Вишнёвый луч

- Пожалуй. Горячий мужчина южного розлива раздевает невесту. - Давид отхлебнул кофе. - Нет, сначала он видит её лицо - губы, зубы, глаза, потом раздевает, впечатлённый красотой её прекрасных черт, осматривает руки, груди, ноги, раздвигает это хозяйство - и вдруг обнаруживает ещё одно лицо! Тайное лицо! Там тоже губы, тоже некий рот, что-то поглощающий. У второго лица тоже есть выражение - и невинности, и распутства; всё есть. Он в ужасе переводит взгляд на первое лицо, алеющее стыдливостью, потом в ещё большем ужасе на нижнее лицо - и со стоном горя обнаруживает полную гармонию! Что вверху, то и внизу. Конфузная интерпретация законов космоса.

Давид мечтательно закрыл глаза.

- Он рвёт и мечет! Он рычит в ярости. Вынести подлое зрелище спокойно - не может. И он подозревает, что эту страшную тайну все другие мужчины или знают уже, или могут узнать.

- Глаза-то, - говорит бабушка, - открой.

- Никто не говорит правды, но все знают, что у женщины два лица, практически одинаковых. И если она показывает кому-либо верхнее лицо, то этим самым она же показывает и второе, где всё соответствует первому. Ужасное, душераздирающее мужское открытие!.. Тогда он идёт на смелый эксперимент.

Давид вскочил и воздел руки. Бабушка накинула пеньюар.

- Он решительно и бесповоротно овладевает своей новобрачной, потом смотрит ей в первое лицо: там, как положено, целая гамма картинно противоречивых чувств, но это не главное. Он быстро переводит взгляд на второе лицо, разглядывает, а юная жена заливается особо густой краской стыдливости на верхнем, потому что она чувствует, что её нижнее лицо абсолютно выражает всё, что она вся целиком чувствует. И что может скрыть более опытное, верхнее лицо, то никак не может утаить нижнее: эта юная прелестница, вся невинная, как заря, оказывается, так же выразительно бесстыдна, как все! И даже более бесстыдна, поскольку настоящие профессионалки со временем научаются владеть выражением нижнего лица вплоть до умения придавать именно ему самое невинное. А эта!.. Не знающая себя молодушка по неведению так расклячила всю свою аппаратуру, что всё и выдала, всю суть! О демоны! Мужчина скрипит зубами, рвёт волосы, точит кинжал, но в последний момент вспоминает, что дама обошлась ему в копеечку, а следующая тоже может обойтись в копеечку, да и хлопот полон рот. Словом, он прячет кинжал - временно, разумеется, - и хватает первую попавшуюся тряпку. Так родилась паранджа. И закрывает юное новобрачное лицо.

- Лица, - подсказывает бабушка, посмеиваясь.

- Да, - кивает Давид, - а потом он идёт на войну, чтобы перебить всех остальных мужиков на свете, чтобы они ни о чём не пронюхали. А на войне он полонит новых бабёнок, проделывает массу похожих экспериментов, многажды убеждается в печальном результате и... - Давид пощёлкал пальцами, подумал, - ...и основывает новую религию. И учреждает новую обрядность. А потом стремится распространить эту религию на всех на свете, чтобы никто не узнал его страшную тайну: у жены два равноправных лица.

Давид так явственно представил себе глубинную тоску воина- первооткрывателя, стремящегося спрятать от мира чудовищную тайну жён, что сердце его подпрыгнуло и остановилось, и он упал бездыханный.

Бабушка нахлестала его по щекам, побрызгала горячим кофе и ледяной водой. Бледный, как гипсокартон, Давид вздохнул и неохотно открыл глаза.

Голый, на холодном полу, в чужой квартире, пред суровой молчаливой женщиной в синем пеньюаре, - о, кошмар. Учиться пришёл, называется.

- Издержки обучения, конечно, - согласилась бабушка. - Но ведь и отказаться не поздно. Как ты полагаешь? Ты можешь сейчас уйти?

Давид уже привык серьёзно слушать свою учительницу. Если она задаёт вопрос, надо отвечать. Размышляя, он оглядывал стены, картины с пейзажами, книжные полки с подборками на все случаи жизни, он думал о своём положении, пикантном и глуповатом, о странной женщине, приютившей его без слов, о её выносливости, о безразличии к миру, бесстрашии, властности, власти. Может, всё-таки убить её?

- Нет, я не могу сейчас уйти, - сказал он тихо и твёрдо. - Я хочу убить тебя.

- Это естественно, - согласилась бабушка. - Что ещё могло быть? На этой стадии - только убить. Но лучше сейчас, чем потом, когда ты станешь депутатом, президентом и выучишь все уроки.

- Почему потом - хуже, чем сейчас?

- Потому что потом - это после моей школы. И всё. А если я выпущу в мир своего собственного убийцу, значит, плохая работа. Все обычные учителя обычно выпускают своих убийц, подумаешь! Но я-то! Я - гений.

- О, да. Ты говоришь, что настоящий властитель должен любить войну, убийства, вообще насилие? - Давид сладострастно вздрогнул.

- Не любить, а уметь пользоваться всем, что есть в людях. Власть обязывает к умелости во всём. А ты что - думал, будешь выражать народные чаяния? - Бабушка отлично умела говорить правильные гадости нежным голосом.

Давид застонал. Он захотел ещё раз раздавить эту гадину на ковре, а лучше на гвоздях, чтобы кричала и кровоточила. Она так видела его насквозь, что потихоньку сам он зачувствовал себя той новобрачной женой, у которой два лица, один муж и тряпка вдоль всего тела. Дырявая ритуальная тряпка.

- И в завершение сегодняшнего урока сообщаю: клитор - он же микрочлен - то есть нижний нос - это включение мозга. Понял? Обонятельные нейроны включают размышление. Нос не только самая заметная, но и самая важная часть лица. Носу верхнему соответствует нижний. Помнишь, когда у майора Ковалёва пропал нос? Понимаешь, что у него пропало на самом деле? Очень самостоятельный нос был у майора. Почему бы, а? Потому что. Физиология. Словом, тот, кто регулирует мировой секс, владеет мыслями всех ебущихся.

"И что тут мне было неясно? - подумал Давид. - Второе лицо, конечно. Всего по два. Зачем? Про запас? Про какой запас..."

- Повторяю. Запоминай, если хочешь власти: сексуальность надо контролировать, поскольку она есть мысль, - продолжала неумолимая бабушка. - Лучше всего получается контроль с помощью другой мысли. Говорят же: девственно невежествен...

- Мысль - всегда творческая, всегда что-нибудь сотворит. Ты это хочешь сказать? - злобно прошипел Давид. - Ненавижу. Только так.

Бабушка невинно погладила его по голове. Давид понял, что его провели за нос. И клитором, и мыслью, и всеми нейронами. Пора убивать бабушку.

ИНОПЛАНЕТНЫЕ КАК-ТО СКАЗАЛИ МНЕ...

О, если бы можно было оставить всё как есть! Задержать разлёт человечьего могущества, совершенно разумно ковыряющего свою планету! И не только свою: уже нашёл следы воды на Марсе. Пристроил Сатурну искусственный спутник! Ну, зачем? Во имя плоскостных чаяний, без чувства! Как ещё мал человечек.

Недавно какие-то умные англичане подсчитали животных и сообщили, что через пятьдесят лет погибнет миллион видов; что индустриализация неостановима и что христиане, скорее всего, правы: конец света неизбежен. Прослушав этот выпуск новостей, все перепугались - на время звучания выпуска. И всё забыли. А через год, когда Индийский океан чуть-чуть повёл плечиком и снёс пол-Азии, все удивились - почему не погибли животные; даже кораллы устояли.

Я думаю о животных давно и пришла к двум выводам. Рассказываю.

Первый. Животные - воплощённые идеи. Музыка природы. Абсолютное разнообразие. Все мысли. Они законсервированы в бессловесной оболочке, чтоб не разрушались. Защита первичных идей Бога от человеческого слова есть основной смысл жизни животных. Почему ни одна зверюшка не погибла при цунами в Юго-Восточной Азии 26 декабря 2004 года? Почему кораллы уцелели?

Идею можно убить только другой идеей, это да, это мы уже знаем. Но от убийства зайца волком ни тот, ни другой не страдают как представители своего вида. Идея, выраженная клыками, нерушима. Идея, выраженная словами, вступает в иное поле. Она столь же сильна, сколь и уязвима. Это уже не заяц и волк, а свинья и свинья. И если свои убивают своих - все они гибнут.

Животные не нуждаются в нас. Бог создал их раньше нас, как мыслеформа рождается до своей плотной материализации.

У животных нет причин объясняться с нами на словах. Поэтому животные бессловесны. Из этого вполне нейтрального обстоятельства человек вывел своё превосходство. Правда, удивительно? Почему именно своё?

Ведь животные старше человека не только по больному Дарвину, но и по Библии.

Почему человек человеку, например, жена мужу, кричит "ты свинья!", как вы думаете? А потому, что ближайшее нам существо - свинья. Обезьяна не имеет отношения к нам: установлено. Правильно мусульмане отказываются от поедания хрюшек. Это мудро.

А вид - целая идея. Слово. Буква. Красота. Гибкость. Хитрость. Ловкость. Тучность Изящество. И так далее. Так и получается, что съел одну зверюшку - откусил от идеи. А съешь целый вид - погубишь его. Берегите розовую чайку и белого тигра.

Неспроста же в сказках у животных есть типичные свойства.

Второй вывод. Человек завидует животным. Иначе не подчёркивал бы своё превосходство. Ишь - венец творения! Слон не хуже.

А человек вынужден говорить с другим человеком. Договориться, как известно, невозможно, а скушать в простом смысле слова, зубками, вроде уже не цивильно (за некоторыми исключениями). вот и получается: "Ты, грязное животное!..".

Оно, живое животное, такое чистенькое и умненькое, что вызывает истерику, зависть и ненависть. Охота! Её точно не Бог выдумал.

И тогда человек говорит: я наделён свободой воли и способностью к творчеству! У меня мысли! Я отличаюсь! Я лучше!

Молчал бы уж...

Говорят, человечество считает книгу про Дон Кихота лучшей в истории литературы. И случись землянам найти во Вселенной каких-нибудь братьев по так называемому разуму, им предъявят именно Сервантеса. Он наш галактический адвокат.

Ну, хоть кто-то...

Когда-нибудь я предъявлю свой вишнёвый луч.

Надо написать его. Немедленно. Прекрасное доказательство бытия Божия, как Моисеевы столп огненный и столп облачный... Маловерные обожают веские доказательства.

Я скажу братьям по так называемому разуму, что население Земли в данном составе пока не выдержало конкурса и погубило свой дом. Животные уходят от нас целыми видами. Значит, нас покидают идеи. Нам приходится выдумывать новые, оправдываясь, что у нас есть способность ко творчеству и она спасёт нас! Так думают многие. Мотивируют, как инфантильные подростки: у нас есть имиджи, конкурсы, а также публичные, новые и высокие технологии; а также информационные потоки, пиар.

Добавим: и умирающая от безобразья реклама. Кстати, самая древняя профессия.

Однажды они прилетали ко мне и рассказали, что нынешний технический прогресс есть демонстрация истинных масштабов вырождения человека.

Природа повержена, сказали братья по разуму; человек выродился, и Бог готовит новый проект.

Братья по разуму так называемому, люди, скажут в ответ, что так всегда и бывает, ничего удивительного, потерпите, осталось недолго. Смена цивилизаций.

А те братья, залётные, горестно улыбнутся.

Когда земляне были созданы, поясняют гости, то общались напрямую. Как настоящие хорошие животные, без мобильного телефона.

Мы читали мысли без Интернета. Просто - от головы к голове. От группы - к группе. Как дельфины и даже лучше. А как только мы начали утрачивать изначальные дарования, мы, в понятной тоске, заменили их говорящими железками - и продолжаем совершенствовать механизм замены.

Дальше совсем страшно и смешно.

К завершению процесса и прогресса мы успеем построить обитаемую станцию на Луне и ещё где-нибудь, куда подтащим пару-тройку упирающихся носителей неиспорченного генома - и заставим развлекаться друг другом, даже если их будет тошнить от этого бездарного, нетехничного, замыленного и просто скучного процесса. Родится смешанная раса: живорождённые плюс клонированные. Между нами развернутся, конечно, незначительные внутривидовые конфликты, но это всё заранее просчитают, и конфликты будет управляемые. Их общество будет тоталитарным, поскольку с любым новым человеческим материалом иначе нельзя.

"Хотите этого?", - спрашивают залётные братья. Допрыгаетесь.

В пещерах Сибири затеряются-спрячутся лучшие остатки православных, которые переждут оледенение и к новой весне человечества выйдут на свет - с новыми детьми, и все дети будут настоящие, от обычной супружеской любви, и все они будут помнить ужасное прошлое, и все они будут каждый шаг свой поверять заповедями. На них не падёт Божья кара.

Вполне возможный вариант.

Мои гости обрисовали перспективу - и улетели. Фантазируй, дескать, на просторе.

Я забыла спросить: а что будет, когда новые земляне встретятся с новыми лунотянами или новыми марсианами? На каких основаниях им договариваться? За что бороться? Вообще-то я думаю, что им лучше не видеться.

Хорошо, пофантазирую, это у нас на Земле без проблем.

Вселенная большая, пусть разлетаются по углам и делают что хотят, а Землю, как наиболее пострадавшую от человека сущность, пусть оставят в покое. Ей одну только воду чистить тысячи лет надо. Земля будет главным вселенским курортом - только для тех инопланетян, потомков прежних землян, - которые подпишут документы: обязуемся отдыхать сдержанно и улететь вовремя. А не улетят - стереть в порошок. Нотариуса посадим на околоземной космической станции. Чуть кто приближается к Земле - его пристыковывают (без разговоров!) к станции, знакомят с улыбчивым нотариусом, дают пару чаю, можно даже раритетного японского, и предлагают подписать декларацию о намерениях. Потом выдают временное свидетельство землянина (без права продления) и передают крепкому джентльмену:

- Вот, пожалуйста, это ваш личный помощник. Он палач. Если вы совершите на Земле хоть что-нибудь из Перечня (прилагается), вас немедленно уничтожат. Ошибки, так сказать, судебные, полностью исключены. Мы не боги, чтобы предоставлять кому-либо свободу воли. Эту ошибку Всевышнего, допущенную им в предыдущем проекте, мы не можем, то есть не имеем права и возможности, повторять. Приятного отдыха!

Конечно, человеческая природа может вновь проклюнуться в той неприятной части, откуда начинается обожествление интеллекта, изобретение гомункулуса, извращённое представление о творчестве как о самовыражении и прочая. Всё это предусматривается при реорганизации Земли под курорт и заповедник. Примерно на миллион лет запускается инструментально-ментальная программа, которая радикально, в зародыше подавляет эти деструктивные проявления человечности.

Носители бреда свободы либо немедленно уничтожаются вместе с кровными и духовными родичами, либо переправляются на неосвоенные отдалённые планеты: пусть там и развивают свой интеллект. Создают там атмосферу, сами синтезируют воду, ищут энергоносители - и никаких подарков! Эдем - никогда больше. Только сами! А то может повториться земной опыт: всё дано, а человек борется с бесплатным подарком, покоряет, так сказать. Это больше не должно повториться.

Вернёмся к вишнёвому лучу. Пока светит Солнце, в обычном своём рабочем состоянии.

Джованни до вечера простоял у камина с кипой бумаг в руках. Он молился и просил: только скажи. Только скажи, что мне делать с этой рукописью. Она вполне гениальна. Она весьма прославится. Через сто лет Гутенберг изобретёт свой проклятый станок, а через шестьсот пятьдесят лет этот текст опутает всю Землю. Уже никто не вырвется. Все будут бегать друг за другом и заглядывать под юбки, которые станут в сто раз короче. Для удобства.

Весь мир рассыплется по журнальчикам, в которых всё это будет работать, как перпетуум хрюкале. Свинство разольётся, как лава. Соки священнодействия будут капать прямо из юных ушей прыщавых дев, и девы забудут своё предназначение, а юноши уйдут на войну, чтобы не видеть этих шлюшек. В любви полов появится нота цивилизованного дилетантизма.

Одна порядочная набожная женщина, графиня Мария Аквино, довольно быстро превратит всё человечество в стадо корчащихся от похоти разноцветных медузоподобных обезьян. Будет всё как я написал. Сними штаны, подойди поближе. Подними юбку, раздвинь ноги.

Только у меня сто побасенок, а у них будет одна. Всё деградирует...

Что мне делать, Господи?

Я сожгу её, ладно? Ты разрешаешь?

ПЛАНОВОЕ ПИРШЕСТВО ПЛОТИ

Давид вышел погулять. Марафон эротический вытряхнул из него все силы, на марафон избирательный ничего не осталось.

Он понял, почему светский властитель должен быть женат. Он понял, почему высший церковный иерарх обязан быть монахом.

Себя он почувствовал слепым щенком, которому далеко и до суки, и до кобеля. Но.

Главное - кнопка. Нажимаешь на кнопку - и всё вертится. Если я, мужчина, могу создать новую жизнь, даже одну, значит, я тоже творец, значит, именно я - по образу и подобию, значит, я тоже немного бог, значит, надо просто найти кнопку. Всё предельно ясно.

Власть - это рука на кнопке.

Желательно: трясти горы, насылать цунами, управлять торнадо. Вот это власть.

Какое там депутатство! Смех, а не власть.

Россия - страна власти. Только здесь ощущаешь великие силы. Давид понял бабушку. Он понял всё, что даже не говорилось. Дайте кнопку, не могу ждать, пальцы сводит.

Просидев часа два на лавочке в Сокольниках, Давид до сладости опустился в обычную жизнь и зарылся в её придонный ил. Ква-ква.

Тут пищали дети, покрикивали шалые мамаши, укоризненно шептались бабушки, все - в уверенности, что знают истинную цену слова, шёпота, крика.

Шевелящаяся масса безалаберных женщин бесила его сегодня странной моральной сытостью: дамы всех поколений были уверены в своих статусах и педагогических возможностях. Воображение Давида хулигански подставляло то одну, то другую женщину в прорезь фанерного щита, как на пляже: море, песок, верблюд, а на горбах - вон та, или вот эта. В роли бессменного верблюда был обнажённый Давид, победительный и бесспорный, с пылающим наперевес.

Он очень развеселился, когда обнаружил, что безо всяких мук совести перешёл на малышку в бантиках прямо с её почтенной бабушки. Обе счастливо похрюкивали, а он небрежно глумился, говоря: "Соблюдайте живую очередь! Вас много, а я один!" Воображение влекло его подо все юбки, и все особы женского пола нетерпеливо перетаптывались, кусая губы: ну когда же очередь дойдёт!.. Давид весь, до молекулы, отдался жгучим видениям, даже глаза прикрыл и чуть слышно застонал. Кто-то участливо склонился над его лицом. Мягкая ладонь легла на лоб. Давид очнулся и, увидев соседку, вскочил на ноги. И сразу сел.

- Гуляешь?

- Ты выселил меня, - ответила я. - Гуляю.

- Не приходи пока, - посоветовал Давид. - Я негостеприимен.

- Конечно. Я тоже.

Спрашивается, вот зачем я сказала это?

Давид мигом ответил:

- Можно проверить?

- Нет. У меня Пётр. И я не могу научить тебя, как бабушка. Я сама учусь у неё.

- Прекрасно! Обменяемся опытом! Работа над ошибками! - Интонация была разудалая, но взгляд колюче-серьёзный. Похоже, молодец действительно решил пройтись по всему, что шевелится.

- Нет, - участливо повторила я. - Жизнь усложнять-то...

Он вдруг замер, будто обжёгся всем телом. Затаив дыхание, он посмотрел куда-то за моё плечо, далеко-далёко, и пообещал:

- Ничего, мы ещё встретимся... в обществе спектакля. Словесница! Шоколадница. Кружевница...

Его лицо так болотно позеленело, когда он пригрозил мне, что я мигом замёрзла, устала и попрощалась.

Я ушла очень быстро, а он, окаменелый, сидел на лавочке и не мог оторвать взгляд от горизонта, на линии которого что-то видел он один. Я ещё не знала тогда, что такое общество спектакля.

"Ну и гадина!" - смачно сказала я лифтёру, думая о Давиде.

Мужик обиделся.

Отодвинувшись в угол кабины, я извинилась, отвернулась и разыграла пантомиму "репетиция", чтобы лифтёр понял: актриска-чума учит роль. Для убедительности я пропела пару тактов из чижика-пыжика, а руками изобразила лебедя и вообще всего Сен-Санса. Птичий двор с таким набором годился бы лишь на капустник, и лифтёр, уловив абсурдность, успокоился.

Абсурд успокаивает лифтёров, я заметила.

На верхнем этаже офисной громады меня встретила тоненькая коза с тремя европейскими языками и горестно поведала, что её хозяин сегодня улетел в Австралию, и наше интервью, увы, переносится. Я ушла без крика. Когда вы падаете и что-то заботливо переносится, это значит, что вы продолжаете падать. Вам указана траектория, вас заботливо подтолкнули в пропасть, и вам не о чем беспокоиться. Долетите до дна - будем решать вопрос. До точки бифуркации ещё есть время.

Я научилась китайской спонтанности - "ли". Как песчинки на берегу, как извилинки во мраморе, как облака в небе, - всё это спонтанно и свободно. Я падаю, но я понимаю это. Значит, свободна. Так я рассуждала тогда, когда маялась в поисках новой работы и горевала без бабушки. Я уже почти привыкла к этим горестям. Ведь у меня есть мой камень, мой надёжный, будто краеугольный. Пётр!

Полдня пустой свободы, - и я поехала к Петру. Почему-то именно сегодня он был необычайно дорог мне, мил и желанен. Впрочем, не почему-то, а потому, что я осталась одна. Словесность меня пока не хочет, молчит, ни звука не шлёт. Людей тоже нет. Омороченный властолюбием Давид увёл бабушку. Тотальный антракт.

Принимаем решение. Моё тело желает соединиться с телом Петра. Так тоже можно любить. Телом. Оно не так уж плохо, если разобраться. Тело - инструмент. И приёмник, и датчик. Люди пока не могут без него. Раньше могли, теперь нет. Вы, конечно, помните, что главный вопрос глобально не решён: познаваем или непознаваем мир. И с тех пор как возобладало мнение, что мир познаваем, с тех пор и таскаемся мы со своим телом, как с писаной торбой. Познаём. Однажды это, естественно, кончится.

...Как я была легкомысленна, когда думала о Петре как о своём теле!

Мне дует в спину, и вихри все - враждебные, причинно-следственные. Дано; найти; решение; ответ. Почему? Потому.

Потому что. Причинник-следователь, заходи, разбираться будем. Потому что.

У меня ключи от его квартиры, поскольку мы вот-вот поженимся. Я ещё не говорила вам об этой свадьбе, но сейчас уже пора, скажу: мы с Петром нашли друг друга. Нам и в койке удобно, и в миру: профессии разные, но близкие, то есть поспорить, к счастью, не о чем. Он товарищ состоятельный, образованный, сам с усам и на моей шее не повиснет, как некоторые предыдущие ораторы. А мне нужны стабильность и нормальный мужик, не пишущий ни стихов, ни прозы. Я из-за мужской литературы трижды разводилась. Надоело.

Словом, причин жениться у нас прорва. И сейчас, когда бабушка удалилась в педагогику власти, Пётр приобрёл особую актуальность. Если честно, то сегодня он впервые понадобился мне всерьёз, весь, целиком, даже в комплекте с его виртуальным баптизмом, в коем первый постулат - обо мне Сам позаботился.

Мужчина, помоги! Ты мужик или нет?

Я совсем одна. Даже бабушки нет. Одна. Холодно. У меня абсолютно внеплановое, колюще-режущее, как меч, уединение. Я не хотела одиночества, но получила. Пётр, я еду к тебе. Я не капризная, просто нуждающаяся. Надеюсь на тебя, любимый, как на своего, на близкого, который навсегда. У меня социально-творческий кризис, у меня нет поддержки, мне бы тебя, человече... Словом, еду к тебе. Жди меня. Погладишь меня? Нашепчешь? Ты знаешь так много слов! Ты их любишь, как я. Ты умный. Лучший. Будем? Я еду.

Я купила его любимых домашних котлет из мяса с девяностопроцентным содержанием булки - пять штук. Розу алую - одну штуку. Сок томатный без красителей - два пакета.

Позвонила - тихо. Открыла, вошла, распаковалась - быстро, хозяйственно, как у себя дома. Тапочки свои надела. У меня здесь всё есть.

Петра отличает педантичность: у него даже пыль в углах лежит своим порядком. Конфигурация границы между пылью и не-пылью зависит от повторяемости шагов жильца: вот дорожка в спальню, вот из спальни. Всё размечено раз и навсегда. Я умиляюсь его предсказуемости и надёжности. Пётр чудесен и бесспорен. Я давно мечтала выйти за такого. Моя кузина сказал о нём - классный мужик. Кузина очень молода, и такие характеристики представляются ей вполне исчерпывающими.

Поставив котлеты на медленный огонь, я пошла в гостиную полюбоваться на кромку между пылью и не-пылью под телевизионной тумбой. Это особенно, это фишка. Это - визитно-демонстрационно: вот с правой ноги хозяин огибает телевизор, направляясь в туалет, а с левой - в коридор. Там пыль тоньше, здесь толще. Изумительное существо - Пётр. Живёт, как по контурной карте. Я иногда утираю пыль, а потом любуюсь, как она прирастает наново, неуклонно и строго, будто по лекалу.

Я вошла в гостиную и чему-то удивилась, не сразу поняв - чему.

Пыли не было. Где пыль? Кто мог убрать мою законную пыль?

Погоди, сказала я себе. Не волнуйся. Возьми веник, поищи другую пыль; в конце концов, ничто не вечно, даже Петрова пыль.

Взяла веник и долго поливала его кипятком, боясь выйти в свет. Предчувствия, абсолютно необоснованные, сдавили меня и почти расплющили. Но - пошла, поискала: пыли не было даже под кроватями в спальне! Медленно-медленно я вернула веник в туалет и перешла в ванную, пустила холодную воду и умылась. И посмотрела прямо перед собой.

Над раковиной у Петра висит белый шкафчик с нарядными раздвижными зеркальными дверцами. В них и отразилось моё весьма озадаченное лицо с размазанной по щекам помадой. Вознамерившись подправить губы, машинально я отодвинула левое зеркало и протянула руку к моей полке.

Моя помада отсутствовала. Вместо неё там стоял искусительным фертом пластиковый пузырёк с зеленоватым лосьоном, а рядом лежали

вульгарно розовая зубная щётка

и

свежий, зелёный, нераспечатанный пакетик

критического дамско-гигиенического назначения.

На свете, наверно, нет более выразительного предмета, чем чужой пакетик на полке в квартире твоего жениха. Даже щётка допускает некие толкования, даже лосьон, пусть и для снятия макияжа...

Что бы сделали вы?

Я - выкинула щётку и лосьон в мусорку, а нераспечатанный пакет приватизировала: пусть кто-нибудь попробует хватиться его! С удовольствием послушала бы текст заявления о пропаже!

Как говорится, на ватных ногах я поплелась в обеспыленную гостиную и упала в своё кресло. Как-то маловато меня стало в этой квартире.

Рассеянный взгляд мой скользнул по поверхностям: диван в порядке, тумба с торшером на месте, кресло Петра тоже, но.

Вот оно. На кресле. Случилось небывалое: Пётр вышел из дому без ежедневника.

У него на каждый год шикарные кожаные ежедневники с золотым тиснением. Он записывает каждый свой день-месяц-год наперёд, а реализованные планы замалёвывает. Удобно и мнемотехнично.

Исчезновение моей помады позволило мне совершить непозволительное: я взяла в руки ежедневник отсутствующего Петра, да, это нехорошо, - и осмотрела разворот со свежими датами. О!..

На сегодня, на пять часов пополудни у Петра были варианты. Один из вариантов была я. Что ж, это проницательно.

Другие, скупо, или деликатно, зашифрованные инициалами, были тоже весьма ничего себе: или в пансионат с Е. И., или на дачный пикник с Е. Ю. (купить мясо для шашлыков), или встреча с Л. И. (посмотреть щенка для О.). Причём я занимала почётное четвёртое место, очевидно, на случай, если призовые ступеньки почему-то обломятся.

Пришлось доразвить в себе преступное начало и взглянуть в Петрово будущее. Там было нечто феерическое!

Плановое пиршество плоти! Заказанные билеты на круиз. И забронированные билеты на самолёт и точные цены апартаментов на отдалённом морском берегу. Перерыв на рекламу; оставайтесь с нами, если можете. Потом шло европейское турне непонятно с кем - инициалы отсутствовали, ах, да, ведь это ещё так далеко, через восемь месяцев. Зато через десять месяцев - трансатлантический перелёт, с инициалами, в сторону Беверли Хиллз. А в ближайшем будущем - простенькие горнолыжные Альпы на четыре денька. В его сексуальной иерархии были мудрая педантичность и современная транспарентность. Но у меня ещё не развилась толерантность. А политкорректность вообще окосела.

Ну-с, а теперь - самое интересное: дата нашего бракосочетания. Что же запланировано у Петра на этот волнующий день? Кто из этих: Е. И., О., Е. Ю.?..

Дрожащей рукой (извините за стиль) я перевернула хрусткие листы, показавшиеся мне бетонными, и узнала, что,

во-первых,

в тот час, когда мы собираемся бракосочетаться, он, оказывается, обедает за пятьдесят километров от меня, а

на второй день нашей долгожданной свадьбы он заказал машину (номер и цвет указаны), чтобы ехать с М. П. к...

Господи, сколько их? Зачем столько? Почему? А что если б у меня сегодня не сорвалось интервью, если бы не котлеты, пыль, пакетик, щётка... То есть я стояла бы в красивом платье у порога загса и ждала жениха, а он уже мчался бы в машине указанного цвета обедать с другой женщиной, чтобы потом перенаправиться к ещё более другой женщине, а потом пойти в круиз по воде с ещё и ещё более другой.

Мне уже не было стыдно читать ежедневник Петра. Я знала, что делаю это последний раз в жизни. Потому что первый.

Нервную журналистскую жилку так просто не ампутируешь, и я любознательно перелистала все Петровы планы текущего года. Как всё стройно! Железно! Сюжетно! Даже гигиенично и экологично!

По его разметке получалось, что он, неважно с кем, но весь год будет находиться вблизи воды, под тёплым солнышком. Земля будет вращаться, а он - перелетать, переплывать, переезжать и так далее из пояса в пояс, причём без ущерба для дорогой московской работы, поскольку всё просчитано: под праздники, под одну часть отпуска, под вторую часть отпуска, под командировки, под неожиданные повороты судьбы, под плановые повороты судьбы, под рассветы, закаты, полнолуния и затмения. Боже! Дыхание остановилось, и я заплакала без слёз.

Как это дурно. Пошло. Плохой вкус. Пётр удивил меня на всю оставшуюся жизнь.

Положив ежедневник на кресло, я вернулась в ванную, повторно умылась ледяной водой, потом пошла на кухню и выбросила в форточку подгоревшие котлеты и тщательно вымыла сковородку. Пакеты с томатным соком положила в сумку, а розу вынула из вазы и ещё минут пять стояла пнём, решала судьбу. Розы, разумеется.

Зазвонил телефон. Я не взяла трубку. Телефон прозвонил ещё раз. Что бы сделать, чтобы не разбить аппарат?

Подошла к полкам с книгами, вытащила наобум, прочитала один абзац:

"Выйдем в открытое место, лучше всего при восходе солнца, или во всяком случае когда солнце почти у горизонта, и заметим себе соотношение цветов.

Прямо против солнца - фиолетовый, сиреневый и главное - голубой. В стороне солнца - розовый или красный, оранжевый. Над головою - прозрачно-зелено-изумрудный".

Что такое? Будто знамение. Перевернула, на обложке читаю: "Небесные знамения". Священник П. А. Флоренский.

Какой же, Петенька, ты просвещённый, какой многоумный, всё-то у тебя есть, всё-то ты читаешь, ненаглядный мой, даже духовные книги у тебя есть, оказывается. Зачем они тебе? Для каких интимных надобей?

Я аккуратно вернула книгу на полку, мысленно попросив у священника прощения, что прочитала фрагмент, будучи в страстном состоянии.

Оглядевшись, замела все следы своего пребывания в квартире, выветрила котлетный душок, придала помещениям изначальный вид (ну, кроме предметов из ванной) и аккуратно испарилась, чтоб не попасться на глаза соседям. У нас с ними очень душевные отношения. Были, разумеется.

На улице стало ещё хуже. Сердце полезло в уши, даже печень вздрогнула, которая никогда не болела, а теперь всё заныло, пошли спазмы, желудочная резь и головной хруст.

Я ещё не понимала: если мы не женимся, что бывает, конечно, то как он собирался предотвратить скандал в загсе, недоумение гостей и прочие неудобства? Какого числа он планировал поругаться со мной, чтобы разыграть логичную неявку на церемонию?

Нет, что-то то не так. Я не о том думаю. Все мыслительные упражнения можно было прекратить ещё в ванной, в виду розово-зелёных гигиенических открытий. Полная растерянность. Мешком по голове. Точнее, мешочком; гигиеническим.

Какая беспардонная у него дама. И её он везёт на океаны? С ума сошёл? Не похоже не него. Впрочем, какая мне теперь разница? Похоже или не похоже, - это всё чушь, это мои знания, которые оказались не-знаниями. Я, оказывается, плохо знала человека, за которого собиралась выйти замуж. Может, я сошла с ума? Это ближе к истине. Судьба, наверно.

И опять отчаяние, не спросясь, навалилось медведем.

В руке роза, в сумке томатный сок, в голове ломка человеческих представлений. Хруст иллюзий. Сюжет порвался. Самый надёжный, железобетонный сюжет в моей жизни.

Сначала бабушка, потом этот Давид хренов, а теперь ещё и Петр. Кто следующий бросит меня на произвол судьбы? Или - на чей произвол бросит меня судьба? В памяти просквозила бабушкина сентенция: "Когда мужчине плохо, он ищет женщину; когда хорошо - ещё одну..." Умная ты моя, опытная.

Город что-то рычал вокруг меня. По-французски падал снег, по-эдитпиафовски розовела жизнь в новом свете. Из карманов моей прекрасной, дорогой одежды, подаренной педантичным и надёжным Петром, пачками вываливались приговоры, не подлежащие обжалованию.

Ах, какие сюжеты могли бы сейчас выроиться в голове моей премудрой бабушки, которая даже в окно специально высматривает юркую кошку и её хозяина в серьгах, лишь бы пронаблюдать действие! Хоть какое-нибудь! Вот же оно - действие. Очень много действия.

Если б не этот Давид, я пошла бы к бабушке и рассказала, как читала Петров ежедневник и на каждой странице совершала убийства! Какие стройные диверсантские идеи реализовала я сегодня, потопив пару лайнеров и проколов с десяток шин! И это только начало!

Подошла патлатая дворняга и понюхала розу. Села у моих ног, виляя хвостом. Кто-то звал её издали: "Оксан! Оксана-а-а!". Собака не шелохнулась. Она любовалась алой розой.

А странно: центр Москвы, а вокруг никого, только добрая старая, как Англия, псина. Мы с патлаткой добронравно смотрели друг на друга, на снег, мы даже повиляли кто чем. Я положила розу перед собакой по имени Оксана и пошла домой.

Джованни смотрел в огонь, подкладывал поленья и молился Богу. Но ответа не было.

Джованни вспомнил, как бродил по Флоренции, мечтая о своей запретной возлюбленной, и, как водится в таких случаях, увидел уличную девчонку, приплясывающую на горячих камнях босиком и с песенкой.

Машинально прислушавшись, Джованни окаменел.

"Песок течёт на горячие струны моей любви, танцующей под белым солнцем на упругих волнах моей нежности. Лучики памяти... Лучики света вишнёвого!

Страсти великие, хочется девушку...

Я хочу эту девушку; у неё немыслимые нижние пёстрые юбки. Это понятно?

Однако девушка не может ответить моей страсти сейчас: у неё свой парень с дурацкой гитарой, которою надо бы хорошенько треснуть парня по его дурацкой башке, в которой всего-то и есть хорошего, что две волосатые ноздри, которыми он пыхтит безумно, когда лезет под пёстрые немыслимые песочно-жгучие юбки моей девушки, которая ещё не знает - что есть у меня, кроме очевидного...

Эта волынка тянется, как розовая анаконда-альбинос за хрустальным стеклом драгоценного кубка, где живёт моя возлюбленная анаконда, потому как на воле её сожрали бы сразу.

А я на воле. Я покажу моей девушке мой арпеджоне, атлас, арбалет... Подними свои юбки, прекрасная тварь, ты лишь раз на земле, и не мучай меня!"

Так пела уличная девчонка в раскалённой Флоренции. Давно. Когда у бессмертной книги ещё не было слов, а только некоторые первопричины.

Когда кончились дрова и огонь ушёл в золу, Джованни подошёл к столу и взял тонкий нож и вонзил в рукопись. Нож сломался. Кожа на руке разлезлась, как у свиньи на бойне. Вылезло мясо. Мерзкое мясо, влюблённый слон, похоть мозга.

Вот и ответ.

Потекла вишнёвая струйка. Пришлось возиться, искать перевязочный матерьял.

Как это пошло! Плакать и кровиться, жечь эти бедные деревяшки, махать ножом и хлопать ресницами, трясти животом и желать графиню. О, сколько же в нас тела!

Слова. Буквы таращатся на меня: "Что ж ты с нами, а мы постарше тебя, - что ты с нами, щенок пузатый, сделал! Ты как нас поставил? Как называется эта поза? Где твоя идейная позиция?"

НЕУДОБНАЯ ОКРУГЛЁННОСТЬ ЗЕМЛИ

Вчера я гуляла бегом. Не могу ходить.

Пробежав десяток кварталов, я обнаружила, что в небе дрожат облака. Их потряхивание волнами передаётся земле, и она всё круче округляется, и я скольжу и вот-вот скачусь в бездну, расположенную вне Земли. Уже неделя, как всё это произошло, но мне всё хуже. Пришлось остановиться на перекрёстке. Светофор долго плевал в меня жёлтым светом, призывая быть внимательной. Буду.

Пётр позвонил мне в тот же вечер, мы поговорили о том о сём, кроме нашей жизни, мы оба держались, как на трапеции под куполом. Мы безвредно поговорили о погоде. Он даже спросил про бабушку, и я ровным голосом наврала, что вот положу трубку и пойду к ней на чай. В прежние времена я, конечно, сказала бы Петру, что бабушка работает с новым человеком и никого не принимает, поскольку никогда не знаешь, в каком виде будешь работать с человеком.

Словом, я наврала спокойно и полно, с подробностями. Ни за что на свете я не призналась бы сейчас Петру, что бабушка тоже бросила меня. От такового признания Петр мог эгрегнуться с бабушкой. У них виртуально сложилась бы группа бросивших меня. Этого только недоставало!

На улицу я побежала именно после очередного, уже сегодня, разговора с Петром, который на сей раз честно отказался от свадьбы, сказав, что надо сначала решить вопросы наследования квартиры. Поскольку я уже знала, какими методами будет решаться квартирный вопрос, я по-быстрому согласилась на всё, лишь бы не спросить у него о главном: почему его дама хранит гигиенические предметы по одному? Нет денег купить целую пачку? Или на все дамские дни она растягивает один пакетик? Экономит?

Ну почему она не оставила на полке в ванной какое-нибудь бриллиантовое кольцо!.. Я увидела бы царственно небрежную особу, готовую платить за Петра диамантами, - лишь бы я подавилась своими тапочками. Так нет же! Драгоценности нигде не валялись, а в холодильнике - это я оценила - она оставила початую коробку острой корейской капусты. Пётр этого не ест. Значит, ест она, поскольку у неё забота о здоровье - на видном месте. Боже, зачем Петру такой здоровый хлам!..

Как там говорила моя кузина? Классный мужик? Ага. Очень. И бабы у него классные. Судя по всему, ко словесности не причастны. Особенно к журналистике. Для словесной работы нужна некая чувствительность к деталям, некий минимум человечности. А эта, с зелёным пакетиком, просто блядь бесстыжая. Ни одна честная проститутка никогда не оставила бы таких следов по себе. Для нормальной профессионалки это был бы позор, влекущий за собой дисквалификацию. Такую грязь развозят только простые интеллектуальные бляди. А эта, с зелёным пакетиком, наверняка училась на психологическом факультете. У психологов очень сильно развита тяга к власти. Они порой сами не представляют, как сильно мотивированы к своему труду именно властью. Они привыкли всем пудрить мозги своими добрыми намерениями: приходите, мы вам обязательно поможем. Счёт - у администратора.

На бабушке - властолюбец, на Петре - властолюбка. Грехи вышли на парад. А мне всё это надо как-то понять? Впрочем, выбирать не приходится.

Я остановилась на перекрёстке, скрипя зубами, хватая воздух, и что там ещё делают люди в ярости. Шли дни, а ярость нарастала волной: то на бабушку, погрузившую Давида в пучину низменных страстей, то на Пётра, купившего себе жменю баб на вывоз и на дом. (Надеюсь, все помнят, что такое жменя). И мой грех сегодня - гнев. И ропот. И никакого смирения. Грешная.

Никого не осталось. А кто-то был? Эх ты, классный мужик... Мужик. Слово-то какое. Я и не думала раньше, что оно такое резкое. Режущее, жгущее, палящее, кричащее. Му-жик. Вжик!

Мне стало так стыдно, что слёзы сами полились.

Город окрест. Он сегодня безжалостен, беспомощен и нематематичен. Асфальтовые жилы путаются между каменными мышцами города. А помните, в греческих Мистериях? Доктрина соотношения, существующего между музыкой и формой, диктует волю свою элементам архитектуры: они должны соответствовать нотам и тонам. Иметь на каждом этаже музыкальные аналоги. Правильные формы правильно звучат. Как изумительно прекрасна пирамида! Она же поёт! И как этого до сих пор не поняли египтологи. Поющее каменное Писание.

Город, естественно, молчал и скрежетал бетонными зубами, пробуя меня на вкус. Я очень люблю Москву, но сегодня это был бездарно другой город. Лучшее здание - музыкально логично. Как архитектура, поддержанная истинным мастером. Лучший дом - как струна. Лучший город - как оркестр. В этом смысл города: объединительное звучание всех и сразу в одной симфонии, математически расчисленной между домами-струнами. А мне сегодня всё это было немузыкально, мучительно, грубо и жалко. В оркестре любимого города струны полопались.

Может, он прав, Петруччио мой грёбаный? Может, я не вижу очевидного? Может, ну её, любовушку земную, к чертям собачьим, со всеми её свадьбами, планами, помадами, пакетиками...

Шаткий город, прихлопнутый тучными трясущимися облаками, совсем расплылся и потёк серыми ручьями. Глаза щипало, но вытереть их было нечем. Помните, бабушка говорила, что стыд очень жгуч? Опять была права. Боже мой.

Кто-то тронул меня за локоть: оказывается, я упала на асфальт, прямо в лужу. Меня подняли, посадили на лавку, протёрли мои очки. Над левым глазом быстро вспухало что-то круглое. Текла кровь. Оказывается, я разбила лицо.

Вскоре я обнаружила, что ем пиццу и запиваю пивом. И происходит это в итальянском ресторане на Арбате.

- Что с вами? - спросил голубоглазый гражданин в мышином вельветовом костюме. - Сигарету хотите?

Я всхлипнула, кивнула, протянула руку, вытащила сигарету, поискала пламя. Всё на ручном управлении. Автопилот отшибло. Голубоглазый, милый, вынул из кармана тёмно-синюю зажигалку, чиркнул, положил на стол. Я не сразу заметила надпись на корпусе.

Курю, пивом балуюсь. Глаз придерживаю.

Что-то жмёт, оно где-то рядом. Но что?

Скосив на стол освежённый пивом взор, я прочитала надпись на синей зажигалке моего голубоглазого спасателя.

И тут зарыдала я уже в голос, на крике, безнадёжно и неприлично: там было одно слово - "Мужик". Белыми печатными буквами.

- Что с вами? - участливо повторил незнакомец, удивлённый до крайности. - Вы знаете эту фирму?

Лучше б он молчал! Да, я знаю эту фирму! Эта фирма очень классная. После знакомства с этой фирмой требуйте намыленную верёвку.

Добрый человек, он вылил полстакана минералки на свой носовой платок и вытер мою распухшую физиономию.

- Я, увы, спешу на самолёт, - сказал он, - но если вы объясните мне, почему вы так реагируете на зажигалки синего цвета, я подумаю - что можно предпринять.

О, какой милый человек! Какие люди живут в нашей стране!

Словно подслушав мои мысли, голубоглазый сказал:

- Я живу довольно далеко отсюда, в Париже, но я успею.

Какой чёрт меня дёрнул исповедоваться, не знаю, но я всё выложила этому парижанину, не стесняясь в выражениях. И про бессовестную бабушку, приручившую меня и бросившую меня ради властолюбивого Давида; и про педантичного Петра, у которого завелись демонстративные бабы, особенно одна, с зелёным пакетиком. Я ему даже про безработицу свою рассказала. Собственно, зачем я ходила к бабушке? Чтобы она наново научила меня жить в словесности: после разлуки с моей любимой редакцией я тяжело болела горем, а новый главный редактор причина моих проблем небесно радовался что выкинул из редакции олицетворение антипартийности то есть меня почему-то он решил что я нуждаюсь в разъяснениях и написал всё это экивоками в приказе расторгнуть контракт из-за непрофессионального отношения к подготовке материалов вот если бы я воспевала партийную мораль это было бы профессионально самое смешное в этой ситуации было время и место действия Москва наши дни двадцать первый век и все подобные сюжеты казалось уже в невозвратимом прошлом ожидая восстановления права на собственную словесность я преподавала словесность другим людям но этого мне мало и перестала писать книги.

Несу я всё это и понимаю, что горе безработицы моей, оказывается, какое-то несущественное, да и бабушка уплывает за туманы, и вообще выговориться перед незнакомым человеком иногда полезно и очищает. Но.

Пётр, обманувший меня в лучших чувствах...

И всё сначала: слёзы, тектонические разломы в душе, которая болит до хруста.

Плачась о Петре, я вдруг почувствовала, что и тут я несу наибанальнейшую чушь. Петра закозлило? Бывает только так! Не иначе! Почему я думала, что в современном мире, где секс абсолютизирован и беспредельно самоценен, бывает иначе? Пётр не мог поступить иначе. В половых делах тоже ведь постмодернизм.

Француз выслушал меня не перебивая, взял мой мобильный, позвонил какой-то Даше и сказал, что мы сейчас придём.

- Мы? - очнулась я.

- Да, - уверенно ответил француз, сияя чистыми голубыми глазами. - Моя старинная приятельница работает в рекламном агентстве. Вы хотите работать в рекламе?

- Я уже работала в рекламе, - сказала я, трепеща от тёмно-фиолетового предчувствия. Как на сквозняке. - И мне сейчас надо работать хоть где-нибудь.

- Ну и хорошо, пошли. Она чудесная, эта Даша, вам понравится. У неё дивный муж и замечательный отец. Приклейте вот этот пластырь...

Мой парижанин, казалось, любил весь мир. Всё-всё в этом мире было чудесно и замечательно. Даже загадочная фирма, выпускающая чёрно-синие зажигалки с белым мужиком. Печатными буквами.

- Ведь вам нужны не столько деньги, сколько трудотерапия, да? - корректно уточнил француз, распахивая предо мной шикарную деревянную дверь в одном из лучших офисных зданий на Тверской. - А на вашу бабушку не обижайтесь. На гениев нельзя обижаться.

- Да, трудо. Терапия. Без гениев.

Мы взлетели на высший этаж и вошли в белый чистенький офис путаной планировки. Нам позвали вожделенную Дашу - и вот она появилась.

Сосредоточьтесь. Отсюда начинается новый вираж. Она чудесна, сказал француз. Внимание. Закручивается сюжет.

Она ходила пританцовывая. Худенькая, с крошечными ручками и сверхъестественно громадными глазами, она казалась изделием добродушного фантаста. Словно некто, мучительно пишущий нечто, вдруг однажды всё-таки получил возможность воплотить ускользающее поэтическое слово - и сделал девочку-женщину, не предусмотренную анатомией.

В гибком и, можно сказать, портативном теле Даши проживал низкий зычный голос, которым она легко управляла на русском и английском языках. В её облике была необъяснимая странность: для передвижения она пользовалась ногами, хотя по всему ей больше подошли бы крылья.

Даша выбежала в синих джинсах-стрейч, ухмыльнулась, как видавшая виды, но молниеносно превратилась в даму, почти леди, выпрямила спину и пригласила нас на кофе. Все её переливы осуществлялись с такой скоростью, что я никак не успевала выявить красную нить: кто же она, эта сорокалетняя девочка в джинсах и с волнующим басом? Но было интересно.

Сели, пьём кофе. Даша на английском языке руководит кем-то, бегающим по коридору. А француз на русском уверяет её, что вчера она была прекрасна. И вовсе не пьяная. Я смекаю, что они были на какой-то вечерине, представлявшей взаимный интерес. Потом соображаю, что они дружат лет двадцать пять и я тут не помеха ни в чём. У них очень светская беседа, они оба к чему-то причастны, бомонды сплошь. Эти полунамёки, полувзгляды, - нет, никакой интимности тел, а только кастовость и посвящённость. Обычно я до дрожи ненавижу этот вид кастовости, особенно часто встречающийся среди золотой молодёжи.

- Вы работали в рекламе? - спросили наконец меня.

- Да. И давно. И даже преподавала её основы, - говорю я и левый глаз придерживаю. Кровь течёт.

- Прекрасно. Скажите, какие ассоциации у вас вызывает слово "мужик"?

- Прекрасные, - нашла в себе силы улыбнуться я. - Что-то очень крепкое и ответственное.

- Вот! - обрадовалась Даша. - От-вет-ствен-ность! Здорово. Сколько вы хотели бы получать в месяц?

Я набрала побольше воздуха и как прыгнула:

- Тысячу. Чистыми.

- О"кей. Сегодня же поговорю с шефом. Нашему проекту нужен пиар-менеджер. Вы знакомы с пиаром?

- Да. Я даже с имиджмейкерством знакома. Было дело. С кандидатами в депутаты парламента.

- Ну и как? Они прошли в парламент?

- Да.

- Отлично. - Даша искренне радовалась. От её гиперсветскости не осталось и следа. - Завтра позвоню вам!

На улице мы с французом перевели дух и рассмеялись. Он был очень доволен переговорами - и скоростью, и результатом. Я тоже.

- Ну что ж, теперь я могу со спокойной совестью лететь в Париж, - сообщил он. - Сходите к травматологу, зашейте лицо, а то некомильфо. А Дашка - прелесть, правда? Вы не будете больше плакать?

- Надеюсь, нет. Опять же - ирония судьбы... Мужик. Надо же такое выдумать!

- Собственно, какая разница - что рекламировать, - сказал француз. - Всё рекламируют. Зажигалки "Мужик". Пикантно.

- Не только зажигалки. Пепельницы тоже. А вообще-то - сигареты. Вы разве не поняли?

- Да? - Он вдруг задумался и огорчился. - А я почему-то решил, что только зажигалки. Это, конечно, тоже пошлость, но, по крайней мере, это объяснимо. Но сигареты...

- Вы же видели: там целый блок сигарет лежал на столе. Даша сказала, что это пробная партия.

- Не заметил. Надо же, - ещё пуще огорчился француз. - Я, видите ли, не курю.

- Не курите? - удивилась я. - А зажигалку носите?

- Это для женщин, - мягко объяснил он. - Мои женщины, случается, курят. Я соответствую. Я не могу отказать женщинам ни в чём.

- Вот почему вы спасли меня! - развеселилась я. - Прилетаете вы из Парижа в Москву, бродите по улицам, подбирая павших, и спасаете, и спасаете. На трудотерапию там устроить, например.

- Это случай. Вы так горько плакали, лёжа в луже, что спасти вас должен был любой нормальный прохожий, не обязательно мужчина.

- Но обязательно - мужик, - подчеркнула я, прищёлкнув перстами, как Даша. Она почти каждое слово, казавшееся ей удачным, сопровождала звучными жестами, щелчками, махами, возгласами, словом, вела себя, как заправская рекламистка.

- Вот вам и первый пиар-ход: мужик всех спасает, - подхватил француз. - Он всегда на гребне событий.

- Это штамп. И не всех он спасает. Мужики помещикам усадьбы жгли... Вилами кололи.

- Ну кто помнит историю! А из штампов и состоит вся эта паблик-работа, насколько я её понимаю. Во Франции рекламисты и пиарщики тоже обращаются к сложившимся, уже звучащим струнам души массового потребителя, только там немного иные массовые песни. - Мой собеседник мечтательно посмотрел на небо, словно выбирая себе попутный самолёт до Парижа.

- Вам, кажется, в аэропорт уже... - тихонько напомнила я. - Вы не представляете, что вы для меня сделали.

- Представляю, - вернулся он на землю. - Для меня тоже однажды взошло солнце. Помню, это было очень приятно.

- Вы, очевидно, волшебник и очень свободный человек. А вдруг я не оправдаю вашего и Дашиного доверия? Вдруг я - врунишка, никогда не работавшая в рекламе?

- Конечно, это была бы настоящая катастрофа для сигарет "Мужик"! - расхохотался француз и легонько чмокнул меня в щёку. - Мне пора, а вам - удач и мужиков! Как спасётесь - прилетайте в Париж, я работаю гидом, всё покажу вам самое красивое.

И он дал мне визитную карточку.

- Вот это денёк! - почти счастливо вздохнула я. - Из лужи - прямо в офис "Мужика", на тысячу долларов, а также в Париж на экскурсию. Право, жить стоит хотя бы для того, чтобы досмотреть плёнку.

- Жить вообще стоит, - серьёзно сказал француз и поднял руку.

Такси подхватило его и умчало в даль. Я пошла в травмопункт, а потом домой.

ПЕРВАЯ РЕПЕТИЦИЯ

У лифта топтался Давид, весь увешанный авоськами. Лицо - отрешённое и сосредоточенное, словно Давид мыслит. Я поздоровалась. Он посмотрел на меня, как с горы спустился. Молвил:

- Что-то вас давно не видно.

- И вас что-то.

- Меня видно.

- У меня слабое зрение, - пояснила я.

- Я знаю средство, обостряющее зоркость.

- Посоветуйте, пожалуйста, - сказала я, поглядев на его кульки.

- Это надо показывать. Пойдём к вам.

- У вас руки заняты. И вас ждут, я полагаю.

- Ничего, дам отдохнуть и фонтану.

- Я только что с работы. Сейчас не время для медицины. И в травмопункте я уже была.

- Э-э, да вы мужиков-то - боитесь! - усмехнулся Давид. - Ясный корень. Некондиция... вы.

- Что-что?

- В овощном магазине на подгнивших плодах пишут н\к. И уценивают во много раз: не кондиция. И это легко раскупают!!!

- Ладно-ладно, пусть я - некондиция. Большое спасибо за попытку помочь мне. Сегодня меня все спасают! Просто парад спасателей!

- Вы явно тянете на себя тяжёлое одеяло, - ухмыльнулся Давид. - Вас раздавить хочется. Как и любого несчастного человека. Я недавно понял, почему у кого-то щи пустые, а у кого-то жемчуг мелкий. Дело в том, что люди, окружающие страдальца, машинально хотят добавить ему именно того, что у него уже есть. Например, мать-героиня, которая родит какого-нибудь очередного ребёнка, вызовет полное понимание...

- Читайте труды Станиславского, - сказала я, входя в лифт.

Давид вошёл следом, лифт поплыл, и между этажами Давид нажал на стоп. Я даже не удивилась.

К сожалению, у нас в лифте чисто. Мой попутчик аккуратно положил свои авоськи на пол, прижал меня к стене и расстегнул брюки.

- Надеюсь, ты понимаешь, - прошептал он, покрепче сжимая моё горло. - Буду очень рад, если ты закричишь. Давно хочу послушать простой человеческий крик.

Кричать мне было нечем, горло он перехватил очень точно, словно всю жизнь только и тренировался: как изнасиловать женщину в лифте. Руки были поставлены, как виртуозный аппарат у пианиста, на все пьесы. Он знал и болевые точки, и парализующие приёмы, и всё это так легко было продемонстрировано, что попутное применение грубой силы на горле казалось неуклюжей шуткой.

...Когда ему надоело, он включил биоточки, встряхнул меня, поднял свои авоськи и послал лифт на мой этаж. Вежливо пропустив даму в дверь, он склонил выю и молча уплыл на бабушкин этаж. Я пошла домой, придерживая глаз.

Отмокая в горячей ванне, я думала о череде спасений и насилий, и не предощущала финала. Наоборот, я была уверена, что всё только начинается. Я попала, как птичка в электропровода, и проживаю конвульсии, и понятия не имею - как вырваться. О высоких материях вроде как я дошла до жизни такой думать пока невозможно: слишком высокое напряжение в проводах. Будем покамест лапки вынимать, пёрышки выпутывать.

Давид открыл бабушкину квартиру собственным ключом.

Давид воцарился тут и теперь постоянно насвистывал, не суеверничая. Бросив кульки, он запрыгнул в ванну - смыть соседкины духи. В душе свиристел коростель. Давид, хорошо осведомлённый в зоологии, задумался о розовой чайке. Эта птичка у него часто вылетала. Он симпатизировал ей и даже завидовал: при всей своей красе и востребованности чайка розовая ухитрилась скрыть от орнитологов места своих зимовок. Учёные с ног сбились, Землю Санникова придумали; романы писаны, фильмы поставлены, а чайка зимует где хочет и хранит свой секрет. Изящная, отважная, розовая, она летит по ослепительно голубому небу - и вдруг, зависнув над морем, вся бросается вниз, целиком уходя под воду. Подкрепившись, продолжает свой прекрасный полёт, а географы загадывают желания: кто увидит хоть раз эту красавицу, тот счастливый будет всю жизнь.

Давид уже несколько недель чувствовал себя розовой чайкой. Никто не знал, где он зимует, кроме бабушки. А, да, ещё соседка... Его страшно радовала его выходка в лифте. Он был переполнен жаждой насилия, неважно какого. У соседки не было шансов спастись от его похоти. Он учился власти. Бабушка рассказала ему о каком-то Калигуле, а Давиду понравилось. Древнеримского императора, увы, убили подданные, и это была его ошибка. Давид - современный человек, его не убьют.

А вот соседку хорошо бы убить, но это позже. Она не испытала наслаждения в лифте. Это неправильно, и это её ошибка. Жизнь простых людей полна ошибок. "Это больше, чем преступление: это ошибка", - вспомнил он цитату. Бабушка часто цитировала ему политиков.

В таковых думах, розовых и легкокрылых, Давид провёл полчаса. Ополоснувшись, медленно направился в спальню, поглаживая причинное место. Утром он оставил в постели свою учительницу, которая уже не страшила его, он уже вырос, он победил, и сейчас шёл поразмяться перед очередным уроком.

Но в спальне никого не было. Шёлковые простыни аккуратнейше заправлены, гардины задёрнуты, остро веет свежим кофе. И никого.

Удивительное рядом. Давид пошёл на кухню. Чисто - и никого. Ни в туалете, ни в кладовке, - он посмотрел везде, но уже машинально, вдруг поняв, что его кинули. В большой уютной квартире, с ключами, едой и напитками, он - брошен. О, чёрт!

Благостное настроение сменилось яростью. Рано, рано пропала учительница! Он не знает её родных и знакомых, ну а знал бы - что им сказать? Ищу любовницу, которая обычно не выходит из дому, поскольку ей за сто? Потерялась? А что за пристрастия у вас, милейший Давид? Почему вы взяли в любовницы даму, которая вам в прабабушки годится? А как вы сами думаете - где она? Вы часом не поссорились? Что вы делали сегодня утром? Ах, в магазин ходили? А потом? У вас есть свидетели?

Давид с непроизвольным удовольствием вспомнил, что он делал в лифте. Ответ: ах, простите, я забыл, я не только в магазин ходил, я ещё соседку в лифте изнасиловал. То есть у меня алиби. Соседка может подтвердить. Ах, что вы говорите! Насилие - преступление? Да ну? (Опять ошибка простых людей).

В самой неприятной растерянности Давид начал собирать свои вещи. Пошёл в ванную за бритвой, но по дороге увидел телефон и безрассудно позвонил соседке. Ему порекомендовали обратиться в милицию. Давид искренне опечалился, что лифт уже ушёл. Сейчас он не ограничился бы простым изнасилованием.

...Я понимала, что он побежит. И прежде всего - ко мне. Ему должно показаться, что бабушка гостит у меня. Он быстро докумекает, что ошибся, но я успею вызвать милицию.

Я закрыла свою дверь на все замки, на цепочку, притащила тумбу и поставила на неё пудовую гирю. Некоторое время я продержусь. Давид, конечно, озверел, но и это пройдёт, как положено. А мне вредно напрягаться. Лицо порвётся. Швы свежие.

Затрещал телефон. Это был Пётр, и это было несвоевременно. Я послала Петра подальше, он удивился и успел сообщить, что ненадолго уезжает из Москвы. Я еле сдержалась, чтобы не сказать - знаю. Мы ведь играем в нейтралитет, мы стараемся выглядеть современными людьми, временно отложившими помолвку до разрешения юридических нюансов. Я не обсуждала с Петром записи в его ежедневнике и не собираюсь.

Вообще это было очень сильно: я в некотором смысле отбиваюсь от двух чужих мужиков одновременно. Недоучка Давид, лишившийся самодостаточности, желает меня растерзать, а самоизбыточный Пётр желает меня по-тихому обмануть. Оба чрезвычайно активны. А в офисе на Тверской милая сорокалетняя девочка Даша уговаривает шефа взять меня на должность пиар-менеджера по торговой марке "Мужик". Смешно.

Очень.

Давиду не удалось проникнуть в мою забаррикадированную квартиру. Петру не удалось ухудшить моё настроение. Когда стихли звонки и в дверь, и в телефон, я выключила свет и легла в постель. Спать.

Во сне я увидела крупного городского начальника, намекавшего, что хочет приударить за мной. Как, и ты тоже?!!! О, мужики... Во сне от слова приударить оторвался переносный смысл и выделился только ударный корень, и это было страшновато. Размышляя над суровыми проблемами сильных мира сего, я проснулась.

Утро. Вчерашний день - кончился. Никогда раньше я не радовалась прошедшему так, как в то утро. Оно - прошло. Мой французский спасатель, наверное, уже в Париже. Милый человек! Какой милый, галантный, бескорыстный, настоящий!..

Никто не ломится в дверь. Молчит телефон. Тихо тикают настенные часы с бархатным боем. Я почти люблю мир, жизнь, людей, всё кажется расплывчатым, особенно - глупые мирские горести. Ну подумаешь, хорошего жениха потеряла! Не так уж и хорош. Ну подумаешь, любимая бабушка убежала! Не всё ж ей со мной нянчиться. Ну подумаешь, в лифте вон что вышло! Не один Давид ехал в том лифте; я тоже там была. Ну, швы на лице. Пройдёт. Если вам на голову упал кирпич, значит, вы сами его об этом попросили.

Какая всё это ерунда, если посмотреть аккордно. Вот если бы любая из составных была только одна, тогда и погоревать можно бы. А так, в огромной куче... Тьфу и есть тьфу, ерунда и пустяки.

В распрекрасном, гибком, тонусном состоянии я попрыгала по дому, размяла кости, лакнула кофейку. Сгоряча вспомнила лифт и - совершенно случайно, не нарочно, без всякого умысла - пережила всё то же самое, но с буйным наслаждением. Виртуально-дистанционно. Даже на пол села, удивляясь прихотям памяти. Вот зараза Давид. Вот скотина. И физик Джон С. Белл тоже хорош со своей теоремой.*

Костеря то себя, то Давида, я позвонила Даше, креатору марки "Мужик", и узнала, что всё решено. С завтрашнего утра я приступаю к новой работе. Ура...

______________________________________________

* В 1965 году физик Белл сформулировал свою знаменитую теорему, которая к настоящему моменту давно доказана, тысячекратно проверена и перепроверена всеми учёными, даже самыми недоверчивыми. Наличие нелокальных связей подтверждено.

Не существует изолированных систем. Каждая частица Вселенной находится во мгновенной связи со всеми остальными частицами. (Со всеми вытекающими последствиями, крайне печальными для атеистов-материалистов, если таковые ещё остались).

Например, если я думаю о тебе, ты об этом в любом случае узнаешь.

Или: мысль материальна.

А также: не желай зла другому.

В том числе: не убий.

И так далее.

_________________________________________________________

УРА, МУЖИКИ! ВОСКОВАЯ ВАТА!

Здесь не говорили о Боге: это слишком виртуально и совсем безденежно.

Здесь редко упоминали бизнес: это слишком серьёзно, чтобы поминать всуе.

Но.

Офис агентства был пронизан, как эфиром, пропитан "Мужиком" до распоследнего нейтрино. Тут все тронулись на "Мужике", будто он тайно и персонально каждому сотруднику посулил что-то царственно щедрое.

Это всё напоминало мне массовую истерику счастья, некогда вызванную в женских рядах российского электората одним нашим пройдошистым политиком. Баллотируясь в президенты восьмой части суши, он проникновенно сказал: нехорошо женщине быть одной. И все бабы дружно проголосовали за него, будто он каждой лично по мужику пообещал. Это было в начале 1990 годов. Он занял почётное третье место. А президентом тогда выбрали другого, который пообещал туманы и запахи тайги на добровольной основе, ослабление пут исторического коллективизма и вообще нечто загадочное: свободу. Что противоположно обещанию дать всем бабам по мужику.

Конечно, все рекламные агентства работают с образами. Но этот офис, кстати, один из старейших на российском рынке, был - о, мудрейший из мудрейших. Тут ковали-формовали свой загадочный, невиданный продукт, от визиток до авиашоу, с перспективой окончательно проникнуть в загадочную русскую душу и таким образом покорить мир. Шеф офиса был из Европы, не говорил по-русски, и все прочие сотрудники были некий пазл из атласа мира.

Даша приходила позже всех, выпивала кружку корпоративного кофе и начинала обход, как Мороз-воевода. Её глазищи ежеминутно увеличивались от любого упоминания "Мужика".

Она дрожала ото всего:

от негодования, если полмиллиметра на плакате с "Мужиком" пропечатались хуже, чем остальное многокилометровое баннерное пространство;

от счастья, ежели фирменная песня про "Мужика" нравилась ещё кому-нибудь, кто почему-то не слышал её раньше и вот услышал;

от горя, если масса рекрутов на "Мужика" в сутки возрастала на меньшее число голов, чем требовалось бренду и Даше для общего развития прогресса;

от светлой радости, если в офис звонило само лицо бренда: Даша убирала командную мимику и человечно говорила ему - "Привет..."

Даша курила не вынимая, если хоть что-то стопорило хоть какой-нибудь процесс из тысячи задуманных ею по "Мужику". Даша всё проверяла и перепроверяла, готовая вручную пересчитать звёзды на небе, если это поможет ходу бренда. Она упивалась "Мужиком" до страсти, всем телом и душой, неистово, театрально, даже артистично. Если кто и вспоминал, что речь идёт всего-навсего о новых сигаретах, то лишь владелец бизнеса, суперэмоциональный, но умный гражданин одного маленького ухоженного государства. Он не говорил, но понимал по-русски, а с меня взял слово, что я подтяну английский. Я пообещала подтянуть, хотя в этом, казалось поначалу, и не было здесь необходимости, поскольку всё устремлялось исключительно к мужику, а это понятие исключительно русское.

Весь первый день я осваивала новое рабочее место. Ящики моего стола были забиты остатками деятельности сотрудника, явно страдавшего неуёмной любовью к презентациям и отовсюду тащившего глянцевые буклеты. Они были познавательные! Особенно один, с подробными правилами розлива пива в стаканы. Жаль выбрасывать. А куда девать? Бросив ревизию на полдороге, я принялась за выделенный мне компьютер.

Он был ветеран рекламы: пыльный, захватанный и сумасшедший. Он не понимал меня абсолютно: абзацы делал где хотел, сам уничтожал написанное, переходил с английского на русский по личному почину и так далее. Придумать лучшую пытку для нового работника, привыкающего к коллективу и местным порядкам, невозможно. К вечеру одна толстая девушка, Наташа, ровным голоском поинтересовалась, знакома ли я с электронной техникой в принципе. Я заверила её, что знакома. В принципе. И даже очень. Но мне не поверили. А когда коллеги отметили, что за весь день я не произнесла ни слова на местном языке, то есть на английском, мой образ в их головах обрёл чёткие контуры: жертва.

Несмотря на первые впечатления, к вечеру я оставалась такой же счастливой, как с утра. Когда все закурили прямо в офисе, а не на лестнице, - что означало окончание рабочего дня, - я вывалилась, измотанная, на Тверскую и поползла в бар. Выбрала самый дорогой, заказала самые редкие деликатесы, самое вкусное пиво и уничтожила всё до крошки, до капли. Я даже всхлипнула напоследок - уже от удовольствия. Мне померещилось, что жизнь всё-таки повернулась ко мне лицом. Пётр и бабушка, коварные мои, вы исчезнете из моего сердца!

Всего семь тридцать. До ночи ещё очень долго жить. Пустота. Понимаю; это, наверно, оборотная сторона галерной работы, особенно офисной. Понимаю, пью пиво, сушу вёсла. Впереди вечер, никого в мире больше нет, даже на насильника в лифте рассчитывать наивно.

Неуместно и логично вспомнился Пётр. Когда он был константой, я почти не думала о нём. Сейчас он вдруг остро понадобился: поговорить мне, видите ли, не с кем. На новой работе, я уже поняла, царят модные корпоративные порядки. То есть подразумевается, что у всех всё отлично, а если всего лишь хорошо, то это временные неувязки. Говорить о личном вслух и со всеми могла только Даша, поскольку она - главный креатор, автор термина, душа и движитель проекта, подруга лица бренда, и всё ею сказанное на любую тему - это как медитация на мужике. Это священно. Откровение, можно сказать.

Здесь надо сказать о лице бренда.

Днём я видела пробные оттиски плакатов с этим лицом и сразу ощутила смутную тоску. Лицо молодого артиста, согласившегося быть лицом, было благородно и никак не вязалось со всей этой рекламной пылью. Мне растолковали, что он - очень известный актёр кино, сын известнейшего режиссёра кино, и никто лучше него не изобразит "Мужика".

Я вглядывалась в лицо и думала о гримасах нашей эпохи.

Я не видела этого актёра никогда, и его роль в "Мужике" для меня была его первой ролью. Если он и в быту такой славный, как на пробном оттиске, то какая муха укусила его подставиться под сигареты?

Деньги? Но он, говорят, не бедствует. Пофорсить в роли мужика? А зачем, если по нему и так видно, что он парень не промах. Что это всё значит?

Разгадки наверняка уже ждали меня, и я скомандовала себе не торопиться. Я временный пиар-менеджер уникальной ситуации. Мне предстоит, как сказала Даша, выработать философию мужика и спланировать её пропаганду. Что я знаю о мужике? О Боже...

Вам, дорогой читатель, никогда не приходилось думать о пиаре мужика в России? Связь мужика с общественностью. Маркетинг мужика. Репутационный менеджмент мужика.

Для любого русского человека такие словосочетания и безо всяких сигарет полны комизма. Выделываться с важной миной можно исключительно перед иностранцами, не чующими разницы между мачо и мужиком. Иностранцев было на "Мужике" - уйма, и у меня тут же начался кризис идентичности. Моя врождённая русскость куда-то сползла, и я ежеминутно подправляла её, как трусы без резинки. Ощущение: будто мне дали вату из парафина и уверяют, что она сладкая, как в зоопарке, и съедобная.

Даша перезаразила страстью к "Мужику" пропасть разноликого и разноязыкого народа. Все бегали как ошпаренные и гадали: что есть мужик? Отныне и я должна была думать.

Мои думы были печальны: тихо спятивший на массовом сексе Пётр, полоумный властолюбец Давид и, как изумительное исключение, галантный француз, нечаянно втравивший меня в пиар-историю "Мужика". Исключительно из человеколюбивой любезности. Люб-люб-люб.

Добавив пива, я огляделась: кипела вольная жизнь, в которой меня уже не было. Горестная свобода фрилансера превратилась в корпоративное крепостничество. Я добровольно залезла в петлю. Осталось узнать - зачем.

В памяти больно вспыхивали воспоминания. Барная стойка напомнила Петра. Стулья напоминали Петра. Всё напоминало Петра. Всё это пролетало вспышками, маниакально, превращаясь в каменный анамнез.

Девицы с инкрустированными ногтями cosmopolitенно обсуждали мужчин, покуривая "Кент" и "Мальборо". Очевидно, была открыта очередная тайна его оргазма. Я незримо изъяла у томных курильщиц их заграничные сигареты и заменила "Мужиком". Не получается. Если весь этот понтовый бар вдруг закурит "Мужика", мир перевернётся: у девиц укоротятся ногти и ресницы, вернётся исконный цвет на волосы, а кавалеры как минимум переобуются - пока не представляю во что. Но и не в лапти, поскольку лицо у бренда благородное. У нас будет, очевидно, господин мужик.

Я поняла, что это упражнение надо будет проделывать регулярно. Представим, что результат получен: вся курящая Россия перешла на "Мужика". И он - дымится! Он рассован по чёрно-синим пачкам. Его дело - табак.

Ужас. Но это стильно, как полагает сама Даша, а ей виднее, она - автор "Мужика", она дочь поэта и жена артиста, она так элитарна и тонка, что не поспоришь. Вы понимаете, что значит стильно?

Нет, так не пойдёт. Первый рабочий день, а я уже иронизирую и сама выбиваю из-под себя почву. Надо посерьёзнее. Мне собираются целый год платить по тысяче долларов ежемесячно за труд по "Мужику", а у меня все мысли - хулиганские. А раскрутка нового бренда - дело дорогостоящее, а многонациональная бригада не шутит, а Даша вся горит и трепещет, а подвести француза - нельзя. Может, ещё пива?

С того дня и понеслось: каждый вечер, в слезах выпадая из офиса, я выпивала по три литра пива. В выходные - по две бутылки водки. Я не прерывала питейных упражнений ни на один день. Я физически не могла работать на "Мужике" трезвая.

...На следующий день я еле-еле проснулась. Голова гудела, а часы язвительно показывали опоздание на работу. Что характерно - я заснула с часами на руке. И эта патологическая привычка жива до сих пор.

ПАТОЛОГИЯ СМЫСЛОВ И УШЕЙ

Я не могла предвидеть всего дальнейшего, но со мной сразу начали происходить странные вещи: например, зачесались и заболели уши, чего не бывало никогда раньше. К ушам присоединился ливер: желудок дёргался, сердце засело в горле, кишки урчали. Вряд ли такое состояние души можно было считать рабочим, но... Меня ждал "Мужик", и ему требовалась общественность. Связи. С общественностью. Паблик рилейшенз. Да-с.

Я вытащила себя из койки, потом из ванны, потом из дому, застряла в метро, доковыляла до высот офиса, мечтая поглубже провалиться сквозь землю.

Офис был устроен по западному образцу: все сидят в общей комнате и пожирают глазами персональные компьютеры. Войти незаметно невозможно, да что войти! - бровью не поведёшь без свидетелей. Насколько я теперь понимаю, это крепит корпоративный дух, аки цементом.

Всего-навсего второй рабочий день. Всё пока тихо. Офисная молодёжь, детки разных народов, ещё не выработали план борьбы со мной, а я ещё не в курсе, что это произойдёт с неотвратимостью солнечного затмения хотя бы потому, что я старше всех, даже шефа. Мой возраст, кажущийся мне детским, тут неприличен; столько не живут вообще и уж тем более не начинают новую жизнь. Все сотрудники рекламного агентства "А&М" с первого взгляда смекнули, что я выпала из чуждого им гнезда и мне исключительно плохо. А этого не должно быть: корпоративная культура не велит. Плохость не имеет права на существование. И никто тут не будет ждать, пока гадкий утёнок превратится в змею.

Ау! Лешенята, где ваш папаня? Уж выходите всей семьёй!

Компьютер не поддаётся; строки прыгают, как бешеные кролики. Офис ласково наблюдает за моими страданиями. Даша проснётся и явится часа через два-три, а я должна приготовить первые шаги. С чего начинается мужик. С хороших и верных товарищей, что где-то в шкафу мы нашли... К счастью, это непереводимо.

В конце концов - профессионал я или нет? Да я в рекламе уже работала и зарабатывала, когда мои сотруднички ещё соски сосали. Да я рекламировала всё на свете! От малышовых варежек и жаккардовых покрывал до компьютерных программ и космических аппаратов! Даже русскую литературу, под завязку набитую всевозможными мужиками, тоже рекламировала!.. Я вообще один из первых имиджмейкеров!

Итак. Составим глоссарий. Всем, всем, всем, занятым на "Мужике", от шофёров до президентов, учить эпитеты наизусть и пользоваться только данными тропами.

Любопытно: только я выработала что-то первое и чёткое, компьютер сжалился и без вывертов напечатал один тощий столбик. Надо сказать, это самое первое, что пришло мне в голову, то есть формула настоящий мужик, впоследствии стало единственной рабоче-игральной картой, даже когда всю идейную колоду перехватила другая фирма под другой бренд. Мне даже сообщили, но потом, что это придумала не я, а сама жизнь.

В принципе эта сама жизнь - большая выдумщица. Конечно, страсть ко всему, так сказать, настоящему выдумала сама жизнь, а я и не спорю. И Дашу выдумала сама жизнь. И лютую жару в общем зале, и безжалостные неоновые лампы на потолке, и жуткий едко-пульсирующий экран монитора, всё, от чего у меня плавился мозг, - всё было от самой жизни. И я ещё не ведала, надолго ли мне эта каторга, а ведать было страшнее, чем не ведать, потому как за воротами меня ждали только бедность и тоска, брошенность и безработица. Именно так стоял вопрос: или на мужика - или на помойку. Achtung, мы в России начала ХХI века, ахтунг!

Слова, слова... В начале было Слово. И в конце, похоже, тоже. Только другое. А, поняла! Антихрист и есть другое слово. Всё понятно. Первое Слово было у Бога, другое - у Антихриста, и слово было - "другое". Чего уж тут непонятного. И почему все бьются в напряжении - когда там начнётся конец света? Да он уже. Вот он, шагает по планете. Другое слово. В жаргоне дипломатов другое давно обозначает крайнюю степень непотребства. Дипломаты, чтобы не говорить грубость, произносят: а это - другое. И все всё понимают.

- Вы обедаете? - спросила меня милая, застенчивая девочка Юля, кажется, родом из Крыма. Секретарь на коридоре.

- А это возможно? Где? - очнувшись, обрадовалась я.

- В музее, конечно, - пожала она плечами.

Я на всякий случай тоже пожала плечами. Юля рассмеялась.

- Пойдёмте, а то уже. Время.

Мы вышли на Тверскую и расправили крылья. Вне офиса дышалось и пелось. Юля показала мне верную дорогу к еде.

Домашняя кухня, доброжелательные лица, - всё это, простое и незаметное в обычной суете, ныне показалось благом и поглаживанием от судьбы.

Мы с Юлей взяли по-разному: я всё подряд, а она чуть-чуть, чтобы выглядеть по средствам. Корпоративная культура, твою мать. Другое.

За соседним столиком читал газету сотрудник-золотые-руки. Был и такой в нашем агентстве: матерщинник, но ма-а-астер! Он всё чинил, всё, что может поломаться: от карандашей до настроения шефа. Последний не понимал по-русски, отчего Золотые Руки бесстрашно выражал мнения коллектива по проблемам бизнеса семиэтажными тирадами. Это было любимое шоу здешнего народа. Поговаривали, что шеф уже понимает отдельные термины, но стесняется признаться и поэтому всякий раз делает умное лицо, когда Золотые Руки энергично просит денег на, хм... скажем так, новые стулья, срочно.

Мы с Юлей поговорили о столичной жизни. Она поведала, что приехала за карьерой и будет стараться. Надо экономить, чтобы купить квартиру, а личная жизнь пока подождёт. Я побоялась спросить, какая же у неё зарплата, если из неё можно сэкономить на квартиру в Москве. Из моей - невозможно, хотя личная жизнь тоже ни к чёрту не годится.

Вернулись в офис довольные, сытые. Ждём явления Даши.

Даша пришла в офис окрылённая: у неё опять есть идея. Супер, конечно, и классная, как обычно. Внимание.

У лица надо взять интервью, пригодное для печати в любых СМИ. Потом отредактировать всем миром, то есть всем офисом, и направить в Волжский офис агентства: пусть распечатывают его по своим ангажированным газетам России.

"Такого интервью не может быть", - хотела сказать я, но Дашу, естественно, уже несло.

Она ясно видела это идеальное интервью, полное мужицких афоризмов, честное, ответственное (NB!), изнутри, из нутра лица... Небольшое, компактное, но такое универсальное, чтобы каждый, кто прочитает сей шедевр, так и бросился бы к табачному киоску, несмотря на полное отсутствие в вожделенном тексте любых упоминаний табака: вот что такое мастерство журналиста и PR-менеджера, пояснила мне Даша! И позвонила лицу и сообщила, что скоро пришлёт журналиста. Просто журналиста, без комментариев.

Она так убеждённо описывала всем вокруг достоинства этого прекрасного и неотвратимого будущего, особенно после интервью, что у меня впервые в жизни взмокли ладони. Мне вдруг открылось содержание "липкого страха". Может быть, так трусят и дрожат девчушки-шпротинки перед первым выходом на подиум, чтобы платьица показывать. Ножки то-о-о-о-ненькие, а жить-то хо-о-о-о-чется! Или шлюшки под первым приличным клиентом, с перспективой. Сравните первый бал Наташи Ростовой: там надежды, полёт и самые отборные нейропептиды. И норадреналин.

Не путайте с адреналином: он гормон тревоги, страха, ужаса и беды. Зря рекламируют адреналин: он в этом не нуждается. Он опасен и разрушителен. Вот именно им я и покрылась, кажется, вся целиком.

Дослушав очередную Дашину трель, я пошла мыть руки. С того дня я постоянно мыла руки, благо наше агентство держало хороших уборщиц: геля и чистых полотенец всегда было вволю.

СОН И ЖИЗНЬ

Ну конечно! Жизнь есть сон! Поняла! И вопрос - один: с какой стороны хрусталика смотреть?

Вот, например, смотрю на Дашу. Красивая, тонкая, звонкая. Как сказал нам один знаменитый рыболов, она самая стильная женщина из виденных им в жизни. Учитывая, что он частенько видит щук и пескарих, а они элегантны, - то его мнение весит. Стиль и границы, по сути, синонимы. Красота ограниченной щуки. Стильна, как щука.

Ненавижу стильность. Я вообще ненавижу. Это сон, это сон...

И я с самого первого дня старалась смотреть на Дашу как на сон-чудо, то есть как и предварил мой Сусанин, француз-сапфировые-глаза.

Она и была чудо. До сих пор помню оскал-ухмылку, с коей была я встречена. А потом всё изменилось и прошло, помните? Даша переливчатая, она запрограммирована на всё. Дочь поэта и актрисы, жена актёра... Это всё с одной стороны моего хрусталика, где моя жизнь стала сном. С другой - я часто видела её в ночных сновидениях, а вот это было нечто!

Ну представьте: будто бы иду я по бесконечному коридору, захожу в пустую комнату, заставленную пустыми железными кроватями, а на одной лежит она, голая, животом вниз. Тонкая талия, грация, всё как в Лувре. Вся нежная спина её поросла длинными кривыми ногтями, грязными, как на ногах у Мити Карамазова в ночь ареста. Кидаюсь к ней, тормошу, переворачиваю, а на лице у неё того круче - пятидневная угольная щетина. И её голос шипит: мужик, ответственность, мужик, ответственность, мужик, мужик, мужик... Это ещё самый невинный из моих снов того занятного периода.

А теперь посмотрим на мир нашей Даши с той стороны её хрусталика. Мы ясно видим три источника, три составные части её беспокойства.

Во-первых, он! - лицо бренда, окружённый таким ослепительным сиянием, что весь остальной мир либо исчез, либо перекрасился, в любом случае - потускнел и скукожился.

Вторая помеха - лично я, не до конца осознающая величие Дашиных видений, перспективы, неслыханный шарм идеи.

В-третьих, мир вообще, фон, который вот-вот изогнётся, конечно, и примет очертания мужика. Изогнуться обязаны все и всё, а то съем. Разорву. Мужик - это классно. Поняли?

...Как ни липки мои напуганные ладони, а работать надо. Интервью неотвратимо надвигается, Даша торопит, вот-вот начнётся всероссиянская массированная промужиковская кампания.

Еду в Подмосковье знакомиться с лицом бренда вживую и брать универсальное интервью. Меня везёт корпоративный шофёр. Пилить нам очень далеко, и я начинаю учиться радости урывками.

Радость урывками - это когда тебя ждёт чистенькая, хорошенькая, свежезаточенная гильотина, но ты ещё можешь успеть поглазеть в мутное окно, понюхать еловый ветер и послушать беззаботное чириканье тех, кто не знает ни заботы ни труда.

Прибыли, раскурили, я пошла искать лицо, а шофёр с тоской поглядел на часы.

- Ничего, - говорю я мирно, - мне тут тоже не нравится, я постараюсь быстро. Да и жарко.

- Не надо спешить, - отвечает вежливо шофёр, вспомнив, что он корпоративный, - дело есть дело.

Бреду к какому-то сараевидному строению, интуича, что лицо внутри. Тепло, шепчет внутренний голос, а через десять шагов - уже очень тепло. Предчувствия, предчувствия, сильные, как волны океана.

В этой местности особый климат, душераздирающий. Здесь веет такой волей, таким подъёмом, облака тут самые белые и высокие, ветер чист и насыщен звёздами, которые видны тут даже днём, как со дна колодца. А у меня разодрана вся душа, и мне здешний климат вдруг оказался в кайф.

Главное - оттянуть интервью. Надежда умирает по графику.

Начинаем аутотренинг. Но. Ведь я профессионал, ведь у меня опыт, и я знаю, что нету на свете такого мужика, беседу с которым можно опубликовать везде. Тем более бесплатно. Существует типология СМИ, есть целевые аудитории, да мало ли что есть! Но не для Даши. Она выдумала "Мужика", значит, мир перевернись, раззудись, размахнись, расступись, иссььь... Иду к сараю.

За моей спиной заржала лошадь. "Белая", - подумала я о лошади. Оборачиваюсь - нет лошадки, одно ржание. Загадочно. Потом - топот. И никого. Да, думаю, вот ещё одна радость урывками.

За скрипучей дверью сарая мне открылся безлюдный серо-зелёный коридор, пахнуло яичницей, мылом и спортивным потом. Меня затошнило. Разыскивая туалет, я забрела в тренажёрный зал, тоже пустой, а запахи усилились. Откуда же? Где-то звякнуло что-то алюминиевое, я поспешила на звук жизни. Ух! Ну вот и человек наконец отыскался.

Он был нечеловечески красив. Мышцы культуриста со стажем, босой, тонкокостый, глаза преувеличенного мангуста, соломенный хвост на затылке, плавные движения сытого зверя, - всё это богатство хотело чаю и сейчас включило плитку. Обернувшись на меня рапидно и сказочно, богатство поздоровалось и поинтересовалось. Я, забыв про свою тошноту, смотрела на влажный монолит упругого торса и бормотала: "Давид, это Давид..." Хотя ни мой сосед-насильник, ни библейский царь, ни изваяние Микеланджело не имели к этой аллюзии отношения, я могла восхищённо твердить лишь это слово, будто пробуя буквы на вкус и на ритм. Проклятая красота!

Скульптура повторила вопрос. Я повторила ответ.

- У нас нет Давида, - вежливо удивился он.

- Извините. Мне нужен Александр, - взяла себя в руки я.

Видимо, здесь не было других мужчин с этим редким именем, поскольку по скульптуре пробежала молния, и лепной торс изящно склонился в ту сторону, где в этот миг мог быть мой грядущий собеседник, настоящий мужик, если верить Даше. А она стильная. Ну, вы помните. Поблагодарив скульптуру, я поплыла на восток.

По указанной комнате туда-сюда ходили великолепные мужчины. Ходили степенно, совещались, ещё ходили; словно охотиться собрались. Вот-вот за амбарами протрубят зорю.

За длинным дощатым столом сидел только один: в тёмно-зелёной безрукавке, загорелый, с очень добрым лицом.

Изящные руки. Нет, не так. Руки его изящно лежали на столе.

Нет. Не то.

Он сидел и тихо царил. А руки - так, отдыхали.

Остановилась, молчу, на изящные руки смотрю, попутно ищу Александра. Я ведь никогда раньше не видела живьём того, чья деятельность ныне тотально влияет на мою. Я видела фото на плакате, очень хорошее фото. Что же в жизни-то? Интересно же.

Пока искала, боковым зрением всё смотрела на руки вождя. И - второй раз за пять минут моё огорчённое сердце мягко и восхищённо всхлипнуло: этого милого человека хотелось погладить по лицу. Того, что в коридоре, следовало не гладить, а ваять из мрамора, но этого, вождя, - сначала гладить. А потом, возможно, тоже ваять, но из красного дерева.

Тут же и выяснилось, что этого, вождя, в безрукавке, ваять придётся лично мне. Из русских слов. И так реалистично, чтобы партнёры-англичане тоже поняли. Это и было лицо бренда "Мужик" Александр. Приехали.

Хотелось крикнуть: "Ошибка! Он не может красоваться на рекламе сигарет! Он - настоящий! Его нельзя курить!!!" Но: "Это работа!" - шепнул змей, отчего Каин воодушевился дополнительно.

Я начала с самого плохого: попросилась курить. Он очень хорошо встал, не быстро и не медленно, повёл меня в другую комнату, где были по-солдатски застеленные койки, деревянные стулья и тишина. Дал спички, пепельницу, открыл окно.

- А сигареты у вас есть?

- Да, но не "Мужик", - будто извинилась я, закуривая верблюда.

- Ах, "Мужик"!.. - улыбнулся он с таким вежливым пониманием, будто это я, а не он - лицо бренда.

Ужасное подозрение вцепилось в мои раскалённые мозги: он не чувствовал себя лицом этого бренда! Совсем.

Стало неловко. Здесь, в сарае с тренажёрами, я суечусь как деклассированный элемент, случайно забредший в великосветское общество. Тут свои законы и запахи. А у меня, считай, праздный интерес. Как у мелкого карманника, копеечно-бездарно попавшего в тюрьму, но, ввиду новых пенитенциарных подходов, вывезенного на перевоспитательную экскурсию в Алмазный Фонд. Вообразите, если есть время.

Александр совсем не походил на актёра: его дублёное лицо могло принадлежать только ему, но не ролям и не другим людям. Не было в нём ни капли мужика, ни в каком значении этого звучного зажигательного слова. Может, он мужчина? Да. Однако слово "мужчина" приложительно к Александру почему-то сразу меняло род имени существительного на некий средне-женский. Всплывал архаизм из пыльного словаря: мущина, мущинка. Слышался гнусавый голос из очереди за колбасой: "Мужчина, вас тут не стояло!" Словом, "мужчина" так же осыпался с этого замечательного человека, как и "мужик". Он был очень хороший. Человек. С первого взгляда видно - человек. А теперь на секунду вообразите себе пачку сигарет "Человек". Вы будете это курить? Вот именно.

Его - лично - играла вся свита, любя его явно и почти молитвенно, а он простодушно улыбался. Вождь и муж, властитель и всадник, человек и человек.

Объяснять эти впечатления себе я буду позже, а сейчас я во все глаза смотрела на его дорогие зубы: единственное, что выдавало некие внешние обязательства - его - перед профессией. Мне было необходимо зацепиться за что-нибудь тупое, модное, найти в нём признаки нравственного уродства, - чтобы отстраниться, чтобы засмеяться, выключить мои чувства, шутя выдумать и с умным видом выполнить пиар-план... Нет.

Всё надуманное и наносное сразу осыпалось. Как ни прикладывала я к облику - имидж, к лицу - личину, даже к актёру - режиссёра, всё летело мимо. В жизни он был ещё лучше, чем на фото. Это было ужасно, эта провал кампании. Надежда умерла, не попрощавшись.

Подправив свои рваные виртуальные валенки, я попросила разрешения включить диктофон. Объяснила задачу. Он даже не удивился. Раз милой Даше нужно такое странное интервью, значит так надо. Впрочем, он легко вёл эту линию: раз нужно, значит надо. Или наоборот.

Завертелась плёнка, и мы абсолютно гармонично заговорили о способах выживания в лесу. Почему? Не знаю. Он сообщил мне, что самое страшное, что может случиться в глухом лесу с заплутавшим человеком, это встреча с другим человеком. И объяснил, что человек в лесу страшнее зверя. Теперь я это знаю, как и то, что человек вообще страшнее зверя.

Я стиснула зубы. Потом он рассказал о дочке, о друге, об учителе, об отношении к прессе, ещё о чём-то. Всё это совершенно не годилось для универсального всероссийского всепечатного интервью, поскольку всё это нельзя было курить. Александр был искренний, живой, грустный человек. Ну ладно, ну, мужик. Но - "Мужик"? Мистер мужик? Мозг мой отказывался формулировать по этому бренду что бы то ни было. Ну никак. Этим человеком нельзя торговать, он ещё маленький! Киднепинг.

А для самого начала он сообщил мне, что он - нарост на теле человечества.

Я примолкла, разглядывая сей мужественный нарост.

- Есть такая теория, - объяснил Александр. - Бессмертный дух однажды получает сгущение, нарост, тело, в котором страдает, проходит испытания, чтобы потом вернуться в вечность.

Я спросила про испытания.

- За время многочисленных поездок и путешествий, коими меня судьба не обидела, слава Богу, - про Сибирь, например, я понял, что нормальный человек, попавший туда отсюда, из цивилизации, умирает в первый же день. Ну в самом деле: как можно выжить в этом количестве комаров, особенно если не подготовлен к сосуществованию с дикой природой... В Москве есть специальная школа выживания, где мы готовим ребят к отходу от условностей так называемой инвалидной цивилизации.

Всё, что мы себе напридумывали, это всё костыли. Вот у человека нет ноги - он пользуется костылями, протезами. Не может добыть огонь трением или высеканием, - выдумывает электрические чайники...

Я подумала, что взамен утраченной телепатии мы выдумали мобильные телефоны.

- Кстати о Сибири, - вспомнил Александр. - Был у меня такой случай. Шли мы на лодке. На берегу - два посёлка, между ними максимум полтора-два километра. И поскольку кругом тундра - всё с воды нам видно. И что-то вдруг видим - какой-то мужик с берега машет нам руками, хотя отчетливо видно, что он всего-навсего идет из одного поселка в другой. Ну мы причалили. Только стали вылезать из лодки - он уже тут: "Вы чего, говорит, ко мне не подплыли?"

"А чего это нам надо было к тебе подплывать?"

Тут он изругался и объяснил, что если человек с берега машет рукой - там так принято, - надо причалить. Потому как его проблема заключалась исключительно в том, чтобы его подвезли к пункту следования. И всё. Мы сначала не очень поняли, как к этому относиться. Но потом сообразили, что это их законы, связанные и сибирским гостеприимством, и радушием, - всё это имеет глубокий практический смысл: потому что если тебе не откроют дверь или не дадут спички, порох и соль, - то ты умрёшь.

То есть материально там (опять же с точки зрения цивилизации) они живут несравнимо - холодный сортир есть холодный сортир, а не биотуалет, это ясно. Но вот духовно, душевно там люди другие - факт. Правда, это моё воспоминание относится к ещё советским временам, но я не думаю, что в душах что-то изменилось. Я там запомнил: в любом доме тебя и накормят, и обогреют, и даже средств на дорогу дадут, если тебе надо.

- Прокомментируйте, пожалуйста, термины из этого списка (протягиваю ему нашу офисную разработку): здесь собраны слова, которыми я описываю настоящего мужика.

Он читает внимательнейшим образом и говорит:

- У мальтийских рыцарей был девиз: "Мой король, моя женщина, моя честь". Он был в своё время перенят выпускниками Императорского кадетского корпуса: им вручали кольцо, на котором латиницей были выбиты эти же слова. И то, и другое полностью сопряжимо со словами, которые вы написали здесь. Ведь что такое любить женщину, защищать дом, поддержать друга? Всё это вписывается в тот же девиз. Он же был девизом всего русского офицерства. Это было нужно, это было почетно. К этому стремился любой мальчишка. Не взяли в армию - так трагедия же была! Как же можно не служить!

- А как вы относитесь к посылке, что настоящий мужик может быть неформальным лидером? - задаю я глубоко идиотский вопрос, косясь на листочек.

- Я режиссёр. Снял много трюковых картин про хороших людей. Но не потому, что я в экранных образах самовыражаюсь. Когда ты живешь в условиях съёмочной группы, это вроде небольшого воинского контингента, который ты в силу обстоятельств возглавляешь. Есть у меня пятёрка ребят, с которыми мы работаем постоянно и которые часто обращались ко мне так: "Полковник, скажи!" или "Полковник, сделай!"...

- Почему полковник?

- Это давняя история. Я играл Аркадия Гайдара, а он вроде как был командиром полка. Чтоб ко мне попроще было обращаться (имя вместе с моим отчеством "Александр Вячеславович" выговаривать долго), все звали полковником. А потом это стало кармой... Денис Давыдов был полковник, государь император был полковник, президент - полковник...

Так вот, возвращаясь к теме лидерства. Когда кто-то из ребят спрашивал у меня: "А можно мы то сделаем, это сделаем?" Я им всегда отвечал: "Ребята, мы тут впятером собрались потому, что мы самодостаточны. Пока мы делаем картину, я для вас - да! - формально командир. Но когда мы уже живём обычной мирной жизнью - не ходите ко мне с вопросами: учиться ли, не учиться, жениться и так далее... почему? А потому что любому из вас я при надобности могу оставить мой полк". Так что насчет неформального лидера вы абсолютно правы.

Вот по следующему пункту (и Александр резко вычеркнул фразу, особо любимую Дашей) - "Способен признавать свои ошибки" - нет и нет. Только всегда прав. Иначе ничего не получится.

Я с горечью представила, как буду объяснять Даше, что в жизненную позицию Александра не входит именно то, чего она от него ждёт. Я давно заметила, что она ищет какую-то слабиночку в нём, ну хоть что-то ущербненькое, чтобы не так уж очумело восхищаться им и исступлённо любить.

- Это даже в анекдоты вышло: "Инструктор не флиртует - инструктор обучает кадры". Или: "Инструктор не спит - инструктор экономит силы". "Инструктор не неуч - инструктор предпочитает практику бесплодной теории" и так далее, - разъяснил Александр.

- Всё поняла. Пишем всю "мужскую историю" с начала. Мужик - всегда прав.

- Любовь-любовь... (Александр продолжает читать шпаргалку про мужика). Как-то у Задорнова была великолепная фраза: "Государство всегда борется с теми, кто любит Родину".

- Взгляните теперь на список табу. Этих слов не должен произносить никто из задумывающихся над образом настоящего мужика. И никто из тех, кто хочет стать настоящим. Или страдает, что пока ещё не стал таковым. Например, "круто", "слабо", "чисто конкретно", "типа того..." и еще двадцать-тридцать подобных...

- Да, - соглашается Александр, - не надо этого. А из разрешённых слов оставьте "красоту" и уберите "сексапильность". И "свобода, свободный" - у меня тоже под вопросом.

- Почему?

- У Александра Дюма есть прекрасная фраза: "Это были времена меньшей свободы, но большей независимости". Вот независимость - это очень важный термин. У американцев есть известная фраза: "Твоя свобода заканчивается у кончика твоего носа". Вот, например, я не выношу, когда люди курят на улицах, на остановках, трутся возле со своими запахами, демонстрируя ложно понятую свободу. Я за независимость; это ценно.

- Александр, пожалуйста, расскажите мне какую-нибудь историю, когда вам было очень-очень страшно. Когда ужас был сильнее всего организма...

- Был один раз в жизни, когда я не просто бежал: я драпал! Спортсмен! Было это опять-таки в Сибири. В лесу рано утром я собирал цветы для любимой женщины. Лесотундра. Купа кустов. Я зашёл и вдруг увидел там какое-то существо. Раннее-раннее утро, вокруг абсолютно никого. Но мне почему-то показалось, что там не медведь, не еще какой зверь, а человек, который ножом что-то копал в земле... Место заполярное, много людей, вышедших из заключения и осевших в разных артелях; жизнь ничего не стоит. Мне было девятнадцать. Я драпанул - и меня еще долго колотило после этого. И много-много лет спустя я по случаю спросил у одного офицера войск специального назначения: что самое страшное в лесу? Встретить человека, ответил офицер... Парадокс, да? Вот ты один, если идешь по лесу и готов к опасностям, то ты знаешь, что делать с медведем, лосем, кабаном, тигром, - но ты никогда не знаешь, что делать с внезапно встреченным человеком! С тех пор я стал осторожнее. Да что там: это жизнь, это опыт. Но с тех пор я больше всего на свете боюсь испугаться... Ведь когда я драпал, я был неуправляем!

- А теперь - управляем?

- Надеюсь. Пройденная опасность - не опасна.

- И в личной жизни?

- Область чувств несколько иная, тут и помногу раз наступают на грабли. Но если человек разумен - этого не случится. С возрастом, когда у меня прошел эгоизм первых чувств, я понял, что любить - значит беречь. Прежде всего. Самое страшное, когда человек любит только себя. Но если человек забывает о себе, он становится титаном.

В дверь легонечко постучали. Александр открыл: "Да, помню". Пришлось выключить запись и пойти в чисто поле. Оказывается, начиналась репетиция историко-патриотического представления.

Оседланные лошадки ждали Александра. И разнополая молодёжь, тренировочно махавшая серебристыми щитами и мечами, - все ждали его, только его.

Подвели белоснежную красавицу. Грива на ветер. Стать и нерв.

Я не заметила, как он очутился в седле.

Солнце любовно выжгло все помехи на небе и, лаская белизну лошади всеми волнами полуденного спектра, остановилось в ожидании театра. Весь мир послушно замер.

А ярый всадник, не думая об играх солнца, уже полетел по-над лугом, и лошадка была очевидно и абсолютно счастлива.

Он летел - и не просил смотреть на него. Он сам по себе летел. Он так жил. Он не лез в глаза. Хороший он парень.

Конно-спортивно-театральная молодёжь энергично проверяла себя, резвилась на лугу, составляя и рассыпая случайные боевые пары. Александр остановился и обернулся: я подошла и помахала фотоаппаратом.

- Можно?

Он кивнул. Лошадь взвилась на дыбы. Я принялась щёлкать. Мыльница моя была заряжена обычной домашней двухсоткой, и надежды на публикабельные снимки не было, но остановиться я не могла. Зрелище было великолепное, солнце в помощь, всадник хорош, а мимоходом в эту глушь не попадёшь, надо успеть, надо всё запомнить.

Когда поступку недостаёт нравственных аргументов, плохие журналисты часто применяют профессиональные доводы типа "Это же просто работа!" Сама не знаю почему я вспомнила сейчас этот глубоко чуждый мне пассаж.

И я опять взялась хватать радость урывками.

Группа рассыпалась по полю, раздался клич, бойцы сошлись. Я отпрыгнула подальше и села на землю, забыв закрыть объектив. Оторопь и моральный кризис. Я, получается, уже набросала ворох роз к ногам незнакомого человека, едва он взлетел в седло, причём он привычно принял их, профессия такая, но по ходу вспомнил, что в данный-то момент его осыпают за причастность к торговой марке "Мужик"! Вот откуда такая скорость полёта над лугом...

Некомильфо, говорила моя заблудшая душа, плача до боли. Чушь. Всё это чушь. И он чувствует это самое всё, этот сорокапятилетний мальчик, обожаемый окружением, чувствует, но идёт на поводу. Почему идёт? Даша? Что ему какая-то шалая женщина, когда у него всё есть: небо, ветер, белая лошадь, серебряный меч, добрые глаза, дочь, друг, жена, профессия, известность и даже популярность?

Когда мне больно, я слушаю светскую прощальную музыку, изображающую полёт души в сторону прочь от тела. Например, "Бразильскую Бахиану" Вилла Лобоса или песню из кинофильма "Леон-киллер". Сейчас во мне сама, без вызова, прогремела Шестая симфония Петра Ильича Чайковского, и я испугалась. Как повелось.

Что-то вздохнуло справа. Оглянувшись, я обнаружила весьма сонную сосиску: девицу в джинсах и шапке, но с голым беленьким пузцом. Она лежала на спине и рассматривала небо, не интересуясь тренировочной битвой товарищей.

- Простите, пожалуйста, - принялась работать я, - эта белая лошадь - его личная? У них такая гармония...

Понятно, что бред. Жеманный и неуместный. Девица с отвращением дослушала мой так называемый вопрос и, приподнявшись на локте, поглядела вдаль. Было ясно, что я не повысила рейтинг журналистики.

- Он на любой всё может, - концептуально ответила девица и вернулась в исходное положение.

Я посмотрела на солнце, перешедшее на закатную сторону купола, обожглась и закрыла глаза, и увидела вишнёвый луч. Да, "прямо против солнца - фиолетовый, сиреневый...". Флоренский. "Иконостас". Любимая книга моей давней юности. Единственная книга, которую я сама законспектировала в личном дневнике, когда она ещё ходила по рукам в машинописных копиях. А теперь она разрешена, издана, и никто не читает. О, может быть, запретить мужика? И сразу всё пройдёт. И никаких интервью. Все и так будут страшно заинтересованы, почему же запрещён этот загадочный мужик.

Я побрела к машине, ощупывая карманы, словно мне тут могли тайком насовать в них гостинцев на дорожку. В глазах рябило троящееся солнце, в ушах гремел живой конский топот.

Недоумение усиливалось. Я не представляла себе этого будущего интервью. Его не написать никакими молитвами! Эта ложь невозможна! Даже в нашем коммерциализированном мире! Все сценаристы Голливуда даже вскладчину не смогли бы придумать для Александра сюжет, где он до такой, как затевалась на "Мужике", степени был бы не самим собой!!!

Водитель сообщил мне, что я отсутствовала два часа.

- Не может быть!

- Ровно два часа и двадцать девять минут, - уточнил он. - Я все свои запасы выкурил.

"Что-что ты сделал? Выкурил? Был запас и вот - выкурен..."

Я мгновенно вернулась в минувший разговор с Александром, в облака, в ещё не выкуренный рекламой светоносный запас этого гибельного дня. Увиденного и услышанного было достаточно, чтобы любой, даже самый циничный рекламист на Земле просёк: всему этому не бывать. Добром не кончится. Продажа с давлением на потребителя - вообще разновидность чёрной магии. Манипуляция. А тут что-то похуже намечается. Как это сказал один умный политик: "Это больше чем преступление: это ошибка..."

- Возьмите мои, - я протянула ему пачку, села и мёртво замолчала до самой Москвы.

Джованни сел в кресло и задумался о римском праве. Просто так. Больше не о чем думать. Любой философ однажды устаёт сам от себя и тогда, Бог ему в помощь, вдруг попадается тот главный собеседник, у которого можно спросить: "А о чём, по-вашему, следует думать?" И вопрос будет правильно понят.

Сегодня Бог не дал Джованни собеседника. Сегодня день вишнёвого луча. Он проверил домашнюю работу, поставил оценку и ушёл за горизонт. Человеку трудно пережить это безразличие высших существ: мы плачем, а они нас оценивают и уходят ввысь. Высокие вы наши.

Ангелы, ангелы, поплачьте со мною вместе над лопнувшей любовью к женщине, чёрненькая такая, худенькая, знаете, Марией зовут... Звали.

Вы не поняли! Ангелы! Женщина умерла, любовь лопнула. Не наоборот. Любовь - моя. Смерть - её. Опять не поняли. Ангелы!

Я не могу вам объяснить, что такое женщина для земного мужчины сейчас, в четырнадцатом веке от Рождества Христова. А, попробовать?

Пожалуйста. Я хотел войти в её тело и проникнуть в её душу. Так часто бывает среди людей. И я хотел вбросить в её лоно соки священнодействия, и в каждой капле моего сока было бы блаженство для Марии, любовь и знание.

Но графиня была замужем, где и скончалась, не приходя в сознание, то есть ко мне.

Все мои капли, моря, океаны моих капель я превратил в истории, которые прорастут теперь не в Марии, а в миллиардах дур, которые возжелают - куда они денутся! - раскрыть объятия мужчине, чтобы он прошёл и влил. Всё будет очень прозаично. Я позаботился. Читайте, крылатенькие вы мои, до чего может довести любовь!

Но вы уже никогда не переживёте моего главного озарения: зачем это следует делать... Женщины не будут писать книг. Женщины будут юбками махать.

О, женщины! Вы будете конвейерно дрыгаться из-под одного к другому и жаждать. Неведомо чего. А я буду веселиться, глядя сверху на всё это. Пришла в мир баба, красивая такая, кровь играет, она чего-то хочет. Вот тебе, баба, мужик. Бери. Ну же! Берёт. А потом и говорит: я глубже, он не достал до моих истинных глубин, я пойду ко другому.

Ах, сучки... Все вы одинаковы. Может, оно и к лучшему, что Мария была замужем. Всё это бабье барахло законному и досталось.

А моя влага, мои соки священнодействия пролились на всех, и всем досталось по одной маленькой истории.

Сто моих побасенок - это символ. Сто - это много и округлённо. И всё. Я ничего более не имел в виду. Разбирайте мои капли. Не жалко. Как подумаю, сколько спермы Бог дал миру - хохот разрывает! И всё ради творчества, ради творчества, ради творчества...

ГЕНИЙ В ГРУППЕ

Злой, как чёрт на пенсии, Давид шатался по Москве и заглядывал в женские лица. Девочки, старушки, дамы, пешие и за рулём, - неважно. Он искал свою предводительницу, а она, хитрохвостая бестия, могла быть и выглядеть где и как угодно. Ей угодно. Ей!

Бесполезные ключи от её бесполезной квартиры назойливо звякали в кармане, но Давид никак не решался выбросить их. Была поначалу пакостная мысль: выбросить ключи. Просто так, назло. Совершить глупо-преступное деяние. Но что-то останавливало. Простое крохоборство? Или сложное.

Через неделю начинался его предвыборный марафон. Были заказаны ролики, всё-таки наняты имиджмейкеры и спичрайтеры, куплено эфирное время и залы для встреч с электоратом. Деньги шевелились и клубились, наёмники бегали, всё целилось в народ. Бабушкины заветы были отринуты, правда, кандидат полагал, что бабушка этого не знает. Он всё ещё надеялся вытащить из неё сакральные рецепты власти, эзотерические приёмы толповождения и прочие фокусы, автоматически дающие жречество. Калигула уже померк, и теперь Давид хотел быть Пифагором.

Как отличник, Давид прочитал кучу пособий, выучил все современные правила избирательной гонки всех стран, где бывают выборы. Он со школы подходил к любой задаче обстоятельно и всё решал сам. Он решил быть сам себе режиссёр и политтехнолог.

Раз в жизни попросил помощи у женщины - и вот тебе! Она дала урок и пропала, посоветовав не лезть в это дело. Ишь. Как утверждают психологи, "очень трудно гению работать в группе".

И ещё старуха сказала Давиду, что власть, видите ли, от Бога, и что на троне, даже воображаемом, надо родиться, креститься, надо право иметь изначально, а то получается некая собачья чушь вроде выборной должности, а это не власть, а игра во власть. По-нынешнему выражаясь, реалити-шоу. Человек с проезжей части помещается за стекло, и все за ним наблюдают и растут в уверенности, что все так тоже могут.

Костеря бабушку распоследними словами, Давид яростно листал пособия, мемуары, даже радио слушал, от чего бесился особенно, потому как радио на него действовало сильнее, чем телевизор, а он не хотел, чтобы на него ещё что-то действовало.

Особо терзала Давида острая мысль, что у него украли все поцелуи. Все тонкости и толстости его страстного пододеяльного поведения, все горючие реки семени, вылитые в руководившую им бездну, - всё это ушло прочь вместе с бабушкой. Ни одна его женщина, никогда, ни при какой такой любви не достигала такого эффекта. Обычно Давид вставал и шёл в душ: вот и вся очистительная лирика. Как могла эта ведьма взять его ощущения и унести?

Давид очень восхотел ореола праведности. Он теперь был достаточно начитан, чтобы помнить о добродетели. Он знал, что всё это опять в моде.

Но страсть мучила и ненависть росла. Гнев и ярость - до судорог пищевода, хоть кричи. Все буквы повыпадали. "Ручьят журчи-и-и!" - как писал про счастливое время года один женолюбивый советский композитор. Тьфу на эти журчи-и-и...

Вдоль бордюра ковылял трухлявый тёмный дедок-бомж, с избитым-перебитым синим лицом под войлочной брадой. Кончиком клюки дедок задел башмак Давида и мигом схлопотал в ухо. Давид сам не успел понять как это произошло, а дедок уже дёргался в канаве, а брада задралась.

Подбежала милиция, пожелала видеть документы участников поединка. Давид, не крепко подумав, предъявил удостоверение кандидата в депутаты. Дедок предъявил клюку и помахал ею, грозя миру: встать он не мог и клял всё и всех окрест.

Вчитавшись в Давидову ксиву, милиция необыкновенно возрадовалась, почуяв реальную поживу. Кандидат избил бездомного! Или: кандидат ударил инвалида! Или: при виде кандидата бомжи сами валятся в канаву! Или совсем деликатно: встреча с избирателем.

Всё богатство милицийских чувств тут же просёк и Давид: "Вот и первый ролик..."

- Усмехаться будем? - вежливо осведомилась милиционерша, круглая, румяная, в голубых тенях и розовой помаде. Её напарник, худющий и высоченный, флегматично поглаживал резиновую дубинку.

- Нет, - покачал головой Давид. - Сколько?

Расслышав заветный вопрос, кругляшка мигнула дяде Стёпе, и оба дружно заорали:

- Да ты что?! Да ты нас за кого?..

Далее всё было разыграно безупречно, и следующий кадр жизненного кино поступил в память кандидата лишь через восемь часов.

...В голове было так же темно, как и в комнате окрест, - и тишина.

Давид повернулся на бок, и в голове что-то перетекло на бок. Будто вместо мозга у него в черепе желе, которому тесно и хочется вытечь, причём через любое отверствие. Готовясь к избирательной гонке, Давид вычитал в медицинском справочнике, что такие ощущения обычно сопровождают контузию: мир крутится, как лотерейный барабан, а мозговые шарики или гремят, или хлюпают, - индивидуально. Они могут и твердеть, и разжижаться.

Словом, недели на три-четыре его голова неконкурентоспособна.

Давид попытался подумать о простом, о мирском, - не вышло. Мысль застревала в проёмах, неуклюже хрустя всеми суставами, - и не могла выйти. И ещё попытка - и опять никак. Битая голова - малоценная креманка.

Давид решился потрогать эту дурную посудину, но рука не поднялась: она была покрыта чем-то вяжуще-хрустким, и кожа не двигалась. Присохла. Давид принюхался. Подтянул вторую руку, пошевелил пальцами. Старая засохшая кровь шелухой облепила всё тело и одежду, а новая сочилась из дырки на лбу. "Сколько можно потерять крови?" - удалось ему вылепить из внутричерепного желе.

Громадная фигура в мегапузырчатых галифе появилась как из-под земли, взмахнула чёрными крылами, как сплющенными фашинами, - и всё опять исчезло.

Следующий кадр: голая лампочка. То взлетает к потолку, то метит прямо в нос. Давид отмахнулся от назойливой лампы, и закричал от боли в локте. К раздолбанности головы прибавилась всеобщая расхлябанность скелета. Несчастный кандидат закрыл глаза, но это уже не помогало, и беспорядочные видения, полные летающих ламп и беспардонных костей, заместили весь мир. "Не понимаю..." - это была последняя самостоятельная мысль, а далее пошли только пёстрые пятна.