Тонкие чувства. Атмосфера красивой жизни. Искусство жить. Чего и хотел, как я понимаю, Давид. Гедонистичное место.
Конечно, вспоминать Давида было неуместно. Я вспомнила. И подставила его образину в прорези местного вида. По правде сказать, торсом и статью он сюда нормально вписывался. В интерьеры, ландшафт и миазматическую пропитку нахабинских услужливых мест, в общем, тоже. Сервис он пережил бы.
Но вот одна... как бы помягче, досада: личико просит кирпичика.
На гольф-поле нельзя заходить в туфлях. Конечно, я была в кроссовках и на цыпочках.
На гольф-поле нельзя разговаривать, особенно в момент удара. Конечно; я и так онемела.
Мне было всё равно куда брести. Главное - двигаться, чтобы не упасть от стыда и невежества. Сотрудники нашего агентства, причастные к оформлению турнира баннерами и вечеринками, сновали туда-сюда, деловито прижав мобильники к ушам, и саркастично перекидывались волнующими впечатлениями: как я тщусь понять игру, как пытаюсь взять интервью без переводчика, как я зашла в рекламный шатёр и выпила бесплатного пива от спонсора.
Опять Станиславский: предлагаемые обстоятельства. Какое корректное имя для беспредельного ужаса! Я взяла дыхание и, нажав на кнопку диктофона, стала разговаривать со всеми обо всём. Так учила моя позапрошлая свекровь: надо разговаривать обо всём и со всеми. Она была жена дипломата. Мудрая женщина.
Я спонтанно применила, так сказать, ковровое вопросометание. Я, как щенок за костью, бросалась ко всем подряд и приставала до тех пор, пока не понимала хоть что-нибудь. В таком пафосном обществе не принято вести себя таким непонтовым образом; как, например, нельзя на приёме в посольстве мочиться под рояль, не найдя туалета. Но я всё могу, все!!! И под рояль могу. Я всё могу.
И - моё изумление! - к утру следующего дня весёленькая газетка Гольф-тайм была роздана всем, кому положено, а я вновь бродила по многокилометровому полю, собирая впечатления, как маслята, и была абсолютно счастлива. Я сделала это!
В гольфе это назвали бы hole-in-one.
За мгновенное попадание в определённую лунку дают суперпризы от спонсоров турнира - в память об антикварных временах, когда шотландский камешек влетел в шотландскую кроличью норку с одного палочного крестьянского удара. С этого, говорят, и начался гольф лет более шестисот назад.
Инвентарь изменился, призовые кролики вздорожали, но попасть с одного удара - это исстари щекочет азартом. Не правда ли?
Вы меня понимаете? (Вариант: "Вы хотите поговорить об этом?". Подпись: психиатр.)
Один крепкий чистый тук (не путать со шмяком, звиздыком или бумсом) - и мячик рикошетит в тебя новеньким автомобилем.
В мой первый день гольф-безумия на турнире в подмосковном Нахабине за редчайший hole-in-one удар игрокам сулили крутой мотоцикл от титульного спонсора. И все ждали чуда, собравшись у заветной лунки: кто попадёт? О ком расскажет пресса? Нole-in-one бывает один раз на сто тысяч ударов.
Кто везунчик? Писать о гольфе - особое искусство. Ничего внешнего почти не происходит. Всё внутри. А журналисту внутрь не надо: публика не поймёт. Поэтому hole-in-one - единственный шанс для нормального журналюги.
Но мне не требовался мотоцикл. Мне уже никто не требовался. Я сделала это! С нуля, без помощи, издёрганная Дашей и "Мужиком", я написала эту газету, которую теперь вот читает весь гольф-клуб и чему-то радуется. Про себя почитать вообще-то многие любят, почти все.
Я сейчас подумала мимоходом: а ведь Даша не обрадуется, когда прочитает всё, что я думаю про мужские сигареты "Мужик". Ну, вот всё то, что вы сейчас читаете...
Но в тот великий день моего микроскопического, но высокопрофессионального успеха я была готова в обе щёки расцеловать нашего косноязычного, то есть не говорящего по-русски, шефа за то, что вчера он дал мне это невыполнимое задание. Сначала он велел мне найти человека, который такое задание выполнит. Я не нашла. Таких нет. Тогда он сказал мне делать газету самостоятельно. Я сделала. Это мой hole-in-one!
Первый раз в жизни я счастливо кричала от своей русской радости, применяя нерусскую конструкцию "я сделала это!". Поясню для старых русских: это американская формула, популярная в голливудских хэппи-эндах. Выражает отношение к ситуации, в которой приличные люди говорят "Спасибо Господи". А неприличные - "ох.......но!"
В офисе меня, понятно, ждала ещё и Даша, абсолютно погружённая в мужиковскую виртуальность. Но после моего личного журналистского прорыва меня уже не так страшила эта страшилка. Сегодня я сама была, прощу прощения, самый настоящий мужик. Сама лично! Ура!
Но Даша этого не знала. Мужики, они такие, как это помягче, они ведь не по гольфу.
Неважно, ерунда! Я теперь знаю, что могу невозможное!
Но.
Только не интервью с Александром... Это более чем невозможно, это совсем, в наивысшей степени, окончательно невозможно, и я только что убедилась в этом ещё раз, провернув некое простое невозможное первой степени.
Впрочем, чего уж тут скулить? Знающие люди потом объяснили мне, что во всех коммерческих фирмах с так называемыми корпоративными порядками царит такой же вонючий дух взаимоуничтожения. А я, оказывается, просто была избалована прежней хорошей жизнью: особенно бабушкой, под эгидой которой мне мурлыкалось, как сыру в масле, и все проблемы разрешались, и все вопросы отвечались, как при Советской власти.
Словом, воспоследовало продолжение жизни. Спасибо Господи. Я привыкла к перегрузкам. Стрессо- и помехоустойчивость возросли. Спасибо Господи.
От "Мужика" меня уже тошнило тотально, а распоясавшееся ясновидение подсказывало, что всё это кончится гораздо раньше, чем они все думают. И даже раньше, чем думаю я.
И вот чего ещё не знала Даша. Я почувствовала себя камнем. Нет, не Петром. И не булыжником пролетариата. А древним Гигорским камнем в Гибралтарском проливе: заставить его качаться можно было даже стебельком нарцисса, но столкнуть - невозможно.
Джованни пошёл на кладбище и положил руку на каменное надгробие. Там, под землёй, графиня Мария Аквино. Там холодно. Скучно. Бедные женщины! Мужчине проще: он может поразвлечься и при жизни, и после. А что? Его не запирают: у мужчин обычно нет строгих мужей, глупой аскезы, назойливых традиций, твёрдокаменных вуалей. У мужчины ничего общего с этими жеманными дамами. Только чума и некоторое поползновение к любви.
Мужчины располагают всевозможными средствами, чтобы развеять грусть и отогнать мрачные мысли: захотят - прогуляются, поглядят, послушают, захотят - зачнут птицу бить, зверя травить, рыбу ловить, на коне гарцевать, в карты играть, торговать. В каждое из этих занятий мужчина волен вложить всю свою душу или, по крайности, часть её и, хотя бы на некоторое время, от печальных мыслей избавиться, и тогда он успокаивается, а если горюет, то уже не столь сильно.
Вообразив, как пылкий влюблённый без устали гарцует или ловит рыбу, лишь бы не страдать от невыносимой любовной боли, - птичек лупит, зверюшек терзает, - Джованни улыбнулся. Это действительно всемирный анекдот. Сколько прыти, движения, вихрей - и всё от неразделённой любви. В голове пронеслись, одна другой комичнее, сценки амуротерапии: Ах! Но... И - хвать! На войну! К оружию! На охоту! Птичек воистину жаль.
Вернувшись в поместье, Джованни внёс в рукопись, в самое начало, этот кладбищенский пассаж о мужских утешениях, и ему заметно полегчало. Жечь рукопись уже не хотелось. В крайнем случае, решил он, на старости лет отрекусь от книги. Скажу, ошибка молодости. Ошибка!
Вот Петрарка, например, первостатейный женоненавистник. И как ловко прикидывается!
Не будем стесняться.
Сейчас же всё людям отдам. Ох, и отдам!.. Они устали от чумы. Конечно, проклянут. Пусть повеселятся.
В 1353 году от Р. Х. книга Джованни была обнародована. Умер он в 1375 году. Там же, в поместье, где был написан вольный-фри его труд, подаривший Марии Аквино незаслуженное бессмертие.
Четверть века Земли Джованни жил без Марии, но при книге о Марии. Какая горчайшая и мучительнейшая ирония! И чья?..
НАЧАЛО КОНЦА
Визиты Александра в наш офис всегда проходили как минифестиваль "Мужика".
Даша верещит; он энергично входит, крепкий, в кожане, загорелый. Ему дают кофе, Даша верещит выше, вылетает шеф: "О! Мистер Мужик!"; потом набегает очередной человек с новейшими бизнес-планами по "Мужику" и его развитию, а Даша верещит громче и требует у меня материалы, неважно какие, главное - немедленно, срочно.
При запуске гнева у неё с лицом происходило что-то необычное: нижняя губа опускалась почти на грудь, открывая нижние зубы ниже корней, будто она грозит вам именно этими нижними вас цапнуть. И у вас есть некоторый выбор: или дать ей требуемое быстро, или, рискуя жизнью, не дать.
Однажды, улучив секунду между Дашей и Дашей, я приблизилась к Александру и тихо-тихо сказала, что уже работаю над сценарием и пусть он ещё чуточку подождёт. Так же тихо он ответил, что уже есть нормальные контакты, деньги, эфир на телевидении, и ему непременно дадут снять этот фильм, и что он ждёт сценарий.
- Я придумала хорошее название.
- Не надо сейчас.
Замолкаем. Разъезд.
И снова Даша. Вереща и трепеща, она раздувает очередную идею. Даша и рыбная ловля, Даша и охота, "Мужик" и ответственность, эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз... Потом, когда все рыбаки-охотники уходят, она жестоко ругает меня, что я не даю ей новых идей. Это ведь я должна фонтанировать идеями разработки "Мужика", а она лишь выбирать наилучшие. То есть я очень мало и плохо работаю.
Понятно, милая. Ща добавим. Монгольфьеры над Кремлём - сойдёт? И слоган по боку: "Выкурим нашего "Мужика"! Годится?
Время от времени мы с Дашей ходили в рестораны и чисто по-человечески говорили обо всём на свете. В такие прекрасные минуты мне нестерпимо хотелось подружиться с ней и честно рассказать, чем всё это, с моей точки зрения, кончится. Объяснить по-доброму, что в России никогда не будут курить мужика. По определению. Он не верблюд. Вот мир перевернись и Солнце погасни, но никогда на русском небосклоне звезда мужика не уйдёт в дым. Мужик сам кого хочешь выкурит, он может. Помнишь, Даша, как мужики пожгли помещикам усадьбы? Ты читала учебник истории? Ты умеешь читать?
Достопамятное интервью, над коим мы все корячились в июле-августе, так и не было, естественно, опубликовано нигде. По сути, оно так и не было взято, несмотря на уйму подходов к этой штанге. Закон жанра ненарушим. Есть вещи, которые нельзя делать вот совсем.
Есть непреодолимый уровень лукавства, за которым уже невозможна игра. Деньги, например, ничего не решают в России, хотя можно создать великолепный иллюзион. Этический монетаризм? Ха-ха. Спустя четыре года у нас пытались убрать из жизни пенсионеров, заменив им льготы на деньги. Страна вышла на улицы, села на трассы, попросив не будить в мужиках бунтовщицкие склонности.
Александр был слишком искренен и хорош для любой возни, мелочности, суеты. Не зря в один из Дашиных приступов он сказал, что боится на свете только одного: совершить кардинальную ошибку.
- Что это? Какая такая кардинальная ошибка? - лихорадочно, недели две вытягивала из меня Даша. - Что он имеет в виду?
Я хотела ответить: "Тебя". Но промолчала, пожалела дуру.
Конечно, страстная любовь порой застит глаза, как дым, и выедает их до самой сетчатки. Дым едок. И не каждому, кто в угаре страсти, протягивает руку милосердная судьба, не каждому промывает гиблые глаза и чистит рассудок. Не у каждого, кто на краю пропасти, есть ещё одна секунда на гибкий разворот всем корпусом, чтобы успеть и передумать, не шагнуть в пропасть, и потом облегчённо вздохнуть - "Жив".
Но до самой зимы я так и не смогла внушить ей ничего, подобного правде. А перед Новым годом шеф, слава Богу, разжаловал меня в надомные работники с половинным жалованьем, и мои античеловеческие муки уполовинились.
Весь офис озарился покоем и корпоративно запил навстречу Рождеству аж с восемнадцатого декабря. Даша прощально читала мне "If" Киплинга. Кажется, она радовалась, что я уйду от этого проекта. Почему она радовалась? Я ещё не понимала. Ведь совсем одна останется. Ведь и её скушает здравомыслящий молодняк, работающий в этой благословенной фирме.
Но нет, она ещё не верила в своё поражение. Она всё ещё верила в себя, в Александра, в магию энергичного вжикающего слова, в демократическую рыночность и в обязательность классности, а также стильности. "Рынок и мозг": защитите кто-нибудь кандидатскую!
Мотылёчек, она всё порхала над своей выдумкой, элегантно затягивая один общий узел на крепких шеях, подставившихся под невероятную, невозможную идею. Получался гигантский пучок-веник из живых людей, преданно-влюблённо взиравших на креативную мать "Мужика" из глубины веника, отчего их способности к оценке мира и ситуаций утрачивались. Харизма Тигра.
Хоть бы Львом была по зодиаку, а то ведь и тут засада: Близнецы. Двойственная ты моя.
"Я хочу рассказать вам о дрессировке льва, - это архитектор Виллар де Оннекур, первая половина ХIII века. - Тот, кто дрессирует льва, имеет двух собак. Когда он хочет заставить льва что-либо выполнить, он ему приказывает. Если лев рычит, укротитель бьет своих собак. Когда лев видит, как бьют собак, на него нападает великий страх. Его смелость пропадает и он делает всё, что ему приказывают. Я не говорю о тех случаях, когда лев взбешён, так как тогда он не подчиняется ничьей воле и не сделает ни хорошего, ни дурного. И знайте, этот лев нарисован с натуры".
Вот я и думала, как напугать каких-нибудь собачек, чтобы до Даши дошло. Не придумала. Даша до конца так и не подчинилась ничьей воле. И знайте, этот маленький Лев тоже нарисован с натуры.
Мне и теперь очень жаль Дашу. Хоть она и Близнецы, и может на что-нибудь переключиться. Интересно, что она выдумывает ныне? Вряд ли косметику "Баба", прости Господи.
Пришёл Александр и всем сотрудникам "А&М" подарил новогодние брелоки-лошадки. Я подарила ему летние фотографии, где он на белой лошади, чем нечаянно и больно напомнила себе нашу тягостную первую встречу, когда он грамотно, искренне и невинно срывал дурацкую попытку дурацкого универсального интервью. Сорвал, к счастью.
Мы дружески обнялись, и я успела шепнуть, что навсегда ухожу из этого офиса и теперь спокойно допишу ему сценарий фильма "Пока любовь не разлучит нас..."
Он посмотрел на меня благодарно, без малейшего удивления, что я покидаю выгодную службу в рекламе ради сомнительной радости жить вольным художником. На его лице в этот миг было написано, что жить и творить свободно и на воле - это вообще ближе к человеческой природе, чем получать от кого-то деньги, тем более за такое...
Хотя, конечно, реклама - древнейшая на Земле профессия. Хотя профессия - это за что платят. Впрочем, эти спорные вопросы мы решим в другой раз.
Я уже думала, он больше не вылезет, но Потомуч откуда-то вылез, и очень мокрый. На сей раз он пришёл в кедах и смокинге. В лапах моя газетёнка, на хвосте хлопушка, в носу амбарный замок.
- Это пирсинг, - объясил он, покачав неподъёмным носом.
- А это - петардинг? - уточнила я, похлопав его по задику.
- Да. А это шузинг. Это прикид. Я хочу играть в гольф, - объявил он и выхватил из кармана смокинга ржавую кочергу.
- Возьму тебя в Нахабино, если без ошибки поставишь эту кочергу в родительный падеж множественного числа.
- Ну вот. Сразу мочить... - обиделся Потомуч и весь высох.
- Ну не сразу. Ну, посиди. Я тебе сказку расскажу.
- Ты? - усумнился Потомуч. - Я с самого детства не слышал приличных сказок. Моя первая няня рассказывала мне только "Заветные..." Афанасьева. Ну... и... понимаешь, у меня сложилось определённое мнение про забавы народа. Кто спасёт меня от первого впечатления детства? - он смахнул изрядную слезу.
- Я.
- Ты глупая. - Потомуч пожал плечами, подумал и завязал кочергу морским узлом.
- Очень хорошо сказано. То, что надо. Слушай. Сказка про мужика. Или... нет. Сказка о русском народе.
- О чём? - развеселился Потомуч. - Его нету. Один Потомуч остался. И это я. Я! А его - нет!
- Ладно тебе... Ты в этой сказке будешь главный.
- Увольте, дамочка. Я в такие игры не играю. - Потомуч, оказывается, был страшно ревнив. Ухитрялся ревновать ко всему русскому народу.
- И не играй. Сиди слушай. Спасибо за подсказку и получай сказку.
Как ни странно, Потомуч уселся на шкаф, отбросил прочь тяжёлый кочерёжный узел и приготовился слушать.
СКАЗКА О РУССКОМ НАРОДЕ
Жил-был Бог. И всё было хорошо. Была Библия: Закон и Благодать.
После Творения Он дал Закон одному избранному народу, а потом Благодать - другому избранному народу. И всё было понятно.
Потом была история человечества.
Народ Закона ввиду своей малочисленности постоянно боялся вымереть, поэтому окаменел и стал вечным.
Народ Благодати ничего не боялся, поэтому не окаменел. Он был много моложе, очень живой и тёплый, мягкий, любознательный: всё пробовал, как ребёнок, и собирал окрестные земли, отчего накопились у него разнообразные диковинные традиции. Например, любовь.
Остальные народы как могли терпели два избранных народа и время от времени принимали то Закон от первого, то Благодать от второго. От этих приёмов и примыканий история полнилась культурой.
Потом сама культура переполнилась и родила многочисленные цивилизации. Эти последние обычно не верили в Того, кто всё это сделал, и пахали землю, всё больше и больше земель, полагая, что жизнь - это наслаждение, и в этом её смысл.
Долго удивлялся Бог. Наслаждение землян было так ничтожно по сравнению с тем, что было Им предуготовано в самом начале, когда было Слово. Люди самодеятельно наслаждались буйно, убивали Бога и учили этому детей.
Бог знал, что непрерывное наслаждение опасно для новорождённых людей, поскольку тела от него уплотняются, и души в них уже не помещаются, почему и вышла некрасивая картина: тела сами по себе, а души где-то рядом мельтешат и молят о спасении.
И тогда Бог, всё ещё любя людей, положил на Землю очень большой охранительный Крест. Из космоса его хорошо видно: поперечина - Уральские горы.
Весь народ Благодати почувствовал, что ему придётся очень долго беречь ту часть Земли, на которую Бог положил Свой Крест, чтобы сохранить сотворённую Им жизнь, и сушу, и твердь.
Народ Благодати был доверчив: он принял Крест и спросил у других, не возражают ли они, что Крест полежит на его земле, пока Богу это угодно.
И тогда другие народы решительно разделились. Одни сказали, что согласны, дескать, храните свой Крест сколько надо. Другие сказали, что категорически против, поскольку ещё неизвестно, когда Бог заберёт свой Крест и вообще неплохо бы доказать, что Он есть и что мир тварен. А то народ Благодати возомнит о себе и скажет. А Слово материально.
Мудрый народ Закона был единственный, кто не вмешивался в глупые споры: народ Закона лучше всех знал, что всё будет точно по Слову Божию. Старейшины мудрого народа решили помочь народу Благодати выдержать испытание.
Они послали в самую гущу народа Благодати опытных жрецов и две идеи. Первая идея была такова: хранить будем вместе, без нас не обойдётесь. Вторая идея: молчите, а будете болтать про свою избранность - оклевещем. А слово материально.
Народ Благодати не понял предупреждения, поскольку был действительно очень доверчив и не боялся ничего, даже окаменения. Наоборот, он всем рассказал, что Бог приходил, Крест положил и велел беречь.
И тогда нестерпимая человеческая зависть родилась во многих сердцах: почему это именно к вам приходил Бог? Когда это было? У вас и холодно, и пусто, и сами вы какие-то нецивилизованные! Несправедливо получается.
Страдая душевной болью, завистники упросили жрецов из народа Закона: сделайте что-нибудь, чтобы мы народу Благодати не завидовали, а то мы при нём наслаждаться не можем!
И тогда проверенные жрецы вспомнили самое ужасное, что было в истории первого избранного народа, и переписали постыдные сюжеты на счёт второго избранного народа, и прежде всего рабство.
Они заявили всему миру: народ Благодати - рабы. Пусть у них вымрут все, кто помнит рабство.
От обвинений в рабстве народ Благодати так удивился, что многие тут же умерли в великой печали. Народ Закона окаменел ещё больше, поскольку всё произошло мгновенно. Слово материально.
Страшная смута в умах и сердцах охватила всех на свете.
Задрожал Урал, поднялся Крест, и воды Океана поднялись, и вся Земля сдвинулась, поскольку всегда так и бывает, когда люди не слышат Бога.
Безумно перепугались все народы Земли без исключения. "Что теперь будет? Жрецы! Прекратите выдумывать, а то вообще всех смоет! Где же ваш Бог?"
А Бог смотрел на людей и крепко держал над холодной пустыней свой Крест и подумывал о Втором Сотворении Мира.
В ожидании Его решения уцелевший народ Благодати выметал мусор, оставшийся от последней глобальной цивилизации.
И только потом стало совсем хорошо.
Потомуч охнул и схватился за поясницу:
- Вот оно где, светопреставление твоё, - сердито сказал он мне, кривясь от прострела. - Ну, а я-то где? Обманула?
- Да ты везде. Не заметил?
- Нет.
- Врёшь.
- Ничего, ты у меня ещё попляшешь... - и разобиженный Потомуч улетел с диким посвистом. Однако через десять минут он вернулся и, осклабясь, изрёк:
- Я тут полетал и кое-что повидал. Рассказать?
- Нет.
- Ну, слушай. - Он поудобнее устроился на люстре. - Залетаю давеча в уютное кафе. Народишко чаёвничает. Ну, прям что твоя благодать: у всех на мордашках офонаренный кайфулино.
- Не соизволите ли выражаться каким-нибудь одним, единым стилем, а, месье Потомуч? Очень уж заковыристо. Уши вянут, видите ли...
- Никак нет, сударыня. Не соизволю. За окном, понимаешь, постмодернизма куча лежит. Из неё в одну сторону морковка торчит, а в другую любовка, посерёдке зацветает капустофель. Музыка природы. Слушай дальше как есть. В кафе приводят маленькую девочку лет семи. Чистая правда! Всё это было десять минут назад! При девочке мама в шубе, папа с нормальным человеческим лицом и тёти-дяди с шампанским и большими коробками. Взрослые встречают некий праздник. Друзья кругом и звуки песен. Дарят девочку многообразными конфектами. Дитя малое потрошит короба, вынимает что покруче, поярче: оказалось, леденец. Я сам залюбовался! Крупный, всамделишный, как при царе Горохе, блестящий леденец: реалистичная, рыжая лиса, хвостатая-прехвостатая! Палочка в леденце - настоящая, деревянная. Хорошая вещь! Дитя мигом суёт лису в ротик, облизывает и удивлённо вопрошает маму: "Ой, почему на носу лисы шарик?" Девочка, видимо, решила, что эта лиса - мутант, у которой на остреньком и весьма миленьком носике что-то вздулось и, по странной прихоти взрослых, засахарилось. Мама в этот момент выпивала первый бокал шампанского, рот занят был, посему на девочкино изумление отреагировала другая дама, видимо, друг семьи: "Это же Колобок!" Девочка не понимает. Разглядывает мутированную лису, явно желая продолжить облизывание. Но - вопрос-то не отвечен! Вторая попытка той же дамы: "Ты сказку про Колобка читала?" Бедная девочка смекает, что от этих взрослых правды не добиться, засовывает в ротик лису-леденец, вместе с её необъяснённым шариком, и уходит тусоваться по кафе, пока её родня и друзья допивают праздничные напитки. Ну что, съела?
- Ты это мне?
- Да-с. Тебе. Кому ты собираешься сказки рассказывать, ежели у семилетней девочки в самом центре Москвы, в кафе одного сильно творческого клуба, на лисьем носу - шарик! Всё. Кончились твои сказки! Колобок, наконец, погиб. На самом деле. Не читала девочка! Оч-ч-енно концептуальная нынче была лиса! Кондитеры думали моментик засахарить: вот она, лисонька, хороша стерва, но и Колобок ещё живой, и будут они вечные архетипические друзья! Корефаны в сахаре! Ха! Разбежались! А девочка-то - всё. Ку-ку. Шарик у неё на носу! Нету Колобка! Нету!!!
- Ну, не плачь, ну не убивайся ты так, - погладила я Потомуча, отчего маленькая ошибка стала очень большой. Потомуч раздулся, как та лягушка (см. остальные сказки), расфыркался. - Я всё понимаю. Знаешь, как Ему тяжко было первых любопытных из Едема выгонять? А пришлось.
- Ненавижу тебя! - завизжал Потомуч. - Ох, как ненавижу-у-у-у! Ты хочешь исправить ошибки! Ты смерти моей хочешь! Вот ты кто! У неё, вишь, Колобок укатился!!! О, куда катится мир...
Я попыталась успокоить несчастную ошибку, но нелогичный Потомуч, хоть и раздулся, лопнуть отказался и, попылив ещё с полчаса, всё-таки вылетел в окно.
ДУШЕПРИКАЗЧИК - ПЕЧКА
Помню: в хорошие времена, когда всё это было ещё в будущем, бабушка сказала, что перед смертью непременно сделает распоряжения об архиве, если у неё будет архив. Я тогда полагала, что ей около восьмидесяти, и фраза "Если будет архив..." показалась мне чересчур элегантной.
Бабушка, естественно, расслышала мои бестактные мысли:
- Суди не суди, а будет по Писанию.
- Прости. Что будет?
- Я недавно ходила в книжный магазин, - сообщила бабушка невероятную новость. О ту пору она никуда не выходила, тем более туда, где ей страшно. - Читала полку с мемуарами.
- Всю? - не поверила я.
- Да, - кивнула бабушка, - естественно. Там стыд и позор.
- Долой стыд и позор! Врут?
- Не больше обычного. Хуже всего их неверие в Бога и непонимание триединства времени. И жадность. Ну, и властолюбие. С учётом физического состояния мемуарируемых, это всё гнуснейшая раздевалка мемуарирующих, до нечистого исподнего.
- Прелестно-извращённые неологизмы, бабушка. А что там со временем у... мемуарирующих?
- Когда трахаешь труп, надо быть хотя бы вежливым, - сказала она. - А у этих новых мемуарщиков отвратительный атеизм. Они полагают, что мёртвые сраму не имут в юридическом аспекте. Хамы, не понимающие, что всё, что происходило, то и происходит одновременно, сейчас же! А то, что только будет, уже на самом деле произошло, только нам ещё не доложили. Надо запретить невежливые мемуары, - неожиданно сменила тон и лексику бабушка.
Я невежливо усмехнулась, представив это в развороте. "Е.... трупы вежливо!" - табличка над мемуарной полкой. Призыв к авторам и читателям.
- Ждите ответа... ждите ответа, - проныла бабушка, - вам обязательно ответит оператор машинного доения!
- Ничего если я запишу? - попросила я.
- Стой. Это не всё. В одной из этих могил, тьфу, мемуарных помоек, я обнаружила описание несчастной любви поэта к женщине, в жанре политического доноса, причём в терминах эпохи холодной войны. Ты представляешь? Уже и Советский Союз ушёл, а этот комок навоза, считая себя поэтом, кроет соперника конформистом!
Бабушка редко возмущалась так искренне сильно, и я поняла, что этот малопонятный отчёт о походе в книжный есть предисловие к чему-то более жгучему.
- Итак, ты меня понимаешь. Да?
- В целом, - согласилась я. - Надо ещё при жизни выбрать душеприказчика и написать список лиц, коим категорически запрещается вспоминать покойного имярек под страхом невыносимого материального страдания. До правнуков. Чуть только ваня прилюдно вспомнит олю, начинается опись имущества до полного разорения во всех коленах.
- Душеприказчиком должна быть печка! - перебила бабушка. - Нельзя оставлять на Земле ни слова, ни жеста, пригодных для толкования. Ни одной строчки черновиков. А если пишешь на машине, перед смертью надо выдрать винчестер и закатать в асфальт на Сицилии.
- А мыслеформы разбить, размолоть и развеять над четвёртым энергоблоком в Чернобыле, - понятливо киваю я. - А вместо эпитафии на могильном камне писателю заготовить и собственноручно написать: вспоминать воспрещается! Список, ну кому воспрещается, прилагается. Понимаю.
- Дура. Я о-о-очень серьёзные вещи говорю, а ты ёрничаешь и прикидываешься. Вот погоди. Вот посмотришь! - и она погрозила мне пальцем, чего раньше никогда не бывало.
Теперь, когда и это в прошлом, а я, получается, пишу как бы мемуары, а многих мемуарируемых нет на этом свете, я думаю, что бываю с ними такой жёсткой, словно они живы и что-то можно изменить.
Я понимаю, что изменить нельзя. Почти. Скорее всего.
Я понимаю, что слово всесильно, а в восприятии существует закон предшествования, согласно которому любая информация усваивается в первом толковании.
Я понимаю, что есть оппозиция жертва - преступник. В нашем случае мужчина - женщина. Он хотел ещё чуточку славы, она хотела всего и много, и особенно - его лично.
Я понимаю, что Даша, когда прочитает всё это, не обрадуется, поскольку данный сюжет слегка дискредитирует её попытку творчества, может быть, единственную в её жизни. Но попытка была удачная, не плачь, Дашенька, так и должно было всё кончиться. Только слово ты выбрала такое жгучее, страшное...
Ты ж не знала, что словесность - игра на жизнь.
Коктейль "Мужик" очень жгуч, как стыд и позор, как внезапное хулиганское признание в низменных страстях и поступках, но не в исповедальне, а в метро, через мощный репродуктор, перед всеми, бессовестно и без покаяния; не на сокрушённом сердце, а так, по душевному влечению к эксгибиционизму.
Вкусно, как серная кислота с абсентом. Смешать, но не взбалтывать. Такое не пьют без последствий. Нельзя женщине в России выдумывать крепкие сигареты "Мужик". Совсем. В России вообще есть некие архетипические запреты, попытка преодолеть которые непременно ведёт к гибели энтузиаста-преодолевателя.
"ТЫ - ФИЛИАЛ ВСЕМИРНОГО БАНКА НЕЖНОСТИ..."
- Филиал? А где же главный офис? - улыбнулась она.
- В небесах, - сказал он.
- В небесах - торжественно и чудно, а не офис.
- Это на время. Пока спит земля в сиянье голубом.
- У тебя роса в ключичной лунке...
- Ямке.
- Лунке. Я попала, это hole-in-one!
- О да, могло быть и так, но это не гольф, и судьи не угрожают нам новым кабриолетом.
- Нам бы не помешал кабриолет! Он открыт, и я сейчас открылась так, что вижу, кажется, Нептун. И Плутон, и соседнюю галактику...
- И меня! Я тоже виден? В росе? Хорошо видеть меня - в росе? Я - фиалка?
- Ты стесняешься?
- Я не люблю сочетание зелёного и фиолетового.
- Ты не любил сочетание зелёного и фиолетового.
- Ты права. Я люблю сочетание всего со всем, я понял, что это возможно, и как только понял, так проник во всё, что в ушах засвистел ветер, и запели самые пронзительные птицеголосые горы...
- Горы запели?
- Да, горы каменные, а в камне миллионы лет и миллиарды культур, или наоборот, и это почти вечность, поскольку человек мал и век его короток, и хочется что-то сказать, и не хочется умирать. А у тебя тоже роса...
- Симметричные мы, как хорошо!
- У тебя роса, и пахнет ландышем.
- Ты взял мои слова! И вовсе не моя роса пахнет ландышем, а твоя кожа, там... а ты подслушал, когда я говорила с твоей кожей, и взял мои слова. Вот! Я тебя раскрыла!
- Да-да, раскрыла, и моя кожа там пахнет ландышем, а я просто передал тебе что мог. Я очень, видно, ловкий проводник ароматов, особенно ландышевого и особенно там, на той коже, где у тебя роса...
- Вот мужик-болтушка! Ты говоришь и говоришь. Давай и я скажу тебе про твой ландышевый дух? Ты ведь не боишься слушать про себя?
- Я буду слушать тебя вечно, говори побольше.
- Я женщина. А ты можешь слушать женщину? Про ландышевый дух твоей кожи, когда мягкая сопрановая струна становится большой и басовой, и начинается ларго, largo, не бойся, все музыканты немного смешны, так вот когда твоё ларго начинается и до твоего престиссимо ещё так далеко, твой весенний ручейково-подснежниково-ландышевый дух испаряет себя, сообщая мне о гибели largo, но это нормально и свято, ведь мы не может быть медленны всю жизнь и нам prestissimo даёт сама жизнь, и тогда мы не ищем друг в друге уже ни сети, ни стен, ни стеночек узкого хода, помнишь, все философы про узкий путь говорят, а я хочу, всю жизнь понять хочу, что у них там, в аналогии с узким ходом к истине...
- Поняла?
- Как странно! Да? Через тебя поняла своё, и дорогу, путь свой, а ведь так понимают что-то через женщину мужчины, мужчина, а вот мы встретились и не понять кто мы и зачем такие платья.
- И ты болтушка, но до утра ещё есть время, ты уложишься.
- Зачем едем!..
- Не вздыхай так. Они же люди. И твой, и моя.
- Может, их познакомить? Твоя хорошая?
- Люкс.
- И у меня люкс.
- Давай им телефоны дадим, познакомим, может, хорошая пара получится.
- Там ещё толпы людей ждут нас. Машины с кольцами. Как бычку в нос.
- Твои для тебя постарались. Они, видно, думают, что всем женщинам нужна кукла на капот и кольца на крышу.
- И кандалы на клитор.
- Грубиянка. Дай сюда... ну вот, смотри какое нежное место... куда тут кандалы!
- Я уже поняла: филиал всемирного банка нежности.
- Не плачь, пожалуйста, попутчица родная, ну, мы ещё успеем, подожди, мы ещё успеем.
- Что ты говоришь? Успеем... Уже успели. Лучше бы нам не видеться никогда.
- Только что была женщина. Куда делась? Вот незадача...
- Бабы по мужикам обычно воют. Вот я взвыла и стала бабой. Сейчас успокоюсь и верну тебе женщину. Но как я после тебя буду жить с другим, я всё равно не понимаю.
- А ты не живи. Сыграй свою свадьбу и пусть они все радуются, а ты не живи с ним. Не живи. Не живи! Ты слушаешь? Ты слышишь меня? Ты слышишь? Ты не живи с ним, не живи вообще! Я не смогу без тебя, я это ты, а ты с ним - это бредово, прямо скажу, глуповатенько, сытенько и грязно. Не живи!!!
- Не кричи, а то проводник придёт. Купе можно открыть специальным ключом, если кричат. Подожди, не плачь и ты, родной, ну в самом деле, какие кандалы. Я просто ничего не возьму, ничегошеньки, ведь мы не можем пошло жить и обниматься собачками под забором, ведь мы человеки, нам повезло узнать, мы узнали, и никому такого не пожелаю...
- И ты не плачь, и мне противно. И ты не плачь, и не живи. Всё просто.
- Так не бывает в двадцать первом веке. Все чувства перечувствованы и писаны-переписаны, и даже начался постмодернизм. Представляешь?
- Я поговорил бы с тобой и об этом, если бы до утра было лет сто, но у нас нет времени на постмодернизм. Ты не женщина моей мечты, не жена другого, ты не утро жизни, не вечер страсти. Ты худа и субтильна, и руки твои несоразмерно велики, словно ты прячешь тело и предъявляешь только руки. У тебя даже ноги... словно вверх ладошками вся ты, открыта мне и послушна судьбе, а я ещё не успел постичь всего смысла. Не живи с ним, нам пока нельзя его, а то мы никогда не поймём себя, а мы хотим понять. Мы хотим понять?
- А зачем?
- Зачем? Это мужской вопрос. Обычно женщины говорят "почему".
- Не отбрёхивайся, нам действительно некогда. Что ты развёл тоску? Да, субтильна и худа. Посмотри на себя! Теловычитание. Ты даже вспотеть не можешь, у тебя кровь голубая, ты ошибка, твой скелет из ниток, а кровь из галактических токов, если они тонкие, нежные и сверхпроводимые. Но если космические токи жёсткие, тогда и кровь у тебя из музыки Баха. Он был, кстати, жуткий бабник, дуэлянт, вообще забияка. Органист! Вот сила легенды!..
- Ты перескакиваешь с темы на тему. Бах, конечно, гений, но держись поближе к нам.
- Плевать. У нас постмодернизм. Если бы ты знал, какая мучительная свобода этот самый "пост..."
- Мучительная?
- Потому что свобода пришла к людям раньше, чем инструкция по её применению.
- Давай учиться вместе. Ты не будешь жить с мужем, а я с женой. Мы не будем жить врозь. Нам нельзя. Мы будем...
- Что? Говори: что мы будем? Я вполне разделяю твои гигиенические тревоги, это действительно может быть довольно противно: сегодня раздвинуть ноги перед одним, завтра перед другим, послезавтра опять перед первым. Какие же выводы?
- Лучше и сегодня, и завтра, и послезавтра раздвигать передо мной. Иначе действительно негигиенично. Представляешь, твой муж захочет детей и будешь шпиговать тебя своим семенем, а ты будешь с невинным видом бегать в ванну и душем вымывать из себя его жидкость, чтобы не родить, а он будет ждать твоей беременности и спрашивать: дорогая, отчего у нас нет детей? Тьфу. А ты ведь не скажешь ему, что тебе нужна чистая, по крайней мере очищенная, проветренная вагина для встречи со мной, чтобы я не толкался в его отходы. Ведь ты же хорошая девочка, ты не позволить мне плавать в его сперме?
- О Господи. Нет. Не позволю. Кстати, у влагалища любой женщины есть способность к самоочищению. Это просто так, это кстати, чтобы ты знал. Вот знаешь почему настоящие проститутки могут не заразиться гадостью там, где порядочная вляпается непременно? А потому, что они активно в деле. Самоочищение поставлено на конвейер. Работа такая.
- Слушай, может, тебе в проститутки податься? Я б это легче вынес, чем мужа, а?
- Не могу. Некогда. Концертов очень много. Я ведь звезда. Всё расписано года на два вперёд. И вообще скрипачам надо хорошо высыпаться. Я вот сейчас люблю тебя и не сплю, а утром буду квёлая.
- Ничего, тебе утром замуж идти, растормошат.
- А ты как, ничего? Со сном-то? обойдёшься? Тебе не будет плохо? Невеста... Жених...
- Я не буду жениться завтра.
- Почему?!
- Ты только что сказала, что любишь меня.
- Я? Сказала, что люблю? Когда?
- Двадцать секунд назад.
- Давно. Я уже и забыла. Правда сказала?
- Ты меня любишь. Умора. В девятнадцатом веке так предлагали руку и сердце. Я вас люблю, значит, я ваш. Весь и навсегда.
- Что-нибудь изменилось?
- Да. Очень больно. Я не верю тебе, потому что завтра ты выйдешь замуж за другого мужика и будешь махать ногами, рожать малюток, чтоб они... Ты будешь махать ему моими ногами. Твои ноги - мои. Они принадлежат моим пожизненным мечтам, я чувствовал, что на свете есть женщина, с которой можно умереть и не заметить смерти. И вот как выглядит моя женщина! Умора! Дохлятина, мешок нежных костей, вся в росе, ландыш серебристый, новая заря...
- Почему заря?
- Это фабрика. Выпускает парфюмерию. Не обращай внимания. Несу что попало, порчу жизнь хорошему человеку.
- А я не хороший человек. Я вообще невесть что. Я обнимаю мужика, с котором познакомилась два часа назад.
- Миллион лет.
- Лирика. Это чушь. Про всякие половинки, встречу разделённого андрогина, единственный мужчина, единственная женщина. Я веду себя непропорционально.
- Может, нерационально?
- Как хорошо, что ты говоришь глупости. Я могу разлюбить дурака - и всё. И всё...
- Объясни мою дурость, а?
- Я точно выразилась: непропорционально. Ты как все. Почему я должна быть с тобой? Бог велел всех любить. Я не знаю своего жениха близко, но тебя уже знаю, вот и вся разница. Может быть, если бы этот поезд шёл не в Питер, а в Москву, и я встретилась бы с ним, когда ехала на свадьбу к тебе, а он тоже источал бы ландышевые токи...
- Я сейчас пойду к начальнику поезда и попрошу повернуть поезд на Москву.
- Давай порепетируем. Я - начальник поезда. Ты - пассажир, которой хочет повернуть назад. Тренинг. Попробуй уговорить меня. Я поверну, если ты докажешь - надо! Начинай!
- Начинаю. Я ему в зубы дам. А тебя сейчас возьму за твои худющие так называемые ноги и так в...у, что к начальнику никто не пойдёт никогда.
- Этот тренинг весьма убедителен, однако лучше скажи мне просто какую-нибудь несусветную гадость. Просто бредятину, оскорбительную страшную чушь и ересь. Пожалуйста. Ну пожалуйста, милый, родной мой, скажи мне что-нибудь убийственное, чтобы я перестала видеть белый свет! Выведи меня за скобки...
- Словами нельзя повернуть поезд.
- Сказал! Чушь так чушь. Спасибо. Но я всё ещё в скобках. Заметно?
- У тебя слёзы. Ты почему плачешь вот сейчас? Ещё не утро. Девочка моя, солнышко, плутонушка, луночка, венерушка, марсинька, звёздынька моя, не плачь, дура! Сердце рвётся, одни дырки!
- Вот времена... Можно сказать мужчине что угодно, а он и не заметит, что умер.
- Врёшь. Я жив и я в тебе. А ты визжишь от страсти, как последняя дилетантка. Ну что ты визжишь? Не можешь полежать спокойно. Сейчас, погоди, я скоро покончу с этим дурацким делом, секунду, ещё, ещё...
- Ты всегда так?
- Что - так?
- Долго...
- Ты решилась вылететь за скобки сама? Без посторонней помощи? Спасибо, ты настоящий друг. Но это не поможет.
- Слушай, я тут в журнале читала...
- Давай-давай, ты мне ничуть не мешаешь. Даже приятно. Тебе приятно?
- Неплохо, неплохо. Ты скоро?
- В этом веке. В этом поезде. В этой женщине.
- Болтаешь.
- Е..
- Болта-а-а-ешь.
- ... Вот, уже всё. Волшебство. Любодейная магия. Уже не плачешь?
- Нет, я не плачу, я думаю о магии, о словах, поездах, начальниках, о повороте на Москву, а впереди всё-таки Петербург, и никто нам не объяснит, под какую манипуляцию судьбы мы попали.
- Магия, манипуляции? Обиды? "Нам не объяснили?" Конечно, не объяснили, потому что слова имеют объём, их звучание длительно, а люди горды, негибки, даже не телепаты, следовательно, тратить на объяснения нужно большое время. Причём, и частное, и историческое. - Вытри меня, пожалуйста, я умираю от твоего ландышевого запаха и понимаю, почему ландыши занесены в Красную книгу. Мне нужно очень быстро всё понять. Подари мне скорость!
- Марсинька, венерушка, мы с тобой в облаках, там свежий ветер и никаких информационных потоков, а? Только представь: никого! И не надо объяснять, подстраиваясь под скорость других людей, ничего!
- Укрой меня, холодно, я вся продрогла.
- Это от наслаждения. Я всё отдал тебе и всё взял: я почувствовал, как чудесно это возвращение энергии. Я раньше читал об этом у китайцев. Кстати, как ты относишься к интеллектуалам?
- А при чём тут китайцы? Впрочем, всё равно. Здесь, куда мы забрались, жанры и цивилизации не имеют смысла. А интеллектуалов, особенно французских, а также песни Высоцкого, журнал "Космополитен" и прочие презервативы - ненавижу.
- А ты чувствуешь аудиторию, когда стоишь со своей скрипкой перед разными народами, ты чувствуешь различия?
- О, да. Об этом иногда спрашивают журналисты, но я им не признаюсь. Тебе - скажу. Чувствую. Люди больше всего отличаются по восприятию музыки. Волна проходит сквозь их тела и души либо чисто, как по утреннему воздуху, либо как по болоту с кикиморами. Вот попса даже, которая под фанеру дует, и та небось что-нибудь человеческое чувствует, а уж живые-то музыканты непременно. Только говорить боятся, поскольку это бестактно. Отделываются всякими клише: "Ах, у вас тут такая чудесная публика!"
- Я понимаю тебя. Интеллектуальная скорость гениев и пророков принципиально отличается от мирской, но ведь продукт общеважен, то есть сверхнеобходимое сообщение приходится подстраивать под их неприспособленную скорость, и тогда толпа убивает пророка, потому что у него звуковая волна резкая, сильная, воздушная... Вот зачем нужна безусловная, универсальная символика, а лучше всего - магия. Любовь.
- А ещё лучше - деньги. Так толпа понимает быстрее всего. Если бы я играла реже, если б не десять титулов с международных конкурсов, если бы не внешность фотомодели, то мне одним лишь смычком не проковырять в современных душах ни единой дырочки.
- Ты, видимо, универсальный символ?
- Да, милый, скоростью ломается не только время. И всё пространство трещит, и все его молекулы разлетаются от гибельных рук скорости, и даже птицы вымирают. Знаешь, сколько видов птиц погибло?.. Я обязана быть универсальной. Я как символ, понимаемый всеми вне зависимости от условий.
- Да... А ведь в институте меня это радовало. Мы по истории философии проходили, что универсальный - единственный тип символов, "в которых связь между символом и тем, что он символизирует, не случайна, а внутренне присуща самому символу".*
- Это хорошо в институте, но очень плохо в поезде, который уносит нас в гроб.
- Зачем ты говоришь афоризмами? Это очень опасно. Побудь ещё женщиной!
---------------------------------------------------------------------------------
* Э. Фромм. Душа человека. М., "Республика", 1992, с. 188
---------------------------------------------------------------------------------
- Как ещё? Мне касаться тебя уже больно. Людям любящим всегда плохо.
- Правда? Разлюби меня.
- Уже лучше! Совсем хорошо.
- Универсальный символ, раздвинь пошире ножки, я буду рассматривать тебя. Пробираться, прощупывать, перебирать, комментировать, хочешь?
- Встань на колени. На полу. Я повернусь к тебе глазами, а спиной упрусь в стену купе. Я хочу выглядеть как можно противнее, распахнутой до омерзения, распаханной, как неаккуратная грядка, чтобы тебе потом всю жизнь по ночам мерещилось это заполошное зрелище. А когда я раскину ноги, ты ещё представь, что у меня в руках скрипка и я играю что-нибудь сентиментальное. Марш Мендельсона, к примеру...
- Можешь взять трубу или контрабас. Я не восприимчив к постмодернизму, и у нас нет времени на церемонии. Мы можем успеть и сделать только самое главное, то есть всё самое необходимое.
- А ноги - необходимое?
- Мне надо самому проверить: сколько неловкости нам надо для устранения этой дикой, невероятной близости. Мы с тобой уже никогда не погуляем под какой-нибудь луной в ромашках и соловьях. Какая умница эта наша великая классическая литература, что всё уже пережила и описала! У нашего поколения уже нет на это времени. Дай Бог хоть дотянуться на миг до другого человека, хоть успеть коснуться перед смертью. Мы жертвы массовой культуры...
- Почему ты так грустен? Возьми мои ноги... А я возьму контрабас... Это не очень массово. Довольно элитарное искусство поспешности. В смысле, у нас. То есть - мы сами. Нам этот поезд дарит определённый отрезок. Он определён.
- Да, как говорили наши бабушки: купили отрез на платье. И ещё: кусок материи.
- А дедушки ходили в пыльниках.
- Это прадедушки. А дедушки уже терзались в нейлоновых рубашках.
- И всё это кончилось.
- Мы тоже кончимся, поэтому давай сюда ноги и всё остальное.
- Вот, пожалуйста.
- Спасибо.
- Не за что.
- Да уж. Лохматая. Не ходишь в салоны?
- Я работаю скрипачкой. Забыл? Я по другой части.
- Лучше б ты работала уборщицей.
- Уборщицы тоже ходят замуж и пользуются поездами дальнего следования. Реже, чем скрипачки, но бывает.
- Уборщицы часто бывают замужем... Слушай, что это за дебри такие? У тебя есть бритва?
- Что? Сейчас? Здесь?
- Да. Здесь и сейчас.
- А как же...
- Ты боишься мужа?
- Ну...
- Ты же любишь меня. Муж обойдётся. Мы с тобой не можем жить друг без друга, поэтому я сейчас же тебя тут побрею. Посиди так, я за водой сбегаю.
- Куда?!
- К проводнику.
- Он спит. Лучше в туалет. Возьми мою косметичку, она водонепроницаемая. Набери в неё тёплой воды, пожалуйста.
- А если вода будет холодная, ты выйдешь завтра замуж? Не опускай ноги! Говори! Если в кране будет только холодная вода, с кем ты будешь жить?
- Послушай, милый мой, я никогда не брилась... там. Может быть раздражение.
- У меня по всей душе от тебя такое раздражение, словно с неё всё тело сбрили. Я скажу своей невесте, что заболел и не могу на ней жениться.
- Чем заболел?
- Ну не знаю... спидом, например. Вряд ли этого недостаточно для разрыва помолвки.
- А вдруг ты ей любой нужен? С чумой, проказой, холерой?.. Ты же говорил, она у тебя люкс. Она тебя любит?
- Вчера по телефону она ни одного слова кроме "люблю" не сказала ни разу.
- Мой тоже.
- Не опускай, пожалуйста, ножки, ну пожалуйста, я только немножко побрею... мне безразличны чувства... наших наречённых. Я сейчас!
- Пойдём вместе.
- Женщина не может ходить по вагону с поднятыми ногами.
- Никогда не поздно учиться.
- Я быстро!
- Ой, уже светает, смотри! Скоро пойдут болота... Нас ждёт город Святого Петра...
- Сиди. Я вспомнил: у меня в чемодане есть литровка пива. Давай с пивом?
- Давай. А пену куда?
- В твою косметичку. Поехали.
- Н-да. Ой, холодно!
- А ещё что?
- Страшно. Приятно. Стыдно. Ой...
- Ну вот, я всё сбрил. Там и было-то...
- Ты ж сказал, что лохматая.
- Я нарочно. Давай сполосну... Всё. Ложись. Я возьму твою косметичку с собой. Тюбики-флакончики могут и безоболочно в сумке поваляться.
- Конечно...
- У тебя лицо сияет...
- Конечно...
- Давай теперь вот так попробуем.
- Конечно.
- Ты моя.
- Конечно.
- Навсегда! Запомнила?
- И пока любовь не разлучит нас...
- Что ты сказала?!
- Так, привиделось. Спи, родной.
- Час остался.
- Хорошо.
- Отлично. Я не вижу тебя его женой.
- Я тоже.
- Стучат в дверь.
- Проводник поднимает народ. Умываться пойдём?
- Нет, некогда. Давай ещё раз...
- Я не смогу остановиться.
- Нам и не надо останавливаться. Мы соединимся и так выйдем из вагона. Не забудь свой контрабас.
- Такого концерта я ещё не давала.
- Молчи. Всё, тихо, я люблю.
И ПОСТФАКТУМ
Через месяц в поезде Петербург-Москва пил водку помятый пожилой мужчина в щетине и на аккуратные просьбы попутчиков выключить свет реагировал тяжёлым хрипом, словно хотел и не мог выругаться.
Попутчики плюнули и попытались уснуть при свете. Мужчина налил ещё, покосился на дебелую даму в сатиновом халате, на девчушку лет семнадцати, вертевшуюся на верхней полке, на паренька с Че Геварой на футболке, втянул водку и вдруг тоненько запищал.
Купе подскочило. Девчушка испуганно сказала ой. Парень почесал революционную грудь, дама вжалась в стену.
- Извините, - человеческим голосом сказал помятый мужчина. - Я журналист.
- Это, конечно, всё объясняет, - язвительно обронила дама, но чуть успокоилась и легла на место.
- Дяденька, вам плохо? - догадалась девчушка и почему-то быстро-быстро заплела волосики в косичку. - Позвать проводницу?
- Позовите Бога, - попросил мужчина и вытер губы корявым клетчатым платком.
- А вы где журналист? - осведомился парень, спрыгивая с верхней полки. - Если вы за наших...
- Вот. - Мужчина вытащил из надорванных карманов газеты и положил на столик.
- Ну вот ещё, - фыркнула дама и отвернулась к стенке, что было нелегко. Сатиновый халат предельно обтянул бюстгальтерные овраги на её могучей округлой спине.
- Женщин уже не волнует любовь, - усмехнулся журналист, разглядывая эту спину. - И правильно.
- Водка содержит спирт, - объяснила спина и всколыхнулась возмущением.
- Можно почитать? - осторожно спросила девушка, соображавшая очевидно быстрее других пассажиров.
Мужчина кивнул и налил. Посмотрел на Че Гевару.
- Будешь?
- Мы не пьём, - пояснил парень. - У нас возвращение к истокам.
- А... Ну, с возвращеньицем! - и он целенаправленно махнул. Для перевода на европейские наречия: выпил стакан водки с целью напиться пьяным.
- Ах, как ужасно... Я видела по телевизору репортаж про эту свадьбу, - взволнованно сказала девушка, дёргая себя за косичку. В глазах мелькнули искры; может, слёзы.
- Что такое? - парень явно сердился, когда его подружка выходила из-под его революционного контроля.
- Ну помнишь, я рассказывала тебе! Приблизительно месяц назад. Пришёл поезд Москва-Петербург. Готовились к двум свадьбам. К поезду подъехали два кортежа. Жених вышел из вагона и пошёл к своей невесте. А к другой машине пошла женщина: её там ждал её жених. Ну, понимаешь, две свадьбы, одновременно. Просто совпадение. Незнакомые люди. Он остановился, к нему бросилась с объятиями его питерская невеста. А та, другая женщина, пошла к своему жениху и тоже остановилась. К ней побежали с цветами её друзья, гости, жених.
Мужчина в помятом костюме накатил по новой и подтвердил:
- И жених...
- И о чём тут писать? - пожал плечами революционер. - Поезд, приходящий по расписанию, это не новость. Читайте классику. Если собака укусила человека - нет, а если человек укусил собаку - да. Ещё Херст в Америке...
- Щ-щ-щеночек, - заикаясь, проскулил журналист. - Они все расселись по машинам. Родня вся счастлива, слёзы умиления, там у каждого по большой истории было, так сказать, в анамнезе: трудности междугородного сближения, работа, дорогая скрипка, мезальянсы, но всё преодолено, все понеслись переодеваться, чтобы потом по загсам. А в городе дорожные работы, ремонт развязки. Водилы залиховали и на крутом повороте строго в лоб друг другу и вписались. Не заметили знаков что ли... Следствие потом что-то установило, но... на похороны пол-Питера явилось. Очень уж всем интересно было: как это две свадьбы так в лобовую сошлись. Очень сентиментально. Несовременно. Я сам писал об этой истории: "Любовь-разлучница, или Ремонт развязки".
- Зачем же такое название? - укорила девушка. - Ведь вы же не могли знать всех подробностей...
- Про питерские дороги? - злобно зыркнул пьяный.
- Про любовь. Причём тут любовь?
- Я отец жениха. Я был на вскрытии.
Дама в сатиновых оковах пошевельнулась и хрюкнула из-под стены:
- А ты сам-то как уцелел? Там же всё в лоскуты...
- Я опоздал.
- На свадьбу сына?
- Да я и на свою в молодости опоздал. Не судьба.
- Водка мудро содержит спирт, - неожиданно смирилась с жизнью сатиновая дама и повернулась к попутчикам фасадом. - И вы, детишки, тоже никогда не закусывайте. А то попадёте на какой-нибудь ремонт развязки.
- Ну зачем вы так! У человека горе! - воскликнула девушка. - Он выпил от горя. У него сын погиб, вместе с невестой, да ещё другая молодая семья пострадала... не состоялась. Тут же кошмар какой-то. Просто кошмар.
- Кошмар - это когда я хочу спать, а в купе чёрт те что. Хватит. - Дама невероятно шустро вынырнула из-под одеяла и выключила верхний свет.
Журналист всхлипнул и послушно лёг на свою полку лицом вниз. Парень с истоками подтолкнул подругу, и она послушно взлезла на своё место. Стало тихо, колёса потукивали деликатно, словно давая простор неповоротливым догадкам полуночников. Действительно, почему разбились друг об друга люди? Да так, ремонт развязки...
Ну вот, Александр, я выполнила твой заказ.
Только не надо снимать это кино, не надо, милый. Опасное кино. Забудь это. Ладно? И в "Мужика" не играй больше. Начни с другой страницы. Тебе всего сорок пять. Не играй со смертью. Ладно?
ГЛАГОЛОМ МОЖНО ЖЕЧЬ ЛЮДЕЙ
"Русский язык абсолютно, абсолютно непереводим!
Она: некая дама, одновременно: вдовствовала, немотствовала, бедствовала! И всё это она, всё это о ней, - возможно, вполне хорошенькой и романтичной. Ужасы сплошь.
Ни одну гальванизированную лягушку, ни единую собаку Павлова так не препарировал двадцатый век, как женщину вообще и в частности. Что будем делать дальше?
Вообще-то настаёт конец типического".
Бабушка нашёптывала Давиду слова и формы. Давид спал чутко, но много. Он устал от постоянной хирургии, от новизны жизни, все клетки тела крутились.
Он спал и слушал её шелковистый голос, теперь уже близкий, подкожный, межножный, неосторожный.
- Животные - это образы. Они бессловесны, что и прекрасно. Чистая идея. Исчезновение видов животных может быть связано с инфосферой. Увеличение человеческих мыслеформ вытесняет исконные, Божественные, сотворённые, кстати, до человека... Даже Бог не самодостаточен. Ему потребовалось Творение. Ты понимаешь? Хочешь быть дельфином?
Замечая, что он задышал чаще или глубже, бабушка переходила на глагольную речь, без имён. Никаких особенностей и красок.
Давид не понимал ни единого глагола и не мог повторить за ней ни звука, отчего блаженство тихого сна вмиг улетало и наступала жгучая мука немотствования. А старая ведьма, видя его усилия, и вовсе изымала из речи все связи, оставляя исключительно команды в повелительном наклонении. Спи. Люби. Ешь. Думай. Перестань.
Доктор из клиники пришёл посмотреть на чудеса, и его нервы мигом полопались, и он, глубочайше поклонившись бабушке, убежал кроить и шить простых.
"Послушай, - беспощадно призывала Давида бабушка, выводя на дежурство глагольную боль. - Слышишь? Хочешь? Любишь?"
Он мычал и мотал головой. Она включала Баха, и Давид затихал. Она переключала дискплейер на Моцарта - пациент засыпал. Она открывала настежь все окна и форточки. Давид блаженно улыбался во сне. Она выжидала минут пятнадцать и врубала тяжёлый рок.
Со всех скамеек дворика сдувало всех.
Из распахнутого окна так разило музыкой, что в дальних подмосковных деревнях яйца лопались прямо в разгорячённых курах. Поспешно формовались птенцы - и вываливались, изумлённые и полуобморочные, обесскорлупленные и бесперспективные, - наземь, потрясая основы птицеводства и вообще всего российского фермерства. Последнее было так же молодо и беспомощно, словно и над ним при досрочном рождении поиграли тяжёлый металл. Посему фермеры смертельно пугались и косили на генноинженерные происки: живородящие куры! Это же... курам на смех! А откуда брать сырьё для яичницы? А остановка всей хлебопекарной промышленности?!
И никто не догадывался, что великую музыкальную проказу послала одна зрелая женщина, ныне последовательно отучающая обезглаголевшего мужчину от чумы властолюбия. Она поставила перед собой суперсовременную задачу.
Давид уже привык страдать. Муки становились нормальной потребностью. Нормальной сладостью. Он любил свою мучительницу так, как (ни один язык мира ещё не создал подходящего сравнения).
Она сказала ему:
- Вода бессмертна. В разных видах она всюду, и сама в себя постоянно возвращается. Человек почти весь состоит из воды, то есть из бессмертия в разных видах. Вода всё помнит, что с ней было, где и когда. Она - абсолютная память человечества, представляешь? Ныряешь ты, например, в море, и весь окатываешься мировой памятью. Поэтому все люди действительно братья, поскольку все состоят из одной и той же воды. А интуиция? Это же очень просто. Если ты весь пропитан мировой памятью, пьёшь воду, купаешься в воде, мокнешь под ливнями, значит, ты всегда, постоянно подключён к мировой памяти, а свои невежественные разовые обращения к ней называешь интуицией. Когда ты захочешь выздороветь, ты просто обратишься к памяти воды: там всё записано. Пойдём купаться.
Давид по-прежнему не понимал глаголы, но связи-промежутки уже зарастали какими-то розоватыми смысловыми грануляциями, и было не так страшно, как поначалу.
Бабушка стала пореже менять облик. Теперь она чаще бывала двухсотлетней каргой, чем юной красоткой, но Давиду это было абсолютно безразлично: он жил на голос, на первозданные звуки, на ветер любви, на спазматические муки. Он ощущал её любовь, хотя по текстам, коими она опутывала его, любовь и не пробегала. Например.
- Ты - пакостник. Ты хотел управлять другими людьми. Тебе хотелось наркотика, самого сильного наркотика. В тебе не было музыки. Ты дурак, по тебе плачет коса естественного отбора.
И так далее. Бабушка костерила его на чём свет стоит, а потом гладила по голове, уже зашевелюревшей густобархатно, отчего следы хирургии скрылись и Давида вполне можно было принять за полноцветного, нетронутого человека.
Однажды утром она показала ему две трёхлитровые банки. Солнце шевелилось в обеих банках. Трёхлитровые ледовые дворцы! Странное, но разное извилистое сияние испускали эти абсолютно одинаковые сосуды. Бабушка объяснила.
Оказывается, одной банке дали послушать Моцарта, другой - тяжёлый рок. Потом обе были водружены в морозильную камеру. Через пару часов их извлекли. В Моцартовой было красиво: кружево кристаллов, блеск и гармония ледяных граней.
В банке, прослушавшей рок-музыку, была белиберда. Застывший хаос. Казалось, банку вот-вот разнесёт на кусочки. Вода заморозилась грубо, бессмысленно и неприятно.
Давид понял. Если мозговые клетки тоже сделаны из воды, а это так, то в головах у любителей разной музыки - очень разные завихрения.
Моцарта! Срочно! Поставили Моцарта. Всё пространство засияло.
Музыка быстро дала эффект:
- Любовь моя, - научился выговаривать Давид без малейшей запинки, - любовь моя.
- Ну, вот и хорошо, - отвечала бабушка. - Скажи теперь: люблю!
От этой просьбы Давида начинало бить и корёжить, до судорог. Он мог часами говорить ей любовь моя и ни разу не вымолвить люблю, потому что между этими словами для него не было ничего общего.
Бабушка весело потирала руки:
- Ты не можешь возразить мне. Любовь! Я тебя обезвредила. Теперь послушай. Вот почему тебе нельзя идти во власть. Выборная власть - это бред. Исторический оксюморон. Горячий снег. Умный дурак. Это просто троп. Как мобильный телефон - замена древней, данной Богом телепатии, утраченной при порыве в познание.
Давид купался в блаженстве. Любимая женщина лежит в одной постели с ним и при этом говорит чистую правду. Неописуемо прекрасно. Такого он ещё не испытывал никогда.
- Выбирают-то из обычных людей. Просто из самых заносчивых. А власть - это искусство, наука, магия, - всё и сразу. Обычный человек, окружённый сверхчувственной вселенной, ничего не знает о ней. Вселенная молчит в присутствие обычного человека. Чувства-то угасли. Если ты помнишь, что такое первородный грех. И рай пока закрыт. Реагировать на вибрации, из которых состоит вселенная, это значит владеть полной картиной: прямая связь с инфосферой. Это могут лишь избранные, бескорыстные, учители, а не болтуны с улицы...
Давид понял, что был не прав. Правда, он много понял?
Бабушка говорила ему всю-всю правду, которую обычно не говорят простым людям, чтобы не встревать в полемику.
- Споры между людьми очень болезненны для Бога. Такие вихри, и так это всё бессмысленно! И столько безразмерных, лишних мыслеформ, которые потом ещё и влияют! Бог всё готов простить нам, кроме споров.
Бабушка нарисовала Давиду мыслеобраз: амфитеатр парламента - и депутаты в галстуках. Давид увидел очень много красивых костюмов и унюхал одеколоны. Тихо, спокойно. Кругом глаголы висят.
И тут кто-то куда-то внёс какую-то поправку. Боже, что началось!..
Вихри враждебные - эту песню можно включить и так и оставить на всё время, пока данный созыв не разъедется по домам. Толку будет больше. А славно, правда? что торсионные поля применялись ещё большевиками! Вихри! Левозакрученные. Понял, Давидик, что левые и правые, правда, бессмысленное деление на первый взгляд? - зависят от закрученности поля. Не понимаешь? А во власть хотел? Ничего не понимаешь. Как людьми управлять - не знаешь, только за брюки держишься, где что-то больно полыхает, - а во власть лез, как щенок за костью...
Давид покраснел, неизвестно почему.
- Есть свет, не имеющий для вас оптического выражения, - сказала бабушка, - звуки, которых вы не слышите, запахи и так далее, и очень мало кто из людей понимает, какой стеной бесчувствия вы окружены.
Давид легко принял это вы. Почему бабушка говорит о людях - вы? Неважно. Ах, как хорошо, что это - не важно.
Лекция подходила к финалу. Бабушка выключила Моцарта, закрыла окна, убрала все раздражители. Давид уже устал.
- И напоследок, милый: слух всё же более широк, нежели зрение. Ухо может регистрировать от девяти до одиннадцати октав, а глаз только семь фундаментальных цветовых тонов, одним тоном меньше октавы. Знаешь, почему? Наинизший, грубый красный цвет - это в звуках - до. Оранжевый - ре. Желтый - ми. Зеленый - фа, голубой - соль, синий - ля, фиолетовый - си. Это соответствует Зодиаку... Спишь? Спишь. Вот и все разгадки. Власть - это не твоё, милый. Играть на струнах Вселенной! Вот смысл. А ты спишь. Ты, наверно, думал, что есть иные технологии...
Давид уже спал и видел очень красный сон, в котором низко тряслись окаянные 450 триллионов вибраций в секунду, рождающие этот грубый цвет. Потом поплыл оранжевый стон. Желтый бред, зеленый покой, голубой подъём, синий полёт, потом долгая-долгая пауза и - вакуум, и вдруг взвился высоко-высоко фиолетовый, и пронзительная красота восьмисот триллионов вибраций в секунду крикнула ему высочайшее си последней октавы, - и Давид на миг понял все смыслы.
Впрочем, это иногда бывает со всеми людьми...
ПЕРЧАТКИ
Следующее утро. Давид просыпается. Любимая рядом. Счастье. Мозгов почти нет - и ладно. Он уже не чувствует никакой недостачи. Всё прекрасно. Разница в утренних интенциях: прежде он хотел куда-то вставиться, а теперь, наоборот, на что-то надеться.
- Так-так, улыбаешься? Молодец.
- Да, молодец, - кивнул Давид. - Любовь моя!
- Скажи - люблю!
Молчание. Потом слёзы.
- Вставай! Ходить будем! - немилосердно скомандовала бабушка. Давид задрожал: три глагола кряду. Нестерпимая боль в голове.
Она подсунула руку под его спину и подтолкнула. Он сел. Она дёрнула его за запястья. Он встал. Она взяла его под руку и повела в ванную. Он пошёл. Когда она показывала ему, что делать, он делал. Стоило ей отодвинуться хоть на сантиметр, он чувствовал себя ослепшим, оглохшим и оседал на пол.
Бабушка привела его в ванную, раздела и показала, как ложиться в воду: разделась и легла, не отпуская его руки. Давид безмятежно повторил. Она убрала руку. Он встревожился и замахал руками, заныл. Она поймала его пальцы и положила на свои голые колени.
Ванна у бабушки была громадная, на троих. Купаться вместе с этим громадным ребёнком было легко; главное, не выпускать из рук.
Давид перекатывался, цепляясь за её мокрые коленки, и вдруг попал обеими руками в её межножье и - не смог вернуться в исходное положение: его увлекло ощупывание и разглаживание чего-то забытого, но милого, похожего на беззубый рот, но молчаливого. Обнаруженная им часть находилась под апельсиновопенной водой, и видеть это было невозможно, только гладить и трогать. Воспоминания, старые, давние, мучительные, как слова, заставляли Давида держаться поближе к заповедной части, похожей на беззубый рот.
Поскольку глаголы, все до единого, стали недоступны, непроизносимы, а ни дать, ни вернуть предмету имя существительное Давид никак не мог, мозгового материала не хватало, - он вытащил всю бабушку из ванны, сполоснул душем, смыл пену с себя, протянул руку, но попасть в ту же приятную часть не сумел: она куда-то ушла, и вход закрылся.
Со стороны это, видимо, было страшновато. Стоит в ванной комнате голая красивая женщина, а по ней руками шарит красивый молодой мужчина, как слепой, разыскивает что-то сам не знает что, но остро чувствует - надо найти! И не может спросить у женщины - где это у неё находится, и зачем это вообще находится. Слов-то нет.
- Любовь моя... - только и выдохнул Давид.
Бабушка усмехнулась и повела несчастного в свою спальню, где он не бывал с тех давних пор, когда ещё жаждал власти. Теперь он не жаждал, а если и вспыхивали в нём искры, если и вздымались какие-нибудь волны, то облегчённый мозг даже не пытался поименовать эти жаркие приливные состояния, поскольку печальная страсть к глаголам была истреблена хирургически.
Бабушка легла на шёлковую простыню, увлекая за собой больного, обняла, прижала к сердцу и сказала:
- А сейчас - другая любовь. - И принялась возбуждать его простую телесную страсть, как в учебнике. Или как в глянцевом журнале для мужчин.
Давиду, очевидно, было приятно. Он стонал, как женщина из глянцевого журнала для женщин. Он охотно целовал бабушку в щёку, словно плюшевого друга детства, крокодила. Он даже нашёл то самое отверстие и бугорок и, найдя, уже не выпускал, будто новорождённый - соску с парным молоком.
Бабушка три часа терпела его неистовость. Давид лобзал её непрестанно, не делая ни единой попытки войти внутрь по-мужски, обычным способом; он только целовал её, захлёбываясь от восторга всё больше и больше, и когда воодушевление стало нестерпимым, выплеснул озеро семени, удивившись тёплому судорожному удовольствию, пришедшему будто со всех сторон и сразу.
- Любовь моя, - проскулил он.
Бабушка попыталась высвободиться, но Давид вновь испуганно бросился к ненаглядному отверстию и стал вылизывать его, будто прося прощения за доставленные неудобства.
Бабушка задумалась. Больной, лишённый глаголов, странно утратил связь между наслаждением и эрекцией. Жажда обладания покинула его чресла, переместившись на кончики пальцев, на язык и губы. Предмет его былой гордости безвольно и безопасно перекатывался с боку на бок и ни разу не отозвался на бабушкины касания. Орган умер.
Нельзя сказать, что бабушка удивилась такому результату эксперимента. Ничего удивительного с научной стороны тут не было. Глагол и секс - вот формула обычной площадной власти. Она и раньше знала это, и теперь убедилась, и вообще всё это грустно. Пародия на слово, на творчество, на мужчину...
Как же легко соскользнуть в соседний смысл!
Как похоже, да? Глагол и секс - людская власть. Слово и Творчество - Божественная, абсолютная Власть. Как близко! И как умонепостигаемо далеко. Чтобы покорить народ, надо внести необходимые поправки в грамматику, отрезать наросшие за историческое время смыслы, накачать пару-тройку новых. И всё. Одна реформа - и нету никакого народа. А учёные пусть поспорят: владычествуют ли коды культуры всегда и безусловно - или не владычествуют? Учёные спорят. Пусть их.
Бабушка тоже устала от своего эксперимента. Пора выбираться.
Бабушка пошарила под подушкой. Втолкнула ему за щёку снотворное, и Давид на сутки был обездвижен.
Она встала, попрыгала, потом полежала в ванне - одна, без поцелуев.
Почитала книжку, ничего не поняла, посмотрела на обложку - что такое? - надо же, арабско-эстонский словарь. Какой странный текст.
За все её века она ни разу не подвергалась такой мучительной опасности: высасывающие душу, обнажающие до костей - что это? поцелуи? Вряд ли. Как номинировать эту беспощадную оргию? Издержки науки, наверно. Душу чуть не высосали прямо из тела. Ещё пять минут и конец. Опасно.
Она покопалась в кладовке, нашла верёвку покрепче и связала спящего Давида по рукам и ногам.
Когда он проснулся, было уже утро следующего дня. Он удивился и сказал:
- Любовь моя?
- Ничего страшного, всё чудесно, только тебе придётся пожить вот так, - и она покрепче затянула узлы.
Он заплакал. Она вышла. Он закричал. Она ушла погулять. Он, извиваясь, скатился с кровати на пол, но это было предусмотрено: верёвки были намотаны на ножки кровати, как на колышки. Он метался, рвался, но освободиться не мог. Когда она вернулась, он был без сознания, потому что очень долго бился головой об пол.
"Я - простой курсор. Перемещая меня по тексту, Он отмечает начала абзацев, подчёркивает, выделяет, переносит и так далее. Я даже не текст, не капля текста, что было печально понять, но потом я успокоилась. Во мне - ни капли текста. Если б я поняла это раньше!
А Давид! Какое разорение чувств... Куда переместить этого несчастного? Скажи, Господи! Зачем ты мне его подкинул? Я всё сделала. Он - обезглаголен. Эксперимент удался. Промыть мозги легко. Что мне за это будет? Я нарушила высший замысел? Нет: я простой курсор..."
"Бабушка, где ты? Вернись. Оставь несчастного Давида в покое. Ты не узнаешь, как и никто не узнает, как поют ему дрозды, как ему теперь грохочет гроза, даже как хрустит ему накрахмаленная манишка... Ничего не узнаешь. Он - овощ нового века. Он безвреден для окружающей среды. Он умер для всякого зла. Да он почти ангел. Бабушка, вернись..."
"Перчатки... Я - перчатка... Перчатка..."
Бабушка повернула голову Давида к себе, встряхнула. Было страшновато: мозги-то порченые, но не оставлять же его без еды! Давид ест головой, к счастью.
Давид открыл глаза, увидел любимое лицо и мгновенно всё простил: тугие верёвки, жестокую разлуку, ополовиненные мозги, удалённые глаголы. После прощения стало тепло на душе, как в раннем детстве поутру, когда радость нового дня - самая отчётливая ценность, энергия всюду, весь мир заполняет светлая вихрящаяся энергия.
В остатках мозга громко билось непонятное слово "перчатки". Пробормотав его сто раз, он умоляюще посмотрел в бабушкины зрачки.
Она задумалась. Перчатки? Да, варежки. Рукавицы. То, что на руках. На чьих руках? А, понятно.
- А я - простой курсор. Ясно? - сказала она Давиду.
- Да, - легко отозвался он. - Я - перчатки. Ты - перчатки.
- Умница, - бабушка погладила его по затылку, пощупала шрам. - Ты первый мужчина на Земле, которого удалось вылечить от гордыни хирургическим путём. Эксперимент удался на славу. Ну, и каково быть Божьей перчаткой?
- Перчатка, - радостно ответил Давид, - просто перчатка. Белая, чёрная, пушистая... колючая...
- Ага. Ежовые рукавицы. Бывает. Говори дальше.
Неосторожное вкрапление глагола Давид сегодня перенёс тихо, без крика. Он вообще теперь понимал бабушку без слов. Только сказать не мог. А бабушка, не развязывая узлов, легла рядом и принялась повсеместно гладить голую кожу Давида, словно проверяя - сколь глубока смерть его сексуальности. Проверила. На ласки отзывались по-прежнему только рот и пальцы. Орган, некогда бывший детородным, ныне чихать хотел, если можно так выразиться, на женское присутствие.
Соединив результаты эксперимента в воображаемую таблицу, бабушка сделала вывод: из мужчины, болезненно жаждущего власти, можно сделать человека, но после этого он теряет способность к размножению.
- Придётся позвать доктора и всё переделать. Понял? Всё вернётся. Возможности, сила, глупость, дерзость и смертность.
- Любовь моя...
- Ты стал овощем. Ты даже не фрукт. Понял?
- Любовь моя...
- Я отвезу тебя в больницу. Тебе заново вправят мозги. Ты опять будешь е.....й козёл и полезешь в какие-нибудь депутаты. Понял? Ты хочешь опять закозлить?
- Любовь моя...
В разгар этой душераздирающей беседы раздался звонок.
Это я пришла к бабушке зализывать раны. Я опять была безработной; правда, теперь при деньгах. У меня почти выветрился из души Пётр, отчего я радостно приплясывала: как хорошо, что я тогда не убила его! Как хорошо, что я вытерпела всё это без наркоза! Всё-таки убивать не велено. Пётр остался в живых. Впрочем, он же каменный. Чудесно.
Бабушка распахнула мне свою малахитовую дверь.
- Заходи, будем думать, что с ними делать.
- С кем? - Я зашла.
- С мужиками безмозглыми.
- От слова мужик, бабушка, меня тошнит.
- Меня тоже. Пойдём покажу.
В спальне я увидела то, что там было: мой сосед-насильник, некогда гроза всей женской вселенной, лежал связанный, мыча между бессвязными существительными. В прекрасных глазах светилось прекрасное чувство.
- Вот так, - вздохнула бабушка. - Он переполнен любовью. Плюс абсолютная импотенция. Власть его больше не интересует. Эксперимент прошёл безупречно и может быть распространён на сколько угодно других мужиков.
- Бабушка, не говори это слово. Скажи: муж. Мужчина. Что угодно, только не мужик.
- Вот ещё глупости! Какая цаца! Слов бояться! Муж - это святое. А мужики - поджигатели. Разрушители. Слово очень плохое, как и его звуки, смыслы, тоже мне...
Бабушка попыхтела, включила мне телевизор и направилась в кухню варить кофе:
- Забудь про все эти мужиковские глупости! Рекламистка хренова! Чтоб им всем ни дни ни покрышки...
Не успев и двух шагов ступить, она услышала утробный вой.
Она резко повернулась: это я кричала.
Я смотрела на экран телевизора и кричала, и выла, отступая к противоположной стене, подальше от экрана. Я споткнулась и плюхнулась на спутанного Давида, образовав на постели человекосвалку. Я задыхалась. Бабушка посмотрела на экран.
Заканчивая выпуск новостей, центральный телеканал сообщил о трагической кончине прекрасного человека, известного актёра и режиссёра - Александра. В возрасте сорока пяти лет он погиб на съёмках очередной кинокартины, упав со скалы. В центре кадра, окаймлённого чёрным, он дружески улыбался кому-то, не вошедшему в этот кадр...
Бабушка вгляделась в экран, потом очень пристально - в Давида, потом опять зыркнула на экран, на меня, отвернулась и всё-таки ушла варить кофе, даже не покачав головой, не обронив ни единого утешительного слова. Похоже, она и сама хотела умереть, но, как известно, не могла.
Не помню, я уже говорила вам, что бабушка не может умереть? Нет? Ну так говорю. Она больна бессмертием. Её жизнь не кончится никогда, если даже планета расколется. Бабушка будет жить где-нибудь ещё. Она в очень интересном положении. Ой, ну как же я забыла сказать вам об этом... Словом, она, цитирую, - тоже Его перчатка, но в сравнении с нами, лайковыми одноразовыми, телесными, - она железная. Так она сама мне сказала, давно, это я просто запомнила и забыла вам передать. Запомнила. И забыла.
Не в силах понять новость, я потёрла уши, глаза, будто надеялась проснуться, и переключила ящик на другой канал. Там сообщение о гибели Александра повторили, добавив неправдоподобную деталь: каскадёр погиб, выполняя трюк.
Этого быть не могло абсолютно.
Он был не просто каскадёр, а лучший в России.
Он был не просто актёр, а настоящий.
Он был, в конце концов, директором проекта "Выжить везде" и воспитывал шальных мальчишек. Он не мог упасть с сорокаметровой скалы. Столкнуть его тоже не могли: я видела, как его любят и близкие, и далёкие. Даже если была на свете хоть одна завистливая душа, сосредоточившая свою разрушительную мощь исключительно на этом чудесном и красивом человеке, то она не пробила бы защитный любовный слой, окружавший Александра, как бронескафандр.
Я перелистала все телеканалы: где-то сказали, что нет, не трюк; Александр упал со скалы по другой причине, которая уточняется...
Почему же он упал?
Пришла бабушка, принесла кофе. Я всхлипывала, привалившись к Давидову плечу. Давид бормотал:
- Смерть... Любовь моя... Смерть... Любовь...
- Вот и ещё одно побочное действие хирургии, - усмехнулась бабушка, вливая в рот Давиду ложечку кофе. - Остались только основные темы. Дискурсивные оболочки концепта...
- Что? - перепугались мы с Давидом.
- Так, ничего. Научная пошлость. Такая же, как постмодернизм, постиндустриальное общество, информационный век и глобализация штампа.
- Зачем ты бормочешь такую чушь, когда я нуждаюсь в простом человеческом утешении?
- Ты? - Бабушка мигом состарилась на сто лет. - Достаточно? Может, мне умереть тут у тебя на глазах, изобразив, как больно расставаться, а потом воскреснуть, чтобы ты ещё помучилась загадками? Развяжи Давида. Посмотрим, что он будет делать.
Я привыкла, что от бабушки не дождёшься жалости. В самом нежном варианте, она просто поворчит. И всё. Я ей чем-то мешаю.
Я развязала Давида. Он тут же подполз к её ногам и положил голову на туфли. Бабушка погладила его по затылку. Давид полез было к ней под юбку, но, видимо, вспомнил про верёвки.
- Молодец, - похвалила его бабушка. - Будешь пока дом сторожить. Барбос. Давид. Барвид.
- А потом? - невольно залюбопытствовала я.
- А потом я верну ему что-то вроде мозгов. Его родные мозги давно в Москва-реке, а про запас наука уже что-то изобрела из нечеловеческой печени. Или из дефицитных стволовых клеток. Или выдумала механическую субстанцию. Словом, неважно. Сделают. Они установили, наконец, что мозгом думать невозможно. И что память где-то рядом, но и тут мозги не при чём. Будет как новенький.
- Ты не любишь его? - сказала я чудовищную глупость.
- Интересно, с какой стороны это может волновать тебя?
- Хочу спуститься на землю. Меня занесло так высоко, что очень холодно стало...
- Выражайся яснее: слишком высоко, слишком холодно - что за цирк в холодильнике?
- Ты же видела, - я кивнула на экран. - Я же написала обещанный ему сценарий.
- Это не имеет значения. Ты не виновата.
- А что имеет значение? - с надеждой спросила я.
- Личные поступки. Собственные мысли. Выбор. Путь.
- Мысли о женщинах, мечты о фильмах, фантазии, участие в рекламных кампаниях - это достаточно личные поступки?
- Да, но для полёта с сорокаметровой скалы этого маловато. Мечты, фантазии малы, поскольку безглагольны. Не путай с мыслями. Особо важны твёрдые намерения. Только намерения воплощаются.
- Бабушка, тогда объясни, что случилось.
- Ещё раз интересуюсь и злюсь: что тебе до всего этого?
- Бабушка, он был "мистер мужик". Лицо бренда. Когда я работала в треклятом рекламном агентстве, а ты возилась с Давидом, я часто видела этого человека. Он был хороший. Его любили родные, близкие, далёкие и недалёкие. Просто все. Я во всём этом лично участвовала.
- Вампиры. Порвали его. Он пил?
- Иногда. В смысле, мог выпить. А наутро работать.
- Есть люди, которым нельзя наутро работать.
- Всё равно. Дело было не в выпивке.
- Значит, в любви. Скорее всего, страстной.
- А это ещё почему?
- Детка, ты когда-нибудь сравнивала энцефалограммы оргазма и эпилептического припадка?
- Разумеется, нет.
- А ты сравни, - посоветовала бабушка.
- Ага. При случае. Ну так что там с оргазмом?
- Значит, так. Стакан цикуты, растворённый в большой бочке воды - это гомеопатическое лекарство. Стакан цикуты, растворённый непосредственно в Сократе, это историческая осечка афинской демократии, символ неправедного суда над интеллектуалом. Приговор, приведённый в исполнение. Переходим к аналогии. Оргазм обычный, даже если очень хорош, есть довольно сладостная конвульсия, ведущая к дремотному состоянию. Эпилептический приступ, даже слабый, это чрезвычайно болезненная тотальная судорога, пережив которую человек может смело объявить, что побывал на генеральной репетиции своей смерти. Как ты помнишь, у древних сон и смерть - близняшки.
- Эпилептики всё забывают и засыпают. Оргазмирующие граждане, как правило, всё помнят и желают повторить.
- Во-первых, не все эпилептики теряют сознание. Есть несчастные, которые не теряют и всё помнят. Всю эту жуть - наяву! А граждане, как ты выразилась, оргазмирующие, представь себе, в некоторых случаях вовсе не желают повторить, потому что чувствуют подспудно, как была близка смерть.
- Ты хочешь сказать, что выявленная литературой парочка "любовь и смерть" не только романтический всхлип?
- Конечно. Продолжаю. Мужчины чем всю дорогу занимаются? Смертью. Воюют, например, изобретают оружие, опять воюют. И у них, заметь, оргазм неизбежен. Тоже микрорепетиция смерти. А женщины, как правило, не воюют и пушек не изобретают. Более того: рожают детей. И - заметь особо - женщина легко может пережить всю жизнь без оргазма. Он ей не назначен как неизбежность. Мужчине назначен, а женщине оставлен выбор: хочешь - трясись, хочешь - лежи спокойно. Не хочешь лежать спокойно - сходи к доктору, тебе мигом какую-нибудь аноргазмию вылечат. Так вот. Мужчина, будучи неизбежно оргазмирующим воином, всегда при смерти. Он при ней, как генерал при адъютанте.
- Она при нём, как адъютант при генерале.
- В этой формулировке - упрощение. Моя точнее. Генерал присматривает за своим помощничком. Свита. Символ. Генерал свысока взирает на свиту, но что он будет делать один?
- Словом, смерть - адъютант мужчины.
- Скажем так. - И она погладила Давида по голове. - Мужчина при оргазме, как при смерти, - вечно. Женщина всегда при жизни. Вот и пара. Любовь и смерть - это женщина и мужчина. Настоящее мужское поведение - это смерть.
Мне было невыносимо трудно говорить с нею, и всё сильнее хотелось выть и кричать: я против гибели Александра! Я не успела предупредить его! Я думала, он сам понимает, что играть в "Мужика" лицом - нельзя. Мало ли что я думала.
Я всё ещё надеялась, что телевидение пошутило.
- Бабушка, тогда ещё раз и попроще объясни мне смерть Александра, упавшего со скалы в ясный майский день, в Пасху, без видимой причины, без посторонней помощи
- На Пасху? Значит, с Божьей помощью.
- Бабушка! Зачем?
- Отстань. Меня сегодня не волнуют самоубийцы. Упал и упал.
- Меня волнуют люди, отступившие от себя, - тихо произнесла я.
- Вполне достаточное волнение, чтобы никогда не найти себе места от беспокойства... Таких отступивших - наибольшая часть землян. Ты за всех страдаешь? Как твоя фамилия? Ты не из Назарета?
- Не издевайся. Я поняла, что...
- Уже смешно.
- Ладно, - закипаю я. - Без предисловий. У меня есть одна знакомая, которая уверена: мужчины должны переждать несколько поколений, пока женщины наведут порядок на Земле, изгаженной мужчинами по причине их имманентного властолюбия. Так что ли?
- Ты феминистка? - усмехается бабушка. - Фемина хренова. Возьми псевдонимчик.
- Бог с тобой. Чур меня, чур. Но выдумка хороша. "Фемина Хренова". Надо подарить кому-нибудь...
- Тебе это приклеят. Только чирикни про мужскую страсть к власти! Тебе обольют тестостероном, как помоями, и примутся копаться в твоей личной жизни. Найдут Петра, три развода, а также работу в подневолье у рекламной кампании "Мужик". Скажут, что больная на всю голову и прочие места. Тебе припишут склонность к оккультизму, а также латентную юдофилию. Или юдофобию - это уже как повезёт. Смотря кто первый проснётся и заметит тебя. Всё равно в конце концов всё упрётся в этот главный вопрос современности...
- Бабушка, тебя тоже не поймут. Я очень хорошо чувствую сейчас, как мокрая тёмная туча чего-то бесформенно нового, агрессивного, пучеглазого, липколадонного, властоманиакального, тестостероноцентричного, псевдомаскулинного и невежественного наваливается на женщину, которая умеет, выразимся изящно, соображать обоими полушариями.
Давид замычал. Бабушка дала ему банан и сказала мне:
- Словоблудие, мадам. Отобьёмся, деточка, отобьёмся. В этом нет ничего нового, всё старьё, всё уже было. Просто сейчас не время всему этому жить, а мужчины не понимают, не успевают, думалку заклинило. Всё, хватит, мне тут надоело. Я даже говорю не то, что думаю на самом деле. Я устала искать точные слова: всё равно не понимают. Меня ждут, а я тут с вами...
- Бабуль. А, бабуль? - я, наконец, догадалась, что душа моя хандрит и ей надо освежиться. - Надевай молодость и пошли прогуляемся. Надо бы воздухом подышать.
Бабушка послушно переоделась в молодость. Погладила Давида подробно, чтобы руку не забыл. Он смотрел в потолок и поскуливал.
Принарядилась моя душенька.
Внучка машинально состарилась. Бабушка замахала руками:
- Нет, верни молодое лицо. Пойдём как сёстры. Пусть пристают.
И мы пошли гулять, бросив связанного Давида на полу.
Он влюблённо и преданно смотрел в спину бабушке.
Её передёргивало, когда она видела его преданные глаза баклажанного цвета. Кабачковой формы. Картофельной глубины. Морковной мудрости. О, как она ненавидела этот овощной букет!
А он был готов лежать на полу вечно.
Я не чувствовала никакой неловкости перед этим несчастным, потому что доверилась бабушке больше, чем можно доверяться людям. Конечно, вы давно поняли, что бабушка - не совсем человек. Не тело. Ведь поняли? Если нет, то страниц через пятьдесят мы ещё раз вернёмся к сути бабушки.
Мне очень сильно требовалась прогулка, потому что мне было нестерпимо больно за Александра, очень страшно за Давида, очень горько - всё ещё - из-за Петра. Сумма болей ныла немузыкально, в этом не было никакого очищающего страдания, одна гадость, корявый аккорд, диссонанс, который получают, например, плюхнувшись на клавиатуру задом.
И на всей Земле не было никакой железной дверки, за которой вдруг открывалась бы волшебная страна.
Моё отчаяние усмиряла лишь та ничтожно маленькая и слабенькая мысль, что я сама и претерплю за все мои грехи, а к людям приставать не буду. Всё, что делают люди, надо учитывать, как погоду: брать зонтик, надевать калоши.
Бессвязно поплыли как бы чужие воспоминания. Я помню: когда Джованни писал бессмертную книгу, ему было смертельно больно. Да и возраст юриста совпал с возрастом поэта. Тридцать семь. Его отчаяние было глубже моего. Молодец графиня Мария. Не дала поэту - мир получил прозаика. А дала бы поэту, изменила бы мужу, - мир не получил бы прозаика. И не ищите других корней в процессе творчества. Если бы у Петра не завелась бы Оксана с её зелёным гигиеническим пакетиком, я не попала бы на траекторию Давида и не задумалась бы о природе власти. А если бы о власти параллельно не задумалась Даша, то и моя бабушка спала бы себе на своей вечной печке. Смотрите, сколько этих "бы"! Вот бы оно действительно было так просто! Но ущербность логики, увы, в том и заключается, что всё в ней зависит от предпосылки.
Новое всегда нелогично. А если творчество - создание нового, то его либо нет совсем, либо в нём нет вообще никакой логики. Следовательно, забудьте всё, что уже прочитали.
А так моей бабушке пришлось выползти на свет и всё-таки прожить свою последнюю земную жизнь. Перед возвращением к Родителю: помните её заветную мечту?
Неужели всё так, Боже? Словом, если бы дура-баба, начитавшаяся глянцевых журналов, не явилась к моему Петру с пакетиком, знаменовавшим её личное величие и сексапильность, то мне не видать бы по жизни всех персонажей данной истории. А вам - этого романа. Вот и весь детектив. Люди со всей их взаимной любовью - просто инструмент. Тот, Кто сделал этот сюжет, знал это, естественно, до нас.
Так?
Не смешно...
Джованни вспомнил Флоренцию. Он видел там двойного мальчика. Или как это правильно сказать.
Один человечек в двух экземплярах. Обычно близнецы хоть чем-нибудь отличаются. Этот мальчик был точно один, в двух экземплярах. Во время чумы один умер. Второй остался. Значит, Создатель, зная о приближении чумы, послал этих мальчиков в Италию на верную смерть, но чтоб один с гарантией выжил. Может быть, была нужна эта внешность? Может быть, ландшафт страны состоит не только из гор и моря, а из лиц людей? Почему бы нет?
Ваше лицо, графиня, имело в Италии смысл именно как ваше лицо... Видимо, лица вообще имеют смысл. Значит, и толстая туша моя - тоже?
Джованни сочинил поэму о близнецах-мальчиках, об их любви к девочкам-близнецам. И никакой путаницы. Хорошая поэма.
Сегодня он её вспомнил и еретически подумал: а если б у Марии Аквино была сестра-близнец, любил бы он её после смерти Марии? Чем не выход?
Сестра могла быть незамужней, такой же прекрасной и набожной, и так же ходила бы весной в церковь св. Лаврентия - но живая. Та же кровь, те же ноги, юбки, полный двойник!
Ему так понравилась идея второй Марии, что он забыл бросить рукопись в огонь и сел за стол, и начал записывать нежно-любовные мысли, хлынувшие на него шквально и полнозвучно, и радостно. Это длилось около часа.
Когда порыв прошёл, Джованни уронил голову на руки. Любовь ко второй Марии умерла не попрощавшись. Почему?
ПРОГУЛКА
Лёд и ветер били деревья по листочковым лапам, как шаловливых детей по рукам. Падали наземь аккурат все, даже свежие и сочные, будто градины прицельно рождались внутри чёрных небес, строго для каждого листочка - своя градина.
Восторг пронизывал мою душу, будто меня простили. Испуганных прохожих мало-помалу сметало с улиц в норы, а мы с бабушкой всё одиночели на ветру ледяных улиц, и никто не говорил нам поберегись, поскольку всем было не до нас.
Бабушка натянула на лицо невесть откуда спустившуюся вуаль аспидного цвета и углеродной плотности. Ушла в себя. Мне оставила свободу, как автограф на память. Целуй мир хоть в небо! И не бойся, не удивляйся, если в ответ на тебя посыплются звёзды и законы!
Я шла по улице и счастливо плакала: все попрятались, а мы не боимся града и ветра, и нас не касается хлёсткий, колкий поток неба, нас не видно за стеной воды, которая только что сорвалась из-под стрех и полно ринулась, полетела, полилась, холодная и прекрасная. И что может быть лучше.
Голова кружилась от восхищения. Никого. Только ветер, бабушка, лёд. Прополз какой-то человек. За ним кто-то шёл, и разглядеть их мешало крошево льда. Я открыла рот, и мне на зубы насыпалось очень много холода кусочками, и зубы сладостно заломило. Ощущения.
Я живая. А там что? Стой! Кто ползёт?
Я вгляделась в эту нервную кучу импульсивного движения. Даже не удивилась. Это был Пётр, которого везла на своей машине какая-то очень остроумная дама. Я поняла, что её ум остр, поскольку дама шутливо поглядывала на Петра и болтала по-английски. В её больших круглых глазах с чуть желтоватыми белками вокруг радужек, что признак напряжённости, томилась седативная суггестия: "О Пётр, ты мир!". Всё, что за миром, предполагалось, именно она ему и расскажет истину, именно теперь, когда он избавился ото всех контактов, отзванивающих нездравомыслием.
Эта острячка, судя по всему, знала, что когда-то мы с Петром жили вместе. Она откинула верх авто и зыркнула на меня, и фары кабриолетовы тоже мигнули, но как-то вульгарно.
Внезапно кто-то двинул мне по уху. Оборачиваюсь: бабушка. На миг убрав углеродный шлем, она двинула мне по уху, чтобы я не разглядывала Петра и его даму.
- У тебя кривые мысли. Всё поле твоё перегнулось, это невыносимо. Дай погулять спокойно. Тебе что, мужчина нужен?
- В частности, Пётр, - согласилась я правдиво. - Нельзя ли оторвать от него эту остроумницу и вернуть его в мою постель?
- Можно. Только получится давид-два.
- Почему? - возмутилась я. - Ведь...
- Всё равно. Предательство, атеизм, гордыня, праздное свободомыслие, жажда власти. Набор тот же. Лечение: отбойный молоток хирургии. Петруша твой тоже охотник до генеральной кнопки. Помнишь, какая мечта расплющила Давида?
- Ещё бы. Кнопка мира. Нажал - и всё вертится. Но я привыкла к мужчинам. Нам ещё есть о чём поговорить. А телесные касания всё ещё имеют смысл для моего тела.
- Слушай, тело, заткнись ты со своей демагогией. Вполне достаточно, что я терплю тебя столько десятилетий, потакая твоим забавам и глупостям. Одно простительно: биохимические приключения клетки. Я терплю тебя веками, а ты неблагодарно, как самодовольный навоз. Благодраное тело! Я могла бы поселиться в другом теле, менее жадном, но в ту ночь рождалась только ты, и мне пришлось взять эту оболочку. Потом привыкла. Лет до десяти с тобой было интересно. До твоих десяти. А потом ты делала всё, чтобы расстаться со мной. Приходилось прибивать нас друг к другу гвоздями. Ты чуть не еженедельно отыскивала где-нибудь точку смерти и проходила, как по канату, без страховки, отстыковывая меня. Ты не устала? Я - очень.
- Ты говоришь так, будто ты моя душа и имеешь право на личное мнение, - нерешительно буркнула я в ответ и вся продрогла, как всегда от говорения глупостей.
- Господи, - вздохнула бабушка. - Господи.
Мимо нас пронесли покойника. Я посмотрела в его лицо. Надо же! Опять Пётр...
Звучала музыка, приличествующая случаю: "Адажио" Альбинони. Интересно, подумала я, как ребёнок: почему Петру приспичило упокоиться в такую стынь, под градом и ветром? Ведь на могиле будет пусто, ведь ветер унесёт все цветы и венки, и даже фотографию, и холмик из глины. Почему он не завещал хоронить себя в другую погоду? Ведь он педантичен и предусмотрителен.
Я посмотрела вокруг. Оксаны не было. Почему я назвала ту остроумную даму Оксаной? Как ту собаку, помните? я ей розу подарила.
А, пустяки. Приснилось. Пётр ещё прошлой осенью приходил ко мне во сне и сказал, что Оксане срочно требуются лыжи, а то она не будет спать с ним. Другим стервям нужны бриллианты, а этой - лыжи вкупе со здоровым образом жизни. Она даже в клуб специальный ходит. А он ждёт, пока она накачает свою вагину. Ах, непонятно чем? Да мускулами же. Мускулатура нужна. Специальная резвость п...ы развивается теперь даже у относительно приличных женщин, но с помощью упражнений. Они сделали свои тонкие выводы из туристских сообщений, что в барах Таиланда девушки умеют курить. Ложатся на спину, разводят ноги, вставляют сигаретку - и дым пускают. А некоторые даже камушками постреливают.
Остальные граждане думают, что в фитнес-клубе дамы борются с животом и целлюлитом, а они, на самом деле, развивают мышцы промежности, чтобы обскакать всех соперниц. Оксана просто обязана была смекнуть, что тут какая-то собачка порылась. Оксана умная, поэтому она первая из приличных женщин догадалась, что весь секрет - в правильной постановке тех самых мышц. Как у вокалистов: правильное дыхание. Как у пианистов: правильная постановка рук. Оксана имеет глубокие психологические знания. А наука умеет много гитик. А любовь, по Оксане, это наука. Тренироваться надо.
...Оксаны не было! Значит, можно подойти к Петру, поправить цветы, попрощаться с покойным методом лобового целования, и никакая Оксана больше не будет заставлять его покупать ей корейскую капусту и лыжи в обмен на бесперебойное предоставление ему фитнес-вагины. Меня пронизала полновесная любовь к Петру. Я простила его.
Я вся взвилась под грозовые облака, набитые льдом: о чудо! Оксана ушла! И тот зелёный пакетик на ванной полке, который разлучил меня с Петром, больше не появится нигде и никогда на полках, на которые я могу случайно бросить взгляд!
Я подбежала ко гробу с Петром, наклонилась и хотела поцеловать моего возлюбленного в холодный лоб, и наклонилась, и приблизила лицо к его замраморевшей коже - и вдруг из-под крахмальной манишки выползла вся чёрная от горя Оксана. Вся выползла и накрыла его мраморное лицо, чтобы мне не досталось, своей загорелой и накаченной вагиной. Мне показалось, что Петру душно.
- Тут тебе не фитнес-клуб, - сказала я Оксане и смахнула её на асфальт.
Она со хлюпом и писком шмякнулась, а я решительно подняла брезгливую ногу, чтобы наконец-то раздавить гадину.
Но чёрная, как её загорелая п..а, стремительнее саламандры, Оксана вспорхнула с асфальта и пролезла в гроб и юркнула под манишку.
Я уже не смогла поцеловать возлюбленного в лоб. Я просто побоялась, что она опять вылезет и что у неё во всех лапках будет по зелёному гигиеническому пакетику, коим пользуются городские дамы, живущие по понятиям современности.
Бабушка терпеливо ждала на углу, пока я прощалась с прошлым. Когда я вернулась, она ничего не сказала, но я поняла, что ей смешно.
- А мне не смешно, - сообщила я ей.
- Пойдем вон под ту крышу, тебе покурить пора, - миролюбиво сказал бабушка, со всем своим глубочайшим пониманием меня и мира.
- А Пётр и Оксана и не курили, - заметила я невпопад.
- Кого е..т чужое горе? - спросила бабушка.
- Что ты хочешь? Чтобы я сразу справилась со всем земным?
- Посмотри вокруг, - резко сказала бабушка, - посмотри. Есть кое-что и поважней твоих слёз.
И ведь было на что посмотреть. Только я не видела этого раньше.
По улице шли толпы оборванцев. Дождь сменился снегом. Лица пешеходов, их руки, ступни, - всё было синюшное, а зубы чёрные с агатовым отблеском.
Оборванцы, придерживая пародонтозные зубы, выкрикивали в небо:
- Мы не рабы! Рабы - немы. Рабы - не мы. Мама мыла раму. Мама мыла харю. Мама мыла кришну. Мы не рабы!..
- Что это? - оторопела я.
- Общество на прогулке. Мы вышли, они вышли, все вышли. Грамматика власти. Тебя всего один идиот чуть не насмерть зашиб, а здесь их вон сколько. Посмотри! Всё, что ты чувствуешь - смешно. Смехотворно и неправда.
- Ты могла бы и раньше сказать мне, что мои страдания мелки, а их крупны, и я сразу успокоилась бы, - усмехнулась я, стараясь играть светскую даму.
Один оборванец подошёл ко мне и протянул чёрную ладонь.
- Чего вы хотите? - спросила я вежливо.
- Жрать, - ответил он вежливо.
- У меня нет еды, а деньги дома.
- А я ни в чём твоём не нуждаюсь, - выспренно пояснил оборванец. - Мне жрать хочется, а не денег твоих или дома твоего.
- Логично, - согласилась я. - И что будем делать?
- Спасать Россию, - моргнул оборванец, удивляясь моей тупости.
- Я из другого ведомства, - объяснила я.
Тут бабушке стало невмоготу и она, выдернув из-за спины мешок, протянула его моему собеседнику. Из мешка валил пар, пахло супом и шашлыками.
- Эх ты, дура, - сказал оборванец кому-то из нас и взял мешок, принюхиваясь. - Мне ведь жрать, а не поесть надо.
- А им? - кивнула я на толпу, покорно бредущую влево.
- Не знаю. Мы не договаривались, - буркнул оборванец и съел один шашлык не жуя. - Мы просто ходим и спасаем Россию. Мы - власть.
- Часто спасаете? От кого? - поинтересовалась я, разглядывая его худющий голый живот, в котором желваками ходили куски шашлыка.
- Да как время свободное, - он приласкал свой живот антрацитовой ладонью. - От вечных проблем.
- И часто вы свободны?
- Знаешь, милая, на каждый закрытый вопрос можно ответить восемью разными способами, и все ответы будут правильные.
- О, вы знаете, что такое закрытый вопрос? - насмешливо сказала я, вспомнив, как трудно давалась моим студентам техника интервью.
- Да, я профессор четырёх факультетов журналистики двух академий.
- А что же... так? - беспощадно развеселилась я, показывая на его шаткие дырчатые зубы.
- Так, - исчерпывающе ответил он. - Не всегда вписываешься в информационный поток, понимаешь ли. Удар - и вот, зубам капут. Обычное дело.
- Спасибо за разъяснение. В поток нельзя вписаться. Профессору следует это знать и заблаговременно прятать зубы.
Бабушка протянула ему ещё один мешок, благоухающий едой.
Оборванец принюхался, учуял бисквитный дух и резво умчался в сторону удаляющейся влево колонны. Его встретили хмурыми тычками в рёбра, что означало одобрение, выхватили мешок и порвали на молекулы.
- Бабушка, я давно не видела оборванцев. Они что, целыми сутками спасают Россию?
- Это бывшие парламентарии вперемешку с министрами трёх правительств. У них сегодня бал-маскарад. Вживаются в роль и тусуются. У новой элиты теперь нет потребностей, поскольку все удовлетворены, посему они, элитарные, выдумывают себе горести, проблемы, болезни, даже безответной любовью не брезгуют. Надо же хоть что-то ощущать, - сказала бабушка. - Последняя проблема демократической власти.
- А чёрные руки? А тощие животы? А зубы, наконец? - я не верила своим ушам.
- Грим экстра-класса. Для натуральности. Вон, посмотри, сзади плетётся эскорт мотоциклистов, скорая помощь и отряд спасателей. Подбирать падающие в обморок тела.
- Отчего же им падать? Они же тусуются.
- Натурально: от голода. Они очень хорошо вживаются в роли. Открылись необыкновенные таланты. Я тебе ещё много чего покажу. Пока ты ерундой занималась, тут много интересного...
Она не договорила. На улице поднялся гвалт и свист. Спасатели бежали за каким-то нелепым человечком в каракулевом пирожке, сбившемся на затылок. В руке у человечка была мозговая кость, похищенная из бабушкиного мешка. Похититель мчался вправо.
Толпа, ушедшая почти вся влево, обернулась и громко возмущалась в стиле держи вора.
- Ну вот, - развеселилась бабушка, - я же говорила. Нашёлся один реально голодный, сейчас его скрутят.
Отряд спасателей мчался человечку наперерез, а тот быстро высасывал мозг из кости в ясном понимании, что это его последний в жизни ужин.
Действительно, его настигли и мгновенно сунули в портативную передвижную гильотину. Щёлк - и всё. Голову сунули в мешок, очень похожий на тот, что бабушка дала оборванцу, а каракулевый пирожок, отлетевший метров на десять, остался без внимания. Я пошла и подняла осиротевшую шапочку.
- Бабушка, что ты собираешься делать дальше? - я показала ей грязный каракуль.
- Пока ничего. Моё открытие запоздало чуток.
- Ты про Давида?
- Да, им всем надо промыть мозги. Надо подумать, как их переловить.
- Нет проблем. Тут недавно покойничка пронесли. У него в гробу, под манишкой, притулилась одна тренированная блядь. Достанем, покажем министрам, они побегут за невымышленной потребностью.
- Размечталась твоя Оксана. Да она же просто дура, а у них этого добра и так девать некуда. Они же на самом деле жутко умные...
Когда я проснулась, была тёмная ночь. Я никак не могла поверить, что всё это мне приснилось. В комнате резко пахло шашлыком и бисквитами. Захотелось кричать. В основном, потому, что Пётр, как и положено, был наверняка всё ещё жив.
Подошёл Потомуч, весь мокрый. Текло с него по всей квартире.
- Я плакал, - сказал он и попытался выжать воду из малиновых полузайчатых ушей.
- Я тоже...
- Мне больно, - сказал Потомуч.
- С чего вдруг?
- Ты скоро сделаешь новую ошибку, просто классную, стильную, а меня, простеца подзаборного, позабудешь...
- Почему?!
- Потомуч. То. Восемь кочерёг. Шестнадцать грабель.
- А, отважился. Какую ошибку?
- Кардинальную.
- Это не смешно.
- Это точно, - кивнул ушами Потомуч и потуже завязал поясок.
- У тебя раздолье. Новое время создало для тебя все условия. Хочешь, адресок дам? Её зовут Даша. Она любила мужика...
- Кого-о-о? Она тоже неграмотная? Мы с нею конгениальны? - оживился он и вытащил из уха кожаный ежедневник с медными закруглёнными уголками. - Я могу подарить ей зелёный пакетик. Он живёт на полке в одной ванной...
- А, так ты всё подслушал?
- А ты не умеешь тихо думать. На весь мир орёшь, как... - он явно страдал, когда дело доходило до тропов.
- Ну? как я ору? Давай. Оскорбляй.
- Нет, сначала ты адресок давай. Тебе уже не пригодится.
- Ты несколько мрачен сегодня.
- А ты весела, как... - опять проблема с образным мышлением. - Я бы эту девку, которая меня выдумала...
- Что бы ты - её?
- Давай адрес. - Он записал адрес Даши. - Прощай.
- До свидания.
- Не надейся. Я одноразовый.
- Почему это?
- Потомуч. То.
ЗДРАВОМЫСЛИЕ КАК БОЛЕЗНЬ
Когда я пристаю к бабушке с вопросами, слезами, Петром и чаем, я реализую поиск защиты, а она ничего не реализует. У неё нет потребностей. Она готова остаться без меня хоть сейчас и навек, но ещё не время, и она меня терпит.
Я не сразу оценила великолепие подарка: могу общаться с нею почти бесперебойно, получать затрещины, однако всё очень зримо, внятно, как гитара-огнемёт, пробудившая меня сегодня, после тяжёлого сна. Музыка давила со всех сторон, чуть окно не вышибла.
Мне теперь каждый день снятся тяжёлые сны. Сегодня был ядерный взрыв. Я его видела, а потом звонила по телефону на место события и спрашивала у пострадавших - пойдут ли они на обед. Словно дело было в редакции маленькой газеты, где все ходят на обед вместе. А мне отвечали, что на том месте, где были обеды, теперь воронка, засыпанная серым пеплом, и мощная радиация. Я спрашивала: не пахнет ли радиация озоном? А меня, после молчаливой паузы, посылали на х.., поскольку за такие вопросы, обращаемые к умирающим людям, посылать надо ещё дальше, но со мной обошлись вежливо.
Наступило утро и время осмысления. Сверху била гитара-огнемёт, словно соседи решили покончить с моими философскими муками. Это было, так сказать, ковровое музицирование. Музыка-напалм.
Гитара-огнемёт исторгала страстные призывы на испанистый лад типа вернись, я всё прощу и не уходи, побудь со мною. Собственно, что тут ещё скажешь? Спроси любого психиатра. Он ответственно подчеркнёт то место, где наука называет любовь безумием, и в основном потому, что одному человеку кажется, что только с избранным им другим человеком он может быть счастлив. Наука уже доказала, что это безумие. Таким образом, наука превосходно разрешила все коллизии литературы, сцепленные с верностью и нежностью в принципе.
Метафизические основы любви сведены к метахимическим.
Да, что-то говорится об ответственности за детей, но тут я не понимаю, как всё связать. Мужчина и женщина имеют право не только друг на друга, а и на всех остальных мужчин и женщин Земли, - так говорит наука, - а вот детям, поди ж ты, нужны их родители. Не понимаю. Как хорошо, что мы с Петром, когда ещё жили вместе, не думали о детях! Мы бы совсем убили друг друга, поскольку ещё не умели делиться энергией с другими, а дети - это типичные другие.
Эксперимент был чист, как слеза народа. Только мы и только вдвоём, потому что у нас заговор. Мы сговорились помогать друг другу во всём, чтобы быть сильнее мира и зла. Да-да, мы вот так сильно и глубоко понимали друг друга! Мы внутри друг друга - это был китайский узорчатый шар, который неизвестно как сделан древним мастером: пойдите в музей Востока и посмотрите на наш прототип. Свёрнутый мир: одна резная сфера содержит в себе другую резную сферу, а та ещё одну, и так пока хватает взгляда. Но кто и как их туда засунул бесшовно, пропорционально и таинственно? Что за текст? Гениальный костерезный текст. Напиши такую страницу на бумаге - и можешь покидать бабушку со спокойной совестью. Отчёт тела по проживанию в нём души будет принят в высших инстанциях без колебаний, без рекламаций, нормально уйдёшь в вечность; тебя даже могут канонизировать.
Это я думаю лёжа. Естественно, тут же звонит бабушка и встревает в мой монолог:
- Гениальные тексты, как и мужчины, появляются на свет Божий по своему графику, без объявления, и оскорблённые современники охреневают и отказываются читать. Им просто больно. Особенно больно талантливым, особенно тем, у кого солидный репертуар хобби, помнишь? Ведь хобби - верный признак неудачничества. Ты мне надоела - со всеми своими попытками, ответами, озарениями, особенно с текстами.
- Всё? - лениво потягиваюсь я, делая попытку радоваться, что Петра нет рядом и можно потягиваться, быть опухшей, бесцветной, рыхлой. Любой.
А вот был бы Пётр, надо было бы бежать в ванную, брызгать в глаза ледяной водой и встречать пробуждение Петра сиянием чистых влюблённых очей, упруго звенящим телом, на всякий случай напряжённо готовым к объятиям. Пётр, как любой из них, по утрам весьма активен. Интересно, Оксана бегает для него брызгать в глаза ледяной водой?
Бабушка, естественно, слышит мои мысли. Она очень устала от меня, но мы ещё не заработали себе на дорожку, на разлуку, нам ещё маяться и маяться, и думать, и спорить. Собственно, у каждого человека так однажды случается: тело и душа в разладе и спорят. Потом это проходит.
- Ты мне надоела! - кричит бабушка. - Возьми лист бумаги, напиши что думаешь и довольно. Кончай со своими художествами.
- Пишу, - с готовностью подхватываю я. - "История и литература совокупно уже предъявили и описали все человеческие чувства и мысли. Все свободны. Далее нас ждёт высокий полёт на другие планеты, где мы пересидим многовековую зиму, пока Земля, замученная нами, будет на карантине ждать: когда же человек выйдет на новый духовный уровень..."
- О, какой ужас! - стонет бабушка. - Прекрати немедленно.
- Аминь.
- Молодец. Бальзака хочешь?
- Нет.
- Тогда слушай. "Человек обладает свойством, огорчительным для лиц, склонных к медитации, пытающихся найти смысл движения общества и подчинить движения рассудка законам развития. Какой бы важности ни был факт, даже если бы он был сверхъестественным, каким бы грандиозным ни было публично сотворенное чудо, молния этого факта, гром этого чуда утонули бы в океане морали, чья поверхность, слегка потревоженная каким-нибудь мгновенным всплеском, тотчас восстановила бы свою обычную размеренную жизнь". То есть будь ты хоть Христос, пришедший вторично, тебя уже не услышат и не заметят, потому что пиарщиков уровня Иоанна Предтечи, а тем более царя Ирода - уже нету.
- Слава Богу, я не Христос.
- Вот и умница, - миролюбиво сказала бабушка, словно ей только этой уверенности и не хватало.
- Бабуля-а-а! Доброе утро. Я встаю, - я действительно встала на пол и попрыгала.
- Ну-ну... - сказала бабуля и повесила трубку.
Снова всё было прекрасно, как в начале нашего повествования. Словно и не было потерь и ударов. Ни Петра, ни Давида. Только я и моя бабушка, моя душа. Всё - сначала. Хорошее утро!
Гитара-огнемёт надо мною сжалилась, и запотянулись мявкающие восточные звукоузлы. Помню-помню: систр - античный ударный музыкальный инструмент, он появился в Египте.
Хрустит песок, идёт верблюд, голова кружится от жары, от которой и немцу, и русскому смерть. Удары гулкого сосуда, в котором очень медленно покачивается густая вишнёвая кровь. Душа соглашается на тело, крепко подумав. Да?
Нет. Она выбирает себе жилище почти наобум. И кто сказал, что она никогда не ошибается адресом? И кто решил, что душа важнее жилища, и что у неё прерогативы, и что именно ей все лавры априори, и что её надо спасать как только она выбрала себе жилище?
Какая же она дура, если её надо спасать практически сразу! Вот лишь вселилась, младенец новорождённый и охнуть не успел, ещё и жиличку свою толком не знает, душу бишь, а её уже надо спасать от грехов, которых вроде бы нет!..
Бабушка, душа моя, жила себе своей жизнью и не спрашивала моего разрешения. Ни на что. Я умоляла её помочь мне, а она делала что хотела и плевать ей было на спасение, исходящее от меня. Ей, видимо, ещё до входа внушили, что я, её тело, временное и склочное пристанище, и меня надо потерпеть.
Что делает систр у меня на потолке? Откуда у моих соседей, не обезображенных ни интеллектом, ни образованием, ни достатком, откуда у них записи флейты на фоне систра? А может, у них не записи? Вдруг они сами заиграли на музыкальных инструментах мира? Мой младший сосед недавно из тюрьмы: вдруг его там научили чему-то вечному, кроме того, за что он сидел? Никогда не пойму. Интересно, а какие отношения у него с его собственной душой? О, завели орган. Ладно, смиримся. Я не могу отменить музицирование соседа. Я ничего не могу. Все фолианты мира, как сговорились, не отвечают на мои вопросы. Мимо проходят. Некоторые из них написаны мной. Там ещё хуже.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги