Вечный побег. Старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом_clone_2025-12-13

Ускользающая статистика

Евфимий до своей смерти в конце XVIII века успел крестить не более семи человек, а к началу XX века его наследникам удалось сформировать немногочисленное, но централизованное сообщество, представители которого проживали на огромной территории от Тверской губернии на западе и Олонецкой на севере до Алтая и Западной Сибири на востоке298. При этом странники, разумеется, не были распределены по регионам равномерно. Ярославская губерния со знаменитой столицей странников селом Сопёлки так и осталась важнейшим центром религиозного движения. Прилегающие Владимирская, Костромская, Вологодская, Ивановская губернии также были зонами активности странников. Далее география присутствия странников распространялась на восток через Нижний Новгород, Саратов, Вятку, через Урал в районе Перми и Сарапула и восточнее заводов Екатеринбургской губернии – по огромной территории Сибири до Бийска и Томска сетью спорадических общин и таежных скитов. Пятницкий сообщал, что странники доходят едва ли не до Персии299, а ОГПУ при обысках в 1930‑х будет находить у них карты подмандатной Палестины с железнодорожными маршрутами300. Но все же в реальности ничто не говорит о том, что они могли путешествовать так далеко. В отличие от многих других старообрядцев, по крайней мере в первой половине XX века, странники, о которых идет речь, не покидали Российской империи и СССР.

Статистика старообрядчества и вообще русского религиозного диссидентства – предмет политических и историографических дебатов на протяжении по меньшей мере полутора столетий301. Само поле подобной статистики еще во времена, когда она была актуальной, стало полем столкновений различных подходов (кого считать? как считать?) и политических пристрастий акторов подсчета (кто считает?). Спустя полтора столетия даже использование методологии digital humanities не дает однозначного вопроса на поставленный на рубеже XIX и XX веков знаменитый вопрос Пругавина: сколько их, «два или двадцать миллионов?»302.

Сложность вопроса заключается прежде всего в том, что, каким бы образом ни считать количество религиозных диссидентов, итоговые цифры не способны вместить в себя многообразие форм религиозной идентичности. Причем это утверждение справедливо не только для религиозного пространства. Любая статистика – это попытка загнать естественное многообразие поля своего применения в жесткие рамки бюрократических категорий, конструируя таким образом воображаемые сообщества303.

Бюрократическая идентификация диссидентов слабо коррелировала с их самоидентификацией. В свою очередь, чиновники МВД и синодальные бюрократы разрабатывали сложные классификаторы раскольнических движений, всерьез оценивая численность сект с причудливыми названиями вроде «дырники», которые, вероятно, никогда не существовали в реальности304. Кроме того, вне поля статистики оказывались индивиды, формально принадлежавшие к никонианской церкви, но практиковавшие старый обряд. И речь здесь идет не о единоверцах305, а о верующих, которые со времен Петра I не видели противоречия в том, чтобы числиться прихожанами синодальной церкви, оставаясь при этом крипто-старообрядцами306.

Не только нерелевантность аналитических категорий препятствовала сбору актуальной статистики. Значительное количество старообрядцев (в том числе и странники) избегало участия в переписях и регистрациях, считая подобные мероприятия угрозой собственному благочестию307. Некоторые даже решались на радикальные шаги, как, например, старообрядец (не странник) Федор Ковалев, заживо похоронивший 25 человек близ Тирасполя, спасаясь от переписи 1897 года308. Таким образом, даже при самой выверенной и продуманной статистической классификации за ее пределами остались бы те, кто не открыл счетчикам дверь.

Статистика диссидентов – это сложное переплетение логик акторов и методологий, приводившее к полной несогласованности цифр, предоставляемых местной полицией, приходским духовенством и бюрократическими инстанциями МВД309. Очень условно можно выделить несколько подходов в зависимости от актора статистики и его интенций310. Во-первых, статистику диссидентов собирало МВД, организуя с этой целью целые статистические экспедиции в районы распространения «раскола». Так, например, крупнейшие статистические комиссии МВД, проводимые в 1850–1860‑х годах при участии Мельникова и Аксакова, выявили огромный разрыв между официальной статистикой диссидентов и реальным положением дел311. Чиновники – участники экспедиций занимались количественной полицейской социологией, выявляя при помощи расследований и допросов истинное, с их точки зрения, количество раскольников. Этот метод сбора данных старообрядец-экономист Иван Кириллов справедливо называл «разведкой в тылу врага»312.

Во-вторых, данные о раскольниках предоставляли приходские священники и местные полицейские. Эти сведения основывались преимущественно на личных наблюдениях и статистике регулярного непринятия Святых Таинств в никонианских церквях. В-третьих, «частные исследователи» (в основном народники и другие политические активисты313) занимались чем-то вроде включенного наблюдения, путешествуя по империи и проживая в общинах диссидентов. Перепись 1897 года, насчитавшая около 2,2 миллиона старообрядцев и сектантов по всей империи, сделала возможным и сбор данных на основании личных свидетельств диссидентов314. Кроме того, после 1905 года представители отдельных направлений старообрядчества делали попытки количественно оценить численность представителей прочих ветвей Старой веры315.

Стоит ли говорить, что каждая из этих логик сбора данных таила в себе изъяны и может справедливо подвергаться критике за методологическое несовершенство? Кроме того, каждая группа акторов эти подходы вполне справедливо критиковала за сознательное завышение или занижение цифр. Однако, как убедительно показала Ирина Пярт, спорившая с традиционными историографическими представлениями о сознательном занижении государственной статистики диссидентов316, высшие регистры власти модернизирующейся империи совершенно не были заинтересованы в сознательном приуменьшении числа раскольников и сектантов. Напротив, следуя логике «разведки в тылу врага», имперская бюрократия стремилась обладать знанием о точном числе потенциально опасных религиозных элементов317. Как отмечала Пярт, «статистика давала чувство безопасности: тот факт, что религиозное инакомыслие можно измерить, означал, что им можно управлять»318.

Если несовершенство «статистики сверху» можно списать лишь на методологические изъяны, а не на сознательное искажение цифр, остальных исследователей статистики диссидентов легко заподозрить в намеренном завышении или занижении числа раскольников. Так, например, местные чиновники, полиция и приходское духовенство прямо были заинтересованы в преуменьшении реального числа старообрядцев и сектантов, поскольку высокое число диссидентов на подведомственной территории прямо свидетельствовало бы о неэффективности их работы319. Тех, кого Пругавин назвал «частными исследователями», а именно Иосифа Каблица и самого себя, можно упрекнуть в завышении статистики в попытках продемонстрировать глубину общественного раскола имперского общества. Романтизируя диссидентов религиозных, диссиденты политические рисовали головокружительную статистическую динамику пространства несинодальной религиозности: 13–14 миллионов диссидентов Каблица в 1881 году320 стали 20 миллионами Пругавина в 1902‑м321, чтобы стать 35 миллионами Бонч-Бруевича в 1903‑м322.

Вопрос статистики диссидентов кажется принципиально неразрешимым, учитывая многообразие религиозного ландшафта поздней Российской империи, который не в состоянии был бы уловить даже самый разработанный и изощренный методологический инструментарий. Не говоря уже о том, что сборщики информации были однозначно предвзяты в своих намерениях и не ставили перед собой цель запечатлеть это многообразие на бумаге. О числе старообрядцев в поздней империи можно говорить лишь очень приблизительно и только в случае, когда аффилиация индивидов недвусмысленна и выражена в принадлежности к конкретной общине или сообществу. В противном случае можно лишь сказать, что к началу XX века на территории Российской империи проживало от 2 до 20 миллионов старообрядцев и сектантов.

Что касается странников, то внешняя статистика вообще нерелевантна для учета людей, которые выбрали целью своей жизни избегать внешнего подсчета. Государственные и приходские статистики и наблюдения исследователей странников, как и в случае остальных старообрядцев, при сопоставлении слабо коррелируют между собой. Так, в начале 1890‑х в Данилове (Ярославская губерния), будущей столице странников, а на тот момент уже важном центре религиозного движения, по сообщениям местного протоиерея не проживало ни одного истинно православного християнина странствующего323. По данным переписи 1897 удалось насчитать 6076 странников – и 6712 странников во всей империи324. И хотя эта цифра отчасти близка к действительной (хотя и завышена), совершенно невозможно представить, чтобы столь многие из странников или благодетелей добровольно сообщили о своей религиозной принадлежности. Еще один повод усомниться в подобной статистике – то, что последующие попытки посчитать странников оканчивались провалами и не могли продемонстрировать таких стройных и достоверных цифр. Такие попытки встречали на своем пути привычные проблемы подсчета количества религиозных диссидентов – непонимание, кого считать и как.

Показательным кажется пример подсчета, инициированного Департаментом духовных дел иностранных исповеданий в 1909 году325. В ответ на разосланный по губерниям циркуляр, предписывающий предоставить данные о местных старообрядцах и сектантах, департамент, по крайней мере в части подсчета странников, получил противоречивую и явно неудовлетворительную статистику. Если при всей неясности методологии сбора данных в Ярославской и Костромской губерниях количество странников еще более-менее соответствует реальному (чуть более тысячи в каждой)326, то статистика по остальным губерниям представляет собой нечто запутанное и неубедительное.

В отчете по Пермской губернии странники оказались выделены сразу в две категории: «странники» и «бегуны». Не вполне ясно, какие именно сообщества или индивиды подразумевались под этими терминами, но в итоговой статистике «бегуны» (500) значительно превосходят «странников» (69)327. В Нижегородской губернии странникам не нашлось места среди категорий диссидентов, зато губернским властям удалось насчитать 16 благодетелей, выделив их в отдельную категорию328. В Вятской губернии вообще не удалось посчитать странников ввиду их «скрытного образа жизни»329. В отчетах из остальных губерний странников или не оказывалось вовсе, или оказывалось незначительное количество. Хотя, как говорилось в предыдущей главе, деятельность отдельных сообществ могла быть прозрачна для имперских властей разного уровня, но попытки каким-либо образом численно оценить всю сеть странников все же не приносили успеха.

И все же случай странников – особенный среди множества сообществ других религиозных диссидентов. Процессы иерархизации, запущенные Никитой Семеновым и приведшие к установлению четких численных границ общин, а также относительная малочисленность странников позволяют до определенной степени полагаться на вернакулярную статистику. Разумеется, странники не имели необходимости цикличного или регулярного сбора численных данных о себе. Подобные данные приблизительны и фрагментарны. Тем не менее эти немногочисленные свидетельства коррелируют между собой, что позволяет пусть с оговорками, но все-таки полагаться на них. Так, страннический писатель первой половины XX века инок Никита (не путать с Семеновым) по состоянию на 1917 год оценивал численность странников в 2000–3000 душ330. Арестованные в конце 1920‑х странники на допросах сообщали, что общее число их единоверцев составляет 2000 человек331. Эти цифры, подтверждаемые двумя независимыми источниками, кажутся вполне адекватными, и в дальнейшем я буду полагаться на эту вернакулярную статистику332.

По меркам других религиозных меньшинств империи, да и по меркам старообрядцев вообще, странники были крошечной группой верующих. Но в этом и состоит их привлекательность. Речь идет о немногочисленном, но сплоченном и централизованном религиозном сообществе, многие представители которого из‑за частых перемещений могли быть знакомы между собой, встречаться друг с другом, а их траектории могли переплетаться в разных комбинациях, открывая пространство для разных интерпретаций одних и тех же событий. Именно так было и в случае героев этой книги.

Мельники и мироотреченцы