о которых пойдет речь ниже) настаивали на допустимости «отложенного» побега и пользования деньгами. Представители нескольких оппозиционных сообществ стояли на противоположном, считая единственным возможным способом спасения пустынножительство и отвергая деньги, несущие на себе печать (имперский двуглавый орел) государства, то есть антихриста. Некоторые из последних даже отказывались употреблять соль, усматривая инфернальный характер в причастности казенных ведомств к ее продаже141. Итогом длительной полемики стала победа евфимистов, сумевших привлечь на свою сторону большинство верующих, согласившись, однако, оставить практику «отложенного» побега142. На некоторое время граница между крещеными и некрещеными странниками вновь оказалась четко обозначена.

Патриарх Никита Семенов

В 1840‑х годах лидером сообщества странников стал Никита Семенов, важнейший реформатор и идеолог, признаваемый безусловным авторитетом представителями всех страннических сообществ, о которых пойдет речь в этой книге. Согласно написанному в 1950‑х годах агиографическому «Историческому рассказу инокини Раисы о древнем старце Никите Семенове», Никита Семенов (Меркурий Семенович Киселев) родился в 1800 году в одной из ярославских деревень143. Мать будущего реформатора умерла рано, а отец – портной подался в отходники в Москву, взяв с собой сына в качестве подмастерья. Впрочем, ремесло портного мало интересовало юношу, чего не скажешь о разнообразных религиозных собраниях, которые он посещал в Москве. Будучи никонианином по рождению, Меркурий тем не менее с охотой изучал богословие различных старообрядческих сообществ. Движимый религиозным чувством, юноша отправился в Поморье, где, согласно «Рассказу», был крещен в странствие под именем Никита 107-летним старцем Алексием144. По смерти старца 25-летний Никита пошел в село Сопёлки (Ярославская губерния). Местные странники быстро разглядели в новом единоверце способного проповедника, и к 1840‑м годам Никита становится лидером местной общины145.

Никита Семенов был арестован в 1854 году в Вологодской губернии в ходе знаменитого расследования деятельности странников, о котором пойдет речь в следующей части этой главы. В заключении он пробыл несколько лет. За это время, по сообщениям Пятницкого, он даже успел вернуться в лоно никонианской церкви и предложить свои услуги осведомителя полиции146. Однако, несмотря на подобные сообщения, известно, что Никите в 1858 году удалось совершить побег, чтобы вернуться к единоверцам с программой коренного переустройства иерархии религиозного движения.

В 1860 году Никита представил вниманию единомышленников так называемые «Статьи» – своеобразный доктринальный документ (19 глав, содержавших 84 пункта), посвященный иерархической структуре и субординационным отношениям внутри сообщества. За основу устройства была взята традиционная иерархическая структура восточнохристианских церквей. Наименьшей единицей деления канонической территории стал «предел» с четко очерченными географическими границами и минимальной численностью сто человек. Управление пределом осуществлял старейший брат, или старший предела. Такой чин представлял собой эквивалент епископального. Два-три предела составляли «страну», управляемую, соответственно, старейшим, чей чин уподоблялся чину митрополита или патриарха. Среди старейших пределов соборно избирался один, «превышающий других честью», который получал чин «преимущего старейшего», становясь формальным главой Церкви странников147.

Здесь важно обратить внимание на некоторую расплывчатость в формулировке эквивалентности чина старейшего страны – «митрополит или патриарх». Это «или» имеет большое значение для дальнейших событий, которым посвящена эта книга. Недосказанность или, точнее, неоднозначность того, как это «или» может быть истолковано, приведет в начале XX века к серьезным последствиям для страннического мира. В соответствии с иерархической организацией восточнохристианских церквей, на которую ориентировался Никита Семенов, разница в сфере духовной ответственности и границах канонической власти между патриархом и митрополитом огромна. Более того, это различие прямо влияет на общую структуру Церкви и властные отношения внутри нее. В случае, если бы страны уподоблялись митрополиям, их руководители находились бы в прямой субординационной зависимости единственного патриарха – преимущего старейшего, который имел бы полное право вмешиваться в дела митрополий и епархий. Сама же Церковь таким образом уподоблялась одной из восточнохристианских поместных или автокефальных церквей (например, Болгарской, Русской или Антиохийской православным церквям). В случае же, если речь шла о нескольких патриархиях, преимущий старейший наделялся бы лишь формальным первенством над другими патриархами, по примеру первенства константинопольского патриарха над другими патриархами православных церквей. В таком случае номинальный первый среди равных не имел бы канонических оснований вмешиваться в дела других патриархий и пределов, которые им подчинены. Сама же Церковь странников уподоблялась бы Вселенской церкви, то есть совокупности восточнохристианских церквей при формальном первенстве одного патриарха148.

Причины этой роковой неоднозначности формулировки не вполне ясны. С одной стороны, введение четкого иерархического устройства говорит об общей интенции Никиты Семенова централизовать сообщества странников. С другой – в «Статьях» все же особо оговаривалось, что власть старейших должна быть строго ограничена подвластной канонической территорией149. Эта оговорка указывает, что Никита Семенов все же стоял на позиции определенной автономности общин. Кроме того, в «Статьях» были подробно описаны процедуры избрания и низвержения из сана старейших всех уровней власти150.

«Статьи» были приняты 25 июня 1860 года на странническом соборе голосами 37 наставников151. Преимущим старейшим был соборно избран сам Никита Семенов, пребывавший на этой канонической должности вплоть до своей смерти в 1894 году152. Однако уже через три года странники вновь оказались расколоты, на этот раз по линии принятия и непринятия «Статей». На одной стороне сообщества странников оказался сам Никита Семенов со сторонниками, на другой – оппозиция ему (противостатейники) во главе с несколькими авторитетными наставниками из Сибири и Поморья. Противники «Статей» обвиняли Никиту в попытках ввести единоначалие и уподобляли его патриарху Никону и папе римскому153, что, естественно, означало крайнее неприятие его реформ. Несмотря на несколько попыток примирения, этот раскол так и не был преодолен, и дальше эти две ветви странников пойдут параллельными дорогами. В этой книге речь пойдет о странниках-статейниках, более многочисленной и монолитной (до определенного времени) ветви истинно православных християн странствующих154.

Принятие «Статей» стало важной вехой в истории странников. Однако, как показывал Мальцев, уже следующий за Никитой Семеновым преимущий старейший, Роман Логинович (1894–1900), в письмах единоверцам указывал на то, что содержание статей во многом уже носило формальный характер для повседневной духовной жизни странников155. И все же в XX веке, особенно в рассматриваемый период, значимость личности Никиты Семенова и его идеологических исканий будет огромна. Странники станут неоднократно обращаться к авторитету «Статей» в ходе дальнейшего реформирования структуры Церкви.

Важно сказать, что и сам Никита, и его последователи всячески настаивали на том, что «Статьи» не являются нововведением, что они лишь воспроизводят традиционные раннехристианские иерархические структуры156. Идея непрерывности собственной религиозной традиции – еще один (после эсхатологии) из главных столпов онтологии странников. Странник, как уже было сказано, едва ли назовет себя старообрядцем (а тем более раскольником). Странники, согласно их языку самоописания, – христиане, наследники первых христиан, страдавших при римских императорах, приверженцы традиции, основоположник которой, как сказано в исторической рукописи странников XX века, – «Богочеловек Господь наш Исус Христос»157.

Эта идея непрерывности – ключевая для понимания их онтологии – состоит в том, что истинно православным християнам странствующим удалось сохранить и пронести через 2000 лет учение Христа в его неизменном виде. Это не странники выделились из филипповцев, которые выделились из поморцев, которые, в свою очередь, образовались как сообщество в процессе конфессионализации приверженцев Старой веры, порвавших с никонианской церковью в середине XVII века, и т. д. С точки зрения странников, они, по контрасту с вышеперечисленными, – остальцы древлего благочестия, защищавшие ортодоксию от нападок еретиков: от первых, Ария и Нестория, до противников-филипповцев в конце XVIII века и противостатейников в XIX веке. История странников, написанная ими самими, – это, как часто бывает и в других христианских традициях, история о единственно верной линии ортодоксии, от создания Церкви Христовой до наших дней и о двухтысячелетних безуспешных попытках еретиков-«уклонистов» ее поколебать158.

«Темнота бегунская», или Странники глазами внешнего мира

Переполох в Сопёлках

В истории странников, описанной выше и основанной по большей части на собственных страннических документах, недостает одного важного актора. Точнее, группы акторов, которые в страннических записях иногда покрываются общим термином «внешний мир»159. В первую очередь речь идет о государстве и тех его представителях (например, полиции и синодальных расколоведах), которые так или иначе должны были быть ответственными за производство знания о странниках. Такое положение дел отчасти справедливо. И хотя имперская религиозная политика прямо влияла на странников, до середины XIX века два этих мира во многих отношениях существовали параллельно. Странники умело избегали нежелательного контакта с государством, а государство фактически не знало об их существовании.

До 1850 года странникам удавалось более-менее держать свою деятельность в тайне от высших регистров имперской власти. Отдельные странники попадали в поле зрения правоохранительной системы160, но полиции, чиновникам и расколоведам не удавалось разглядеть за ними полномасштабную религиозную сеть. Пятницкий указывал, что причиной тому были малочисленность полиции и равнодушие местных властей161. Центральным событием в отношениях странников и внешнего мира стало их своеобразное «открытие» в 1850 году в Ярославской губернии. Эти события происходили в условиях ужесточения имперской религиозной политики в поздний период царствования Николая I162, что во многом предопределило размах последовавшего за «открытием» преследования.

В конце 1840‑х годов в Ярославской губернии появилась банда разбойников под предводительством некоего атамана Пашки163. Волна преступлений (в основном грабежей и убийств), совершаемых Пашкой и его сообщниками, захлестнула сразу несколько губернских уездов. Сведения об этом быстро дошли до вице-губернатора Муравьева, инициировавшего масштабные розыски преступников164. В ходе расследования деятельности банды в нескольких крестьянских домах близ Ярославля были обнаружены старообрядческие тайники и молельни, а также несколько человек, отказавшихся назвать свое имя и происхождение165. В это же время к Муравьеву явился некий крестьянин, утверждавший, что в селе Сопёлки в 15 километрах от Ярославля действует целая сектантская сеть166.

Летом 1850 года сведения о распространении в Ярославской губернии какой-то новой секты старообрядцев дошли до министра внутренних дел Льва Перовского. Министр тут же, 14 июня, командировал в Ярославль чиновника по особым поручениям графа Юлия Стенбока-Фремора. 9 августа к комиссии присоединился важнейший персонаж в этой истории, чиновник МВД, поэт-славянофил Иван Аксаков, который оставил подробное описание расследования в отчетах167 и письмах домой168.

В ходе расследования и многочисленных допросов к 1851 году комиссии удалось раскрыть тайную сеть странников в тех самых Сопёлках, то есть в пешей доступности от Ярославля169. В нее входили не только крестьяне, но и несколько состоятельных купцов170. Комиссия временно приостановила деятельность в 1851 году, чтобы в следующем году вновь взяться за расследование, в ходе которого к суду было привлечено 180 подозреваемых171. К моменту окончания работы комиссии 10 сентября 1854 года подозреваемых, чья вина была доказана, предполагалось приговорить к телесным наказаниям и каторжным работам (25 человек), к высылке в Закавказский край (12 человек), к исправительным работам (97 человек). Еще 13 человек предполагалось оставить под надзором полиции, а 33 человека умерли во время следствия, не дождавшись суда172. Однако в результате нескольких изменений законодательства и вмешательства в дело нового императора Александра II в 1857 году, свернувшего николаевские репрессии, итог расследования для странников оказался более мягким. Пять странников были приговорены к высылке в Восточную Сибирь и лишению прав состояния, 22 человека высылались туда же на поселение, пятеро публично порвавших со странничеством были наказаны за бродяжничество и пристанодержательство173.

Сам Никита Семенов был схвачен в 1854 году в Вологде174. Лидер странников довольно быстро начал давать показания. Поверив в искренность «исправления» Никиты, уголовный суд приговорил его к высылке в Ярославль. Однако вскоре из показаний задержанных странников выяснилось, что Никита Семенов не оставил духовной деятельности. Он был вновь арестован и в июле 1856 года заключен в Соловецкий монастырь «для духовного назидания». После нескольких попыток побега его статус был изменен, и к 1858 году он уже пребывал на Соловках в качестве узника. 20 июля 1858 года во время посещения Александром II Соловецкого монастыря Никита удостоился короткого разговора с монархом. Во время этой беседы Семенов раскаялся в своих религиозных заблуждениях и высказал желание принять никонианский постриг. Царь внял прошению Никиты и даровал ему такую возможность, таким образом лишив его статуса заключенного. Через два дня после принятия пострига Никита Семенов сбежал из Соловецкого монастыря и больше никогда не попадался в руки полицейских органов175.

О прозрачности катакомб

Из предыдущих частей этой главы могло показаться, что речь идет о глубоко законспирированной тайной религиозной организации. Действительно, со времен Евфимия радикальный разрыв с внешним пространством был не только столпом онтологии странников, но и способом говорения с внешним миром, прежде всего с государством. Однако к 1850‑м годам, по-видимому, уже существовал значительный разрыв между декларативным странническим эскапизмом и реальными практиками взаимодействия с окружающим пространством. Источники, основанные на расследовании комиссии Стенбока, рисуют картину радикального несоответствия фактических и воображаемых границ религиозного подполья странников.

Не только неожиданность и внезапность «открытия» высокоорганизованной сектантской сети в 300 километрах от Москвы и пятнадцати от Ярославля шокировала участников расследования. В большей степени столичных бюрократов потрясло то, что это «открытие» стало неожиданным и внезапным только для них, приезжих чиновников. Экстраполируя собственные славянофильские представления о религиозном единстве и соборности «русского народа»176, Иван Аксаков не мог не заметить, насколько они расходятся с той картиной, которая предстала перед ним в ходе расследования. При общем отвращении к обнаруженным сектантам Аксаков более всего сокрушался о том, насколько интегрированными в местное сообщество оказались странники.

В Сопёлках, своеобразной столице странничества в 15 километрах от Ярославля, как пишет Аксаков, «нет ни одного православного, хотя все село по спискам полиции значится православным, и все жители на допросах показывают себя принадлежащими к великороссийской церкви»177. Записанные православными местные странники при приезде чиновников оповещались десятскими178, чтобы успеть «лицемерно» присутствовать в церкви179. Существуют и сведения о том, что некоторые из странников занимали должности церковных старост в православных храмах180, а сотские, выбираемые местными общинами, в которых состояло немало странников, были зависимы от последних181. Кроме того, Аксаков сообщает о взятках, получаемых священниками и полицией от странников182.

Чиновник обращает внимание на внешний вид сектантов, одетых богато «и даже щеголевато», и на их почти поголовную грамотность183. В одном из писем Аксаков, отмечающий общую враждебность населения к петербуржцам184, с горечью пишет:

Право, скоро Россия разделится на две половины: православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающего от веры духовенства, а все прочие обратятся к расколу185.

Рассказ Аксакова не похож на описание глубоко законспирированной ячейки сектантов-радикалов, отрезанных от внешнего мира. Напротив, это он и его коллеги по комиссии МВД в письмах выглядят внешним элементом для местного пространства, интегральной частью которого являются бегуны. На это указывал и Пятницкий, описывая общее безразличие по отношению к странникам ярославских чиновников и их коллег из соседних губерний, полицейских и духовенства, знавших о распространении секты, но не желавших бороться с ней186. И тем не менее именно имперские бюрократы вместе с синодальными расколоведами, также не испытывавшими симпатий к странникам, на долгое время станут ответственны за производство знания о сообществе. В свою очередь, это знание в дальнейшем будет влиять на развитие религиозного законодательства, зачастую приводя странников на грань нелегальности.

Странники и границы легальности

До самого 1917 года легальное положение странников не было четко регламентировано действующим законодательством. За пять лет до «открытия» странников, в 1845 году, увидела свет законодательная классификация сект и старообрядческих движений, разработанная митрополитом Филаретом187. Классификация предполагала деление всех существующих в империи условно «гетеродоксальных» религиозных движений на менее вредные (например, старообрядцы-поповцы), вредные (те из беспоповцев, кто лоялен имперской власти) и вреднейшие (отвергавшие брак и молитву за царя)188. Разумеется, странники, еще остававшиеся неизвестными для государства на тот момент, не нашли себе место ни в одной из этих категорий. С самого «открытия» их легальный статус оставался предметом дебатов и так и не был четко определен. Основным вопросом этих дебатов на долгое время стал вопрос распространения изуверных практик среди странников и антигосударственного характера их доктрины.

Странники как изуверы

Почти сразу после «открытия» синодальная литература поспешила наградить странников званием «изуверов». В своем нынешнем значении слово обозначает человека, который в нетерпимости и фанатизме (прежде всего религиозном) доходит до крайней жестокости189. В период описываемых событий этот термин, по-видимому, имел сугубо религиозные коннотации и ассоциировался с проявлениями именно религиозного радикализма. Владимир Даль определял «изуверство» как «ложное, упорное верованье, при ненависти к разномыслящим и готовности пострадать за это; фанатизм, нетерпимость»190. Василий Ключевский в «Курсе русской истории» писал:

Церковные гонения вырастили в старообрядческой среде изуверов, по слову которых тысячи совращенных жгли себя ради спасения своих душ, а церковные пастыри ради того же жгли проповедников самосожжения191.

Использование Ключевским этого термина в данном конкретном контексте кажется очень показательным. Так, Ключевский осуждает деяния обеих сторон раскола, но именно старообрядцев называет изуверами. Таким образом, термин «изуверство» в его понимании во второй половине XIX века подразумевает крайнее проявление не просто религиозного фанатизма, а именно внесинодального (сектантского или старообрядческого) религиозного фанатизма. В дальнейшем этот термин превратится в элемент большевистского антирелигиозного дискурса192. Более того, после 1917 года он будет широко применяться и к представителям бывшей синодальной церкви.

Термин «изуверство» применительно к религиозным движениям был введен в законодательство в рамках статьи 212 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» (1845)193. «Уложение» предусматривало для последователей «ересей, соединенных со свирепым изуверством» наказание в виде

лишения всех прав состояния и ссылке: из Европейской России в Закавказский край, из областей Кавказской и Каспийской и из губернии Грузино-Имеретинской в Сибирь, а по Сибири – в отдаленнейшие оной места, для водворения особо от других поселенцев и старожилов194.

Впрочем, представлениям законодателей о «свирепом изуверстве» безусловно соответствовали лишь скопцы, практикующие религиозно мотивированную кастрацию. У странников же вопрос о распространенности в их среде изуверства растянулся на долгие годы. Чтобы оценить уровень распространения, нужно было сначала понять, что же считать изуверством странников. И единого мнения на этот счет не сложилось.

До конца XIX века в синодальной и публицистической литературе под изуверством странников понимались убийства детей и аморальный образ жизни, возникающий из неприятия семейных ценностей195. Эта литература изображала ужасы подпольной жизни сектантов, ассоциируемые с развратом, включающим инцест196, и бродяжничеством197. На Втором миссионерском съезде в Москве в 1891 году было прямо заявлено:

Разврат, обусловливаемый таким учением [странников. – И. К.], и вызываемые развратом преступления, дето-убийства и пр. находит себе обильную пищу в совместном странствовании и нередких проживательствах в разных потаенных местах мужчин и женщин бегунской секты. Благодаря странствованию сектантов разврат этот разносится по всем местам России, посещаемым ими198.

Синодальный расколовед Федор Ливанов подчеркивал особенное сластолюбие наставников странников199, а его коллега А. И. Розов утверждал, что среди лидеров движения было обычным делом сожительство с несколькими любовницами одновременно200. Причем оба исследователя также сообщали о детоубийствах как логичном следствии такого образа жизни201.

Странники не хоронили единоверцев открыто, не говоря уже о захоронениях на православных кладбищах. Чаще всего погребение осуществлялось тайно, причем погостом могли служить и дворовые участки благодетелей202. В отличие от представителей многих других религиозных учений странники не были привязаны к могилам родных и близких. Они не ставили на их могилах памятников и не возвращались туда для проведения ритуалов поминовения. Исключение, конечно, составляли те случаи, когда члены семьи тайно хоронили родственника странника на территории своего дома. Однако и в этом случае места захоронения, скорее всего, не были объектами почитания.

Эта экзотичность с точки зрения окружающих и общая секретность процесса захоронения сослужили странникам недобрую службу. К концу XIX века эта практика обросла легендами о «красной смерти» – ритуальном удушении203 странниками единоверцев, якобы гарантирующем последним статус мученика204. Разнообразные легенды о «красной смерти» в основном сходятся в следующем описании ритуала. Группа странников якобы набрасывается на единоверца (обычно уже находящегося на смертном одре) с подушками и одеялами (часто упоминается красный цвет постельного белья), чтобы задушить его.

Первое упоминание о сюжете, похожем на легенду о «красной смерти», встречается в 1857 году. В «Отчете о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии» Павел Мельников (Андрей Печерский), писатель и чиновник по делам раскольников, говорит о некой секте «душителей», не связывая, впрочем, их со странниками205. Но на этом этапе легенда, по всей видимости, не получила широкого распространения. До конца XIX века упоминания «красной смерти» в прессе и синодальной и этнографической литературе редки до исключительности. В 1883 году о существовании легенды сообщала столичная газета «Неделя», с поправкой, впрочем, на ее недостоверность206. В том же году легенду уже безо всяких поправок пересказал в одной из своих публикаций, о которых пойдет речь ниже, этнограф-народник Александр Пругавин. В то же время авторы основных публикаций о странниках второй половины XIX века Субботин, Липранди и Розов, будучи в целом скептиками по отношению к Расколу, не упоминали о практике ритуальных убийств среди странников207.

Популярность легенды, хотя и довольно скачкообразная208, пришлась на рубеж XIX и XX веков. В 1895 году в журнале «Мир Божий» была опубликована статья о некой секте «подпольников-душителей», орудующей в лесах Царевококшайского уезда Казанской губернии209. Хотя в статье не упоминались странники, сам ритуал был описан именно так, как он фигурировал в более поздних рассказах о «красной смерти».

В 1897 году в нескольких деревнях Каргопольского уезда Олонецкой губернии были обнаружены человеческие захоронения, предположительно совершенные местными странниками. Однако, несмотря на то что следователи считали достоверным существование ритуальных убийств у странников (хотя и не называли ритуал «красной смертью»), экспертиза быстро пришла к выводу, что смерть погребенных была ненасильственной210. В том же году на скамье подсудимых по обвинению в ритуальном убийстве в Шуе оказались еще двое крестьян-странников (на этот раз в зале суда прозвучало выражение «красная смерть»). Но благодаря усилиям Василия Маклакова, адвоката, а впоследствии видного политического деятеля, странники были оправданы211.

Распространение мифа о «красной смерти» приводило к неожиданным последствиям. Так, в защиту странников выступали люди, от которых трудно было ожидать сочувствия к ним. Синодальный расколовед и профессор богословия Николай Ивановский в труде, опубликованном в 1901 году на основе его лекций в казанском миссионерском Братстве святого Гурия, привел по крайней мере один обвинительный приговор в отношении странников за такое убийство в 1880‑х годах212. Однако Ивановский отвергал сами обвинения, настаивая на легендарности «красной смерти»213. Того же мнения придерживался и Иван Пятницкий, также связанный с синодальным расколоведением214.

Что касается академической этнографии, то светские ученые, напротив, в основном не сомневались в существовании ритуала. В 1883 году народник Александр Пругавин, в частности, был одним из первых, кто не только описал сам ритуал в том виде, в котором он будет фигурировать в поздних легендах, и связал его со странниками (впрочем, не упоминая выражение «красная смерть»), но и настаивал на реальности слухов о ритуальных убийствах в их среде215. В 1904 году в научном «Этнографическом обозрении» была опубликована короткая заметка этнографа Владимира Богданова, описывавшего слухи о «красной смерти», распространенной в среде загадочной секты «голубишников»216 в районе Кинешмы (Костромская губерния). Более того, по утверждению Богданова, исполнением ритуала у «голубишников» занимался специально обученный человек – «душила». Этнограф также выдвигал гипотезу, что «русский культ смерти» может быть связан с индийскими религиозными практиками через «среду наших еще малоисследованных инородцев»217. В ответной статье в том же журнале другой в будущем известный этнограф Дмитрий Зеленин выступил в качестве эксперта, заявив, что ритуальное удушение распространено именно среди странников218.

Пожалуй, самый скандальный эпизод с обвинениями странников в ритуальных убийствах относится к 1911 году. В октябре этого года в Саратове был найден труп Ивана Кабанкина, извозчика, пропавшего месяц назад. 19 ноября 1911 года в «Саратовском вестнике» была опубликована небольшая статья о деле Кабанкина. По данным «Вестника», в убийстве подозревался сын покойного, 40-летний Тимофей Иванович. В статье также утверждалось, что убийство носило ритуальный характер, то есть было так называемой «красной смертью» – обычаем «богоугодного» удушения, приписываемого странникам, к которым принадлежали Кабанкины219. Буквально на следующий день расследование было закончено – патологоанатом не обнаружил признаков насильственной смерти Кабанкина220. Однако волна газетных статей, вызванная обнаружением трупа Кабанкина, быстро распространилась по всей империи.

Странники внезапно стали позднеимперской сенсацией и оказались в центре скандала, сравнимого по масштабам с их «открытием» в Сопёлках. И, разумеется, эта популярность не несла с собой ничего хорошего. Газеты – от либеральных «Биржевых ведомостей» до националистического «Южного края» – пугали читателей распространением опасной секты душителей. Душители «открывались» в Забайкалье, на Алтае, в Перми, Сарапуле, Казани и Шуе221. Журналисты описывали воображаемую секту как нечто «чудовищное, кровавое и бесчеловечное», называя главными ее «основаниями» убийства стариков и детей222. Паника, вызванная слухами о распространении ритуальных убийств среди странников, легла на благодатную почву разворачивавшегося «дела Бейлиса»223. Однако эта истерия имела важную отличительную особенность. В отличие от Бейлиса или мултанских удмуртов, обвиненных в ритуальном убийстве русского крестьянина (1892–1896)224, в газетных публикациях шла речь об этнически русских странниках, внешне неотличимых от русских обывателей.

С одной стороны, такая особенность была призвана испугать читателя еще сильнее, но, с другой, – признание очевидной русскости сектантов для некоторых публицистов послужило основанием для попыток оправдать странников. Парадоксальным образом, два автора статей о Кабанкиных – большевик Бонч-Бруевич и, казалось бы, его идеологический оппонент националист Кромов в статьях, вышедших по горячим следам саратовского происшествия, пришли к одинаковым выводам: странники – русские и поэтому не способны совершить ритуальное убийство. Более того, в публикации в газете «Столичная копейка» Бонч-Бруевич проговорил это совершенно прямо: «Я решительно не представляю возможности существования в России, среди русского народа, ритуальных убийств. Этого не может быть»225. Аргументация Кромова строилась, впрочем, на несколько других основаниях. Он, в свою очередь, указывал на то, что обвинения странников в ритуальных убийствах – это попытка «еврейской прессы» переключить внимание публики с «дела Бейлиса» на русских странников. В статье в газете «Полтавские ведомости» от 9 декабря 1911 года Кромов заявлял:

…многочисленные и многообразные защитники евреев бросят нам в лицо существование изуверских сект у нас, русских. Они скажут: какое вы имеете нравственное право обвинять евреев в том, в чем повинны сами, повинен ваш народ226.

Кабанкины так никогда и не предстали перед судом по обвинению в «красной смерти», а интерес конкретно к этому сюжету у газетчиков ослабел довольно быстро. Возможно, это говорит о том, что страх перед крупной подпольной организацией душителей не нашел отклика в сердцах читателей. Что, впрочем, не мешало историям о «красной смерти» время от времени появляться на страницах прессы.

В феврале 1915 года в деревне Бызова Ялуторовского уезда (Тобольская губерния) полицией были обнаружены несколько бездокументных человек, назвавших себя «истинно православными христианами». Как сообщал представитель тобольского губернатора в Департамент духовных дел, вскоре после прибытия этих людей в Бызовой исчезли двое крестьянских детей, чьи трупы были вскоре обнаружены в погребенными в стае – помещении для скота. Короткое расследование пришло к выводу, что дети умерли от скарлатины, а перед смертью над ними был совершен обряд крещения: по-видимому, чтобы позволить безнадежно больным умереть странниками227. 25 февраля 1915 года Петербургское телеграфное агентство распространило короткое сообщение: «Ялуторовск. 25 февраля. В деревне Бызова обнаружена секта душителей. Проводится следствие»228.

Истории с сектой душителей из Ялуторовска уже не суждено было стать имперской сенсацией. 4 марта в «Биржевых ведомостях», три с половиной года назад пугавших обывателей таинственной сектой душителей, выходит статья Владимира Бонч-Бруевича, посвященная этому эпизоду. Эксперт начинает свой отклик так:

Официальное Петербургское телеграфное агентство оповестило весь мир, что мы, русские, действительные дикари и что у нас существует какая-то секта душителей!229

Далее Бонч-Бруевич приводит аргументы в пользу легендарности практики ритуального удушения, попутно вспоминая случай Кабанкина и надуманное «дело Бейлиса» и почему-то путая странников с другими старообрядцами, Спасова согласия230. В заключение Бонч-Бруевич пишет: «Надо твердо знать, что век каннибальства давным-давно и безвозвратно миновал русский народ»231.

За четыре года, прошедшие со смерти Ивана Кабанкина, риторика Бонч-Бруевича стала заметно жестче и бескомпромисснее. Однако изменилась и социальная реальность империи, в которой странники становились нормальными. Как показывал Эрик Лор, Первая мировая стала мощным катализатором процессов национализации Российской империи и перекраивания ее по воображаемым этническим границам232. Эта динамика нашла свое отражение и в газетных публикациях об истории в Бызовой. Странники превратились в хоть и своеобразную, но все-таки часть воображаемого русского национального пространства, которую важно защитить от внешней угрозы. Ведь нападение на странников – это нападение на русский народ. 13 марта 1915 года журналист Эр. Печерский (Эразм Павчинский) в статье «Секта душителей» в газете «Раннее утро» пишет о событиях в Бызовой:

Мы глубоко возмущаемся той гнусной ложью, которая распускается о нас немецкими газетами. И в то же самое время мы клевещем на самих себя: распространяем о себе нелепые позорные сказки. Зачем? Во имя чего?233

В том же 1915 году в местные полицейские управления был разослан циркуляр МВД о мерах по борьбе с сектантами, содержавший список вредных сект. На этот раз исключительно протестантских, которые по логике документа были связаны с пропагандой прогерманских настроений в условиях Первой мировой войны234. Разумеется, странников не было в этом списке. Империя стремительно национализировалась, а религиозная идентичность ее граждан уступала первенство этнической235. В этой ситуации странники чаще становились объектом внешней нормализации и оказывались скорее русскими, чем какими-то мрачными сектантами.

Александр Эткинд236 в своих работах отмечал, что для позднеимперских публичных сфер сектанты были олицетворением коллективного Другого237. Однако, похоже, есть причины для того, чтобы подвергнуть сомнению такой обобщающий взгляд, поскольку к 1910‑м годам становится ясно, что национализация если и не сделала странников частью коллективного Я, то, по крайней мере, могла способствовать их дискурсивной нормализации. Взгляд на место сектантов (и странников, в частности) в бинарной системе «Я – Другой» в поздней империи становился более сложным, чем предполагал Эткинд.

Конечно, в начале XX века представление о русской национальности все еще было тесно связано с никонианским православием238, а понимание позднеимперскими чиновниками, журналистами и политиками связи между категориями национальности и религии действительно выглядело невероятно сложным и запутанным. Пол Верт отмечал, что, с точки зрения чиновников, отвечавших за религиозные вопросы, религиозная принадлежность никогда не была полностью отделена от национальности, а сама империя так и оставалась конфессиональным государством до самого 1917 года239. И все же даже при формальном сохранении конфессиональной организации империи эта ситуация в начале XX века уже кажется весьма шаткой. По мере модернизации и национализации политического режима для части публичных акторов стало очевидным, что ситуация, при которой в империи существует значительная группа этнически русских старообрядцев, чей правовой статус существенно отличается от статуса их русских соседей-никониан, ненормальна. Процесс общественного признания того, что быть русским не обязательно означает быть синодальным православным, развивался медленно, противоречиво, но неумолимо. Конфессиональная империя доживала свой век.

«Красная смерть» с самого начала была плодом воображения публицистов и расколоведов. Общественности так никогда и не было предъявлено ни одного убедительного доказательства реальности ритуала. Тем не менее легенда оказалась чрезвычайно живучей и даже пережила старый режим, так что уже советские юристы были вынуждены доказывать ее несостоятельность240. Кроме того, сами странники, конечно, не могли безучастно слушать подобные обвинения. Они, как будет показано в главе 2, болезненно воспринимали свою репутацию «душителей», и попытки оправдаться стали для них способом добровольно открыться внешнему миру.

Странники как угроза государству

Подчеркнутая неприязнь странников к высшим уровням имперской власти тоже стала частью их внешнего образа. С самого «открытия» антигосударственная проповедь странников быстро стала объектом критики со стороны синодальных и лоялистских экспертов. Об этом крайнем скептицизме по отношению к государству сообщали чиновники, общавшиеся со странниками, уже начиная с 1850‑х годов241. В дальнейшем митрополит Филарет (Дроздов) будет одним из ярых критиков именно этой составляющей страннической догматики242. Кроме того, те же авторы, что обвиняли странников в изуверстве, настаивали и на подрывной (в антигосударственном смысле) природе их доктрины. Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» перечислил в ряду негативных особенностей сообщества изуверство и нежелание подчиняться властям243. И если те, кто писал о странниках, спорили друг с другом о «красной смерти», половой распущенности и убийстве младенцев, которые якобы были распространены среди них, то в том, что бегуны бегут именно от государства, до определенного времени никто не сомневался.

Этот образ народных борцов с монархическим режимом привлекал, разумеется, политических диссидентов. Тут нельзя не согласиться с Александром Эткиндом, что народники и большевики не только романтизировали «сектантов», но и идеологизировали их244, стремясь разглядеть в их богословии знакомые политические черты. Афанасий Щапов видел в странниках бунт против закрепощения245. Иосиф Каблиц, признавая, что в среде странников есть очень разные взгляды на монархию246, все же с энтузиазмом описывал, как странники гордо не снимают головных уборов в присутствии чиновников247. Владимир Бонч-Бруевич в подборках газетных публикаций о религиозных меньшинствах подчеркивал карандашом упоминания о враждебности странников властям248.

Разумеется, антимонархизм странников и политических диссидентов имел совершенно разную природу. Последние изо всех сил стремились разглядеть союзников в первых, но странники не искали этого союза и, вероятно, на этом этапе не очень понимали, чего хотят от них народники и большевики. И все же авторы, отмечавшие страннический антимонархизм в политико-романтическом или политико-алармистском ключе (как это делали синодальные и лоялистские эксперты), сходились в том, что он один из столпов онтологии странников.

Некоторые попытки проблематизировать бескомпромиссность страннического отношения к властям относятся уже к 1910‑м годам. Образцом такой попытки стал доклад, поданный прокурором Казанской судебной палаты Владимиром Бальцем министру юстиции в 1912 году249. Формальным поводом для доклада стало прокурорское расследование предполагаемого эпизода «красной смерти» в Казанской губернии. Бальц, как и многие его предшественники, убедившись в недостоверности легенды о ритуальном убийстве, обратился к министру с предложением о полной легализации странников ввиду их непричастности к какому-либо изуверству. Особенно он акцентировал внимание на том, что доктрина странников по сути не является антимонархической. С точки зрения прокурора, это подтверждается тем, что благодетели странников вполне законопослушны, служат в армии и не были замешаны в революционных беспорядках во время первой русской революции в 1905–1906 годах. Более того, Бальц напрямую говорит, что странники – своего рода монархисты, они молятся пусть и не за императора, но за его возвращение «к древнему благочестию»250.

Можно было бы предположить, что прокурора волнуют вопросы религиозной терпимости в целом, если бы не тот факт, что за два года до этого Бальц принимал активное участие в уголовном преследовании ваисовцев, представителей радикального религиозно-политического движения мусульман Поволжья, существовавшего в регионе с 1860‑х по 1920‑е годы251. Таким образом, Бальц выделял странников, противопоставляя их «истинным антигосударственникам» ваисовцам. Однако, хотя министр и согласился с доводами Бальца, эта бюрократическая переписка не имела для странников никаких юридических последствий. Правовое положение странников с момента их «открытия» и до 1917 года оставалось слабо регламентировано, а представления об их крайнем антимонархизме доминировали в дискуссиях о них. Впрочем, после 1917 года они и сами научились извлекать из этих представлений пользу.

Обживая «серые зоны»

На протяжении всего периода с 1850 по 1917 год образ странников в публичном и экспертном дискурсах за вышеупомянутыми исключениями оставался в целом довольно мрачным, если не демонизированным. И все же подобных крайне предвзятых в своей негативности оценок было мало для того, чтобы законодательно допустить преследования странников лишь по факту принадлежности к вероучению, поставив их в одинаковое положение со скопцами. С точки зрения законодателей между странниками и скопцами все же была огромная разница. Если вокруг мнимого изуверства странников всегда возникали дискуссии и споры, насчет изуверского характера вероучения скопцов сомнений у экспертов не возникало. Вероятно, единственное законодательное положение, в тексте которого между ними был поставлен знак равенства, – это правила о производстве дел о совращении в раскол, изданные МВД в 1866 году252. Так, статья 6 этого документа предполагала некоторые послабления наказания для старообрядцев, обратившихся в никонианство в период проведения следствия. Однако в примечаниях к ней было указано, что послабления не распространяются на скопцов и странников.

Впрочем, отсутствие законодательных актов, прямо криминализирующих принадлежность к религиозному движению, не означало, что странники существовали в правовом поле. Еще в постановлении МВД от 23 октября 1859 года со ссылкой на повеление Александра II предписывалось избегать применения к странникам «законоположений о раскольниках», а наказывать их лишь за беспаспортность и бродяжничество253. Эта же позиция была подтверждена и в 1891 году в официальном обращении Синода к министру внутренних дел, в котором подчеркивалась необходимость продолжать преследование странников согласно уголовным положениям о бродяжничестве254. Логика преследования бегунов не за принадлежность к вероучению, а за гражданские преступления оказалась крайне жизнеспособной. Так, с конца 1850‑х до 1917 года обнаруженные в разных регионах Европейской России и Сибири странники формально не судились за свое вероисповедание, зато подвергались арестам и представали перед судом за неимение паспортов255, отказ платить подати256, содержание притонов257, незаконные захоронения258, антиправительственную пропаганду259 и совращение в раскол260. Иными словами, человеку не запрещалось быть странником, но запрещалось делать то, что делает странника странником.

Последняя и самая продолжительная попытка законодательной криминализации странников была предпринята уже в самом начале XX века. В 1899 году обсуждение этого вопроса было инициировано олонецким губернатором, обеспокоенным распространением странников в своем регионе. Губернатор обратился к министру внутренних дел с предложением признать секту особенно вредной и карать ее последователей, как и скопцов, по статье 203, то есть по факту принадлежности подозреваемого к религиозному движению. В результате бюрократических итераций продолжительностью в девять лет Министерство юстиции в 1908 году приняло решение о нецелесообразности применять в отношении бегунов статью о принадлежности к изуверному учению. По логике чиновников министерства, постановления о кощунстве (ст. 74) и наказуемой пропаганде (ст. 90)261 достаточно «охраняют православную веру», а статьи 203 и 84 (совращение в раскол) «могут быть применены и без специального о том предписания закона»262. Странники остались в своем законодательном лимбе.

Невозможно выделить из общей массы подданных Российской империи, осужденных за бродяжничество или беспаспортность, непосредственно странников, а следовательно, и оценить, насколько интенсивным было преследование странников со стороны имперских правоохранительных органов, также достаточно трудно. Очевидно, что существовала определенная тенденция если не к законодательной, то, по крайней мере, к фактической нормализации странников. Как уже говорилось, империя стремительно национализировалась, перестраиваясь по национальному, а не религиозному принципу. Результатом этой трансформации становилась плавная дискурсивная нормализация странников. И все же по состоянию на последние годы существования старого режима хотя сами странники все чаще воображались как часть конструирующегося национального пространства, все, что делало их странниками, едва ли воспринималось законодателями как норма.

Все эти дискуссии о странниках до определенного времени оставались монологичными. Сами бегуны не стремились участвовать в них, по-прежнему говоря с высшими уровнями имперской власти языком эсхатологии и побега. В последнюю четверть XIX века статус старообрядцев постепенно претерпевал изменения в сторону более широкой гражданственной инклюзии. В 1874 году старообрядцам позволили заключать браки при условии регистрации в полицейских метриках263. В 1883 году им было гарантировано право занимать общественные должности и получать паспорта на общих основаниях264. Однако эта довольно умеренная либерализация религиозной политики в отношении старообрядцев265 все же требовала от последних ответных действий. В 1874 году таким ответным действием могла быть готовность регистрировать эти самые браки в полиции, а в 1883‑м – принимать эти самые паспорта. Стоит ли говорить, что для странников и то и другое было гораздо менее приемлемо, чем сохранять свой режим существования в «серой зоне» между почти легализированными старообрядцами и почти полностью криминализированными скопцами?

Эта «серая зона», впрочем, требует некой концептуализации. Джейн Бербанк во влиятельной статье о российском правовом плюрализме описывала легальную систему старого режима как «имперский правовой режим»266. Такой режим предполагал существование сложной зонтичной правовой матрицы, которая обеспечивала доступ к правовой системе широкому кругу граждан и подданных империи. И русский крестьянин, обращающийся в волостной суд, и кавказский или центральноазиатский мусульманин, обращающийся в исламский суд, оказывались интегрированными в единую, но многообразную имперскую правовую систему, а благодаря ей приобщались к институту гражданства как таковому. В случае со странниками пребывание в «серой зоне» означало существование вне этой инклюзивной правовой системы, то есть вне границ гражданства. Более того, отказ от соприкосновения с имперским правовым режимом был для них в значительной степени добровольным и полностью соответствовал их общей антигосударственной ориентации. И ярче всего эта добровольность проявилась, пожалуй, в последние 12 лет перед революциями 1917 года.

В 1905 году увидел свет указ «Об укреплении начал веротерпимости», фактически легализовавший практически все направления Старой веры, допускавший отпадение от православия и переход в другие конфессии, в том числе в старообрядческие сообщества267. Как и предыдущие меры по постепенной либерализации религиозной политики, «Указ» требовал ответного стремления к диалогу. Введенные 17 октября 1906 года «Правила о порядке устройства последователями старообрядческих согласий общин, а также правах и обязанностях сих лиц» предписывали конкретные процедуры регистрации общин в местных органах власти268. Несмотря на то что «Указ» 1905 года предполагал, в том числе и для странников, теоретическую возможность легального существования, необходимость взаимодействовать с государством в очередной раз оказалась для них недопустимой. Более того, по донесениям местных властей, «Указ» воспринимался странниками как «антихристова ловушка», расставленная властями с целью искусить верующих легализацией и заставить отойти от привычного режима побега269. Хотя Алексей Беглов, изучавший историю подпольного православия в межвоенном СССР, подчеркивал нелегальность как неотъемлемую черту подполья270, это, пожалуй, было не совсем так в случае со странниками. Подпольность была во многом их собственным выбором.

В итоге странники существовали в «серой зоне» на границе легального пространства. Причин того, что они оказались в такой подвижной правовой ситуации, было несколько. Во-первых, публичные и экспертные дискурсы о них хоть и не воплощались в конкретные законодательные меры, все же создавали стигматизирующую атмосферу в чиновничьих кабинетах. Вырезки газетных статей о «красной смерти», например, всерьез прикреплялись к документам об обсуждении легального статуса бегунов271. Во-вторых, сама амбивалентность такого положения оставляла широкое пространство для произвольного правоприменения. Странников судили не за то, что они странники, а за то, что они делали то, что делают странники. Впрочем, самым важным фактором, осложняющим их правовое положение, похоже, стало последовательное идеологическое неприятие странниками любого взаимодействия с высшими имперскими чиновниками. Таким образом, существование в «серой зоне», несмотря на все законодательные повороты, в определенной степени оказалось доктринально мотивированным выбором самих странников. Синодальный вологодский миссионер Иван Полянский в своих записках о спорах со старообрядцами резко, но, кажется, точно охарактеризовал эту добровольную полулегальность таким образом:

Я не считаю за гонение, когда беспаспортных бродяг сажают в тюрьму: странники-бегуны сами себе добывают гонение, – они играют в него272.

И на этом этапе может показаться, что существование в состоянии неопределенности могло быть тягостным для странников, а сама «игра в гонение» подразумевает вечную угрозу преследования и невозможность открытого существования. Однако странники едва ли тяготились своей «игрой».

Метафорическое подполье

В краткой записке, поданной в МВД по итогам расследования в Сопёлках, Иван Аксаков писал, что местные мужчины и женщины бегут в леса и пустыни, чтобы примкнуть к Расколу, якобы локализированному вне их крестьянского сообщества273. Однако Иван Сергеевич лукавил. Ему было прекрасно известно, что крестьянам не нужно было искать «сектантов» в далеких и глухих лесах. Странники уже жили среди них. Точнее, жили вместе с ними. В письмах родным из Сопёлок Аксаков и сам писал, что «странники не очень охотно живут в лесах и пустынях, [предпочитая. – И. К.] дома с теплыми и чистыми подпольями и удобными тайниками»274.

Из-за описанной выше природы «серой зоны» полулегальности, в которой существовали странники, складывается впечатление, что они активно скрывались от внешнего мира. С одной стороны, странники возвели стены своего подполья, руководствуясь собственными доктринальными установками. С другой – внешний для них мир сам укреплял границы этого подполья, демонизируя странников через дискурсы об изуверах или маргинализируя их посредством неоднозначности легального статуса. Однако парадокс сложившегося к началу XX века режима существования странников заключается в том, что при всех этих условиях их катакомбность становилась все более и более метафорической.

Странники были прочно связаны с внешним миром через сеть благодетелей. В числе подобных спонсоров могли оказаться и локально влиятельные люди, в первую очередь купцы. Если верить Пятницкому, Никита Семенов в период гонений 1850‑х годов укрывался у влиятельной московской купчихи Шапошниковой275. В числе пермских спонсоров странников, по сообщению Бальца, значились купцы Рукавицины276, а многолетними спонсорами ярославских странников были паточные магнаты Понизовкины277. Во Владимирской и Костромской губерниях странников также поддерживали местный паточный магнат Максим Осипов, владелец обувной фабрики Михаил Бузыкалов, торговец бакалейными и «колониальными» товарами Федор Кутьин278. Каргопольских странников щедро спонсировала некая местная «христолюбивая» купчиха279. К началу XX века этот финансово-духовный роман между странниками и провинциальными купцами не только выглядел довольно прочным, но и предполагал строгое разделение религиозных и светских обязанностей. Характерно, что я не встречал никаких упоминаний о купцах и бизнесменах, которые, покровительствуя странникам, пользовались бы их подпольной инфраструктурой и способностью незаметно для властей перемещаться на огромные расстояния. Похоже, что, несмотря на экономический потенциал использования подобных возможностей, например для контрабанды или доставки товаров, до определенного момента обеим сторонам не приходило в голову нарушить герметичность духовной и экономической сфер.

Деятельность странников могла быть скрыта от глаз высших имперских чиновников вроде Аксакова, но они не были отделены от городских и крестьянских сообществ городов и деревень, в которых проживали. Об этом свидетельствуют письма и отчеты самого Аксакова, и рапорт председателя комиссии по расследованию деятельности странников в 1853 году Алябьева280. Павел Мельников в отчете для МВД о состоянии старообрядчества в Нижегородском регионе в 1854 году писал о том, что среди покровителей странников были местные купцы, бурмистры и даже дворяне281.

Характерный пример этого переплетения открытости и скрытности – случай деревни Коробово (Костромской губернии), жители которой, считаясь потомками Ивана Сусанина, пользовались рядом привилегий. Одной из них была невозможность свободного доступа местной полиции в деревню. Эта защита от посторонних глаз привела к тому, что количество странников перевалило там за половину от числа всех жителей. В 1859‑м, чтобы усмирить «сектантов» в деревне, населенной менее чем сотней человек, потребовалось отдельное постановление МВД, подкрепленное именем императора и зачитанное крестьянам губернатором282.

Олонецкий миссионер Дмитрий Островский в исследовании истории каргопольских странников сообщал об их активной деятельности и открытой проповеди в 1860‑х283 и даже приводил более поздний эпизод, как местные крестьяне, вооружившись кольями, освободили пойманного полицией странника от конвоиров в 1873‑м284. В одном из тверских уездов странники чувствовали себя настолько в безопасности, что в 1881 году один из них написал в полицию донос на своих единоверцев, чтобы заставить их сохранять режим скрытности285. Из приведенных выше свидетельств складывается впечатление широкой интеграции странников в социальные пространства за пределами их сообществ.

И если до начала XX века, по крайней мере для высших эшелонов имперской власти, невидимость странников оставалась буквальной, после их подпольность оказалась проницаемой и для властей. Подробные списки каргопольских странников и благодетелей в 1900 году публиковали «Олонецкие епархиальные ведомости»286. О составе и членах страннических общин, живущих иногда практически открыто, сообщали епархиальные сводки для владимирского губернатора287. В той же Владимирской губернии шуйский уездный исправник имел информацию о поименном составе местных страннических общин288. О деятельности конкретных странников, о которых идет речь в этой книге, знали многие, в том числе и полиция. Полицейские сводки, включенные в рапорт Бальца, доходили в 1912 году до министра юстиции289. Причем сводки содержали точную информацию как о самих странниках (с указанием настоящих фамилий), так и о спонсорах общины – Понизовкиных. При этом если странники все же попадали в руки полиции, то к 1900‑м годам, если дело и доходило до суда, подсудимые отделывались незначительными сроками.

При декларируемом с обеих сторон антагонизме взаимоотношения странников с властями (от местных до имперских) складывались таким образом, что на практике категории вроде «гонения» и «подпольности» стали метафорическими для обеих сторон. Иными словами, за 50–70 лет с момента печально известного «открытия» странники практически перестали скрываться, а государство практически перестало делать вид, что ловит их. Такой режим существования в метафорическом подполье, по-видимому, вполне устраивал странников, так как не подразумевал капитуляции собственных идеологических представлений о границах допустимого взаимодействия с государством. И хотя кажется, что разрыв между принципами, разработанными Евфимием, и практически открытым существованием в начале XX века огромен, нет причин думать, что этот разрыв беспокоил странников, о которых идет речь. По крайней мере, полемическая литература и протоколы соборов данных лет не отражают это беспокойство.

На пороге перемен

Итак, в начале XX века странники существовали во вполне комфортных условиях собственного метафорического подполья. Цинично описанная Полянским «игра в гонения», с одной стороны, оправдывала денежные вливания со стороны спонсоров, а с другой – в случае обнаружения странников не сулила им крупных уголовных неприятностей. Кроме того, вольно или невольно странники организовали свое комфортное пространство таким образом, что при попытке выхода за его пределы они столкнулись бы с рядом противодействующих внутренних и внешних факторов.

Важнейшим внутренним фактором, не позволявшим странникам открыться внешнему миру полностью, была собственно эскапистская догматика. Так или иначе странники крепко держались за собственное отречение от мира, хотя и понимали границы этого «мира» зачастую очень размыто. Крещеные (то есть полноценные) странники не связывали себя светской деятельностью и потому, что этого не позволяло их религиозное мировоззрение, и потому, что у них не было в этом практической необходимости. Спонсоры обеспечивали сообщество всем необходимым, и у странников не было потребности заботиться о материальной сфере жизни.

Кроме того, идеологически обусловленный номадизм странников оставался важной составляющей их онтологии и препятствовал какому-либо пространственному укоренению в виде светской деятельности. Догматика не предписывала странникам обязательных перемещений в физико-географическом пространстве. Свои важнейшие перемещения странники совершали в ландшафте эсхатологической географии, скрываясь (по крайней мере, декларативно) в духовном пространстве, недосягаемом для антихриста. Крещение как разрыв с испорченным миром – важнейшее для странников перемещение из статичной имперской социальной системы координат в динамическое пространство эсхатологической неукорененности. Такое перемещение предполагало полный разрыв с прежней модальностью существования и номинально лишало странника (при условии, что он все еще хотел оставаться странником) обратного пути в мир. Таким образом, статус странника был несовместим с какой-либо светской активностью, которая даже если и не привязала бы его к физико-географическому пространству, то сделала бы «вечный побег» потенциально обратимым. Кроме того, в свою очередь, открытое участие в мирской деятельности предполагало позиционирование странников в имперском социальном пространстве, что в условиях пореформенной модернизирующейся империи означало бы включение в определенные формальные иерархические и бюрократические отношения с государством. Такое включение также было для странников недопустимым, даже при условии, что они так или иначе являлись частью более широких городских и деревенских социальных пространств. Для наставников удаленность от светского пространства, по-видимому, была еще более значительной. Архиепископ Владимирский и Суздальский Николай, например, докладывал губернатору в 1910 году, что наставники странников не берут в руки денег290.

Другим важным внутренним фактором, препятствовавшим полноценной и открытой интеграции странников в позднеимперское социальное пространство, были их представления о непрерывности собственной религиозной традиции и ее догматической стабильности и устойчивости. Странники оправдывали любые доктринальные, практические или иерархические трансформации своих сообществ обязательной апелляцией к уже существовавшим христианским догматам и практикам первых веков нашей эры. Для них было важно подчеркнуть неразрывность собственной традиции с религиозной традицией, заложенной воплощенным Богом Исусом Христом. При таких онтологических вводных резко изменить свой режим существования было бы довольно проблематично, поскольку это потребовало бы значительных богословских усилий, учитывая, что с точки зрения богословия однажды испорченный мир все еще оставался поврежденным и непригодным для открытого существования. У странников не было повода полагать, что природа имперской власти изменилась со времен Петра I или стала менее еретической или инфернальной. Следовательно, у странников не было повода менять режим существования, выбранный в XVIII веке, или, по крайней мере, оправдывать его изменения. Разумеется, на практике этот режим уже мало походил на образ жизни, предписанный Евфимием. Однако до определенного времени этот разрыв не вызывал у странников идейно-практического диссонанса. В собственных глазах странники все еще оставались наследниками Евфимия, поморских староверов, соловецких мучеников, средневековых русских святых и гонимых христиан Римской империи.

Одним из внешних факторов, довлевших над странниками, к началу XX века был, собственно, их нечетко сформулированный легальный статус. Эта неопределенность по мере либерализации имперской религиозной политики зачастую оказывалась собственным идеологическим выбором странников. Однако нет причин полагать, что решившиеся пойти на бюрократический контакт с государством странники были бы радушно приняты в имперскую конфессиональную «семью». Даже те бюрократические дебаты, которые заканчивались опровержением изуверства странников, демонстрируют низкий уровень толерантности к сообществу. Так, разбирательство, инициированное олонецким губернатором в 1900‑х годах, не привело к полному отказу от преследования странников, зато еще раз подтвердило допустимость их наказания по уголовным нерелигиозным статьям.

Даже те из чиновников и журналистов, кто так или иначе призывал перестать демонизировать странников, например Бальц и Кромов, не отрицали того, что речь идет о потенциально подрывной религиозной идеологии. Так, несмотря на то что Бальц поставил вопрос о декриминализации странников как сообщества, тем не менее он все же не отрицал, что отдельные странники могут подвергаться преследованию за антигосударственную пропаганду291. Кромов, хотя и не допускал существования в среде странников «красной смерти», высказывался еще жестче: «С государственной точки зрения, с точки зрения порядка, подпольники несомненно преступная секта и как таковая подлежит преследованию»292. Таким образом, возможная внешняя социальная интеграция осложнялась бы тем, что открытые странники уже не смогли бы существовать в «серой зоне» и их статус должен бы был быть четко закреплен законодательно. Однако из вышесказанного вовсе не вытекает, что странники обязательно получили бы легальный статус.

Наконец, препятствием были экспертные и публичные дискурсы о странниках. С момента «открытия» странники все время воспринимались производителями этих дискурсов как плохо совместимые с модернизирующимся имперским пространством. Их практики и догматика (реальные и воображаемые) описывались в почти медицинских терминах, как удручающая девиация293, которой подвержена часть «русского национального тела». «Эх, горе-горе! Темнота бегунская! Когда пройдешь ты, когда развеешься?» – писал о тайных похоронах странников журналист либерального «Волжского вестника» в 1899 году294. Розов описывал практики странников выражениями «печальная язва», «отвратительная душевная болезнь»295. Для Ивановского странники были «заблудшими овцами»296, а для Пругавина жертвами «дикого, мрачного учения»297. Даже те из народников и большевиков, кто идеализировал странников, негласно сходились в том, что по причине архаичности они не в состоянии самостоятельно канализировать свой богословский протест в классовый.

Преодоление гегемонии таких дискурсов потребовало бы от странников готовности вторгнуться в публичную сферу. Для этого понадобились бы значительные усилия со стороны представителей преимущественно крестьянских и городских низов, далеких от сфер, где эти дискурсы производились. Может показаться, что тех, кто отрекся от мира, не должно сильно волновать общественное мнение о себе. Однако, как выяснится в следующих главах, странники были осведомлены об исследованиях и газетных статьях о себе и очень чувствительно реагировали на попытки очернить их публичный образ.

Основная идея этой главы в том, чтобы показать, что у странников не было ни малейших причин покидать комфортную «серую зону» и менять режим своего существования. При попытке выйти за пределы обжитого пространства они неизбежно столкнулись бы с необходимостью собственной идеологической ломки и сопротивлением внешнего мира, который смотрел на них с брезгливым скепсисом. Тем не менее странники существовали в режиме метафорического, а не буквального подполья, а значит, были не только частью собственного религиозного пространства. В начале XX века общество активно трансформировалось и модернизировалось, в нем появлялись новые социальные и экономические ниши и возможности. Странники не были оторваны от этих процессов. Поэтому, несмотря на все опасности, которые сулила попытка шагнуть за пределы привычного уклада, они все же решились на нее и вольно или невольно запустили необратимые процессы изменения собственного режима существования. Так, будучи сектантами, раскольниками, антимонархистами, изуверами, неполноценными русскими и девиантными православными, странники отправились в плавание по волнам и водоворотам модернизирующейся Российской империи.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги