Велесов Ключ. Сакральные коды русских сказок

I. Восстань, пророк!

Помните сказку о старичке в сером армянке, в одиночку штурмующем небо? Всё началось с того, что бобовое зёрнышко случайно скатилось в темноту подполья и пустило глубокие корни в богатейшем чернозёме.

Так плодородное поле нашего подсознания долгое время отдыхает «под чёрным паром», пока мы сами не приступим к сознательной работе или Добрый Случай не разбудит «бобовое зёрнышко», дремлющее в нём.

В сказочных кодах «горох и бобы» непостижимым образом связаны с «Царством», и это «Царство» явно не от мира сего. Вспомним наивную сказку «Принцесса на горошине», описывающую ритуалы женской инициации, или мифического «Царя-Гороха». Не из тех ли времён прикатился к нам «королевский боб» вместе с обычаем запекать в Богоявленский пирог зёрнышко фасоли или горошину. Кому подаётся заветный кусок, тот весь год будет «королём».

Бобовое зёрнышко предрекает царство и Иванушке-Дурачку из сказки «Конёк-Горбунок»: отправляя его в ночной дозор, отец обещает дать гороха и бобов.

«В загадках, а значит, и в коллективном бессознательном (часто именно на нём построен феномен угадывания) рассыпанный горох сравнивается с частыми звёздами, а значит, с мирами эмпирическими, коих превеликое множество. Видимо, бобовый стебель и вправду дарует царство…»[12]

Боб — один из волховских шифров, и довольно древний, если судить по его всепроникающему влиянию в мировом фольклоре.

Вернемся же к нашему бобовому зернышку… Любое зерно есть образ спящих сил и безграничных возможностей: во всяком зерне дремлет Бог… — говорили в древности. Прорастание духовного зерна, изначально заложенного в человеческом существе, называют инициацией, или посвящением.

«Аще зерно не умрёт, то будет одно, а ежели умрёт, то принесёт много плода…» — эта аксиома жертвенности имеет прямое отношение к нашей теме.

Рост зерна несёт разложение и гибель его прежних оболочек, поэтому в галерею инициатических символов включены все алхимические детали нигредо (работы в чёрном) — ворон, могильный заступ и человеческий череп.

О том, что образы духовной алхимии были не чужды и нашим славянским пращурам, прямо указывает сказка о девушке Василисе, ушедшей искать потерянный свет. Три всадника: чёрный, красный и белый становятся вестниками её близкого посвящения — обучения у Бабы-Яги.

Сказка катит чередом, час за часом день за днём, и вскоре юному бобовому ростку становится тесно среди подгнившего старья и черепков, он приподнимает половицу и тянется к свету тонким полупрозрачным стеблем. Старичок (наше взбудораженное эго) вынужден принять решение: как быть? Нужна ли ему эта новая, неудобная реальность, грубо ломающая привычный порядок вещей?

«Человек — это то, что нужно преодолеть», — говорил жестокий философ Ницше, и посвящение, иначе — инициация — это преодоление и даже смерть естественного человека, «игрушки хаотичных стремлений и разрушительных страстей». На первых порах эти изменения носят обратимый характер, так, «для всякого земноводного ещё возможен путь обратно — в океан сна».

Мы можем жить как прежде, не замечая этой рвущейся к свету новизны или попробовать сломать едва народившийся стебелёк.

Однако наш сказочный Старичок готов к встрече с чудом! Духовной жаждою томим, он хватает топор и решительно рубит пол в собственном доме. Стихотворение Пушкина «Пророк» полностью посвящено этой ступени: так, некий Дух, принявший на себя роль мэтра инициации, рассекает грудь будущего пророка огненным мечом и меняет его внутреннее и духовное устройство по своему — Божественному плану.

В духовной алхимии эту стадию духовной работы называли рубедо — время окровавленных одежд и решительного хирургического вмешательства во внутренний мир адепта.

Наш Старичок крошит ещё вполне крепкие половицы, чтобы выпустить наружу то, что властно взывает к жизни! Отныне из открытого «подполья» будет сильно сквозить, но ради обретения туманных высот мы зачастую жертвуем теплом своего насиженного гнёздышка и устоявшимся образом мыслей.

Ободрённый росток последовательно взламывает все преграды на своём пути и со временем вовсе сносит крышу с ветхой лачуги. Этот травматический рывок сравним разве что с муками рождения или с выходом в открытый космос. Из теменного отверстия внутрь нашей «избушки» низвергаются потоки света и решительно выжигают последние следы тления, свежий ветер выметает щепки, а наша инициатическая пуповина получает новый приток сил.

Но вот космическая вертикаль настолько окрепла, что мы можем совершить то, о чём прежде и мечтать не смели. Обхватив её руками и ногами, мы упорно преодолеваем силы земного притяжения и вместе со Старичком взбираемся прямиком на седьмое небо.

Всё живое обязано восходить! Повинуясь этому закону, прорастают зёрна и раскрываются цветы, и Мир сбрасывает кожу под розгами истории, а человек поднимает голову и смотрит в небо.

Медленное, но неуклонное движение сказочного героя символизирует подъём проснувшейся силы по гибкому стеблю — позвоночнику. На эту первичную ось нанизаны семь небес нашего духа — это уровни волховской и шаманской инициации, единой во всех уголках земли.

Семь одёжек и все без застёжек...? — лукаво вопрошает народная загадка. Отгадка проста — капуста, но не простая, а та самая в которой находят детей. В свете нашей расшифровки листы и кочерыжка — это лепестки наших тонких тел, нанизанные на мировую вертикаль; именно к ним в первую очередь прикрепляется духовный зародыш.

Сказочный Старичок не спеша проходит сквозь разноцветные слои и достигает седьмого неба. Это стадия белых одежд, точнее, безупречной белизны облаков; стадия альбедо. Высокая цель достигнута, искатель получает волшебные дары: Золотую Меленку, творящую сущее из пустоты, и Петушка — бдительного внутреннего стражника и защитника, символ проснувшихся солнечных сил.

Сказка Пушкина о Золотом Петушке начинается с обретения такого помощника. Но есть и разница: Золотой Петушок в сказке Пушкина — символ «чёрной инициации» — ложного, купленного посвящения. Потому и конец царя Салтана весьма символичен: так алчный Маг, обуреваемый земными желаниями, бывает свержен с Колесницы Силы и уничтожен взбунтовавшимися духами, призванными служить ему. Салтан не сумел переплавить свинец земных страстей в сияющее Золото Духа, и его духовная алхимия окончилась крахом.

Эти предварительные рассуждения об инициации подводят нас к важному пониманию: настоящий человек — человек духовный — не может возникнуть в результате естественного процесса: бурной и динамичной борьбы за выживание или неторопливой и гармоничной жизни на лоне природы. Некогда он был «создан» по священному образу, и является звеном в «Златой Цепи» восхождения. Об этом говорит и философская аксиома древних: животные родственны человеку, а человек сродни Богам.

Мы убедились, что чародейная русская сказка все ещё хранит следы этой великой традиции, в этом уверены и многие авторитетные исследователи:

«Французский эзотерик Рене Генон и русский фольклорист Владимир Пропп независимо друг от друга пришли к выводу, что суть индоевропейской волшебной сказки сводится к описанию инициатического процесса и мистерии посвящения. И в ней, пусть в замутнённом и огрублённом виде, запечатлены древнейшие обряды, с помощью которых человек может достичь “высших состояний”, преодолеть свою греховную двойственность и отъединённость от животворящего источника “небесных вод”. В сравнении с этим все “паранормальные” способности кажутся сущим вздором, детской забавой» — пишет Ю. Стефанов.

II. Перунов топорок

Народная традиция говорит нам о максимально ранней инициации. Уже первый час и даже первая минута жизни новорождённого несли на себе печать магического посвящения. Это были воистину крепи земные; мальчику пуповину перерезали на мече, стреле или топоре, девочке — на веретене. Обряд правили бавушки-повитухи, однако до трёх лет ребёнок условно не имел пола и даже имени и назывался Чадо, Дитё или Живулечка, иначе —Живая Вода. Пуповину закапывали под порогом, чтобы упрочить связь человека с родным домом и Матерью-Сырой-Землёй.

Обрезание пуповины — это ритуал разрушения связи с предыдущим миром, сопоставимый с обрыванием нити жизни. Среди атрибутов славянской Богини Макоши есть не только пряжа и веретено жизни, но и остро заточенный серп, символизирующий внезапное прерывание любой длительности.

В глубокой древности для обрубания пуповины использовали обрядовый топорик. Он известен, как дротик Амазонок, Лабрис или Перунов топорок. Подобно каменным топорикам неолита, он имел два лезвия и обозначал двойственность Великой Богини — грозной и милостивой, Старухи и Девы, Жизни и Смерти. Их «зеркальная» форма напоминала восьмёрку или крылья бабочки — символ бесконечности и преображения.

Ритуальные двойные топорики использовались и при погребении для подрезания сухожилий у покойника и обрубания последних земных тяжей. До нашею времени сохранился семейный обряд, его название: «перерезать путы». Едва малыш начинает ходить, бабушка или тётка-большуха делает ножом крестообразный надрез на полу между ножками ребёнка. Предполагается, что ноги всякого новорождённого спутаны, точнее, связаны во время проведения похоронного обряда, который он прошёл в конце прошлой жизни.

«Во подоле Макоши Mip рождается, Во подоле Макоши схороняется…», — поётся в старинной поморской песне-руне.

Во имя этой идеи и славянская колыбель, и домовина одинаково украшались восьмиконечными звёздами или цветами — знаками Макоши и изготавливались из одного материала — сосны или липы; в обоих случаях соблюдался одинаковый угол наклона досок.

Инициации, проведённые в бессознательном возрасте, иногда называют «виртуальными», пример тому — таинство христианского крещения в раннем младенчестве, но сила ритуала не зависит от возраста посвящаемого.

В семь лет, одновременно со сменой молочных зубов приходило время первых настоящих испытаний. Зубы — как естественные кристаллы, поддерживающие связь с минеральным миром. Их жертвовали Матери-Земле как семена будущих воплощений. Позднее зубы стали дарить Мышке: «Мышка, Мышка, возьми зуб молочный, отдай костяной!».

Мышка появилась рядом с человеком больше пяти тысячелетий назад, когда коренное население Европы перешло к подсечному земледелию. Забавно, но наши пращуры не сразу нашли отличие между мышыо и белкой и довольно долго обозначали их одним словом — мысь. В более древних (эталонных) вариантах славянских сказок мышке предшествует змея. Возможно, что и традиционный заговор мог быть обращён к Змею-Первопредку — всемогущему Ящеру, властелину Подземного царства.

Белые камешки на лесной тропе в сказке «Мальчик-с-Пальчик» говорят о первом периоде возрастной инициации. Согласно сюжету сказки, Мальчик-с-Пальчик заменил камешки-зубы на хлебные крошки. Этим он нарушил древний порядок и, как следствие, не нашёл дорогу домой.

Песня о девке-семилетке и большинство русских сказок указывают на возраст первой инициации достаточно точно. Именно в это время девочка — героиня сказки — остаётся сиротой. Нетрудно догадаться, что это «ритуальное сиротство». Слишком добрая и любящая мать должна умереть, хотя бы на время.

Первый этап испытаний выглядел как увод детей в лес, где они оставались на ночь среди опасностей, без пищи и огня. Чтобы выжить, они должны проявить сообразительность и ловкость, решить непривычные задачи, проявить почтение к старшим и необходимые трудовые навыки. Во времена лесной религии такие испытания проводились в отдельно стоящем лесном доме под руководством опытных старейшин. Этот лесной терем мог иметь вид птицы или тотемного зверя; при встрече с ним посвящаемый как бы «проглатывался». Он исчезал из внешнего мира и некоторое время пребывал внутри у зверя-покровителя. Этот мотив лёг в основу множества сказок: «Три медведя», «Красная шапочка» «Мальчик-с-пальчик»…

В сказках наиболее достойные участники испытаний благополучно возвращались к родителям, а вот ленивых и непочтительных ожидала жестокая кара. Дальнейшие инициации проводились отдельно для юношей и девушек. Языческий период истории — время кристаллизации и наиболее полной реализации этих фундаментальных человеческих типов. В условиях жестокого и героического языческого мира сложились образцы безупречного мужества: благородный воитель, витязь и воин-защитник, мудрый старец-аскет и духовный вождь — отец народа.

Сказки, предания и языческие мифы донесли до нас и лики идеальной женственности: жертвенной матери и сестры, искусной волшебницы-берегини и даже воинский тип защитницы родной земли — это дева Могура с чашей бессмертия в руках, ратоборка Василиса Микулишна, Марья-Моревна и Мать-Поляница из сказки «Безручка».

Воистину: вечная женственность влечёт нас ввысь! Участие Женщины в войне придавало священный характер противостоянию. Присутствие в мифологии воинственных Дев — отличительный признак северных, гиперборейских народов. Таковы германские и скандинавские Валькирии, Афина-Беллона у греков, славянские Перуницы — спутницы Бога-Громовика, божественные Вилы, вскормившие своим молоком Царей и Героев, и римская Веста[13], хранительница неугасимого огня и вдохновительница воинских культов.

Примечательно, что Егор Классен причислил к этому воинственному пантеону и Бабу-Ягу, называя её богиней войны у руссов. Известный учёный частично прав: архетипы всегда восходят к божественному первообразу, к высочайшему образцу характера и деяний.

Портрет из сборника биографий Promptuarii Iconum Insigniorum (1553 год)

Пейзаж с храмом весталок (1600 г.)

Руины дома весталок в Риме

III. Аленький цветочек

Важнейший этап девичьих испытаний обозначен падением в тёмный колодец, однако этому предшествовало тайное событие, обозначенное в сказках как «случайная кровь», «аленький цветочек» или «красные башмачки».

В русских сказках девушка, уколов пальчик, пачкала веретёнце кровью. В попытках омыть «веретёнце», юница роняет его в колодец и, понуждаемая злой наставницей, прыгает в его глубину.

Этот мотив по-разному обыгрывается в сказках, иногда он выглядит, как добровольная жертва. В сказке «Снежная Королева» маленькая Герда добровольно дарит свои красные башмачки Духу Реки, и та уносит её одинокую лодку во владения Старой Женщины.

В русской сказке «Аленький цветочек» цвет лепестков служит сигналом для замаскированного сватовства и приводит девушку прямиком к будущему жениху.

На Руси алый цвет растения — редкость. Разве что мак? Алый маковый цвет глубоко символичен: это цвет крови и молодой зари. Мак — цветок Элевсинских мистерий и празднеств Цереры; в силу этого он связан с мирами бессознательного и обрядами Посвящения. Его слабо наркотическое и галлюциногенное действия известны с глубокой древности.

Настойчивые просьбы Настеньки о заветном цветике, краше которого нет на белом свете, по сути, являются интуитивным поиском Вещего Знания, завершающим шагом женской инициации.

Алый (красный) цвет означает и решающую возрастную ступень в жизни девушки — наступление первых месячных. Во многих традиционных культурах женщина в этот период удаляется в добровольное изгнание и проводит несколько дней в особом жилище.

Спуск в сказочный колодец, падение в поддонный мир, одинокая жизнь в лесном дворце или опасное путешествие вниз по реке — память о такой ритуальной изоляции. Но даже вынужденное уединение — прямой путь к сосредоточенной внутренней жизни, к собственной памяти и к опыту предков.

Чтобы победить Природу, нужно проявить полное послушание её законам… Общение с духами Природы, с тотемными животными и лесными отшельниками, добровольная аскеза, и напряжённый труд оставляли неизгладимый след в юной душе.

Находясь вдали от людей, девушка принимала заботы и наставления мудрой матроны, специально избранной для этой цели. Часто для усиления ритуальной отверженности девушки её лицо и одежда пачкались землёй, золой и пеплом. Сказочный цикл, условно названный «Золушка» рассказывает о подобном девичьем испытании.

В европейском сказочном фольклоре следы этой темы оказались старательно подчищены, единственная известная нам сказка Г. Х. Андерсена «Красные башмачки» оказалась переписана набело в христианском духе. Однако хрустальные туфельки Золушки по-прежнему предполагают наличие ещё одной пары — Красных Башмачков!

В инициатическом поле сказки красное, страстное, чересчур земное должно преобразиться в чистейший хрусталь, а девушка-замарашка — обрести королевскую корону — завершённое посвящение. Её преподносит девушке Прекрасный принц — идеальный возлюбленный, но он, скорее, Ангел-Хранитель, чем земной супруг, да и ледяная красота хрусталя не создана для жизни, она — лишь символ некого духовного полюса.

Отметим, что в сказке особая роль уделена дворцовым часам. Они начинают звонить ровно в полночь, когда стрелки сходятся на «северном полюсе» циферблата, и все волшебные превращения Золушки совершаются в полночь, в особый час души и ночи, не значащийся на часах.

В полночной тьме является к Золушке её Крёстная, добрая Фея; в более архаичных вариантах она одета в плащ из мышиных шкурок, а на её голове — коровьи рога. Нет сомнений, что в истоке сказки, волшебная покровительница и вовсе представлена Коровой.

На нашем руническом календаре «полночь года» обозначена руной Инг. Это зимние врата женских Посвящений. Именно там, на дне года, в царстве тьмы и холода Девушку поджидает мудрое существо из Прежнего мира — Древняя Мать, рогатая Вила, сказочная Морозка, фрау Холда или Баба-Яга. Она хранит неугасимый свет в чаше черепа в ожидании той, которая придёт храбро перенять древний огонь.

IV. Маша и медведь

В древнем мире к созданию семьи допускались юноши и девушки, выдержавшие жестокий жизненный экзамен. Даже своё право носить взрослую одежду юношам и девушкам приходилось доказывать и завоёвывать. После успешно пройденных испытаний юноша получал мужские порты, а девушка надевала понёву — разновидность передника. Получив понёву, девушка становилась невестой, и к ней можно было присылать сватов. В дальнейшем вышивка на понёве кратко рассказывала историю жизни женщины, её семейное положение, сколько у неё сыновей-коньков, а сколько дочек-утиц, жив ли её муж, цветёт ли она или пребывает в женской чистоте… Кроме того, передник олицетворял сакральную женскую силу и власть над мужчиной.

В древности через обряд накрывания передником проходили изгои. Его проводила самая старая женщина племени, хранительница памяти Рода. Точно так же в общину принимали чужаков. Это простое действо означало повторные роды, возвращение под Покров Великой Матери.

Церковная обрядность сохранила множество отголосков языческой и даже первобытно-матриархальной инициации. Так, священник накрывает голову кающегося концом епитрахили, символизируя отпущение грехов и приобщение к лону Матери-Церкви.

В сказке Андерсена «Огниво» солдатик сажает собак на Ведьмин передник, но, по всей видимости, не сажает, а накрывает их с головой! В сказках Западной Европы также упоминается магический «Ведьмин» передник. Он усмиряет чудовищ и меняет погоду.

Усмирение Чудовища, борьба с «врождённым хищником» и собственным страхом — самая тайная часть женских испытаний. О нём напоминает обряд античной Тавромахии. Во время этого ритуального действа обнажённые акробатки сражались с разъярённым быком и побеждали его своей ловкостью и бесстрашием.

Кносский дворец: фреска «Игры с быком»

Обнажённая женщина — это женщина во всеоружии, в её сакральной победе над олицетворением тёмной и дикой мужской силы кроется ключ к целому циклу сказок.

Драматический и опасный поединок юной девушки с Разбойниками, Медведем или Зверем Лютым стал сюжетной основой многих сказок и народных баллад.

В западноевропейской антологии это цикл сказок о Женихе-Звере и о Синей Бороде. Наиболее известное переложение этого мотива — баллада В. Жуковского «Светлана» и «Жених» А. Пушкина, написанные на основе русской былички, но с глубокими сказочными корнями. Красивый и богатый жених сватает девушку, но та по случайным приметам узнаёт в нём ночного губителя и смело обличает его при свете дня. В другом случае девушке предстоит поединок с потусторонней силой, принявшей облик возлюбленного друга.

Наша хорошо известная сказка «Маша и Медведь» — память о таком ритуальном испытании женского характера, но наиболее древний вариант, повествующий о женском «ночном посвящении» — это сказка «Медведь-Кровопийца».

Медведь-Кровопийца — олицетворение тёмной, хтонической стороны Волохатого — Лесного Бога, позднее персонифицированного в боге Велесе-Волосе.

«По всей вероятности, Волос — древнейшее из всех славянских божеств, корни представлений о котором восходят к медвежьему культу мустьерских неандертальцев»[14]. По сюжету сказки, лохматый медведь-вампир по очереди испытывает девушек. Он уводит их в тёмную избу, затворяет двери и велит звонить в колокольчик. Известно, что в дикой природе хищник и жертва обмениваются знаками.

Хищник идёт на запах жертвы; так, испуганный, «мокрый» от страха человек вызывает сильнейшую агрессию у собак. В жестоких законах тюремного выживания, сохранивших многие черты древних и даже первобытных инициаций, «испугаться — значит умереть». В этом случае танец хищника и жертвы завершается тем, что жертва признаёт победу «пожирателя» волной дрожи.

Медведь-Кровопийца из русской сказки (возможная персонификация Чернобога) ловит старших сестёр и выпивает их кровь. Звон колокольчика в абсолютной темноте выдаёт их дрожь и сильнейший страх перед Зверем.

Старшие братья и сёстры в сказках олицетворяют собою душевные силы и страсти. Они могут быть как защитниками, так и разрушителями; в любом случае они оттеняют характер главного героя и позволяют ему проявиться.

Из всех троих только Младшая Сестра сохраняет спокойствие и остаётся в живых. В некоторых вариантах ей помогает мудрая и опытная наставница — мышка[15].

Преодолев инстинктивный страх перед «чудищем косматым», девушка обретает нежнейшего друга и покровителя.

V. Жемчужные врата

Сказки о женских посвящениях отчасти дополняют друг друга, но наиболее утончённый смысл этих испытаний запечатлён в сказке «Аленький цветочек». Отметим, что героиня сказки изначально наделена высокой жертвенной любовью и дочерней преданностью. Эти два крыла позволяют ей взлететь и с высоты разглядеть истину. Под маской чудища безобразного Настенька видит благородную и любящую душу. Воистину, мы видим в окружающих нас только то, что есть в нас самих. В этом смысле наши близкие — наше самое верное и неподкупное зеркало — можно, как старшая сестра Настеньки, бесконечно любоваться собою в «зерцале мира», а можно, заглянув в глаза «чудовища», увидеть там свет своей любви и своих надежд!

В сказке есть намёк и на другую инициатическую практику, гораздо более утончённую, чем простая победа над врождённым страхом. Настенька не только преодолевает свой Страх, но и преображает его в Любовь!

Нет ничего страшнее страха и ничего сильнее Любви. Страх скрывается во тьме и оттуда тянет свою липкую паутину, лишая наши чувства подлинной жизни. Просветляя мрачные углы души, любящее сердце становится смелым и зрячим, оно рушит узы злого колдовства, и открывает истину: отныне оно видит главное — то, чего не увидишь глазами!

Другой важный мотив, едва обозначенный в сказке, — это Сила Слёз. В традиции путь к преображению женской души должен быть окроплён слезами, и на пути к своему Посвящению девушка обязана пройти сквозь Жемчужные врата. Слёзы любви и сострадания вымывают из глаз осколки лжи, и случайно залетевшие соринки. Способность девушки плакать от жалости и разделять боль всех живых существ позволяет сдать заключительный экзамен — экзамен на милосердие. Поэтому не стоит стыдиться святых слёз нашей вечно юной, нежной и волшебно-прекрасной Души.

Душа слезами богатеет; девичья слеза, пробудившая Финиста Ясного Сокола от наведённого сна, ритуальный плач Хаврошечки над Бурёнушкой, точнее, её песнь над костями и слёзы Герды, от которых всходят цветы памяти — суть ступень женского посвящения.

Слёзы Настеньки, окропившие Зверя лесного, преображают косматого демона в Духа-Хранителя; в Жениха Желанного. Этот инициатический возлюбленный, прекрасный королевич, представляет собою мужской аспект женской души. В силу этого он являет самые затаённые девичьи мечты, которые редко воплощаются в реальности, но таково обаяние идеала — далёкого светоча, побеждающего недобрую тьму мира сего.

В наших сказках злые чары рушатся вместе с дворцами злых волшебников и колдуний, ибо всякое наведённое зло — временно, оно не имеет опоры в Мире, и оно бессильно перед истинной Любовью.

VI. Долина смерти

В нашей руке подрагивает серебристая нить, похожая на тонкий луч. Это Луна-Геката-Макошь свивает свою прозрачную пряжу.

В традиции Луна символизирует бессознательную женственность. Она изменчива, влажна, тениста, соблазнительна и обладает мрачной привлекательностью. В её свете всё представляется сомнительным, таинственным и околдовывающим. Некогда, в священном безвременье, Макошь-Луна научила женщин считать месяцы, и стой поры фазы Луны связаны с циклами обновления женской крови. До сих пор женские обряды в языческих общинах отмечаются в полнолуние, ведь именно Луна покровительствует ведовству и тайному свету женского тела.

В славянской нумерологии числом Луны считается девятка; её также называют и числом смерти, и числом перехода. В «сакральной арифметике» девятка сполна проявляет свои волшебные качества: так, числовой ряд 9, 18, 27, 36,45, 54 и так далее в сумме всегда даёт девятку, сколько бы мы ни «играли» с цифрами.

Девятка — цифра-оборотень, цифра-перевёртыш, она принадлежит сразу двум мирам: лунному и солнечному. Девять — число Девы и одновременно число полноценного земного материнства. Девять лунных месяцев мать вынашивает дитя. Девять дев участвовали в русском обряде ночного опахивания во время эпидемий. Элевсинские мистерии, самые знаменитые в античном мире, начинались девятого числа девятого месяца и длились ровно девять дней и ночей. Традиция оказалась настолько прочной, что даже Православная церковь празднует Рождество Богородицы и Приснодевы с 8 по 12 сентября.

Наша следующая сказка сберегла все девять этапов женского посвящения, и как истинно женская сказка она переполнена лунными образами. Это сказка «Василиса Премудрая».

Луна появляется в сказке в разных ипостасях. Юная, молодая Луна — это Василиса. Сказка говорит, что с каждым днём она становится всё белей и круглее, наливается женственной силой и красотой.

Взросление тела торопит час испытаний для её души. И наступает день и час, когда старая, умирающая Мать должна передать свой свет юной, нарождающейся Деве-Луне.

Сказочная Баба-Яга тоже носит лунную маску. Но она — Луна старая, убывающая; её лик обращён в тёмные миры бессознательного. В описании внешности Бабы-Яги ясно просматривается закон магического подобия. Сказочная старуха похожа на… Впрочем, судите сами; её нос довольно велик и свисает так низко, что касается подбородка, а тот, в свою очередь, выступает вперёд, как носок сапога.

Точно так описывает вещую Старуху Николай Гоголь: «Глядь, вместо кошки (появилась) старуха, с лицом, сморщившимся, как печёное яблоко, вся согнутая в дугу; нос с подбородком словно щипцы, которыми щёлкают орехи»…

Загадочные параллели между образом Бабы-Яги и Луной подтверждаются и в античной литературе. Плутарх в трактате «О лике Луны» говорит о том, что праведники после смерти остаются на Луне, «наслаждаясь безмятежным покоем, беседуя с оракулами и служа человечеству добром. Но если человек, чьё очищение[16] было неполным, попытался проникнуть туда, он в ужасе бежит, устрашившись огромного и ужасного лика!».

В русских сказках Баба-Яга спроваживает героя в баню, при этом он сам настойчиво просит её об этом: «Не выпарив добра-молодца — выспрашиваешь!» — говорит Иван-Царевич, намекая на некий тайный обряд гостеприимства, где омытого гостя полагается усадить за стол и как следует угостить.

Вещая старуха, проводница мёртвых, связана с очищением душ и тел, с обрядом омовения перед проводами, и с угощением предков-Навий. Она сторожит врата Иного мира, а её избушка — лесная застава на перекрёстке дорог, где земные пути переходят в извилистые тропы Вещего леса. В самом имени Бабы-Яги звучит санскритский корень «га» — путь, дорога; отсюда и русское слово «гать» — настил на болоте, и греческое «галактика» — Млечный путь, и санскритское «йога» — дорога Богов.

Сказка начинается с того, что добрая, может быть, даже слишком добрая мать угасает, как убывающий месяц, оставляя Василису в полной темноте. Теперь ей предстоит отрастить лунные рожки, и самой отыскать погасший свет, чтобы обрести силу и полноту «ночной волшебницы».

Первый этап посвящения — смерть Матери. Умирающая мать дарит Василисе куколку. Этот драгоценный талисман олицетворяет женскую интуицию и ведовскую силу. Возможно, речь идёт о таинственном пароле некоего женского союза, передаваемом по наследству. Ключ к нему — в таинстве крови и в сокровенном служении некоему божеству.

У традиционных народных кукол не было лиц; в этом целомудренном отказе от всякой образности, от всякой иконы выражалось глубочайшее почтение к Древней Матери-Богине.

Самые древние куклы выполняли роль домашних божков, в них же «обитали» души предков. Таковы глиняные куколки-статуэтки или ритуальная посуда в виде человеческих и звериных фигурок; знаменитая Дымковская игрушка или антропоморфные кувшины из города Ступино. Магия подобия могла быть усилена при помощи волос умерших; такая куколка могла заключать в себе даже мощи.

Само слово «куколка» таинственно и многолико. Куколка бабочки (хризалида) — одна из стадий развития «летающего цветка», футляр, точнее, вместилище загадочной, спрятанной от глаз жизни.

Жертвенное кормление куколки — второй этап испытаний. Девушка терпит голод, но исполняет материнский завет и тайно от мачехи и сестёр питает своё волшебное наследие. Днём она задавлена домашним гнётом, но ночью, при ярком свете Луны, она творит свой тайный подвиг и беседует с духом, заключённым в маленьком кумире. Эта запретная ночная жизнь светится днем в её зрачках и внушает страх и безотчётную ненависть её домашним.

Однако Василиса ещё слишком слаба и юна, и некоторое время она идёт на поводу у своих мучителей: раболепствует и пробует им угодить. Но тёмные страсти невозможно ни насытить, ни обезоружить молчанием или кротостью. Мачеха и сёстры подло гасят обычный огонь и гонят её в самую гущу ночного мрака. В темноте неизжитые комплексы и задавленные страсти начинают бешено вопить, но именно эти вспышки позволяют прояснить и уточнить нашу тонкую анатомию и выявить слабые, уязвимые места. Они толкают нас на преодоление и подвиг. Так даже явное зло — наши страх, ярость, обида и боль могут стать нашими потенциальными союзниками.

Поэтому Слава вам, наши злобные гонители! И вам, алхимики-мучители, возгоняющие наш дух в тесной реторте тела! Именно вы помогаете нам переплавить свинец земных страстей в сияющее золото духа\ Проходя сквозь тьму и стыд, угрызаемые страхами и голодом, мы вынуждены двигаться туда, куда изо всех сил толкают нас наши враги, в ночь Посвящения, за огнём неугасимым!

На языке души исчезновение огня, погасшие угли свидетельствуют об обрыве связи с Космическим Огнём, о пропавшей интуиции. В глубокой древности племя, утратившее огонь, было обречено на гибель, а жреца, виновного в его потере, немедленно убивали. В Древнем Риме пламя Весты гасили под Новый год, чтобы немедля разжечь новое. Возжжение пламени сопрягалось с ритуалами инициаций и жреческими гаданиями на огонь. Отголоски этой мистерии звучат и в сказке о Василисе.

Третий этап посвящения Василисы — поход в Вещий лес. Путь к Свету лежит через все ступени Тьмы. В сердце полночи живут чудовища, и ночной мрак создаёт иллюзорный, призрачный мир и сбивает с пути. Это время окончательной и самой трудной проверки, ибо опасность забыть свою истинную цель в темноте очень велика.

«Победа или смерть!» — этот героический императив ведёт Василису в лесную темень. «Ты вернешься иной или не вернешься вовсе!» — шепчет её вещее сердце, готовое к встрече с обнажённой сутью Жизни и Смерти, готовое к Посвящению в тайну.

Непроглядная тьма вокруг неё символизирует последнюю четверть года. Ночь года наступает вскоре после дня осеннего равноденствия. В англо-саксонской культуре её приход знаменует Самайн — один из главных дней в календаре современного ведовства, больше известный как Хэллоуин — канун Дня Всех Святых. Главная примета праздника — одетая на палку тыква с горящей свечой внутри, при этом тыкве намеренно придаётся сходство с человеческой головой. Древняя мистерия Самайна и русская сказка — отголоски великой Мистерии обновления циклов: смерть старого и возжжение молодого Огня.

У западных славян обязанности по хранению огня были возложены на весталок, девственных служительниц богини Весты. Посвящению в их круг предшествовали нелёгкие испытания. Не так давно на Украине бытовал таинственный обычай: в гроб умершей ворожейки клали горшочек с остывшими углями. Не намёк ли это на пройденную ей ведовскую инициацию, на «горящий череп»?

Именно об этом молчаливо свидетельствуют три всадника, встреченные Василисой на пути к избушке Бабы-Яги. Всадники и их кони окрашены в древние символические цвета: чёрный, белый и красный. Эти цвета целиком описывают традицию духовной алхимии и круговорот Жизни-Смерти-Жизни. В древности эти три стадии инициации обозначались через многогранные символы.

Чёрный цвет (на латыни — нигредо) символизировал низвержение и смерть старых ценностей. Красный (рубедо) — принесение в жертву своего покоя и бережно хранимых иллюзий, решительную перекройку бытия. Белый (альбедо) — новый цвет, новое знание и полное обновление духовной природы человека.

В мировом сказочном фольклоре существует особый пласт сказок, построенных по единой матрице. Эти сказки посвящены триединой Богине — Деве, Матери, Старухе. Наиболее полно этот образ запечатлён в греческой мифологии, где три Мойры (Норны), олицетворяющие собою три фазы Луны, прядут нити Судеб.

Вещие пряхи были рождены без отца предвечной богиней — Ночной Тьмой, Той, что была до начала всего. Символические цвета пряжи: чёрный, красный и белый соединялись в руках великой Богини, Матери-Ночи. В северных Олонецких сказках Баба-Яга также представлена одной из вездесущих северных Норн: она, не отрываясь, прядёт кудель, при этом «глазами в поле гусей пасёт, а носом (вместо кочерги и ухватов) в печи поварует».

Образ триединой Богини присутствует в сказке о Василисе во всей полноте: Дева (Василиса), зрелая Женщина (её Мать) и Старуха (Баба-Яга). Кроме знакового явления этих персонажей во многих «женских» сказках обыгрываются и символические цвета триединого Божества.

Так, в сказке о Белоснежке посвящение Триединой Богине происходит уже в первых (закодированных) фразах, когда мать красавицы загадывает на будущего ребёнка. Королева мечтает о младенце с кожей, белой, как снег, с губами, красными, как кровь, и чёрными, как смоль, волосами. Белоснежка обладает всеми волшебными цветами Великой Богини. В сказке о Василисе Премудрой они проявляются в виде трёх всадников.

Их силуэты проходят на заднем плане сказки, как смутные декорации, и если бы не вопрос Василисы к Бабе-Яге, кто на самом деле эти всадники, о них можно было бы и забыть. Однако вопрос и ответ сохранились в большинстве вариантов сказки. Именно всадники и разговор о них гарантировали сохранность сакральных кодов, ключей к потаённому смыслу всего происходящего.

Любопытный сценарий ведовской инициации, включавший обязательное «вопрошение» предлагает нам хорошо известная сказка «Красная Шапочка». Начнём с того, что в сказке явлены все три лика Великой Богини: Матери, Девочки и Старухи. В сказке говорится, что мать подарила дочери Красную Шапочку. Красная шапочка настолько шла к её чёрным волосам и белой коже, что все знакомые стали звать её «Красная Шапочка». Примерно так должно выглядеть начало сказки, посвящённой Триединой Богине. Что означал столь яркий головной убор, и как на самом деле выглядела эта шапочка, мы не знаем, но благодаря исследователям и собирателям ведовских знаний нам известно об удивительной традиции, распространённой в Западной Европе. Это традиция «Матерей» (Mothers), — именно так не гак давно принято было называть колдуний. Некоторые из них носили красные шапки, да так и прозывались: Мать Редкап (Mother Redcap) — Красная шапка. Алый цвет головного убора (намёк на «огненный череп») выделял их из толпы женщин; возможно, что костры инквизиции немало способствовали исчезновению Красных Шапочек, однако, страшная сказка со счастливым концом благополучно дожила до наших дней.

Согласно сценарию инициации, побывав в животе у Волка, Красная Шапочка узнаёт ответы на все вопросы. У Василисы это погружение в пучину неизвестного соответствует четвёртому этапу её испытаний. Мы можем назвать его «спуском в жилище Смерти», или «мистериальным сошествием Девы в царство Аида».

Символом этих мрачных лабиринтов в алхимии служит заступ и могильный ворон. В сказке эта ступень обозначена обнаружением лесной избушки, окружённой зловещими символами тлена: тын сложен из человеческих костей, и увенчан черепами, а в проушинах замков торчат мёртвые руки, но девушка храбро вступает в новую и жуткую для неё реальность.

Нет ничего страшнее страха! И наш мир устроен так, что наш самый скверный страх и самые худшие опасения непременно сбудутся! Разумеется, мы умоляли их пройти стороной, но в действительности — указывали верный путь Чёрному Всаднику беды. Отныне никаких страхов! Вспомним о Василисе: она принимает новый мир целиком, ничего не исключая, ничего не отвергая и не боясь!

Умрите до того. как вы умрёте! — этот суфийский призыв сопровождает всякого, ставшего на путь Посвящения. Цепляние за жизнь — не есть любовь к Жизни! Всякое «нет», которое мы говорим себе, становится препятствием в естественном потоке бытия. Говоря «Да» Смерти, мы тем самым говорим тысячекратное «Да» Жизни! Это глубокое приятие даёт полное наслаждение каждым глотком бытия и дарит силу для будущих воплощений в материнском теле Земли.

VII. Без окон, вез дверей

Издавна человеческое жилище сохраняло в себе идею Imago Mundi, — образ Мира. Так, коренные северяне уверены, что чум — это олениха. Восемь палок-опор — её рёбра. Шкуры, покрывающие чум, — её кожа, костёр внутри чума — её горячее сердце, а люди, живущие в чуме, — её дети. Всякий раз, покидая своё жилище, человек рождается из чрева Матери-оленихи.

Нет сомнений, что наиболее древний образ жилища представлял собою материнское лоно. Любое сходство или подобие в сознании наших пращуров добавляло сакральности явлению или предмету[17]. До сих пор умерших выносят из дома ногами вперёд, го есть обратно процессу родов; некогда покойника вытаскивали через маленькое «волоковое» оконце, обозначая тем самым, что ждут его нового возвращения в жизнь через материнские «двери».

Избушка Бабы-Яги напоминает о древнем славянском обычае кремации. Для этого родичи покойного складывали небольшой дубовый сруб — краду. Сложенная дровяная крада напоминала тесную избушку. По некоторым источникам, само слово «Яга» означает «жечь», «жарить», «палить».

Возможно, что в глубокой древности славянские жрицы Макоши совмещали погребальные и повивальные функции. Память о Бабе-Яге-повитухе сберегли русские народные сказки, но жреческие обязанности могли меняться в разные периоды жизни. Так, самая старая жрица руководила обрядом прощания и похорон, ткала и шила ритуальную одежду для усопших. Она делала заветные обереги — Яги, сопровождающие покойника на тот свет. После совершения погребального обряда Она собирала и хранила кости и черепа. Не отсюда ли её прозвище — Костяная нога?

Если наша догадка верна, то Она же берегла все детали ритуала: двойной топорик, кремень и кресало для ритуального возжжения огня — то самое огниво, на которое покусился сказочный Солдат.

К Ней приходили за Силой и Посвящением. Слабых и недостойных она отвергала сразу, а прочих долго испытывала. В сказке о Василисе грозная Владычица метаморфоз Жизни-Смерти-Жизни удерживает девушку во тьме материнской пещеры, где происходит вынашивание и роды её духовной сущности. С пятого по седьмой уроки Василисы — это обучение у Бабы-Яги и работа с мистериальными предметами. Уроки древней учительницы просты и наглядны: пест и ступа в её руках демонстрируют сакральную суть зарождения жизни, размалывая зёрна в муку или взбивая масло. При этом предметы меняют своё качество, то есть «зарождаются».

Среди сказочных шифров этой сказки мы встречаем маковые зёрна, перемешанные с землёй. Василисе предстоит отделить одно от другого. В древности мак использовался в мистериях как слабо-наркотическое и снотворное средство. Маковый венок на голове Цереры и Персефоны означал способность к преображению сознания и раскрытию спящих способностей. Отделить маковые зёрна от земли означает научиться различать и собирать волшебную силу в гуще обыденности.

На языке Посвящения отделить зерно от плевел означает убрать из своего сознания и подсознания всё чужое, наведённое, а подмести дом — навести порядок в собственных палатах от подвала до чердачка и вымести весь душевный сор. Что на небе, то и на земле: прибирая и выметая избушку, Василиса выполняет наказ Древней Матери — вычищает и прибирает свою духовную Вселенную.

В сказках Бабе-Яге исправно служит помело из волос мертвецов. Взмахнув таким помелом, Баба-Яга может вызвать ураган, — недаром одно из её фольклорных названий «Буря-Яга» В западной традиции помело называют «конём Фей». Метла — традиционный атрибут женской зрелости; перепрыгнув через помело, невеста получает статус хозяйки дома.

Помело бабы Яги заставляет вспомнить о загадочной омеле волхвов-друидов. В назначенный день и час Старец срезал омелу серебряным ножом, не касаясь руками, после чего растение падало в раскрытый плащ Избранной Девы. Возможно, что юная Дева с омелой, и баба-Яга с помелом в руках, это всего лишь два лика всемогущего времени, отражённые в зеркале неба?

Друидесса

Выполнять тяжелую, нудную работу Василисе помогает дух её Рода, заключённый в куколке. Тут, как говорится, человек простой. на пороге постой\ Куколка свидетельствует о кровной волховской преемственности Василисы. Волхвом или шаманом надо родиться, они приходят в наш мир от особых родителей, — утверждает традиция, и без тайного голоса крови Василисе не сдать заключительного экзамена!

В конце сказки Баба-Яга откровенно спрашивает Василису, в чём секрет её уверенной победы и просит назвать тайного помощника. Узнав о матушкином благословении — куколке-талисмане, Вещая старуха смягчается и становится более откровенной со своей ученицей.

Передача священного символа власти: топорика-лабриса, двустороннего помела или чаши-черепа происходила только после полного обучения и принятия Посвящения.

Вопросы Василисы — следующий этап сказочной инициации. Она не только замечает и схватывает суть происходящею, но и смело вопрошает хозяйку избушки, и здесь сокрыта некая педагогическая тонкость. Умение правильно задать вопрос отражает интеллектуальную зрелость ученика, самостоятельность его мышления, возможность сопоставлять явления и тонкую наблюдательность. Вопросы и ответы сохранились далеко не во всех редакциях сказки, иногда Василиса покидает избушку вовсе «без вопросов», но мы осмелимся дополнить сказку фрагментом Голубиной Книги:

Традиция излагать мудрость в виде вопросов пришла из глубокой древности. Именно так изложены тексты «Упанишад» — трактатов об абсолютной Истине.

Со временем Василиса перенимает знания и способности Бабы-Яги и её умение управляться с магическими предметами и слугами Вещей Старухи — в шаманизме и магии этих незримых покровителей называют духами-помощниками.

Мера соприкосновения Василисы с волшебным миром — Любовь. Этот Мир доступен и послушен нам до той степени и границы, доколе он объят нашей любовью. Василиса ласкает и кормит голодного Пса — Цербера, охраняющего царство Смерти, и подливает масла под «пяточки» ворот. Жертвенное масло — прообраз сердечной влаги: жемчуга слёз.

Её любовь преображает всё, с чем она соприкасается. Василиса «кумится» с берёзкой и дарит ей свою девичью ленту. Ленточки на берёзках указывают на Троицкие девичьи обряды — «зелёные святки». Уроки древней Матери начались в самую тёмную пору года, когда угас единственный светоч, и солнечный огонь надолго погрузился в зимнюю пучину. Василиса возвращается в «зеленые святки» и приносит в мир немеркнущий свет.

Девятый, заключительный этап её испытаний происходит в миру. В её руках череп с пылающим огнём — символ завершённой инициации.

В народной культуре череп обладает магическими свойствами. В глубокой древности человеческий или конский череп, надетый на тест, обозначал место сбора войска перед походом или набегом. Черепа, надетые на палку носили по деревням во время русалий, с черепом в руке объезжал свои владения солнечный бог Ярила. Во время народных мистерий из черепа сыпали хлебные зерна.

Воспламенённый череп в руках Василисы обозначает эстафету могущества и воли, это огонь творческой жизни и новой, только что освоенной силы: силы потусторонней, волшебной, и от этого опасной. Сияющий череп поначалу внушает страх его обладательнице, и Василиса уже готова отбросить его подальше, но, слушая его глухой, повелительный голос, она понимает вею необратимость своей внутренней перемены и принимает новую роль Несущей Свет.

Образ Девы с пламенем в руках, восходит к древнейшему архетипу женского священства, к девам-Весталкам, хранительницам святого огня. Римский культ Весты соответствовал индоевропейским традициям приобщения (клятве) Огню и Воде. В славянском пантеоне Веста стала берегиней домашнего очага. Возможно, что слово «невеста», будущая хранительница семейного алтаря семантически связано с именем этой Богини. Отметим, что имя Василиса, в народном варианте — Василиста. созвучно имени римской богини Весты (греческой Гестии).

В западной традиции известен образ девы в короне из горящих свечей: это святая Лючия. Лючия, или Люция — возможный женский вариант имени Люцифер. Люцифер — «Светоносен», согласно мифам, является братом и супругом девы Дианы, богини Луны — триединой Девы-Матери-Старухи.

Зачем нашим языческим предкам понадобилось так хитроумно маскировать истины и обряды своей веры под видом сказок? — спросит читатель. Для того чтобы сохранить их!

Ведь сказки рассказываются и пересказываются даже врагами и гонителями древней религии. Внутри сказок, как в золотом яйце, сохранялся неповреждённый зародыш древнего знания, и сам дух наших пращуров. Их живой голос долетел до нас благодаря мудрости древних и их бессмертной вере в потомков.

Ниже мы приводим семилетние циклы женской жизни, их можно воспринимать как ступени Посвящения.

До сами лет — возраст сна под материнским крылом, расцвет фантазии и воображения, игры Золотого ребёнка.

С семи до четырнадцати лет — пробуждение женственности. выход из-под материнской опеки и посев заветной яблони.

С четырнадцати до двадцати одного года — возраст расцветающей чувственности и девичьей дикости, первое посещение Вещего леса в поисках заветного огня, обучение и уход за яблоней.

С двадцати одного до двадцати восьми — энергичное исследование миров и собственных возможностей. Возраст становления женской силы и первого плодоношения.

С двадцати восьми до тридцати пяти — возраст сознательного цветущего материнства и сбор золотых плодов.

С тридцати пяти до сорока двух — возраст искательницы, заветное древо-семя передано дочери.

С сорока двух до сорока девяти — возраст опыта, и обретение дальней стоянки — своей избушки в Вещем Лесу.

С сорока девяти до пятидесяти шести — возраст подземного мира, изучение снов, знакомство с миром Нави. Изготовление оберегов и одежды для Перехода.

С пятидесяти шести до шестидесяти трёх — возраст окончательного выбора своего будущего мира и подготовка к нему. Ободрение живущих и обретение седины — звёздного света.

С шестидесяти трёх до семидесяти — превращение в наблюдательницу, глубинное усвоение всего выученного, ожидание.

С семидесяти до семидесяти семи — возраст омоложения и младенческой чистоты.

С семидесяти семи до восьмидесяти четырёх — возраст призрачных существ — обретение большого в малом, угасание земной тяги.

С восьмидесяти четырёх до девяноста одного — возраст ткачества из красных нитей, понимание сплетения судеб. Возраст глубинной мудрости Рода.

С девяноста одного до девяноста восьми — возраст бесплотности и молчания.

С девяноста восьми до ста пяти — возраст дыхания и усвоения законов бесплотных миров.

От ста пяти — возраст безвременности и веткой белизны. Это цвет снега и седины, пелёнок младенца и смертного савана; он там, где смыкается кольцо Веткой Богини Матери.

VIII. Брат мой Волк!

Мы продолжает разматывать наш волшебный клубок — клубок Макоши, и внезапно в наших руках оказывается… воинский аксельбант! Золочёный шнурок вовсе не случайно попал в плотный моток из волчьей шерсти и лунного пуха.

Эта деталь парадного воинского костюма ведёт своё происхождение от пауза — кожаного ремня-плетёнки или верёвки, прикреплённой к плечу. Всякий уважающий себя воин брал в поход эти нехитрые приспособления как символ грядущей победы. Уже само плетение науза магически закабаляло душу врага и предвещало богатую добычу, а его ношение служило символическим напоминанием о пройденной воинской «инициации».

О воинских посвящениях древности известно не так много: после наступления четырнадцати лет юноши уходили в лесной дом. Воинская подготовка в те времена была связана не только с овладением боевыми искусствами, но и с приобщением к духу мифического животного-прародителя. Этот предок чаще всего был наследием более древнего охотничьего союза. Воинская харизма выражалась в жестокости, мощи и удаче, свойственной этому зверю. Для усиления связи с тотемным животным применялись особые практики. Среди них феномен оборотничества и обычай употребления вражеской крови.

В дальнейшем тонкая связь с тотемным зверем поддерживалась при помощи магии. Иногда волшебному двойнику давали выпить воду, которой омывали раны «хозяина». Кормление магического животного-двойника своей кровью и плотью запечатлено и в сказках: так путешествуя на Орле, Иван-Царевич кормит его кусками собственного мяса. В дальнейшем волшебный проводник возвращал съеденное, то есть наделял «хозяина» удвоенной силой.

Ещё в начале XX века традиционный ночной парад в юнкерских училищах заканчивался «собакой» — товарищеским ужином, где поедалось мясо «тотемного зверя», а сам парад восходил к сакральным обрядам древних мужских союзов.

Скандинавские берсерки и кельтские фении — тении, мифические псоглавцы, славянские воины, избравшие Волка своим атаманом, и опричники Ивана Грозного с собачьей головой, притороченной к седлу — всё это легендарное воинство черпало образы и символы из древнейшего бестиария — из тёмной демонической силы зверя и его природной, а значит, и божественной гармонии.

Несколько столетий назад на Руси бытовала книга «Чаровник», возглавлявшая список Отречённых (запретных) книг. Текст его не сохранился, но, по преданию, он состоял из 12 глав с указаниями, как покидать своё тело во время сна или притворяясь мертвецом и превращаться в различных животных и птиц.

Вот описание загадочной книги: «Чаровник. В них же суть 12 главизн, стихи двоюнадесять опрометных лиц, звериних и птичьих, се же есть первое: тело своё хранит мёртво и летает орлом и ястребом и вороном и дятлом и совою и рыщут рысию и медведем…»[18]

От прозвища оборотня «опрометнос лицо» произошло выражение бежать опрометью — то есть очень быстро, стремглав, как скачут волки или… оборотни.

Среди известных нам сказок, пожалуй, только сказка «Иван Царевич и Серый Волк» сберегла последовательную канву юношеских и воинских посвящений.

Иван-Царевич с первых шагов проявляет себя как безупречный герой. Он честен и прям, как солнечный свет, недаром его символ царская руна Ис — означающая всепобеждающее полуденное солнце.

Благодаря его настойчивости и бдительности узнана похитчица, сбивающая молодильные яблоки в царском саду. Но Жар-Птица вырвалась из неопытных рук, обронив своё лучезарное перо — отблеск света, обещание будущей награды. С этого момента на Ивана-Царевича обращают внимание волшебные силы, до поры до времени таящиеся в тени лесов и укрытые под масками тотемных зверей.

Однако до выхода на распутье и обнаружения каменной скрижали у Ивана-Царевича ещё есть выбор, отправляться ли в полный опасности путь или остаться тем, что он есть. Глубоко задумавшись, наш герой вступает в долину Поиска. Его ведёт внутренний голос и неясное ему самому стремление. На этом участке нуги особенно важен изначальный умственный багаж и свойства характера. Именно они позволяют герою пройти долину Поиска и достичь следующего этапа — камня Разделения.

Б. Ю. Татищев, автор Гиперборейского учения «Замкнутого креста», назвал его древнейшей инструкцией по технике безопасности:

«Кто пойдёт от столба сего прямо — тог будет голоден и холоден (в поздних вариантах женатым быть). Кто пойдёт в правую сторону, будет жив и здрав, а конь мёртв. А кто пойдёт в левую сторону, сам убит будет, а конь жив».

Попробуем сопоставить эти явные иносказания с перспективами витязя на распутье и с нашими рунами. Двигаться прямо — означает не менять рутинного бытия, при этом быть в голоде и холоде.

Б. Ю. Татищев так комментирует этот важный момент: «Достаточно очевидно, что такой человек будет холоден чувственно и эмоционально, ню есть лишён энергетики Любви и Сострадания. И при этом голоден сенсорно, то есть из-за отсутствия полноценного внутреннего духовного Бытия, такой человек будет жаждать внешних развлечений и приключений. Это путь зияющей пустоты и духовной деградации».

Налево пойти — сам убит будет, а конь жив.

Стан земного буйства и разгула энергий «самости» обозначен руной Олгиз. Однако тот, кто пойдёт в левую сторону «одиночной инициации», попадёт в плен узкого животного эгоизма, в нисходящий поток творчества во имя свое, без проблеска высшей цели. «Кто направит своего коня в сторону экстатического бешенства энергий “Анахаты”, — строго предупреждает Б. Ю. Татищев, — сам убит будет, то есть лишится своего высшего духовного “Я". А конь, (иначе говоря, низшее подсознательное “я ” человека) останется жив».

Конь — это биологическая мощь, страстная, ещё не преображённая натура, естественные стремления и желания человека. Всадник — Душа и Дух, они видят цель и направляют движение коня. Стихийный, чревный человек не умеет отделить коня от всадника — себя от своих желаний и хаотичных рывков в стороны. Отсюда суровое предупреждение: … Икони-страсти пожрут своих седоков…

Белый Конь — один из древнейших архетипов. В мифах и легендах белоснежный скакун соединяет миры Богов и Людей, служит вестником и проводником по мирам. В христианской традиции Конь Бледный скачет в авангарде Адова войска. У русской секты скопцов Белым Конём звалась Великая Печать, налагаемая на добровольного адепта. Она предполагала не только полную кастрацию, но и удаление грудных сосцов, дабы отсечь даже призрак плотского желания.

Название этой мистической жертвы полностью соотносится со сказочными шифрами. Надпись на сказочном распутье — направо пойти — коня потерять этнографы соотносят с ритуальным закланием коня перед началом юношеских испытаний, мистики — с символическим умерщвлением животной натуры и глубочайшей аскезой.

Это направление обозначено руной воинской жертвы — Тюре.

Однако «ничто великое в мире не совершаюсь без страстей» — заметил когда-то Галилео Галилей. Так, потеряв «коня», т. е. подавив свои природные потенции и чувственные порывы, в том числе, и благородные, человек зачастую теряет творческий и волевой импульс — из всадника-победителя становится «ведомым».

Один из вариантов пути — «Самому умереть» — обозначает путь через Долину Смерти к руне Ис, к духовному полюсу, где умирает всякое земное желание и душа обращается в чистый свет. Точно так славянские духовидцы описывают путешествие души по стволу мирового древа: «Однажды. взойдя на вершину мирового Дуба, ты больше уже не вернёшься в дольний мир, но вознесёшься на птичьих крылах до незримых чертогов Родовых, навсегда выйдя за пределы Велесова Круга рождений и смертей», — сказано в изводе волхва Велеслава.

Однако туда Ивану Царевичу еще рановато, и, хорошенько поразмыслив, он выбирает путь Перуновой стрелы и решительно жертвует своим верным спутником.

После того как выбор сделан, «откуда ни возьмись, выскочил Серый Волк, царевича не тронул, а коня заел»…

Отныне Дикий зверь будет сам возить Ивана-Царевича. Как всякий опытный наставник. Волк решительно избавляет юношу от прежних привязанностей и исчерпанных возможностей (съедает коня). С этой минуты Иван-царевич находится под покровительством своего Тотемного зверя, без него всё начинание обречено на провал, как это происходит с его братьями, у которых нет такого мудрого помощника и защитника.

В ходе испытаний Иван-Царевич должен проявить послушание и благородную сдержанность, но в сохранившихся вариантах сказки Царевич поступает согласно обычной человеческой логике: совсем не так, как советует ему мудрый Волк. Незрелость воли и обычное мальчишество навлекают на него всё новые испытания.

Для начала ему нужно тайком заполучить золотые яблоки, а потом и Жар-птицу, однако Нравственный закон рода требует честности и чистоты намерений, он же сурово порицает всякое хищение. Должно быть поэтому взять тайком волшебные дары не получается: в ночной тишине звенят натянутые струны, возможно — так же тихо и жалобно плачет попранная совесть у человека, вынужденного воровать. Струны и звон колокольчиков будят стражу.

Стража — внешние силы, ведущие нас к новой ступени осознания. Стража блокирует тайное намерение на уровне поступка. Неопытного вора ловят и тащат для разбирательства. Но отрицательный результат — тоже результат: Руки царевича не осквернились воровством!

IX. Меч разделения

Сказочные испытания — отголоски реальных. Среди них — созерцание «спящей» девицы, которую ни в коем случае нельзя «будить». Это испытание запечатлено в легенде о рыцаре Тристане и Королеве Изольде, оно же нашло отражение и в Библии как Тобиасова ночь.

Образ рокового меча (топора или кинжала), разделяющего влюблённых, возник ещё в глубокой древности. Античные мифы рассказывают о том, что некогда сам Зевс разделил две половинки единого существа, обрекая их на вечный поиск утраченного единства. В инициатической реальности обоюдоострый меч (скрыто фаллический символ), мог преображаться в лабрис — двусторонний топорик Великой Богини, символ мистической девственности и жреческого служения. Ночь Целомудрия, проведённая в объятиях Девы, демонстрировала полную власть над страстями и духовную зрелость юношей.

Мотив присутствия юной девы в мужском тереме использовал и Пушкин. Исследователи уверены, что его сказка «О мёртвой Царевне и семи богатырях» отражает исторические реалии, но сказка сохранила канву посвящения лишь отчасти: пригожая девица попадает в «лесной терем», живёт там некоторое время, искушая семерых богатырей своей юной прелестью. Согласно нравственному закону Рода, богатыри ставят её перед выбором: «Одному женою будь, прочим ласковой сестрою…» Её внезапная смерть становится сюжетной развязкой.

Автор «Археологического словаря» Г. Н. Матюшин уверен, что речь идёт об инициатической смерти: «До сих пор на островах Океании юноши-холостяки первобытного племени поселяются в особом «мужском» доме, к которому не имеют права даже близко подойти женщины. В сезоны охоты или рыболовства в таком доме у папуасов поселялись все взрослые мужчины — связь с женщинами была строго запрещена. Но в таких домах обычно прислуживали женщины из других племён, связь с которыми не считалась греховной. Видимо, в сказке «О спящей царевне и семи богатырях» сохранилось воспоминание о такой общей возлюбленной группы мужчин-холостяков. У Пушкина царевна умирает от яда. У первобытных племён женщине, бывшей коллективной возлюбленной, достаточно было пройти обряд мнимой смерти, сменить имя — и можно было выйти замуж и забыть все прошлые тайны'».

Однако чудесная сказка Пушкина — лишь слепок с более древнего оригинала; её связь со сказочным фольклором Западной Европы, а точнее, со сказкой «Белоснежка» не вызывает сомнений. Поначалу, кажется, что сходства не так много: разве что матери обеих героинь умирают, так и не успев оправиться от родов, при этом дочери их наделены редкой, поистине мистической красотой, и Пушкин бережно сохраняет намёк на белоснежный цвет кожи Царевны. «Мать брюхатая сидела, да на снег лишь и глядела…», — завистливо ворчит злая Мачеха.

История Белоснежки более романтична, она начинается с капельки крови на белом полотне: Королева, вышивая, укола себе палец. «Пусть будет у меня дитя с кожей базой, как снег, с румяными губами и чёрными, как смоль, волосами», — загадывает она, упоминая символические цвета Триединой Богини.

«Белолица, темноброва, нраву кроткого такого…», — вторит ей сказка Пушкина, но для третьего символического цвета не находится места. Обе девушки остаются сиротами, и злобные Мачехи-колдуньи вскоре начинают завидовать их красоте. Девушки изгнаны, красавицу Белоснежку спасают семь забавных гномов. В сказке Пушкина они вырастают в статных богатырей, но сути это не меняет. В означенный час является Мачеха, преобразившаяся в Старуху, и даёт Белоснежке яблоко забвения. Присутствие в сказке трёх образов: Девы, цветущей Женщины и Старухи — суть знак Триединой Богини — тайной вдохновительницы огромного пласта Женских сказок.

Кусочек отравленного яблока застревает в горле у Царевны, и девушка засыпает: «Так тиха, бела лежат, что лишь только не дышала», — пишет Пушкин. «Так прекрасна была Дева, скованная волшебным сном, что гномы не решились хоронить её, они положили её в стеклянный гроб, чтобы любоваться её красотой», — говорит сказка о Белоснежке. В финале обеих сказок юный витязь рушит ледяные оковы зачарованного сна и будит красавицу поцелуем.

Подобный сюжет или мотив не встречается в наших народных сказках. Сказка Пушкина о Мертвой царевне и о семи Богатырях — гениальная интерпретация европейского мифа о Триединой Богине.

X. Баня в полночь

Становление юного мужчины в традиционном обществе проходило через все сталии воспитания, в том числе, и полового, и наши пращуры знали об инициатическом значении первой юношеской, неразделённой любви; в народе её называют «сухой». Эта целебная боль, золотой шип в сердце делал из юноши мужчину и открывал перед ним необозримые глубины страдания и восхищения.

Вступив в долину Любви, Иван-Царевич учится видеть сердцем и жить в лучах своего чувства. Сказочные витязи Иван-Царевич и королевич Елисей в сказке Пушкина — паладины любви. Они чисты и неопытны, но исполнены страстной веры в свой идеал. Но чтобы по-настоящему полюбить и познать женщину, юный мужчина должен был понять двойственную природу своего чувства и двойственную природу самой Женщины.

Ей, древней Еве-Диве-Живе ведомы таинства зачатия и рождения. Её тайная власть над мужчиной неодолима, но её лунная магия изначально враждебна порядку и воле. Её лоно дарит земное наслаждение и выводит души в мир, но все её порождения лишь умножают Смерть.

Ритуальное гостевание юноши у Жрицы забытых богов, их диалог, баня в полночь и каждая деталь этого действа важны и значимы для мистериального понимания. Так, чтобы запутать «госпожу Смерть», герой просит избушку-домовину перевернуться: «Мать Тревелика, повернись ко мне ликом!»

Эта игра в перевёртыши нужна сказочникам, чтобы объяснить, куда попал герой. Поэтому и первая реплика Бабы-Яги звучит почти анекдотично: «Фу-фу! Русским духом пахнет!». Похоже, что смрад, окружающий избушку с подгнившими черепами и костями не тревожит её хозяйку, а вот запах человека с «того берега» мгновенно будит её ото сна, — так разительно отличается он от местной атмосферы. На самом деле, Хозяйка избушки просто-напросто произносит условный пароль.

Мёртвые не пахнут, а живой человек в Царстве Мёртвых, напротив, издаёт невыносимый запах, и эта игра в перевёртыши необходима, чтобы объяснить, куда попал герой.

Разные народы дают сходное описание Женщины-Смерти. К примеру, скандинавская Хель, Богиня подземной страны, имеет «цвет трупа», а германская Фрау Хольда — холодна, как остывший мертвец и зубаста, так как плоть давно сошла с её лица. Наша лесная Баба полна первобытной жизни, и только костяная нога немного портит это впечатление.

«Посмотреть в Её лицо — значит увидеть vagina dentata[19], кровавые глаза, безупречное новорождённое дитя и крылья ангелов — и всё это сразу», — пишет исследовательница архетипов К.П. Эстесс и добавляет: «Во всех культурах земли Смерть названа женским именем».

Врождённый страх Смерти психологи связывают с глубинным страхом перед женщиной; без понимания и принятия этой стороны женской натуры обычный мужчина останавливается в духовном развитии, а мужчина-адепт «застревает» между уровнями инициации.

Иван Царевич проводит ночь в лесной избушке, среди символов смерти и разложения, рядом с жутким, искажённым образом женщины — Бабой-Ягой. Архаичные, подлинно народные варианты сказок, напрямую говорят о любовной связи юноши и лесной отшельницы. Баба-Яга парит гостя в бане, поит и кормит, валит юношу «на лежанку». Да и сам Иван-Царевич ведёт себя довольно игриво: «Не накормивши гостя, выспрашиваешь, не выпаривши в баньке за стол сажаешь…» Ведь согласно сценарию инициации, он добровольно пришёл к Бабе-Яге, чтобы подняться над своими врождёнными страхами, и победить саму Госпожу Смерть в любовном поединке.

Подлинная суть ночного испытания сохранилась в картине ночных скачек на необъезженной, дикой лошади в сказке «Сивка-Бурка» и в авторской сказке «Конёк-Горбунок».

Во многих сказках Баба-Яга владеет табунами волшебных коней. В сказке о Василисе её избушка — это конюшня для разномастных лошадей и их всадников.

«В молодости, в третьем веке до начала христианской эпохи, Баба-Яга возглавляла безжалостное девичье войско ведьм, скакавшее по сарматской степи. По сказке, от этого войска остались лишь кони», — уверен Н. Сперанский, автор «Книги Природной веры». В его мнении содержится одна очень важная истина: Баба-Яга — наследница ничем не ограниченного матриархата, однако её табун гораздо древнее скифского.

Русская Яга, как и греческая Деметра, древнейшая из земных богинь, наделена силой кобылицы и божественным плодородием. Неукротимая плодоносная сила злаков известна в британской традиции как «Зов кобылы». Галльские кельты поклонялись триединой Богине в образе трёх кобылиц — Эпон. В Римском войске одна из её ипостасей была покровительницей боевых лошадей.

Кельтская Богиня с лошадиной головой отчасти поясняет образ ночной Посвятительницы. Под маской кобылы скрывается женщина-жрица, сама необузданная Природа, которую должен приручить, то есть «оседлать» юноша-адепт. Покорив страстную женскую стихию, юный мужчина обретал власть над страстями и неизгладимый инициатический опыт.

Сходный ритуал был известен в ведической Индии под названием Ашва-Матха (Конь и Матерь)[20]. Отголоски его удержались на Русском Севере до начала прошлого века: так, во время празднования Егория Летнего по полям скакали нарядные всадницы. Добавим, что Макошь на коне — основной мотив северных вышивок.

Разумеется, священные ритуалы не исчезают в одночасье. Из церемоний «Царского пути» они перешли в ритуалы шаманских и волховских инициаций и запечатлелись в сказках; пример тому — сказка П. Ершова «Конёк-Горбунок».

Отголоски этого древнего испытания звучат и в повести Гоголя «Вий», основанной на фольклорном материале.

В повести «Вий» образно, но от этого не менее обнажённо показана борьба исконно матриархального язычества и шаткого, неуверенного в себе христианства. Первый поединок бурсака с Ведьмой, с Древней! Матерью, с Бабой-Ягой оканчивается его победой, но эта победа кажущаяся. Под ударами святого кулика старая ведьма становится юной и прекрасной панночкой. Это превращение говорит о преображении и омоложении исконно народной веры под внешними ударами.

Гениальный Гоголь тонко угадал и предвосхитил тайную жизнь языческих образов, их неистребимую силу и пугающую мощь. Хома убивает старую ведунью и сам погибает в магическом поединке с её бессмертной ипостасью.

Однако от столетия к столетию облик Древней Матери обретал всё более безжалостные и вульгарные черты: У неё титьки до колена, перекинуты за спину. Ж… жилена, а м… мылена.

Современные поэты чуть более милостивы:

Воистину, сверженные Боги пали ниже демонов! Некогда даже произнесение имени этого матриархального Божества было строго табуировано, а природа Её таинств не разглашалась. После падения матриархата и снятия священных табу этот культурный пласт стал плодородной почвой для такого вполне сакрального явления, как русский мат.

В современной магии мат используют как оружие ближнего боя и деликатно называют заклинательной грамотой. Считается, что злые духи не выносят матерщины. В матриархальной древности упоминание о коллективной мамаше имело значение пароля, опознавательного знака мужского союза. И надо отдать должное, спустя тысячелетия эта реликтовая родоплеменная традиция всё ещё находит немало адептов.

Истории о могущественной Старухе рассказывают во всех уголках земли. Так, в шотландской и ирландской мифологии сохранился примечательный персонаж — Старуха из Бэра. Согласно легендам, она жила на лесистом острове Бэр у западного побережья Ирландии. В Ирландии и Шотландии существует множество легенд о её необыкновенной мудрости и силе: она воспитала пятьдесят приёмных детей. Кроме того, она обладала даром возрождающейся молодости и в силу этого за всю свою долгую жизнь имела огромное количество возлюбленных. Подобно Буре-Яге, она умела вызывать ураганы, а из камней, выпавших из её фартука, возникали морские острова. Конец Старухи из Бэра тоже символичен: чтобы, наконец, состариться и умереть она набрасывает на себя покрывало некой монахини, таким образом, её уход недвусмысленно связан с принятием Христианства и сменой духовной власти на северо-западе Европы.

Разумеется, народная молва фиксировала только внешние проявления жизни Старухи из Бэра; а её истинные, жреческие функции угадываются только в сопоставлении с образом нашей Бабы-Яги.

Оказывается, эта крепкая старуха имеет прообразы даже в самых экзотических культурах. В Вуду это Лао — богиня забытых дорог, самая страшная во всём пантеоне, но от этого лишь более уважаемая.

И в заключение великолепная цитата из книги Сергея Яшина «Инициация в современном мире»:

«…На Тибете распространён культ богини Лхамо, своеобразный аналог нашей Бабы-Яги. Она изображается в виде исхудавшей старухи, натянувшей на плечи кожу собственного сына, плотью которого она только что полакомилась.

Говорят, что Революция пожирает своих детей. Это прекрасно! Если этого не происходит, то либо революции не было. либо дети не пришлись ей по вкусу.

Наша добродетель в том, чтобы приветствовать тех, кто придёт и принесёт нам гибель, дабы оказаться достойными своей кровожадной, но бесконечно прекрасной Матери…»