Ведущая сила всенародной борьбы. Борьба советского рабочего класса на временно оккупированной фашистами территории СССР, 1941–1944

1. Положение рабочих

Оккупация фашистскими захватчиками части территории СССР не разъе-динила советский народ в морально-политическом отношении. Оказавшиеся за линией фронта миллионы советских людей, сцементированные ведущим классом социалистического общества — рабочим классом и его политическим авангардом — Коммунистической партией, самоотверженно боролись с фашистскими оккупантами. С присущими наиболее передовому, революционному классу сознательностью, сплоченностью, организованностью и героизмом советский рабочий класс в необычайно сложных условиях вражеской оккупации вновь проявил способность организовывать «действенную борьбу миллионов», выступать в качестве «самого передового, самого решительного, самого революционного для данной эпохи класса»[52].

Всенародная борьба в тылу врага — действия партизанских формирований, боевого подполья, срыв населением экономических, политических и военных мероприятий фашистских захватчиков, их расчетов по использованию экономики, материальных богатств и людских ресурсов на оккупированной советской территории — стала одним из факторов, способствовавших победе Советского Союза в Великой Отечественной войне.

Грабительский, империалистический характер войны против советского народа определил и сущность оккупационной политики фашистской Германии на захваченной ее войсками территории СССР. Основные направления этой политики были выработаны заблаговременно. Когда началась практическая подготовка к войне с Советским Союзом, заправилы нацистской партии, гитлеровское правительство и высшее командование вермахта, выполняя и разделяя волю германского империализма, разработали разного рода директивы, планы, памятные записки, в которых не только ставились цели агрессии против первого в мире социалистического государства, но и подробно излагались способы и методы достижения этих целей. Они выражали идеологию антикоммунизма, классовой ненависти германского империализма, всей мировой империалистической реакции к первой стране социализма. Гитлер подчеркивал, что война против СССР будет резко отличаться от войны на Западе, что здесь «речь идет о борьбе на уничтожение»[53].

Замыслы германского империализма в отношении народов Восточной Европы, и прежде всего Советского Союза, получили наиболее концентрированное выражение в «генеральном плане „Ост“», доложенном Гитлеру в мае 1940 г. Этот план предусматривал ликвидацию СССР как государства, уничтожение социалистических завоеваний его народов, лишение их не только какой-либо государственности вообще, но и этнической целостности. Он наметил новую «восточную территориальную политику». Смысл ее заключался в том, чтобы уничтожить и частично изгнать население завоеванных восточных территорий и поселить на них немцев. В течение 30 лет предполагалось истребить и частично выселить с подлежавших колонизации земель около 31 млн славян. Фашисты намеревались оставить на захваченных территориях лишь 14–15 млн коренных жителей, с тем чтобы со временем лишить их национальных черт, «онемечить» и использовать в качестве рабов немецких переселенцев[54].

25 мая 1940 г. Гиммлер представил на рассмотрение Гитлеру свои соображения о том, как надлежит обращаться с населением оккупированных восточных областей. Он предложил рассредоточить и в значительной степени физически уничтожить ряд славянских народов. В соответствии с его предложениями на Украине должно было остаться до 35 %, а в Белоруссии — до 25 % коренного населения[55].

Страшная участь уготовлялась русскому народу. «Восточное министерство» предлагало меры по сокращению «биологической силы» русского народа — от массового уничтожения до насильственной стерилизации. «Для нас, немцев, — указывалось в его докладной записке, — важно ослабить русский народ в такой степени, чтобы он не был больше в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе»[56].

Гитлеровцы относили к «низшим расам» и народы республик Советской Прибалтики, планируя вообще ликвидировать их этническую целостность. Чтобы заселить территории этих республик немцами, инструктировал своих подчиненных Гиммлер, «основную массу латышей, литовцев и эстонцев необходимо переселить или избавиться от них другим путем…»[57].

Фашистское руководство предусматривало также закабаление народов Кавказа, Закавказья и Средней Азии. Каждому из народов СССР уготовлялась участь рабов «тысячелетнего рейха». С солдат и офицеров вермахта снималась ответственность за любые насилия над советскими гражданами[58].

Экономическая политика фашистских оккупантов до деталей была разработана «восточным штабом экономического руководства». На оккупированной территории СССР намечалось провести деиндустриализацию, которая, помимо всего прочего, имела социальную направленность. Она должна была привести к ликвидации крупных промышленных центров, а следовательно, и рабочего класса — ведущей социальной силы советского общества, представлявшей наибольшую опасность для захватчиков. «Политически нежелательное скопление туземного населения в индустриальных центрах будет избегнуто»[59], — говорилось в одном из секретных документов «восточного министерства».

Война, принявшая затяжной характер, требовала во всевозрастающих масштабах продовольствия, металла, угля, нефти и другого стратегического сырья. Необходимость ремонта боевой техники и транспортных средств заставляла фашистов организовывать на оккупированной территории работу промышленных предприятий. Вот почему уже в январе 1942 г. гитлеровское руководство приняло «обязательное постановление о восстановлении промышленного хозяйства занятых восточных областей», где перечислялись отрасли и предприятия, подлежавшие восстановлению. К ним относились энергетическое и угольно-рудное хозяйство, добыча марганцевой руды, литейные, сталелитейные, железопрокатные заводы, транспортные предприятия и т. п.[60]

Таким образом, после провала «блицкрига» гитлеровцам пришлось внести значительные изменения в первоначальные планы использования производительных сил оккупированных районов СССР, однако суть их оставалась той же. В связи с затянувшейся войной не только снимался до поры до времени вопрос о деиндустриализации оккупированных районов СССР и превращении их в аграрно-сырьевой придаток «третьего рейха», но и принимались меры к возобновлению работы отдельных предприятий как добывающей, так и других отраслей тяжелой промышленности, в частности заводов машиностроения. Фашисты пытались спешно создать базу для обеспечения неотложных нужд своей армии. Предприятия, на которых не удавалось наладить никакого производства, обычно уничтожались[61].

Уже первые дни фашистской оккупации советских городов и сел были отмечены массовыми жестокими репрессиями против трудящихся, и прежде всего против рабочих. Коммунисты, комсомольцы, депутаты местных Советов, профсоюзные активисты уничтожались в первую очередь. Захватчики поощряли устраивавшиеся местными националистами расправы над беспартийными рабочими, крестьянами и служащими, которые зарекомендовали себя верными сторонниками Советской власти. В частности, в августе — октябре 1941 г. члены эстонской военно-фашистской организации «Омакайтсе» при прямом попустительстве оккупационных властей устроили в Кивиыли дикую расправу над рабочими сланцевых рудников и сланцеперегонного завода. «Вина» многих рабочих заключалась лишь в том, что в 1940 г. они с радостью встретили восстановление Советской власти. Омакайтсевцы расстреляли их у подножия коксовой горы и в лесу около Южной насосной станции. Так погибло несколько десятков рабочих: Вихула, Клампе, Коппель, Косе, Луусин, Нийнлауб, Реммельгас, Салусоо и др.[62]

Какой-либо правовой защиты населения от произвола оккупантов не существовало. На зданиях военных комендатур висели объявления: «Жалобы гражданского населения на немецких военнослужащих не принимаются». Более того, оккупационные власти и командование вермахта всячески поощряли издевательства и глумление над советскими людьми и сами организовывали подобного рода акции. В Витебске, например, полевой комендант приказал девушкам в возрасте от 14 до 25 лет явиться в комендатуру якобы для назначения на работу. На деле же самые молодые и привлекательные из них силой оружия были отправлены в дома терпимости[63].

На местах оккупанты образовали так называемое самоуправление — городские и районные управы, в селах и деревнях ввели должности старост. «Необходимо иметь в виду, — говорилось в одной из инструкций захватчиков, — что служащие городской управы являются не служащими населения, а только немецкого командования. Какое-либо самостоятельное действие запрещается»[64].

Одной из основ, на которых создавался фашистский «новый порядок», была система рабско-крепостнического труда. Захватчики рассматривали оккупированную советскую территорию как огромный резервуар дешевой, почти бесплатной, рабочей силы, крайне необходимой для обслуживания нужд гитлеровской военной машины и самих представителей «расы господ». «Мы заставим работать на нас всех до последнего человека», — заявил Гитлер в ноябре 1941 г. Более того, оккупанты возлагали большие надежды на эффективность труда советских рабочих. «Русские рабочие, — говорил Геринг, — доказали свою работоспособность при построении мощной русской индустрии. Теперь их следует использовать для Германии»[65].

Повсеместно в оккупированных районах каждый житель в возрасте от 15 лет должен был под страхом тяжелого наказания работать. Министр гитлеровского «рейха» Тодт по требованию Кейтеля 28 июля 1941 г. издал приказ об использовании советских граждан в захваченных областях на самых тяжелых работах в военно-строительной организации Тодта. В приказе, в частности, указывалось: «На русской территории действуют другие правила использования рабочей силы, чем в Западной Европе. Использование рабочей силы нужно главным образом осуществлять в порядке трудовой и гужевой повинности без вознаграждения»[66]. Другими словами, в прифронтовой полосе население в принудительном порядке привлекалось к работе без всякой оплаты. Самое большее, на что мог рассчитывать рабочий, — это на очень скудную пищу непосредственно на работе.

Одним из первых мероприятий оккупационных властей было осуществление заранее разработанной программы массового порабощения трудящихся. 5 августа 1941 г. рейхсминистр оккупированных восточных областей А. Розенберг издал распоряжение об обязательном введении трудовой повинности[67]. На основании этого распоряжения рейхскомиссары, генералкомиссары, штадт- и гебитскомиссары, коменданты и другие фашистские «шефы» принудительно привлекали местное население к труду в интересах гитлеровского «рейха».

В захваченных врагом городах и других населенных пунктах появились биржи труда. Фашистская биржа труда, как и различные «отделы» и «управления труда» при оккупационных органах, занималась отнюдь не свободным наймом на работу. В обязанности этих организаций входило налаживание системы принудительного труда. Фашисты и их прихвостни издавали «обязательные постановления», «обращения», «распоряжения», требовавшие регистрации в оккупационных органах и на биржах труда всего работоспособного населения. Регистрации подлежали мужчины и женщины от 15 до 60 лет. По требованию оккупантов все зарегистрированные работоспособные люди обязывались ежедневно утром приходить на биржу труда, уведомлять о смене места жительства, не оставлять и не менять работу без разрешения и т. д. Невыполнение приказов о принудительном труде грозило населению большими штрафами, заключением в концлагеря и смертной казнью, как за саботаж[68].

Тысячи советских рабочих поплатились жизнью за уклонение от работы на захватчиков. Так, за отказ выйти на работу были зверски убиты многие шахтеры Донбасса. На шахте «Богдан» в г. Красный Луч в шурф были сброшены живыми около 2 тыс. шахтеров. Известный шахтер-стахановец Н. Г. Гвоздырьков отверг предложение фашистов «показать пример работы на великую Германию» и был за это расстрелян. После того как в Армавире, несмотря на угрожающие приказы, на биржу труда не явился ни один человек, фашисты произвели массовые облавы и вывезли арестованных под станицу Новокубанскую, где их всех расстреляли. За отказ выйти на лесоразработки были убиты 207 жителей краснодарского рабочего поселка Михизеева Поляна. На Ильских нефтепромыслах за невыход на восстановительные работы гитлеровцы расстреляли 200 нефтяников. Репрессии за уклонение от работы стали повседневной практикой на всей оккупированной территории. Например, в Риге 14 августа 1944 г. за невыход на работу были казнены 19 рабочих Балтийской целлюлозной фабрики[69].

Уклонение от работы носило массовый и повсеместный характер и явилось одним из важных факторов, парализовавших всю хозяйственную жизнь оккупантов и сорвавших их планы по широкому использованию индустрии захваченных советских районов в интересах «рейха».

Гитлеровцы разработали особо жестокий метод эксплуатации населения захваченной советской территории. В циркуляре хозяйственного штаба фашистского командования от 4 декабря 1941 г. говорилось: «Немецкие квалифицированные рабочие должны трудиться в военной промышленности; они не должны копать землю и разбивать камни, для этого существуют русские»[70]. Этот циркуляр предписывал использовать труд советских людей в горном деле, на строительстве дорог, различных подземных сооружений и т. п. Одной из самых беспощадных форм эксплуатации советского населения в таких наиболее трудоемких отраслях была организация по распоряжению Геринга «трудовых колонн» из местных рабочих. Когда эти колонны использовались в оперативном тылу фашистских войск, на них в принудительном порядке возлагалось строительство железных и автомобильных дорог, обезвреживание минных полей и т. д.

Составной частью системы рабско-крепостнического труда на захваченной советской территории был массовый угон гражданского населения на принудительные работы в фашистскую Германию. При этом угон советских людей в рабство фашисты рассматривали не как временное мероприятие, а в качестве постоянной и важнейшей задачи, неотъемлемого условия деятельности оккупационных властей. С целью налаживания в гигантских масштабах насильственного угона в «рейх» «восточных рабочих» декретом Гитлера от 21 марта 1942 г. был создан специальный орган — «имперское бюро по использованию рабочей силы»[71].

Введение системы рабско-крепостнического труда и массовая насильственная депортация советских трудящихся были одним из наиболее тяжких злодеяний фашизма, отнесенных Международным военным трибуналом в Нюрнберге к разряду военных преступлений и преступлений против человечества.

Фашистский «новый порядок», лишив советских людей всех социально-экономических и политических завоеваний, достигнутых благодаря Великой Октябрьской социалистической революции и социалистическому строительству, обрек их на бесправное, голодное существование, на каторжный труд в интересах германских империалистов.

Советские рабочие вызывали особую ненависть у фашистов. Цепные псы монополистического капитала, выслужившиеся на травле революционного пролетариата Германии, — нацисты обрушили на советских рабочих весь заряд ненависти, накопившейся у них против германского и в целом международного рабочего движения.

Немецкие капиталисты и всякого рода «шефы», хозяйничавшие на захваченных фашистами советских предприятиях, испытывали постоянный и панический страх, свирепую классовую ненависть к представителям самого передового и революционного в мире рабочего класса СССР. К советским рабочим они подходили с особыми мерками, проявлявшимися в злобной пренебрежительности к их элементарным запросам и постоянной готовности к жестоким преследованиям. Фашисты ввели на предприятиях в оккупированных районах СССР жестокий каторжный режим. Даже на вредных для здоровья предприятиях рабочий день доходил до 14–16 часов. Столько же длился рабочий день в «государственных имениях», созданных оккупантами на территориях совхозов, и в имениях колонистов, причем «шефам» предприятий предоставлялось право неограниченно увеличивать рабочий день[72].

Работая в шахтах Донбасса до 16 часов в сутки, шахтеры все время находились под угрозой смерти из-за постоянного нарушения администрацией правил техники безопасности. Эксплуатация шахт в Донбассе проводилась хищническими методами, вынимались предохранительные целики[73]. Фашистская администрация совершенно не заботилась о технике безопасности на предприятиях повсеместно на оккупированной советской территории.

Пытаясь удержать советских рабочих в повиновении, фашисты ввели систему зверских наказаний. Обычным явлением были публичные порки, избиения провинившихся. На предприятиях были заведены карцеры для непокорных, а некоторые немецкие предприниматели строили при заводах даже концлагеря для рабочих. Например, на заводе «Азовсталь» в одной из бездействующих мартеновских печей была устроена тюрьма, куда бросали «штрафников». Нередко за опоздание на работу на две минуты виновный первый раз подвергался аресту на 10 суток, в случае повторного опоздания его отправляли в концлагерь. За неподчинение начальству виновные наказывались двухнедельным арестом или штрафом от 200 до 500 руб. На многих шахтах Донбасса бараки для рабочих обводились колючей проволокой, и их охраняли часовые. На предприятиях ряда оккупированных городов РСФСР (Брянск, Орел и др.) каждому рабочему присваивался номер; фамилия и имя, как правило, уже не упоминались[74].

Невыносимые условия изнурительного подневольного труда и тяжелого быта рабочих усугублялись их полнейшим бесправием, социальным, политическим и моральным гнетом.

Террористический режим на предприятиях, введенный фашистами, и условия труда из-под палки, хлыста, под угрозой пыток, тюрьмы, расстрела, разумеется, исключали существование любых рабочих организаций и даже какого-либо подобия профсоюзов. Они запрещались. Гитлеровцы демагогически заявляли, что их роль, дескать, берет на себя фашистский «шеф» предприятия. На деле же каждый рабочий или служащий из местного населения лишен был всяких прав и не подлежал защите закона, ибо закона как такового вообще не было в условиях оккупационного режима.

Так, приказ № 1 от 15 октября 1941 г. «шефа» киевского завода «Большевик» гласил: «На работу принимаются только политически безупречные люди, т. е. те, которые не вели никакой активной политической работы, а также не занимали никаких руководящих политических постов. Убежденные сторонники коммунизма не могут быть приняты на работу. Каждый член заводского коллектива, который заметит какую-либо коммунистическую деятельность, подпольную работу или саботаж членов заводского коллектива, должен немедленно сообщить немецкому руководству завода, в противном случае следует наказание… Акты саботажа или намерение к этому будут караться смертью»[75].

Очень часто профсоюзные активисты становились жертвами репрессий наравне с коммунистами, комсомольцами, депутатами местных Советов. В ряде городов (Львов, Вильнюс, Рига и др.) оккупанты проводили массовое истребление профсоюзных активистов. Захватив Витебск, фашисты в числе первых расстреляли председателя фабкома льнопрядильной фабрики «Двина» Д. Рощинского. После падения Таллина в гитлеровских застенках погибли председатель комитета профсоюза машиностроительного завода «Пунане Крулль» А. Сирель, профсоюзные активисты этого завода Э. Тейманн и А. Эйбах. Жертвами фашистского террора становились профсоюзные активисты МТС и совхозов. Так, в совхозе «Кубань» Краснодарского края оккупанты расстреляли весь профсоюзный актив вместе с председателем рабочкома[76].

Система рабско-крепостнического труда находила свое выражение не только в организации и условиях работы, но и в ее оплате. Зарплата квалифицированного рабочего не превышала 300–400 руб., неквалифицированного — 150 руб. в месяц. Что представляла собой эта сумма денег, можно судить исходя из того, что на «черном рынке» 1 кг хлеба стоил 150 руб.[77]

Ограблению оккупированного советского населения служили и разного рода принудительные поборы. Кроме основных налогов взимались подушный налог — в среднем 100 руб. в год с каждого человека в возрасте от 15 до 60 лет, налог для оплаты старост, налоги на владельцев собак (15 руб.), кошек (10 руб.). Налоги и поборы носили произвольный, нередко нелепый характер. Так, в Могилеве горожане-домовладельцы кроме земельного налога были вынуждены платить 30 руб. за место, где стоял дом, 15 руб. за окно в доме с южной стороны, 10 руб. за окно с северной стороны и 10 руб. за печную трубу[78].

Дополнительным средством массового ограбления населения оккупированной советской территории являлась ничем не обеспеченная немецкая оккупационная марка, которая была приравнена к 10 руб. или карбованцам (денежные знаки, введенные оккупационными властями на Украине в 1942 г.). Гитлеровская газета «Берлинер руссише цайтунг» цинично писала об этом жульничестве: «Золотой телец пал. Германские финансисты нашли способ поддержать покупательную способность марки без обеспечения ее золотом. Это — чудо национал-социалистической Германии». А чудо заключалось в том, что оккупанты заставляли советских людей принимать в качестве денег фактически простые бумажки. В действительности эти оккупационные марки ничего не стоили: они не имели никакого золотого эквивалента. Расчеты же в рейхсмарках, имевших золотое обеспечение, были категорически запрещены на оккупированной советской территории, чтобы избежать их накопления в руках местного населения. С этой целью даже жалованье солдатам на восточном фронте выплачивалось не в рейхсмарках, а в так называемых имперских кредитных банковских билетах[79].

Советские рабочие, как и все население, были объектом политики «голодных зверств», проводимой фашистами на оккупированной территории. Первое время захватчики лишили городское население вообще какого-либо продовольственного снабжения. Рабочие жили своими запасами да тем, что изредка удавалось выменять на вещи у крестьян из ближайших деревень. С первой половины 1942 г. в связи с попытками обеспечить более или менее стабильные контингенты рабочих для предприятий, предназначенных для выполнения военных заказов, было введено нормированное продовольственное снабжение.

Что это было за «снабжение», можно судить по комментарию, содержащемуся в обзоре политического положения на оккупированной территории, составленном руководством полиции безопасности и СД: «Количество выдаваемого продовольствия недостаточно даже для самого скромного питания». Например, распоряжением бургомистра Ростова-на-Дону была установлена следующая норма выдачи хлеба: для взрослых — 1 кг на неделю, или по 142 г в день, а для детей — 0,5 кг на неделю, или по 71 г в день. В Белоруссии рабочие обычно получали в день 200 г недоброкачественного хлеба, состоявшего на 50 % из ржаных отрубей, на 20 % из отжимок сахарной свеклы, на 20 % из целлюлозной муки и на 10 % из муки, изготовленной из соломы и листьев. Иногда выдавали несколько граммов патоки, щепотку соли или коробок спичек. В большинстве случаев рабочие, кроме хлеба, ничего не получали[80].

В магазинах население не могло купить ни промышленных, ни продовольственных товаров. Процветала спекуляция. Занимались ею гитлеровские солдаты и те, кто добывал ценой предательства жизненно необходимые товары. Из-за ничтожной заработной платы рабочие не могли обеспечить себе прожиточный минимум за счет рынка. Абсолютное большинство рабочих и членов их семей было доведено до крайней степени обнищания.

Через год после начала войны один из фашистских чиновников докладывал в гитлеровский генеральный штаб, что положение русских рабочих безнадежно. «Растущие рыночные цены находятся в резком контрасте с получаемой рабочими зарплатой. Недельного заработка не хватает, чтобы удовлетворить самые необходимые дневные потребности в продуктах питания. И если глава семьи еще кое-что получает, то остальные члены семьи буквально голодают. Они вынуждены обменивать на продукты питания последнюю одежду и домашнюю утварь»[81]. Даже те рабочие, которые регулярно получали скудный продовольственный паек, постепенно приходили в состояние крайнего истощения. В апреле 1942 г. в одном из докладов в Берлин сообщалось: «…часто бывает, что рабочие должны бросать тяжелые работы вследствие истощения от недоедания. Производительность рабочих, которые применяют физическую силу, сильно падает»[82].

Бедственное положение советских рабочих в условиях немецко-фашистского оккупационного режима признает и буржуазная историография, в частности Д. Армстронг[83].

Следует отметить, что подпольные организации, в том числе входившие в их состав рабочие, изыскивали всевозможные средства, чтобы спасти советских людей от голодной смерти. Например, осенью 1941 г. в действовавшую в г. Луге Ленинградской области подпольную организацию были вовлечены рабочие типографии и оккупационной хозяйственной комендатуры А. Н. Шутов, В. В. Быков и Иванов. Из них была создана специальная группа, которая доставала продовольственные карточки и пропуска для выхода из города. Подпольщики обеспечивали наиболее остро нуждающихся продовольственными карточками и пропусками для приобретения продуктов в деревнях. Многие жители Луги таким путем были спасены от голодной смерти[84].

Подобные факты опровергают имеющий хождение в буржуазной историографии тезис о том, что деятельность партизан и подпольщиков была всецело направлена только на срыв военных, политических и экономических мероприятий врага, а судьба мирных советских граждан, оказавшихся на оккупированной территории, была им якобы совершенно безразлична. В действительности же дело обстояло иначе. Подпольщики шли на весьма рискованные операции, чтобы как-то облегчить тяжелое материальное положение рабочих, служащих и членов их семей, спасти их от голодной смерти.

Однако бедственное положение рабочих и других советских людей ничуть не беспокоило фашистских правителей. Гитлеровский наместник на Украине Э. Кох поучал своих подчиненных: «Население должно работать, работать и работать. Так как некоторые люди обеспокоены тем, что население может не иметь достаточного количества продовольствия, то знайте, что население не должно нас интересовать… Мы — раса господ и должны помнить, что даже самый плохой германский рабочий в биологическом отношении и с расовой точки зрения в тысячу раз лучше, чем данное местное население»[85].

Такова была преступная практика фашистской оккупационной политики на захваченной советской территории. Она являлась конкретным выражением захватнической сущности германского империализма, его классовой ненависти к социализму, к первому в мире социалистическому государству и его творцу — советскому рабочему классу.

При фашистском оккупационном режиме рабочий класс потерял буквально все, чем он обладал при Советской власти. Из ведущего класса первого в мире государства диктатуры пролетариата, занимавшего ключевые позиции в социально-политической и экономической жизни СССР, он был низведен до положения рабов чужеземных завоевателей. Разумеется, смириться с таким положением советские рабочие не могли.

2. Отношение рабочих к «новому порядку»

Гитлеровцы понимали, что для более или менее полного использования экономики оккупированных районов нужно добиться хотя бы минимальной поддержки местного населения. В документах командования немецко-фашистской армии разъяснялось: «Чтобы добиться здесь наивысшей производительности, необходимы добрая воля и готовность к труду самого населения как помощника в деле восстановления страны»[86].

Но вскоре захватчики убедились, что ни о какой «доброй воле» со стороны советских людей не может быть и речи. В Молдавии фашистские оккупационные власти с тревогой доносили в Бухарест, что «значительная часть рабочих… сожалеет о русской и большевистской власти, при которой они ничего не теряли, наоборот, выигрывали все». В Минске оккупанты так оценивали настроения населения в 1942 г.: «Настроение широких масс населения если не на сто процентов отрицательное, то все же холодное, равнодушное. На некоторых предприятиях, в особенности на хлебозаводе „Автомат“, обувной фабрике, выявлено широкое коммунистическое влияние среди рабочих»[87]. Подобного рода донесения поступали из всех оккупированных районов СССР. Проводить идейно-воспитательную работу среди населения в тылу врага Коммунистической партии приходилось не на пустом месте. Вся ее деятельность в предвоенные годы была направлена на воспитание советских людей в духе марксизма-ленинизма, преданности Родине, ненависти к ее врагам. Благодаря этому в духовном отношении советский народ был сплочен и един. Секретарь Минского подпольного обкома партии В. И. Козлов писал: «Первые дни войны… Еще не собраны силы в тылу врага, еще кое-где прячется по углам неуверенность, а рядом советский человек не сломился перед оккупантами»[88].

Этого не учли захватчики. Они тешили себя иллюзиями, что если на советской территории и будет сопротивление оккупационному режиму, то лишь незначительное. 17 марта 1941 г. Гитлер, выступая перед руководителями вермахта, заявил: «Мировоззренческие узы русского народа еще не прочны. Их нужно разорвать устранением активистов»[89]. Эти упования фашистов не оправдались.

На первых порах оккупанты, выявляя в трудовых коллективах коммунистов и ликвидируя их, надеялись, что этим они устранят возможность подрывных действий со стороны беспартийных рабочих. Практика, однако, показала, что эти расчеты ни на чем не основывались. Даже в тех коллективах, в которых оккупантам удавалось выявить и уничтожить всех коммунистов, беспартийные рабочие, воспитанные Коммунистической партией в духе советского патриотизма и преданности идеалам Великого Октября, в массовом порядке включались в борьбу с захватчиками. Фашисты с великим для себя сожалением убеждались, что мировоззрение беспартийных рабочих мало чем отличается от мировоззрения рабочих-коммунистов.

Ставка на аполитичность основной массы советского рабочего класса оказалась битой. Захватчики на многочисленных примерах видели, что истребление в городах и рабочих поселках коммунистов, комсомольцев, депутатов Советов и профсоюзных активистов отнюдь не ведет автоматически к прекращению сопротивления. Во время наступательных операций летом и осенью 1942 г. фашисты уже не возлагали таких надежд на устранение активистов, как в первые месяцы войны. Характерно, что, захватив в июле 1942 г. Севастополь, они первое время даже не выявляли коммунистов и комсомольцев. Полицаи откровенно говорили: «Раз был в осаде, жил в Севастополе, все ясно — коммунист. И выявлять нечего. Все вы здесь одинаковые»[90]. Это — одно из наглядных свидетельств фактического признания врагом морально-политического единства советского народа под руководством Коммунистической партии.

Фашистские «теоретики» своими рецептами, которые они выдавали оккупационной администрации в отношении советского населения, оказывали ей, образно говоря, медвежью услугу. Они, например, уверяли, что обычные в СССР термины типа «нерушимый блок коммунистов и беспартийных», «союз рабочего класса и крестьянства», «один за всех, все за одного» не что иное, как громкие большевистские лозунги, и не более того. Оккупационным же властям довольно быстро приходилось убеждаться, что такие понятия являются не расхожими пропагандистскими фразами, а нормой жизни и поведения советских людей, в первую очередь рабочих.

Однако на протяжении всего периода оккупации фашисты не теряли надежд найти общий язык с рабочими, которых они силой оружия и голодом загнали работать на предприятия. С целью растления классового самосознания рабочих фашистские оккупанты стремились заразить их мелкобуржуазными иллюзиями, породить в их среде мелкоремесленнические тенденции. Гитлеровцы из кожи вон лезли, чтобы очернить социализм, ленинскую партию, вызвать недоверие к коммунистам, ослабить сплоченность рабочих вокруг своей партии.

Идеологической обработке советского населения фашистское руководство придавало большое значение. Только в составе группы армий «Центр» находилось пять рот пропаганды, которые прикреплялись придавались войсковым и танковым армиям с задачей «идеологической борьбы на Востоке». Выпускались различного рода газеты и листки. На оккупированные районы СССР вели передачи радиостанции, действовавшие в Берлине, Хельсинки, Риме, Бухаресте, Вильнюсе, Львове, Симферополе. Оккупанты издавали даже книги для советского населения. Об их содержании можно судить по названиям: «Адольф Гитлер и трудящиеся», «Гитлер — освободитель», «Борьба против большевиков — долг каждого патриота», «Труд в Германии», «Что пишут русские из Германии», «В чем состоит германское превосходство», «Год немецкой Украины», «Война и новый порядок» и др. Попыткам духовного растления советского населения служили и передвижные выставки, восхвалявшие «третий рейх»: «Страна Германия», «Труд в Германии» и т. п.[91]

В конце 1941 г. фашистам удалось схватить известного сталевара Мариупольского металлургического завода им. Ильича, инициатора стахановского движения в металлургической промышленности СССР М. Н. Мазая, не успевшего эвакуироваться и прятавшегося в окрестностях Мариуполя. Гитлеровцы всячески старались склонить его к сотрудничеству с ними, преследуя при этом две основные цели: во-первых, добиться от него публичного выступления о сотрудничестве с оккупационными властями, что, по их мнению, могло бы оказать значительное влияние на настроения рабочего класса, так как в рабочей среде Макар Мазай был широко известен и чрезвычайно популярен; во-вторых, с его помощью широко наладить металлургическое производство, поскольку М. Н. Мазай по праву считался лучшим рабочим-сталеваром в СССР.

…В декабре 1936 г. делегат VIII Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов М. Н. Мазай от имени всех советских сталеваров сказал с трибуны съезда: «Зальем фашистам глотки горячей сталью!» Эти слова облетели весь мир… Теперь, находясь в застенках гестапо, Мазай мужественно держался до конца. Никакие уговоры, а затем и жестокие пытки не поколебали патриота. Он наотрез отказался варить сталь для оккупантов. Видя бесплодность своих попыток, гитлеровцы расстреляли Мазая. Имя славного сталевара вошло в советский рабочий фольклор[92].

Фашисты пытались обработать советских рабочих также всякого рода политическими провокациями, устраивали «рабочие собрания», «митинги» и т. п. На Гомельском паровозовагоноремонтном заводе как-то фашистский «шеф» Цимм собрал рабочих и стал им доказывать, что их борьба бесполезна. На заводе все немецкое, говорил он, и станки, и паровозы, и оборудование. Один из рабочих не выдержал и крикнул: «Зато люди остались советскими!» Многие рабочие тут же были жестоко избиты, но никто не выдал смельчака. Однажды гитлеровцы решили провести на Краснодарском маргариновом заводе собрание рабочих. Краснобай-оратор разглагольствовал о величии Германии, ее фюрера. Рабочие слушали молча. А когда было предложено проголосовать за «новый порядок», никто не поднял руки[93].

Крупной политической провокацией была попытка захватчиков организовать в Смоленске в 1943 г. первомайскую демонстрацию. «Праздник труда» широко рекламировался, всюду были вывешены фашистские плакаты и лозунги. Но на демонстрацию никто не вышел. Утром 1 мая подпольщики героического города поместили у многочисленных фашистских плакатов и лозунгов свои лозунги: «Смерть фашистским оккупантам!», «Геббельсовская брехня» и т. п.[94]

Политические провокации подобного рода были небезопасны и для жизни их устроителей. Например, заняв г. Радомышль Житомирской области, гитлеровцы согнали население на митинг, посвященный «освобождению». Пришел на него и рабочий-коммунист А. Т. Гончаренко с гранатами в карманах. Не успел фашистский оратор начать свою речь, как в группу офицеров, стоявших около трибуны, полетели две гранаты. Отважный патриот-рабочий погиб, но десятью врагами стало меньше[95].

Для достижения своих пропагандистских целей нацисты использовали самые гнусные средства. Например, с сентября 1942 г. по всей оккупированной фашистами территории широко пропагандировалась так называемая «торжественная встреча населением Мариуполя доблестных солдат фюрера». Подоплека этой пропагандистской шумихи заключалась в следующем. В сентябре 1942 г. по радио в Мариуполе было объявлено, что прибывает эшелон с советской молодежью, возвращающейся после отбытия трудовой повинности в Германии. Полгода ничего не знали о своих детях матери Мариуполя. Одно было ясно: оттуда не возвращаются. И вдруг… Возвращение! В это трудно верилось, но родительское сердце не камень… Тысячи горожан пришли на вокзал с букетами в руках. Когда подошел поезд, люди бросились к вагонам. Тысячеголосый говор заглушил слабый треск неожиданно заработавших кинокамер, но на это никто не обратил внимания. И вот вагоны распахнуты… Они были битком набиты ранеными фашистскими солдатами. Люди, не веря глазам своим, отпрянули назад. Но теперь кинокамеры уже не трещали. Дело было сделано. «Торжественная встреча населением Мариуполя доблестных солдат фюрера» была заснята на пленку, и вскоре грязная пачкотня выползла на экраны кинотеатров оккупированных районов[96].

Однако подобные попытки доказать недоказуемое не принесли фашистам никакого успеха. Слухи об истинной подоплеке подобного рода «торжественных встреч» распространялись среди населения еще быстрее, чем их показ на экранах кинотеатров.

Для фашистских захватчиков были характерны резкие переходы от заигрываний к репрессиям. Например, не добившись уговорами прекращения саботажа со стороны рабочих Гомельского паровозовагоноремонтного завода, фашисты произвели там 7 и 8 февраля 1943 г. массовые аресты. В застенки гестапо было брошено около 200 человек, в том числе вся ночная смена паровозовагоноремонтного цеха. В течение двух недель продолжались истязания. Следователь К. Гартман был поражен мужеством рабочих. Позже, попав в советский плен, он заявил на допросе: «Легче было из камня воду выжать, чем добиться от них признания». 22 февраля 1943 г. гитлеровцы расстреляли всех арестованных. Некоторые рабочие были брошены в ямы живыми. Над могилой еще долго шевелилась пропитанная кровью земля[97].

Совершив это чудовищное злодеяние, оккупанты надеялись, что они навели страх на остальных рабочих, на все население Гомеля. Однако получилось обратное: массовая расправа над рабочими одного из старейших предприятий Белоруссии вызвала гневное возмущение советских людей. Она еще более усилила их жгучую ненависть к захватчикам. На место погибших встали другие патриоты.

В условиях фашистской оккупации становилось радостным событием появление в городах и рабочих поселках листовок, выпускаемых подпольщиками и партизанами. Советские люди нуждались в правдивой информации. Газеты и листовки подпольщиков пользовались большим авторитетом. «Нередки были случаи, — вспоминает один из руководителей подполья в Могилеве, К. Ю. Мэттэ, — когда люди, читая нашу листовку, плакали от радости, ибо они получали хоть маленькую весточку с Советской Родины, к ним обращались свои люди, жившие в таких же условиях, как и они, внушали им надежду, уверенность в победу, призывали к совместной борьбе против общего врага…»[98]

Оккупанты это понимали и поэтому жестоко преследовали не только за распространение, но и за чтение листовок. Так, на Минском пивоваренном заводе однажды было арестовано 12 рабочих, у которых нашли подпольную газету «Звязда». Одному из арестованных, А. А. Попковскому, следователь-эсэсовец сказал: «Ты обвиняешься в том, что подрывал оккупационный режим! Читать и распространять газету, направленную против немецкой власти, равносильно тому, что стрелять в наших солдат. А за это — смерть!»[99]

Гитлеровцы сбились с ног, разыскивая подпольную типографию Минского горкома партии. А «Звязда» набиралась в типографии Дома печати, где издавались фашистские газеты и журналы. Оригиналы материалов передавались наборщикам М. Свиридову и Б. Пупко. Они набирали «Звязду» буквально на глазах у оккупантов. Набирая по нескольку строк, по абзацу, Свиридов и Пупко обматывали эти строки шпагатом и сбрасывали в мусорное ведро уборщицы Б. Б. Гофман. Из типографии набор выносили или в мусорном ведре, или в молочном бидоне и доставляли на конспиративную квартиру В. Сайчика. Потом он попадал к печатникам М. П. и М. М. Вороновым. Сверстав газету по макету, составленному редактором В. С. Омельянюком, отец и сын клали набор на металлическую пластину, прокатывали его валиком с краской, потом накладывали на набор слегка смоченный лист бумаги, покрывали фетром и чистым валиком еще раз его прокатывали. Откатывали, т. е. печатали, одну полосу, давали ей высохнуть, затем таким же образом печатали другую полосу. И так 2 тыс. экземпляров[100].

Большое воздействие на оставшихся на оккупированной территории рабочих оказывали листовки с сообщениями о трудовых подвигах их земляков, эвакуированных в советский тыл. Так, на харьковских рабочих огромное впечатление произвело содержание листовки, выпущенной 1 мая 1942 г. Харьковским обкомом партии и исполкомом областного Совета, в которой говорилось: «С удесятеренной энергией трудятся работники эвакуированных из Харькова предприятий — ХТЗ, ХЭМЗа, „Серпа и молота“, станкостроительного, давая фронту все больше и больше прекрасных танков, снарядов… выковывая острое оружие для воинов Красной Армии»[101].

Рабочие-подпольщики принимали активное участие в политической агитации среди населения. Систематически выпуском и распространением листовок занимались молодые рабочие Криворожского металлургического завода А. П. Желтуха, Н. М. Решетняк, А. Е. Романова, Н. И. Ходич, А. Г. Щербак. Рабочие Амур-Нижнеднепровского вагоноремонтного завода И. А. Гавриленко, И. П. Иванов, П. А. Соколов и В. Н. Сухотеплый с сентября 1941 по декабрь 1942 г. выпустили и распространили среди населения, рабочих предприятия до 3 тыс. экземпляров листовок, сводок Совинформбюро и воззваний[102].

Многие рабочие Минской типографии им. И. В. Сталина были связаны с подпольщиками и партизанами, снабжали их бумагой, шрифтом, краской. Обеспечивали подпольщиков шрифтом и рабочие других типографий Минска. Типографские рабочие-подпольщики Радомышля Житомирской области с февраля 1942 по май 1943 г. выпустили в фашистской типографии 25 различных листовок тиражом 18 тыс. экземпляров. Один из руководителей партийного подполья Гомеля, Т. С. Бородин, с помощью надежных типографских рабочих организовал печатание листовок в немецкой типографии. В типографии Великих Лук печатанием листовок занимались наборщица А. Гусева, печатники Р. Богданов, Е. Колпаков, корректор Н. Нечаева и др.[103]

В Киеве крупная подпольная организация железнодорожников во главе с В. М. Запорожцем и Р. И. Синегубовым ежедневно выпускала около 100 экземпляров листовок и сводок Совинформбюро. Слесарь электростанции на Орловском узле Н. К. Некрасов каждое утро приносил на работу пачку листовок со свежей информацией из Москвы. Они быстро расходились среди рабочих. В Черкесске Ставропольского края мастер по ремонту пишущих машинок Н. Ростокин за месяц своей «помощи» гитлеровцам по немецким же пропускам вынес из их штабов и канцелярий 14 машинок, на которых потом подпольщики печатали листовки. В Харькове комсомольцы-подпольщики завода им. Коминтерна изготовили трафарет с текстом «Бей немецких оккупантов!» и с его помощью писали лозунги на зданиях и заборах. В клубе Зуевской ГРЭС (Донбасс) подпольщикам трижды удалось вместо гитлеровских боевиков показать советский художественный фильм «Яков Свердлов»[104].

Оккупанты сурово карали за слушание московского радио. Но рабочие, чтобы получить правдивые вести о положении на фронтах и в советском тылу, рискуя головой, шли на это. Подпольная группа рабочих минских кирпичных заводов № 1 и № 4 установила радиоприемник в подвале водонапорной башни завода № 1 и постоянно принимала сводки Совинформбюро. Рабочий николаевской «Северной верфи» В. Андреев имел дома радиоприемник и регулярно слушал сводки Совинформбюро, а потом пересказывал их товарищам. Новости эти с быстротой молнии распространялись по цеху, заводу, укрепляя в людях веру в скорое избавление от фашистского ига[105].

В дни революционных праздников подпольщики вывешивали красные флаги, выпускали листовки и воззвания. Все это оказывало на население огромное воздействие. Здесь можно привести такой пример. Молодогвардейцы Краснодона в ночь на 7 ноября 1942 г. вывесили красные флаги на ряде зданий в городе. Какое это произвело впечатление, рассказала жительница Краснодона М. А. Литвинова: «Когда я увидела на школе красный флаг, невольная радость, гордость охватила меня. Разбудила детей и быстро побежала через дорогу к К. А. Мухиной, ее я застала стоящей на подоконнике, слезы ручьями расползались по ее худым щекам. Она сказала: „Мария Алексеевна, ведь это сделано для нас — советских людей. О нас помнят, мы нашими не забыты!“»[106]

В связи с разгромом фашистских войск под Сталинградом оккупанты объявили трехдневный траур и вывесили траурные флаги, в том числе и на Гомельском паровозовагоноремонтном заводе. В первую же ночь траурный флаг на ПВРЗ был сорван, а на его месте водружен красный флаг с надписью «Слава Красной Армии!». По подозрению в уничтожении траурного флага и вывешивании красного флага фашисты арестовали активного подпольщика рабочего М. З. Бетанова. 22 февраля 1943 г. он был расстрелян[107].

Многие рабочие, рискуя жизнью, спасали от надругательства и уничтожения фашистами памятники В. И. Ленину, портреты руководителей партии и правительства, красные знамена. В г. Гуляйполе Запорожской области рабочие промартели «Красный металлист» Г. С. Бодня, Н. И. Самойлов, А. М. Семенюта, П. Ф. Усатенко, Г. Г. Шамрай, Н. В. Шейко спасли от уничтожения и сохранили до прихода Красной Армии бронзовую фигуру В. И. Ленина. В Мелитополе фашисты разрушили памятник В. И. Ленину. Бюст В. И. Ленина отправили на станкостроительный завод, приспособленный к ремонту военной техники, на переплавку. Но рабочие этого завода П. А. Барсов, А. С. Заплесвичко и Г. Д. Лунев укрыли его в надежном месте. В Армавире гитлеровцы сняли с пьедестала бронзовый памятник В. И. Ленину, привезли его на приборостроительный завод и потребовали переплавить. По предложению подпольщика А. И. Лазарева приборостроители спрятали памятник вождю. Старый рабочий Ростовского паровозоремонтного завода Д. И. Овчаров спрятал от фашистов бюст В. И. Ленина, отлитый из чугуна[108].

В горняцком поселке им. Губкина на Белгородщине пожилая работница М. Е. Кострыкина, жена ветерана рудника, весь период оккупации хранила у себя флаг поселкового Совета. С этим флагом губкинцы встретили первый день освобождения, с ним они возрождали рудник и поселок, он реял на митингах, во время демонстраций. В день освобождения г. Голая Пристань Херсонской области, 4 ноября 1943 г., работник причала Я. Д. Куликов принес хранимое с 1941 г. Красное знамя и передал его советским воинам[109].

Благородный поступок совершила группа рабочих-ветеранов завода «Вольта». Когда в августе 1941 г. в Таллин ворвались фашисты, мастер И. Луукен, рабочие А. Мюльбах и Р. Пийльберг надежно спрятали Красное знамя, врученное коллективу «Вольты» за производственные успехи. Три года бережно хранили его вольтовцы. В день освобождения Таллина они достали знамя из тайника и установили его в помещении завкома. Рабочий из Кишинева К. Банковский хранил как дорогую реликвию лозунг, на котором были написаны слова народной благодарности ленинской партии и Советскому правительству от трудящихся Бессарабии[110].

Сбор средств в Фонд Красной Армии проходил не только в партизанских краях и зонах, но и в контролируемых гитлеровцами городах и рабочих поселках. Это была убедительная демонстрация решимости и стойкости рабочего класса в борьбе с оккупантами. Весной 1942 г. в г. Чистяково Сталинской области члены подпольной группы П. П. Губиной с шахты № 1 «Красная звезда» провели среди рабочих города подписку на второй Государственный заем обороны. Собранные 27 тыс. руб. были перенесены через линию фронта и вручены командованию Красной Армии[111].

Замечательным патриотическим делом подпольщиков Гомельского паровозовагоноремонтного завода был сбор средств в Фонд обороны осенью 1942 г., когда Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои под Сталинградом. Десятки тысяч рублей и облигаций собрали гомельские рабочие и передали партизанам, а оттуда через линию фронта их переправили в Москву. «Мы знали, что нам грозит в случае, если фашисты узнают о сборе средств в Фонд обороны, — рассказывал впоследствии старейший рабочий завода А. Ф. Пашковский, — но желание помочь Родине, поделиться самым последним в трудный для нее час было сильнее всякого страха. Ведь мы же были советские люди!»[112]

Все потуги фашистских оккупантов привлечь советских рабочих на свою сторону не имели никакого успеха. Даже рабочие, организационно не связанные с подпольем, в массовом порядке изыскивали малейшую возможность, чтобы нанести вред врагу. Основной формой их борьбы стал саботаж мероприятий оккупантов по использованию захваченных ими советских предприятий. Уже в октябре 1941 г. начальник диверсионной службы вермахта на южном участке советско-германского фронта Т. Оберлендер доносил в Берлин: «Гораздо большей опасностью, чем активное сопротивление партизан, здесь является пассивное сопротивление — трудовой саботаж, в преодолении которого мы имеем еще меньшие шансы на успех»[113].

В данном случае уместно привести слова одного из руководителей кубинской революции — Э. (Че) Гевары: «Саботаж — неоценимое оружие в руках народов, ведущих партизанскую борьбу». Для советских рабочих, загнанных захватчиками на предприятия, саботаж зачастую был единственной реальной формой борьбы с врагом и на практике приносил немалый эффект. «Было какое-то скрытое массовое противодействие оккупантам. Мы их ненавидели всем сердцем и душой и выражали эту ненависть по-своему, по-рабочему» — так охарактеризовал истоки массового саботажа механик Малинской бумажной фабрики (Житомирская обл.) В. Я. Якименко, работавший на этом предприятии во время оккупации[114].

В Краснодаре в августе 1942 г. на восстановление теплоэлектроцентрали, взорванной отступавшими советскими войсками, оккупанты согнали более 100 человек. Вскоре здесь установился такой режим «работы»: как только фашистский надсмотрщик отлучался, руководитель подпольной группы инженер Покатилов, которого гитлеровцы назначили директором ТЭЦ, давал команду «Закуривай!», и работа прекращалась (часто на несколько часов подряд). В присутствии же охранника рабочие проявляли «активность»: бесцельно стучали молотками по кускам железа, производя побольше шума, переносили с места на место кирпичи, другие материалы и т. п. Естественно, при такой «работе» восстановление столь нужного оккупантам объекта продвигалось крайне медленно.

В данном случае все рабочие сознавали, что своими действиями совершают экономическую диверсию против врага, и активно участвовали в этом рискованном деле. Все, кроме одного… Когда Покатилов давал команду «Закуривай!», только один рабочий продолжал стучать своим молотком, причем не бесцельно. Его поведение возмутило всех рабочих. Они пробовали его уговаривать, стыдить, а молодежь как-то даже пригрозила ему расправой — он отмалчивался. Покатилов однажды поговорил с ним, намекнув, что нельзя так добросовестно работать на врага, что это фактически предательство. Последний изложил Покатилову свою «жизненную теорию»: я — рабочий, а рабочему человеку положено работать при любых обстоятельствах, при любой власти; при немцах же тем более надо хорошо работать, ибо в противном случае это пахнет виселицей. После этого все рабочие перестали с ним здороваться, при встречах брезгливо отворачивались, не разговаривали, словно его и не было. А он молчал и продолжал работать[115].

Приведенный пример наглядно раскрывает психологическую атмосферу, микроклимат, царившие среди советских рабочих на предприятиях в захваченных фашистами районах СССР. Абсолютное большинство рабочих стремилось использовать малейшую возможность, чтобы нанести ущерб врагу. Отщепенцы, добросовестно работавшие на захватчиков, составляли ничтожное меньшинство (на восстановлении ТЭЦ в Краснодаре менее 1 % — один человек из более 100).

Те немногие рабочие, которые встали на путь предательства, были, как правило, выходцами из бывших эксплуататорских классов. После экспроприации Советской властью их частной собственности часть бывших дореволюционных владельцев предприятий, нэпманов, кулаков и т. п. была вынуждена пойти работать на заводы, фабрики, шахты, рудники и другие предприятия, став, таким образом, по своему социальному статусу рабочими. Рабочие из «бывших» составляли совершенно ничтожную долю в составе советского рабочего класса. В многотысячных трудовых коллективах если и были такие, то обычно считанные единицы. Немало рабочих из «бывших» под влиянием идейно-политической работы Коммунистической партии, воспитательной работы в трудовых коллективах, романтики социалистического созидания в годы предвоенных пятилеток порвали со своим прошлым и во время войны зарекомендовали себя истинными патриотами.

Однако часть рабочих из «бывших» не изжили «обид», ждали удобного случая для мести и пошли в услужение к захватчикам. Фашисты охотно назначали их бригадирами, мастерами и т. д. На предприятиях в оккупированных районах единицы «бывших» и морально сломленных людей не могли в силу объективных условий стать для гитлеровцев опорой в рабочей среде, потому что рабочий класс ненавидел оккупантов и их прихвостней, не признавал их власть, противодействовал всему, что они требовали. Ликвидация фашистских приспешников (они мешали осуществлению массового скрытого саботажа) была в числе главных задач заводских подпольных организаций и групп. Однако оккупационные власти всячески оберегали этих отщепенцев от террора со стороны местного населения. Бывали случаи, когда за убийство «прилежного» рабочего гитлеровцы устраивали кровавую расправу над членами трудовых коллективов. Об этом, например, свидетельствуют трагические события на Мариупольском металлургическом заводе им. Ильича.

Здесь в ночь на 7 марта 1942 г. на подземном полигоне, где до оккупации испытывали крепость брони, нашли повешенного предателя — токаря инструментального цеха Язвинского. В прошлом меньшевик, он с приходом фашистов добросовестно работал на них. Рядом с трупом Язвинского на стене была сделана надпись: «Каждого, кто будет служить немцам, ждет такая же участь. Партизаны». Рано утром, как только стало известно о том, что повешен Язвинский, на завод прибыл начальник СД Прибе. По его приказу из каждого цеха отобрали по трое-четверо наиболее активных (по довоенному времени) работников, всего 44 человека. Их собрали в листопрокатном цехе, повели под усиленной охраной на базарную площадь и публично расстреляли. Так погибли 43 человека; случайно уцелела лишь М. И. Берент, член партии с 1925 г. Особоуполномоченный немецко-фашистского командования на заводе Винклер в тот же день издал приказ о том, что впредь за убийство каждого добросовестно работающего, как и за убийство немецкого солдата, будут расстреливаться 100 человек[116].

Уклонение от работы было повсеместным явлением. Герой Советского Союза подпольщик Т. Ф. Новак вспоминал: «На ровенских городских предприятиях едва теплилась жизнь. Почти полностью прекратилась работа на мебельной фабрике, на „Металлисте“, на кафельном заводе, на деревообрабатывающей фабрике, на складе лесоматериалов. Несмотря на угрозы репрессий, рабочие не выходили в цеха, разбегались: одни спешили в села, другие — в лес, к партизанам». В секретном отчете хозяйственного штаба «Ост» за 1943 г. указывалось: «Местные рабочие зачастую не выходят на работу, и трудно установить, то ли они сбежали к партизанам, то ли сменили место жительства»[117].

Те рабочие, которые не смогли уклониться от работы, непосредственно на предприятиях использовали самые различные формы саботажа. Рабочий краснодонской шахты № 1 «Сорокино» А. Г. Приходько рассказывал: «Под силой оружия мы шли на работу в шахту, там мы больше сидели да курили, а, чтобы немцы думали, что мы работаем, мы больше нажимали на сигнал, дающий знать, что мы добываем уголь». И так было повсюду. «Придя на место своей работы в 8.30 утра и повесив на доску марки, — рассказывал слесарь завода „Запорожсталь“ А. А. Сыроватка, — мы затем уходили подальше от своего цеха. Под видом сбора деталей залезали в подвал и сидели там до завтрака. После завтрака шли в цех и, если там не было немецких жандармов или полицаев, сидели и опять ничего не делали. Как только появлялся жандарм, полицай или немецкий начальник, о появлении которых нас предупреждали выставленные наблюдатели, все принимались что-то делать: одни бьют молотками по железу, чтобы сделать побольше шума; другие делают вид, что вытирают станок; третьи ломиком долбают. В общем, делали так, чтобы день прошел с таким расчетом, чтобы ничего или, во всяком случае, как можно меньше сделать для немцев»[118].

Даже самые незначительные акты саботажа со стороны советских рабочих приобретали особый смысл в силу своей массовости, широты охвата, многократности повторения. Саботаж рабочих буквально парализовывал всю хозяйственную жизнь захватчиков. Начальник полиции безопасности и СД Киева в своем докладе командующему полицией безопасности и СД Украины бригаденфюреру СС Томасу о положении дел в генеральном округе Киев за июнь 1942 г. писал: «К объектам, находившимся под особой угрозой саботажа, относится в здешней области железная дорога, главным образом с ее ремонтными заводами и мастерскими в Киеве и Дарнице и железнодорожными линиями. Так, в последнее время неоднократно было взорвано минами и прервано движение на железнодорожной линии у станции Бровары. В ремонтных мастерских в Киеве и Дарнице продолжительное время наблюдаются случаи повреждений, которые первоначально приписывались неопытности и недостаточной квалификации украинских рабочих. Теперь по формам этих явлений можно предположить планомерный саботаж».

Далее в докладе подробно излагаются способы и методы саботажа советских рабочих: повреждение воздушных насосов, находившихся под парами паровозов; поломка винтовых болтов, водяных и паровых кранов; засорение паклей паровозных питательных насосов и паровых цилиндров; повреждение арматуры; хищение небольших, но, безусловно, необходимых частей и т. д. «Поведение рабочих в обеих мастерских вполне согласуется с указаниями московского радио, — признавал начальник киевской полиции безопасности и СД. — Производительность даже тех рабочих, которые являются на работу, во многих случаях ничтожна и неудовлетворительна»[119]. Красноречивое признание влияния Коммунистической партии на ход борьбы рабочих за срыв планов фашистских оккупантов!

Из-за массового противодействия рабочего класса попыткам фашистов использовать в своих целях захваченную советскую промышленность индустриальная жизнь на оккупированной территории едва-едва теплилась. Из оккупированных районов СССР фашистская Германия получила лишь ¹/₇ того, что было получено от порабощенной Франции, несмотря на то, что ресурсы в захваченных врагом районах СССР были значительно больше и разнообразнее, а методы фашистской эксплуатации — более хищными, жестокими и беспощадными[120].

Гитлеровцы так и не смогли понять, почему советский рабочий класс — класс-созидатель — при их господстве, словно по мановению волшебной палочки, превратился сразу в класс-антисозидатель. Исходя из ошибочных посылок о якобы аполитичности основной массы рабочих, они, естественно, даже не могли предположить, что смена политического режима (в данном случае Советской власти фашистским оккупационным режимом) так диаметрально изменит образ действий не какой-нибудь группы людей, а ни много ни мало целого класса общества.

С массовым саботажем целого класса общества фашистские оккупанты столкнулись впервые, не имея опыта борьбы с ним. В любой из завоеванных ими стран Западной Европы рабочие в массе своей продолжали так же трудиться на своих рабочих местах, как и до завоевания. То же они ожидали встретить и в СССР. Натолкнувшись со стороны советских рабочих на массовый саботаж, направлявшийся и руководимый партийным подпольем, боевыми подпольными организациями, а также партизанскими формированиями, фашистские захватчики нередко проявляли полную беспомощность. Долгое время они объясняли провал своих попыток наладить производство на захваченных советских предприятиях «неопытностью рабочих», их «недостаточной квалификацией» и т. п. Через девять месяцев после оккупации Киева начальник полиции безопасности и СД города только в форме предположения решается назвать поведение рабочих «планомерным саботажем».

Вопрос о мотивах такого образа действий советского рабочего класса на оккупированной фашистами территории является важным и принципиальным. Буржуазные историки стараются доказать, что рабочие якобы боролись только за улучшение своего положения, главным образом материального, а также против «крайностей» оккупационного режима. Одним из наиболее последовательных проводников этой «концепции» является Д. Армстронг. Смысл утверждений Д. Армстронга сводится к тому, что если бы оккупанты хорошо кормили советских рабочих, не применяли бы политику террора и репрессий, то тогда фашистские захватчики и советские рабочие вполне бы могли найти общий язык. Э. Гессе среди факторов, побуждавших советских людей подняться на борьбу с захватчиками, неизменно выдвигает на первый план «германскую оккупационную политику»[121].

Реакционные буржуазные историки «упрекают» Гитлера и его подручных в том, что они якобы пренебрегли «классическими» приемами завоевателей в закабалении населения порабощенных стран, в том числе и таким из них, как метод «кнута и пряника». Подобный подход, по мнению некоторых буржуазных историков, создал бы фашистским захватчикам опору среди советского населения. Подобная критика, по сути дела, представляет собой рекомендации империалистическим агрессорам на будущее. Но какие бы цели ни преследовали буржуазные историки, они в данном случае (как и во многих других) вступают в явное противоречие с фактами.

А факты говорят о том, что гитлеровцы отнюдь не пренебрегали испытанными приемами покорения народов завоеванных стран. Фашисты тщательно скрывали свои истинные замыслы в отношении Советского Союза и его народов. После провала «блицкрига» и особенно после Сталинградской битвы в речах и выступлениях в печати предписывалось не называть «восточные народы» «животными», «варварами» и т. д.; не публиковать «теоретических исследований» о германизации «восточных территорий», о «сокращении», онемечивании и выселении народов, живущих на этих территориях; не вести пропаганду о расчленении Советского Союза[122].

Гитлеровская пропаганда на все лады твердила о том, что война ведется во имя «освобождения» народов СССР от большевизма, что тем, кто поддерживает оккупантов в осуществлении этой «миссии», предоставляются разного рода льготы и привилегии. «Нужно постоянно подчеркивать то, что Германия является только врагом большевизма, но ни в какой мере — врагом советских рабочих…»[123] — говорилось в директиве главнокомандующего сухопутными силами фашистской Германии от 6 октября 1941 г.

И оккупанты не ограничивались только посулами. Они наделяли предателей земельными участками, скотом, освобождали от ряда налогов и т. д. В частности, те немногие рабочие, которые вставали на путь предательства, в материальном отношении были обеспечены намного лучше, чем подавляющая масса рабочих. Захватчики полагали, что, восстанавливая частнособственнические отношения, они привлекут на свою сторону значительную часть населения, и поэтому всячески поощряли создание мелких частных предприятий. Но предателей и любителей частнособственнических порядков нашлось слишком мало. Советские люди с презрением отворачивались от подобных затей оккупантов.

Конечно, политика «пряника» в отношении населения оккупированной территории СССР имела свои границы, определяемые целями агрессии. Целью же фашистских захватчиков было лишить советских людей свободы, ликвидировать их политические и социальные завоевания, превратить их земли в свои владения, уничтожить значительную часть местного населения, а оставшихся онемечить и превратить в бесправных рабов «арийских Господ». Поэтому оккупационная политика фашистских агрессоров на захваченной ими советской земле была именно такой, какой она и могла быть, — режимом массового кровавого террора.

Тем не менее у рабочих был «шанс» улучшить свое бедственное материальное положение и застраховаться от «крайностей» оккупационного режима — прекратить всякую борьбу с оккупантами и активно сотрудничать с ними в «строительстве новой Европы», т. е. встать на путь предательства. То, что абсолютное большинство оказавшихся в тылу врага советских рабочих сознательно не использовало этого «шанса», — несомненное свидетельство их высокой политической зрелости, беззаветной верности социалистической Отчизне.

Почти все буржуазные авторы сознательно умалчивают о применявшейся фашистскими оккупантами политике заигрываний с советским населением, чтобы тем самым утаить и факт ее краха. Как уже было показано, советскому населению достаточно было проявить «добрую волю» и активно сотрудничать с гитлеровцами, чтобы обе проблемы (материальное положение и «крайности» режима) решить без всякой борьбы. Но у современной буржуазной историографии цель одна — доказать, что основная масса советского рабочего класса аполитична. С этой целью замалчивается и политика «пряника» в отношении советского населения, ибо в противном случае пришлось бы признать, что ни бедственное материальное положение, ни «крайности» оккупационного режима не являются основным мотивом сопротивления советских людей. А буржуазная историография готова признать какие угодно мотивы (голод, террор и т. д.), лишь бы они не были политическими.

Для того чтобы представить истинные побудительные мотивы сопротивления советских рабочих на оккупированной фашистами территории, рассмотрим обстоятельства, при которых в литейном цехе Таганрогского металлургического завода сложилась подпольная группа беспартийных рабочих в составе литейщика М. И. Мозгового, шишельника Галицкого, вагранщика В. Торского и формовщика Н. Е. Ионникова. В один из обеденных перерывов в ноябре 1941 г. М. И. Мозговой рассказал товарищам, что производимые ими печки «буржуйки» идут не населению, как об этом объявили оккупанты, а в немецкие окопы для обогрева вражеских солдат. Рабочие сразу же высказали ряд предложений по срыву производства печек. В конечном счете было принято предложение Галицкого: отливать печки так, чтобы в отливках образовывались газовые раковины и пустоты. Каждый член группы решил ввести новую «технологию». Фашисты вскоре почувствовали неладное. В цехе появились надсмотрщики, но они не знали литейного дела и докопаться до причин сплошного брака не могли[124].

На этом примере ясно видно, что мотивы, побудившие беспартийных рабочих литейного цеха Таганрогского металлургического завода встать на путь активной борьбы с врагом, совсем иного рода, чем те, которые старается приписать советским рабочим буржуазная историография. Рабочими владело одно стремление — оказать в сложившихся условиях посильную помощь Родине. При этом они выбрали наиболее оптимальный в той конкретной обстановке вариант срыва производства продукции для нужд фашистской армии — выпускать сплошной брак, выявить который нелегко даже высококвалифицированному специалисту литейного производства, и шли на это, рискуя не только последним скудным пайком, но и жизнью.

В западногерманской буржуазной историографии проводится мысль, что советские люди, в том числе рабочие, были якобы терпимо настроены к фашистскому оккупационному режиму, но советское руководство будто бы «принуждало» их бороться против оккупантов[125]. Инициативный характер образования подпольной группы беспартийных рабочих в литейном цехе Таганрогского металлургического завода опровергает это надуманное утверждение. Если что и «принуждало» рабочих стать на путь активной борьбы с захватчиками, так это их совесть, их гражданский долг перед Родиной, желание внести свой вклад в конечную победу над врагом.

За годы Советской власти развитие рабочего класса нашей страны привело к тому, что накануне войны он представлял собой уникальное явление в мировой социальной практике — класс-коллективист. Поэтому, находясь в исключительно сложных условиях оккупированных городов, советские рабочие в силу свойственной им коллективистской психологии не отделяли себя от той борьбы, которую вела вся страна с сильным и жестоким врагом, и осознавали себя бойцами, обязанными любыми способами наносить ущерб фашистским захватчикам.

Преданность социалистической Отчизне, верность делу Великого Октября, Коммунистической партии — вот главные побудительные мотивы борьбы советских рабочих на оккупированной фашистами территории. Эта борьба, таким образом, носила прежде всего политический характер, чего не могут или не хотят понять Д. Армстронг и ему подобные.

Поведение советского рабочего класса в условиях фашистской оккупации еще раз подтвердило слова В. И. Ленина: «Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают… то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда»[126].

Участие советских рабочих в срыве мероприятий фашистов на оккупированной ими территории носило поистине массовый характер, когда, выражаясь словами В. И. Ленина, трудно провести грань «между числящимися в рядах воюющих и нечислящимися»[127]. Тот факт, что несколько миллионов советских рабочих, оказавшихся на оккупированной территории, активно участвовали в борьбе с фашистскими захватчиками, — одно из ярчайших проявлений их высокой политической сознательности и организованности, стремления откликнуться на призыв Коммунистической партии о развертывании всенародной борьбы в тылу врага.