Вишнёвый луч

"Как мольба, тук-туки систр, приходи ко мне, мой ангел, я купила одну пачку воздуха, у меня на большее нет, одна мечта, приходи, я не хочу понимать того, чему учат психотерапевты, я не хочу знать, как безумна любовь. Я понимаю, что если ты, Пётр, откроешься и снимешь послойно эгоизм, снобизм, спесь и гонор, от тебя останется только кожаный ежедневник с медными уголками да Оксана под манишкой. Но я хочу видеть тебя каждый день! Я хочу быть твоим другом - без всяких подсказок психиатрии. Я поняла, зачем вообще венчание: соглашаясь на любовь к человеку, надо сообщить об этом Создателю. Вот - мы. Вот, ни от кого не таясь, мы устраиваем тут, на Земле, действующую модель рая, поэтому прости нас, грешных, мы всё будем делать по Твоей воле. Я хочу, чтобы мудрость двадцать первого века сменилась мудростью рая, когда всё было можно, кроме познания, самого тщетного греха. У нас любовь истрёпана, обезуникалена, - сказать стыдно. На могиле романтизма построили макдональдс. Наши мужчины и женщины совокупляются в понимании, что и так можно, и сяк можно, и развод не боль, и разрыв не царапина, кругом такая умная современность! И надо лишь тонко и вовремя сострить" - вот какой бредовый набор получился.

Прав отец Павел Флоренский: нельзя творить, пока живы чувства.

После молитвы Серафитуса, пишет Бальзак, - сначала "никакого ответа", а потом "...прозвучали трубы Победы, которую Ангел одержал в этом последнем испытании, отзвуки их достигли космоса, как звук от эха, заполнили его и заставили вздрогнуть вселенную..."

Ну вот, он верил. Он даже после "Человеческой комедии" верил. Правда, он любил Ганскую и посвятил ей своё откровение, Серафитуса.

Ты не любишь меня - и ладно. Ты мне не нужен. Это была последняя иллюзия. И я не нужна тебе. Я не даю тебе власти. Только могущество. Ты тоже, как бабушкин Давид, хочешь власти. А чем же в этом смысле хороша Оксана? Фитнесом?!

Бабушка позвонила мне в дверь. Я проснулась и открыла. Она вылила мне на голову ведро ледяной воды и пошла к себе. Я засмеялась и пошла вытираться, роняя капли на белый паркет. У меня белый паркет. Разве я вам ещё не говорила?

Потерпите, потерпите. Возможно, и это когда-нибудь кончится. Человеки смертны. Пётр - человек. Значит - Пётр смертен.

Джованни решил поспать. Всё равно ещё жить почти четверть века. Это же очевидно.

Подойдя к постели, он с удивлением обнаружил на своей подушке маленькое синее пушистое существо с округлым и парадно-белым брюшком. Существо сидело в позе лотоса, поджав нижние лапки, сложив крест-накрест ушки, смежив мохнатые седые веки, в десять рядов покрытые длинными белоснежными ресницами. Нос, огромный, как баклажан, грустно висел набок.

Джованни поднял правую руку с отчётливым намерением перекреститься.

Существо приоткрыло глаза и сказало какую-то абракадабру. Джованни опустил правую руку.

- Тоже хочешь спать? - понял Джованни.

- ...

- Ложись. Ты, конечно, какая-то ошибка, но... - Джованни остановился, увидев, как замахал ушками гость. Он явно соглашался с данной характеристикой.

- Ты приходишь, когда кто-то совершает ошибку?

- !

- Лет через двадцать я отрекусь от своей книги. Я же сам понимаю, как отнесутся к ней люди. Особенно церковники.

В ответ существо немедленно завязало ушки на узел.

- Не стоит слушать? А Мария? Что она - там - подумает обо мне?

Существо подскочило над подушкой и дёрнуло за петлю, которая, оказывается, торчала из-под хвостика. Раздался мощный звук, деликатно выражаясь, петардный.

Джованни долго смеялся, непрестанно вытирая слёзы, а потом лёг, обнял Потомуча и заснул, как младенец.

ВИШНЁВЫЙ ЛУЧ. ТРЕТИЙ ВЫХОД

Как всем известно, пётр - это камень. Имя преглупейшее. Пе-е-е-етя-петя-петя... Ласково так: петенька-петенька, ты моя петелька, на тебе повешусь, тобой укроюсь. Имя предурацкое. Очень неудобное для русских губ. Как Стёпа. Или Женя. У нас вообще мало удобных для ласки мужских имён. Да возьмите любое: Игорь! Олег! Не слова, а барьеры, скачки, фонетико-тектоническое разломы. Жаль, что Афанасии кончились. Все вымерли.

А фанась-ка ты меня! Я фанасею от тебя1 Афанасенно!

Одна старая женщина в парке на лавочке воодушевлённо говорит товаркам: "Мой Костя! Мой Костенька! А Костя сказал, а я Косте ответила...". Явно себя не слышит. А то животики надорвёшь.

Я шла через этот парк в культурный клуб, где давали эзотерические знания. Меня уже, к счастью, не числят по этой статье, но иногда присылают какие-то приглашения. По старой памяти: журналистской. Судьба моя, уж если хочет шуток, суёт меня сначала в эзотерические круги, потом к магам и оккультистам, потом появляется нормальный православный батюшка и спрашивает, есть ли у меня духовник. Я бездумно отвечаю, что пока не нашла, а нормальный батюшка вдруг делается ненормальным, рвёт мои книги и спускает их в сортир. Так и остаюсь я опять ничья.

От таковой ничейности всегда идут круги, и мне опять подкидывают эзотериков доморощенных, у которых истина всегда в кармане, а на лице загадочная улыбка. Вот и в ту тягостную осень, растянувшуюся на год, мне позвонили эти счастливые своим умом люди. Говорят, вы нам нужны. Приходите непременно, а то мы без вас истину найдём. Вам будет обидно. Хорошее приглашение, правда? Но я пошла.

В клубе очень тепло и мявкают звукоузлы Востока, и пахнет копчёной ванилью, как и везде, где от аромотерапии сбрендили давно и основательно.

Насилию над моими обонятельными нейронами я отвечаю просто: временно теряю обоняние.

Приглушённые краски, холодные алые занавеси, кисти китайства, фонарность и японистость, я путаюсь в драконах, мне всё равно не страшно от их драконов, словом, куда я попала в тот день, я не знаю. Где чай пьют? Ах, везде? Значит, я попала везде. Отсюда, из России, только рис виден. Всё остальное - понаслышке. В Китае гейши неяпонские. Японцы все наперечёт, а китайцев полтора миллиарда. Что у них может быть общего?

Ко мне подошла юная хрупкая кукла, поклонилась и предложила сесть в зелёное европейское кресло. Я села. Она нажала на кнопку на своём халатике, и под моими руками объявились два холодных ящичка со стальными датчиками. Положив мои растопыренные пальцы на лепёшечки датчиков, кукла включила ток, и на экране компьютера побежали волшебные круги. Они окаймляли мою голову, горло, потом я увидела своё сердце, и всё это так мило пульсировало лилово-серебристым облаком, что я сама себе понравилась.

- Подумайте о чём-нибудь плохом! - озадаченно попросила девушка. - У вас есть хобби?

- Да. Я коллекционирую.

- Что?

- Профессии.

- Не то. Нужно ещё хуже.

Я подумала о зелёном пакетике на ванной полке в Петровой квартире, об Оксане под манишкой, о мозгах Давида. Девушка-инспектор-мозговед огорчённо вскрикнула:

- Думайте о самом плохом! Молча!

Куда уж хуже. Но ей надо было ещё хуже.

Ладно. Я подумала о смерти, о философии. И особенно о философах: то есть о самом противном, мокром, липком, гадком, грязном, что есть, по моему мнению, на всём белом свете. Я ненавижу философов. Они не умеют плавать, любить, питаться нормальной пищей, радоваться лучам света. Я бы ни одному философу не рассказала бы про свой вишнёвый луч...

- Ой! - высоко вскрикнула кукла. - Ой! Я позову начальника! Посидите!

Она убежала, а я, вытянув шею, попробовала понять, что же на экране компьютера так испугало малышку. Ведь я не нарочно. Это я так, просто, накрутила про философов, а могла про филателистов или бойцов сумо. Какая разница кого ненавидеть, если ненависть уже накопилась!

Зрелище на дисплее было кинематографическое. Матрица какая-то. Все гуманоиды всех миров отдыхают в виду сего зрелища.

Моя условная голова светилась вишнёвыми всполохами, выбрасывала их во все стороны. Лилово-серебристая первоначальная оболочка улетучилась. Контур моего тела, еле обозначенный на мониторе тонюсенькой серебряной нитью, с каждым ударом сердца выбрасывал валы, могучие валы вишнёвого песка, и во все стороны летели блестящие, как лёд, холодные искры вишнёвого света, а в середине груди алело пятно, причина вишнёвых выбросов.

Девушка с кнопкой не возвращалась. Я сидела под током, пальцы на стальных датчиках, спина прямая, кресло жёсткое, мне надоело, но как отключиться от эксперимента? Со скуки я стала прислушиваться к заунывному голосу лектора, что-то глубокомудренно вещавшего невидимому собранию.

Он сказал:

- А теперь к делу. Я должен поведать вам, как я прошёл искушение. Одно из самых сладостных и манящих искушений - духом и мыслью. Человеку трудно поверить, что он начисто, вовсе лишён уникальности. Что его тело - игра генофонда, оболочка видимого, биохимический проект. Человеку хочется считать своё тело храмом, из-под сводов которого лучше всего слышна молитва. А на стене телесного храма висят портреты, в которые человек сладостно плюёт. И я тоже однажды плюнул. Знаете в кого? В самого Кришнамурти.

Услышав слово "Кришнамурти", я полезла под стол, но провода и датчики задержали меня, предотвратив побег из науки. Я ненавижу Кришнамурти. Очень боюсь тех невозможно утончённых людей, которые любят его. Но лектор был неутомим.

- У нектарного автора - Кришнамурти - есть слова о жизни в настоящем, во прекрасном и великом сейчас. В придаточном предложении он сравнивает искателя Истины с голодным. Обещание еды в будущем, указывает он, не может утолить голода сегодня. Закусите Истиной прямо сейчас. Сестра-а-а! пинцет и зажим, спирт и огурец. Когда я впервые прочитал Кришнамурти, - признался лектор, - я был влюблён в женщину. Да-да, как ни странно это теперь звучит. А женщина была невеста неба и не хотела целовать людей. Само собой, мужчин вообще, меня в частности. Я купил телефон с определителем номера и отрезал эту невесту от себя.

Я прослушала начало лекции и подумала, что эта странность женщины может действительно странно выглядеть. Например, у неё губы заболят. Корки пойдут, трещины, экземы - небо-то целовать! Ничего умнее не подумалось. А судьба лектора показалась мне определённо занятной.

- Мне теперь тоже легче жить в гармонии, без страстных желаний, без конфликта и ограничений, чем в голодной страсти, в поцелуях с озлобленным искателем совершенства и в леденящей всё тело ревности к нектарному автору. - Лектор вздохнул, видимо, свою странную женщину вспомнил в подробностях.

- Кришнамурти, правда, одной особенностью прекрасно развязывает руки, помогая лечиться от ревности: в частотном словаре его трудов лидируют выражения типа "вы должны" и "я знаю". Манящее, как фруктоза с витаминами, чудовище совершенной Любви и призрак неописуемой, но абсолютно точно существующей Истины, - даже эти приманки - на втором месте после всех "я постиг" и "вам открою".

Так вот по поводу кришнектара: в организации текста, в разбивке на абзацы, в интонации типа "Болеро" Равеля, в шаманском круге повторений-мать-учений, в миллионе других микроштрихов - включая отсутствие темы (кроме "я знаю, а вы нет") и нарочитую парадоксальность изложения и структуры, - содержится такая ловкая концентрация смачного убийства, воровства на голубом глазу, прелюбодеяния с хозяйственной прищепкой на яйцах, психоделической гордыни, энергетического чревоугодия и всех остальных таблеток тьмы, что капсула его задачи высокомерно сверкает и слепит и не дает вскрыть себя. Глотай в одной посуде, - приказывает она. Автор - классический вампир, иссушающий потенциального потребителя до дна, дотла, - и очень эффективно перекачивающий энергию от охуевающих кроликов к себе, даже на тот свет. Не случайно он триста раз твердит о выдуманности разных теорий, всякого там мистицизма, переселений душ и прочей дребедени. Чтоб никто не догадался, как внимательно, чутко и подробно он готовит свое возвращение каждым своим словом.

"О, какой интересный лектор, - подумала я. - И Пётр тоже читал Кришнамурти, но без восторга. Он не может признать учительство над собой, а в остальном они вполне договорились. Я, право, даже не ожидала, что эта степень гордыни уже запущена в культуру, причем давно. Вон сколько слушателей. А он так решительно излагает, будто уверен во взаимопонимании. Значит, искушение духа и гордыня запущены на конвейер. Всё. Человечеству п....ц. Скоро нас кое-где очень сильно смоет... Где же девушка?"

Вдруг слышу: моя куколка взлезла на сценку рядом с лектором и вещает в микрофон:

- В минувшем веке я очень, конечно, много сил и времени посвятила чтению, любви и чтению о любви. Количество библиотек, прочитанных мною по сему вопросу, неприлично велико. И что любопытно: стилистика - та же, что у Кришнамурти. Отсос энергии к авторам трудов по Истине секса, Целой жизни, Освобождению от самости, разрушению эгоизма, то есть перекачка в эгрегор Клуба-знатоков-как-это-делается, - всё то же. "Вы все - быдло, а я один (одна) - в белом". Вообще - чтение узких трудов, даже если это поиск истин, есть увлекательнейшее занятие, особенно для человека со специальным образованием и практикой. Господи, да ведь только дети не знают, что экспорт, например, какого-нибудь карате есть строительство мощного трубопровода по импорту энергии к учителям-основателям-носителям. Рязанский мальчик, активно посещающий восточноединоборскую секцию, активно кормит какого-нибудь ламу, или как там его...

Мне стало скучно. Она была права, но всё это было актуально лет пятнадцать назад. Теперя гедонисты духовничают по-новому, посмачнее, скажем так.

Я слушала вполуха и понимала, что всем-всем-всем моим современникам надо срочно выписать рецепт Пифагора: прежде чем зачислить ученика в свою школу, он давал испытание - пятилетнее безмолвие. Вот бы всем помолчать с пятилеточку!

- Как удалось выяснить в ходе вышеупомянутой практики, - всё говорила и говорила девушка, - писателю чрезвычайно трудно не вампирить своих читателей, а оратору - слушателей. Художники, скульпторы, музыканты-исполнители, - тут возможны варианты, что и не съедят, но варианты чисто человеческие, не профессиональные, не вытекающие из специфики труда. Самый страшный крокодил - тот, кто пишет или говорит, то есть пользуется словами. У него людоедских возможностей больше всех. - Девушка потупила взоры.

- Он может, например, ляпнуть, и не раз, что Истина - за пределами слов. А сам будет низать слова и делать вид, что у него сей инструментрий всегда валялся в сарае без особой надобности, а тут просто вы, голубчики, внезапно пришли с вопросами - и недосуг бежать в лавку за другой знаковой системой.

Невидимый мне зал понимающе загудел: "Семио-о-о-отика!".

- Есть, конечно, самоотверженные писатели и ораторы, самовосполняющиеся из другого источника, но их мало, и их тексты не перепутаешь с вампирскими. К нам сегодня пришла одна дама, она здесь впервые, она сейчас тестируется, я вам её покажу.

Девушка, наконец, вернулась ко мне, отключила от тока и датчиков, распечатала картинку с компьютерного экрана, где вишнёво светилась моя голова, и провела на сценку. Там стоял лектор, ослепительно прекрасный, седой, любомудрый, во льняных брюках и чесучовом пиджаке, словно его только что выпустили со съёмок фильма про нэпманов.

- Вот она, - сказала девушка, кланяясь публике вместо меня. - Она светится вишнёвыми лучами, и такого мы ещё не видели. Господа ясновидящие и ауровидящие! Протестируйте её сами, без компьютеров, пожалуйста.

И ведь что интересно, никто не спрашивал моего соизволения ни на одну из назначенных процедур. Видимо, тут всё было заранее решено, что над журналистами и писателями можно ауровидствовать сколько угодно.

- Вишнёвый луч! Вишнёвый луч! - закричали все они через несколько минут кто радостно, кто в ужасе. Одна старуха зарыдала, как ведьма в ночном лесу, из-под трухлявых коряг. У неё даже волосы превратились в опята.

Лектор подошёл ко мне, заглянул в глаза, и я опять проснулась.

Лежу на полу, в своей прихожей: это сразу видно, поскольку у меня белый паркет. Нелакированный. Носом ударилась. Чуть разбрызгалась кровь, но ничего особенного, всё цело. Встаю. Шатаюсь, падаю в постель. Так. Сегодня опять никуда не пойду. Опасно. Тяжёлые сны.

До чего же грязно умирает любовь...

Джованни проснулся, поднялся и упал. Ноги ныли, как перебитые-передавленные.

Он посмотрел на шустрого гостя: Потомуч прыгал по комнате, перелетая с полки на люстру, и выкрикивал ритмичные стихи на нелатинском языке.

Джованни дополз до кресла, грохнулся на седалище и пульнул в гостя пустой чернильницей. Потомуч обиженно пискнул и завис над камином.

Джованни терпеливо рассматривал диковинного приятеля, ожидая комментариев.

- Знаешь, как отличить душу от тела? А молодую душу от старой? - несколько невпопад спросил Потомуч.

- Да ты мастак завязать беседу. Но, кажется, знаю. Молодая - моложе.

- Ха-ха! Смешно, - одобрительно махнул ушками Потомуч. - Есть иные приметы. Старая душа не выносит запаха нежного темени новорождённого младенца.

- Понимаю, - сказал Джованни, пытаясь пересчитать незаконных младенцев, порождённых им в любовной тоске по Марии. - Видимо, душа моя страшно молода.

- О, если бы всё было так просто, как твоя арифметика! - Потомуч спустился на стол и поставил чернильницу на самое видное место. - Я часто бываю у вашего брата писателя и...

- А ты всё-таки представился бы, а? - попросил Джованни вежливо-вежливо.

- Так. - Потомуч посмотрел куда-то вверх. - По-русски ты, скорее всего, ни бум-бум. Да?

- Да.

- Значит, для тебя просто: Ошибка. Но по-русски я называюсь гениально: Потомуч! Но понять высоту моего имени можно лишь в той системе, которая ошиблась, порождая меня. Я, по-честному, знамение времени. Символ эпохи.

- Какой?

- Ну... тебя тогда уже похоронят. Ну, зачем тебе... - Потомуч порозовел и засмущался.

В самом деле, как объяснить смертному человеку, что вчера он стал бессмертным писателем, а оценку ему выносит Ошибка, которую сделают через шестьсот пятьдесят три года в одном гуманитарном университете, в одной относительно северной стране, где творение Джованни будут читать, издавать и не понимать веками.

- Я вполне готов тебя послушать. Мне уже было больно. Некуда больше.

- О, есть куда! Есть!

- Куда? - печально спросил Джованни, почему-то вдруг вспомнив тот день, когда он увидел Марию впервые. На жадном до наслаждений духа Востоке сие впечатление назвали бы мгновенным расширением сознания.

Ударная волна небесного света низринулась прямо в душу Джованни, вырвала сердце и на невесомом, как белый пух, облачке перенесло к ногам прекрасной незнакомки. О, времена! Во нравах той поры вполне было нормально - упившись видением, возжелать ощущений. Джованни возжелал.

Потомуч внимательно проследил за ходом памяти Джованни:

- Да, господин Бокаччо, вам уже тогда был нужен я. Налетел бы я. Ведь я не имею нравственности. Я к вам, писателям, с приветом от истины. Я подхватил бы вырванное сердце, вернул бы на место, залепил тебе глаза, чтобы по храмам не зыркал на красавиц.

- Понял. И это была бы ошибка. Так?

- Ошибочное действие прошу отделять от ошибки. Почитай Карла Маркса об отчуждении. Творение всегда уходит от автора и отчуждается, и само живёт. И вытворяет.

- Кто такой Маркс?

- Ах, да... - Потомуч опять порозовел. - Ну, как тебе сказать... Ты счастлив уже тем, что не родился ни в девятнадцатом, ни в двадцатом веке, хотя будешь жить даже в двадцать первом...

- Интересные перспективы, - улыбнулся Джованни. - Так, может, расскажешь про будущее?

- Ты там уже поселился. Вот и всё. Достаточно?

- Потомуч, будь любезен, у меня ноги болят - слетай за новыми чернилами, я напишу завещание в твою пользу.

- Минуту! Лечу. Но! У тебя куча детей. Помнишь?

- Все умрут раньше меня...

- Откуда ты знаешь?

- Если верить твоему Марксу, то и творец должен отчуждаться от творений. А поскольку дети всё-таки мои, то...

- Может, я сначала за Марксом слетаю? - спохватился Потомуч. - Кое-что уточнить надо.

- Не надо.

- Почему? - искренне изумился Потомуч.

- Потомуч, - улыбнулся измученный Джованни.

- Издеваешься? - уточнил Потомуч.

- Пророчествую, - объяснил Джованни.

- Дурак, - обиделся Потомуч.

- От такого слышу, - сказал Джованни.

- Ну, я пошёл, - скрипнул несуществующими зубками Потомуч и вылетел в окно с молодецким посвистом.

- Вот так напишешь что-нибудь, а потом некоторые зубами скрипят, - проворчал Джованни.

ТУПИКИ ЛЮБВИ

Насколько я понимаю, Петру было очень хорошо, когда мне было очень плохо. Интересно, каково ему сейчас, когда мне никак?

Вот уже неделю кто-то звонит мне и кладёт трубку. Скорее всего, это названивает он, Пётр, лишившийся энергетического корма, как оценили бы эту ситуацию беспардонные эзотерики моего сна. Я очень проста для Петра, я из людской, где верят в Бога, а он барчонок и верит в себя, но у меня очень много энергии. Меня очень приятно кушать с маслом. Все демократы, вроде Петра, очень любят недемократов: у нас аура приятная, коллективистская, мощная, насыщенная, энергоёмкая. Куда они, со своей самоценностью, без нас...

К счастью, сегодня меня пригласила бабушка. Мы давно не виделись. Я болела, старуха Давида по больницам нянчила, и вот мы все опять встретились.

Вхожу. Вижу. Сидит бесформенная куча мяса, а между ног, пробив широченные брюки, торчит, как маковка высокого шатра... Ужас.

- Бабушка! Что с ним?

- Немного перестарались. Мозги кой-какие мы ему поставили, но в той части, где была маскулинность и глагологоворение, чуть-чуть переложили вещества. Биокультура, в которой растут запасные мозги, оказалась... чересчур насыщенной. Словом, опять переделывать придётся, а то вон как мучается, бедолага.

Действительно, зрелище было страшное. Давид, жутко растолстевший, но не жиром, а мышцами, как у какого-то гипершварценеггера, обрёл и силовую хоть куда установку между ног.

Его половой орган напоминал шаржевый фаллоимитатор из магазина твёрдых игрушек для взрослых. Сидеть обэротизованный Давид мог только на мягком диване. Губы распухли, пальцы дрожат от натуги, мозги громоподобно булькают. В глазах - одно тупое желание, неистовое и неутолимое. Дай ему соломонов гарем - добавки потребует.

- Да-с, - вздохнула бабушка, - а всего-навсего человеку хотелось побыстрее в депутаты!

- Не повезло с консультантом, - согласилась я.

- Или очень повезло, - возразила бабушка самолюбиво. - Если б не я, он мог попасть во власть мирскую и вся птичка ку-ку.

- Чтой-то ты, бабуля, сегодня как-то неизячно выражаешься. Без лоска. Ась?

- Навозилась с его мозгами, запаршивела. Извини. Ты зачем пришла, кстати?

- Если ты не возражаешь, то по твоему приглашению, - напомнила я бабушке.

- Ах, да. Так вот: знаешь, что полезло у него из головы, когда ему вернули мозги, но с маленьким избыточком? Не знаешь. Открываю страшную тайну. Он стал кричать: "Рабы, рабы!" Я спрашиваю: где? Он: "Все русские - рабы. Всем русским срочно нужна демократия!" Я ему говорю: демократия - это когда все равны, так? Он и кричит: "Рабы и так равны! Им так на роду написано! Это надо затвердить законодательно! Я хочу в парламент!"

Подтверждая её слова, больной бойко задекламировал несколько поправок в Конституцию.

Я посмотрела на тугую тушу Давида и от души оценила роль контраста в драматургии жизни. Тело было, как сарделька, в которую напихали всего без разбору, но она лопается от самодовольства и важно разговаривает. А голос тоненький, губы чмокают, волосёнки липнут к блестящей черепушке. Красавец! А ведь каков был тогда, давным-давно, когда пришёл с букетом левкоев. Кровь с молоком, косая сажень, дивный терем стоит и прочая.

Краем глаза я видела, что бабушка чуть не плачет. Удивительно. Она не может плакать.

- Мне очень жаль, - говорю я светски, - но что я могу сделать? Теперь если что, то лишь хирургическим путём. Насколько я понимаю.

- А ты ляг с ним, - предложила бабушка.

Я вздрогнула.

- Ты сошла с ума? Это же... Он уже животное. Он...

- Голубушка, а ты каким барометром пользуешься, когда выбираешь? На ком написано, что он ангел? Или, может быть, твой Пётр, перенаправивший твои пути в незапланированную сторону, он чем-то отличается?

- Он страшный, - высказала я здравое суждение.

- Кто? Давид или Пётр?

- Да, - кивнула я, отступая к двери. - Я пойду, пожалуй, у меня чайник на плите, пока. Я позвоню как-нибудь.

И я убежала, потому что противиться бабушке долго я не умею, а ответить на её предложение было бы очень противно: Давид вызывал всего два-три ощущения, и самое нейтральное из них была тошнота в статусе.

В моей квартире трезвонил телефон.

- Какая цаца! - насмешливо сказала бабушка сквозь этажи. - У тебя сейчас есть что-нибудь получше? Нету. Лучше вообще не бывает. Мужчина в зените своих возможностей. Безотказный отбойный молоток. Целеустремлён, энергичен. Разве не идеал? Ты зачем убежала?

- А ну как набросится!

- Он привязан, - пояснила бабушка.

- Я не заметила.

- Он привязан, - повторила бабушка.

- Ты издеваешься надо мной. Понятно. Зачем? Я не в силах извлечь урока из происходящего со мной. Я не понимаю промыслительной задачи.

- Ишь, хватанула!

- Бабушка, сколько же загубленной любви во мне похоронено! - и я вдруг зарыдала.

- Ладно, - сказала она, подумав, - тогда давай сделаем из него патриота.

- А в какой культуре ему вырастят эту добавку? - всхлипнула я.

- Заодно и узнаем, - усмехнулась бабушка. - Вот уж будет действительно смелый эксперимент. У меня есть один план. Приходи послезавтра.

- Сейчас, глаза умою... и приду послезавтра.

- Молодец, понятливая девочка. Ничего не бойся.

Джованни...

Джова-а-анни!

Кто зовёт меня? Ты, Потомуч?

Нет, не я.

А кто? Темно. Не вижу...

Ты умер, умер, всё хорошо. Это я так. Просто поговорить захотелось...

Поговори...

Давай тему.

Нет. Я всё сказал.

Скажи ещё что-нибудь.

Кто ты?

Твоя душа.

Пропади пропадом, больная!

Неблагодарно, сударь.

Я сказал: пропади.

А ты спаси меня. Ну, догоняй!

Пошла вон, старая дура.

Спасибо. До свиданья.

Только не это!

А тебя не спросят!

Очень жаль. Но хорошо, что предупредила.

Хорошо, говоришь?

Всё равно... Только темно. Позови Потомуча.

Я же сказал!

А... Так и сказал бы сразу. А то - душа, душа...

ЗАГАДКИ ТЕЛА

- Арабские скакуны, все до единого, произошли от шести особей, принадлежавших очень знатному бедуину времен зарождения ислама, - с удовольствием сообщила мне бабушка с порога.

Очевидно, ей опять привиделись красивые тела и захотелось понять их перспективы и смыслы. Эти бабушки, они такие порой любопытные.

Душа моя, бабушка, всегда полна сведений, абсолютно не связанных с актуальной действительностью. Это делает невозможным её общение с другими живыми существами Земли. Кроме меня, её мятежного тела. Вот и бедуин, и зарождение ислама, и скакуны-родственники, - зачем ей всё это с утра пораньше? А вот надо. Это прочие смотрят узко перед собой, а у неё всё - сплошь фасетчатый глаз. Она одномоментно видит все времена. Её правда - не туманные намёки историков, а бесконечная голограмма, дающаяся лишь посвящённым и за особые муки.

Вот и сегодня, когда у меня с миром - перемирие, сегодня мы с бабушкой, которая что-то углядела в древности и не удосужилась поделиться, но лишь намекнула на скакунов и приказала слушаться, она такая, знаете, властная, - словом, решили мы отправиться в бассейн.

Иногда мы с ней нарочно погружаемся в медленную нетипичную жизнь, словно вокруг нет никакого мегаполиса, никаких наркоманов скорости, ничего раздражающего наши с ней тонкие чувства. Я забыла предупредить вас, что у нас с бабушкой врождённая гиперчувствительность, а это диагноз, который приходится прятать от всех людей, потому что в нормальном мире это диагноз. Так, потому что так. Логично, правда?

Ненависть к логике, не беспокойтесь, ещё ждёт человечество, и для этого необязательно ходить в бассейн. Красивая фраза, правда? Сколько изящества в этой мысли! Глубины случайных слияний! Восемнадцатые смыслы редких слов! мы с бабушкой всегда чуем не то, что все другие. Сей крестик избранничества обязывает к некому изгойству. Как и положено от века. Мы привыкли. Она раньше, я позже; я даже не очень понимаю, зачем мы всё ещё возимся она с Давидом, а я с Петром, точнее, с памятью о Петре.

Впрочем, и она возится с памятью о Давиде. Ведь нельзя же назвать Давидом то, во что он теперь превратился. Биомасса, нашпигованная страстями, абсолютная греховность, гиперплоть. Это страшно, как потный робот. Когда роботы были железными, было не так страшно, а сейчас, когда они такие же, как все земляне, и у них есть даже расовые отличия, я сама видела, - теперь очень неудобно. А нам с бабушкой втройне неудобно, поскольку Давид не робот, а бабушкино изделие, а она - душа, и всё делает скрупулёзно, педантично и ответственно, поскольку бессмертна. Опять логично, правда? Правда.

С того дня, как мы пошли в бассейн впервые, мы отказались от людей. Мы нашли безболезненную гармонию - в плавании. Бабушка даже Дали мне цитировала.

Дали не только рисовал и чудил. Он ещё и сочинительствовал, особенно когда отстаивал свою живописную технику. Например, так он выразился 8 августа 1953 года: "Вот вам доказательство, что техника живописи у меня на правильном пути, ведь я даже в состоянии плавать, а для философа плавать всё равно что убить своего сына".* О как.

А в сентябре того же года родился Пётр. Конечно, Дали в этом деле не замешан.

_________________________________________

*"Дневник одного гения". Пер. О. Захаровой.

_________________________________________

Проплывая мимо меня, бабушка шепнула:

- А ещё Дали часто говорил о своей любви к слоновьим черепам. Вишь, и не русский, а понимал в черепах. Может, жена русская навеяла.

Когда бабушка шепчет, она ведь не обо мне думает, ясное дело, она всё это о своём о девичьем. Я нафыркала на неё:

- Это народное средство от лихорадки. Хорошо помогает положенный в изголовье лошадиный череп. Ясно?

- Где слоны и где лошади! - язвительно ответствовала бабушка. - Ты зоологию полистай, а потом семиотику. Может, поможет от любви.

Неумеренность любви, преувеличенная ёмкость души, - не знаю что ещё сказать о причинах боли, настигающей меня, как смерч, всегда, когда дело доходит до людей.

Дали любит слоновьи черепа. Лихорадочные больные нуждаются в лошадиных. Я охотно положила бы в изголовье Петров череп, но я не Гамлет, я не мщу, у нас вообще кругом сплошная Россия, то есть мы храним веру и ненавидим грех, и сторожим Вселенную, нам так Бог велел. Я людей люблю.

Я их люблю безумно, и всех вижу Божьими. А они себя редко видят; как сговорились. Я им: вот я, вся обрадованная, зарадовавшаяся вдрызг, обалдевшая от вашего великолепного многообразия, милые мои братья. А как с вами весело и любо, вы разговариваете словами, вы мне семиотически приятны!

А люди берут палки, ножи, грубые и скучные слова, отказываются признавать свою божественную родину и природу, верят в себя и молятся траве. Японские садоводы засылают к нам на Алтай дизайнеров для сбора валунов - украшать сады в соответствии с ландшафтной архитектурой и традицией. С ума сойти. На японской траве лежат алтайские валуны, по сто тысяч долларов каждый: тут и маленький принц воскликнул бы "какая красота!" и мигом улетел бы на свою планету без помощи змеи.

Ну и пусть я люблю всех, и пусть. Мне этого никто не заказывал, посему я свободна в выборе жанра и объёма любви. Говорят же некоторые журналисты, объём - это жанр. Иногда и журналисты правы. Я знаю. Плавала.

Так вот. Плывём по бассейновой глади мы с бабушкой. Она молчит и наслаждается. Её почти не видно, растворилась, притихла, будто нет её.

Мне тоже легко, поскольку на это сладкое время она отрывается от меня, придерживая за серебряный жгут, но не тянет, а так, придерживает. Лучшие отношения у нас именно в воде, даже в ванне, утром, когда мысли мои ещё чисты, прозрачны, божественны, как только могут быть божественны человечьи мысли.

Даже лужи достаточно, чтобы я прекрасно пережила утро, но бассейн лучше. Про мою лужу вы уже читали - в главе "Неудобная округлённость Земли".

Я широко плыву, руками работаю и вспоминаю.

Вчера зазвонил телефон, и давно забытая подруга взахлёб рассказала мне, что Пётр уехал в Эстонию с Ириной и - не знаю ли я кто это такая. Я сказала, что знаю и что недавно её звали Оксаной. Следующую будут звать следующим именем, так же не имеющим никакого значения ни для Петра, ни для меня.

Подруга хрюкнула:

- Тебе всё равно? Уже?

- Всегда. Я оказалась от некрофилии.

- Так уж он и умер! Он так прекрасно выглядит! Костюм такой синий! Галстук такой шёлковый! Благородная проседь появилась!

- Где? - усмехаюсь я.

- Ой! - хихикнула подруга. - Выздоравливаешь?

- "Ой". Спать пора, мне ещё вчерашний сон досмотреть надо. Пока.

- Мне кажется, ты... - неуверенно сказала подруга, но я аккуратно положила трубку.

Пока я вспоминала эту беседу, стены бассейна качнулись, вода поднялась, небо брызнуло в окно синей горечью, и я тут же утонула.

- Тут не принято думать о Петре, - услышала я голос моей бабушки. Душа моя, наверно, спасла меня.

Было тихо, сухо. Темно и холодно. Где я? Меня уже похоронили?

Бабушка шлёпала меня по рукам, по щекам, царапала, ругмя ругала распоследними словами, и я очнулась. Стало теплее, светлее.

- Что это? - спросила я у бабушки.

Она смотрела на меня с бесконечной усталостью, седая, древняя, мудрая, и её усталость была последней. Я вдруг поняла это и перепугалась насмерть. Только что, впервые в жизни, меня в полный рост посетила поразительная, стрелоогненная, бьющая навылет идея, что у души может быть и своя собственная задача, кроме как возиться со временным и непослушным телом. Мы, возможно, не всем и даже ничем не обязаны друг другу. Мы разные. Мы абсолютно разной природы. И смерть - это абсолютно естественный способ разбить нашу нелепую связь.

Вот я только что утонула, бабушка меня вытащила, но могла и не вытащить. Улетела бы себе, как давно мечтала. Помните, она всегда говорила, что хочет одного: вернуться домой и припасть ко Родителю.

Душа моя - это некорректная словесная формула. Моя одежда в шкафу поболее моя, чем душа. Бабушка может уйти в любой момент. Напрасно я нервничала и рассуждала о моей душе.

Я открыла и закрыла глаза. Страх осознания больше, чем страх смерти.

Она сама по себе, я - сама по себе. Может, надо было сразу на дух переходить? Ему точно не нужно спасение, подготовленное мной. Вот он - вечен.

Без меня.

Всё скоро кончится.

- Вот именно, - сурово и окончательно сказала бабушка. - Это сволочное бесстыдство, твоё поведение. Мысли материальны, конечно, это и ёжику ясно, однако ты пока человек, и сколько можно...

- Что делать? - искренне спросила я у бабушки. - Я не хочу потерять тебя.

- А я уже очень хочу потерять тебя. Может быть, ты наконец допетришь, что перчатка - это ты. Я - рука. Тобою пошевелили. А ты - чуть не утонула! Свинство. Безбожие. Вы, люди, так заняты собой, своими страстями, что скоро ни одна приличная душа не захочет воплощаться на Земле. Мы скоро все попросим у Бога разрешения и улетим на другую планету, а вы тут занимайтесь своей земной ерундой сколько влезет! Спасения от вас всё равно не дождёшься, да и не очень-то нам это надо. Так, припугнуть вас хотели. А вас никакой душой не проймёшь. Вас просто надо смыть, как туристов с курорта...

- Извини. Пошли делать из Давида патриота, - напомнила я.

- Уже делают.

- Кто?

- Специалисты. Медиетологи.

- Кто?!

- Потом. Новая технология. Колют ему стволовые клетки, мозги перемывают, монтируют новый сценарий. Пока ты думала и тонула, Давид рос над собой. Теперь это идеальное оружие. Шедевр.

- Бред, - вздохнула я. - Ты меня обманываешь. Ты хочешь сказать, что от меня ничто не зависит ни в этой жизни, ни в той.

- Совершенно верно подмечено. Вылезай.

Оказывается, меня завернули в семь одеял. Уже уехали реаниматоры. Служащие бассейна успокоились. Бабушка взяла всё происшествие на себя, не знаю как гарантировав служащим, что я буду жить. Её попросили присмотреть за мной. Она очень вежливо пообещала им именно это.

- Ты не оставишь меня? - проскулила я.

- Я слышала этот вопрос пятьдесят тысяч раз.

- Сейчас - пятидесятитысячный?

- Да. Больше не бывает.

- Я, получается, твоя последняя надежда? - догадалась я.

- Ну, в каком-то смысле - да. И приходится возиться. Иначе за твои проделки нас давно бы разлучили без колебаний. Сама представь: зрелая душа - и мается в таком малообразованном теле! Степень моего дискомфорта заслуживает диссертационных исследований. Моё терпение войдёт в поговорки. И вообще: душа любого современного литератора заслуживает Нобелевской премии мира. В основном значении слова мир.

Я нехотя встала, переоделась и вдруг почувствовала, что мне некуда девать руки, голова как на нитке болтается, ноги дрожат. Все нервы на поверхности кожи. И сама кожа будто бы тонкая, как воздух.

- Жаль, что раньше я не понимала тебя... Воевала с тобой, гневалась, обижалась, уходила, приходила...

- Можно подумать, что теперь понимаешь, - вздохнула бабушка. - Тебе даны возможности, а по утрам даже озарения. А ты портишь себе кровь земными страстями, грузишь меня, летать не даёшь. Уйду я. Совсем уйду.

Конечно, трудно поверить таким угрозам: ведь мы вообще верим невидимому несколько факультативно. И если ваша собственная душа, которую вы привыкли считать своей собственностью, честно предупреждает, что собирается расстаться с вами, то вы нормально смеётесь ей прямо в лицо. Ведь так?

Простой аппендицит! Ну хоть кто-нибудь верит в свою смерть от такой глупости, как простой аппендицит? Нет, всем чуму подавай. В крайнем случае - природную катастрофу, лишь с себя списать и не думать - за что.

Так и я. Сначала не поверила своим глазам, когда у Петра в ванной нарвалась, ну, вы помните на что. Потом не поверила бабушке, что наше болтливое соседство прекращается. Я глупа, как Фома. Сегодня с бассейном не получилось.

Она имеет право смеяться надо мной. Повозилась - и хорош. Намучилась. Улетает. Куда же?

- А вот это уже точно не твоё дело. - Бабушка, естественно, знает мои мысли.

- Грубиянка ты, душа моя, - сказала я. - Но ведь моя? Ты - моя душа?

- И это пройдёт, - сказала она, и я наконец узнала что это значит.

ДАВИД ЗАГОВОРИЛ ГЛАГОЛАМИ

Это было сегодня вечером.

Бабушка шикарно подала на стол. Мы ели, пили на троих и смеялись, как добрые друзья. Мы с бабушкой уже знали, что нам недолго осталось, поэтому со вкусом отдавали дань земным условностям. А на Земле часто и приятно едят. И мы поели. Это каламбур.

Давид очень мило рассказывал, как ожил в деревне, где ему давали парное молоко, водили по грибы, отчего он страстно полюбил родину и стал патриотом. Бабушка хохотала до слёз. Даже выходила умывалась.

- Идти вперёд! Знать прошлое! Понимать будущее! - эти выкрики ритмично вылетали из Давида, как бутылки в час пик из водочного магазина.

Бабушка терпеливо подкладывала ему свежие салаты, и с каждой порцией зелени у Давида рождались всё новые воспоминания о достославном крестьянском детстве. Он даже прослезился от умиления и побежал в туалет.

- Представляешь, - шепнула мне бабушка, - теперь его патриотизмом легко управлять с помощью салатов. Куснёт капустки, хрумкнет морковкой - готов: льются воспоминания о деревенских просторах. Рождается призыв поддержать сельское хозяйство. Вчера ночью звал меня на митинг.

- Он же урождённый горожанин! - сглупила я.

- Конечно, дурочка, он горожанин. Ему вкололи историческую память, выбранные места. У кого-то из упокоившихся академиков-историков-культурологов забрали пару клеток, вырастили под фольклорную музыку в овощной культуре с эссенцией репы - и готово. Свеженький, как огурчик, патриот.

- Посадил доктор огурчик и репку... А что, иначе никак? Без академиков, без репы...

- Никак. Врачи сказали мне, что в результате демократических преобразований в нашей стране у людей тотально снесло крышу, и теперь можно получить нормальных патриотов только из пробирки. Ну, как младенцев делают для бесплодных супругов. В некоторых случаях понадобятся даже специальные суррогатные матери, потому что в обычных матерях теперь не вырастишь даже клонированного патриота. Очень сильное внутриутробное отторжение, вроде резус-конфликта. Эпидемия безродности. Корневой текст утрачен. Культурную кодировку нечаянно снесли напрочь.

- Ага. Ужас. А космополитов тоже выращивают? - я перешла на шёпот.

- Любых. Это гораздо легче, нежели патриотов. Космополиты млеют от глобализации, верят в прогресс, мыслят прагматично, и всё это модно. А эгрегор моды всегда очень силён. Некоторое время, конечно. И теперь достаточно врачу пройти хорошие курсы повышения историко-культурного образования, и он может подобрать клетки, растворы, активные среды, и всё выращивается по заказу. В наступившем веке без заказа будут рождаться только православные дети в обычных православных семьях у воцерковлённых родителей.

- Почему это?

- А они к таким врачам не ходили и не ходят, телевизор не смотрят, радио не слушают. Зато остальные верят в самих себя и в некие демократические ценности. Медицинский бизнес вышел на новейший уровень развития. Медики-демократы! Самые управляемые люди на свете! Давида мне в рекламных целях бесплатно сделали! Помнишь, как по-учёному зовутся историки Средневековья? Медиевисты. А знаешь, кого народил ваш народ, ну, как называются спецы, которые тут средний класс выращивают на свою голову? Медиетологи. Смешно, правда?

- Бабуль, а бабуль! Ты поэтому хочешь поскорее мотануть отсюда, а? Признавайся!

Но тут вернулся Давид, и мы сменили тему, чтобы не пугать новорождённого патриота известием о том, что у него никогда не было деревенского детства, и что его воспоминания о парном молоке и капусте есть в некотором смысле фантомные клеточные боли покойного академика, всю земную жизнь изучавшего русский фольклор, историю и культуру.

- И когда я это увидела, то испытала чувство восторга, - громко сказал бабушка. - Португалия!.. Фатима!

- Что ты увидела? Что испытала? Кто такая Фатима? - застрочил Давид. - Говори! Хочу знать!

Бабушка подмигнула мне и как бы продолжила:

- Фатима - это селение. Туда Богородица приходила. А мы с Петром позже... Пришли мы на Воса do Inferno. Вода вымыла из огромной скалы объем, в который страшно заглянуть, и получилось ущелье дьявола. Однако на его каскадных парапетиках шириной сантиметров эдак в сорок лежат и целуются любовные парочки. Слава Богу, в стране нет преступности.

- Почему нет? - удивился Давид. - И, кстати, почему они целуются прилюдно?

Не подумав, бабушка ляпнула, что в Португалии демократия, и вот поэтому.

Давид взвился:

- Демократия порочна! И главный изъян её, - тут он сардонически ухмыльнулся, - в том, что только партия, лишённая власти, знает, как управлять страной. Демшиза.

Желая смягчить образованного собеседника, бабушка перевела, как ей показалось, тему:

- Я тут же вспомнила большой мост в Люксембурге, по аналогии. Представьте, дорогие мои, ущелье - широкое и глубокое, метров сто в глубину. На дне - река, по берегам дома, люди живут обычной городской жизнью. Местные самоубийцы очень полюбили это место. Вскоре жители ущелья стали жаловаться властям, что к ним на крышу, а то и прямо на стол, частенько падают свежие самоубийцы - или уже покойные или вот-вот... Всё-таки сто метров. Пришлось властям города построить забор трехметровой высоты вдоль моста. Помогло. Самоубийцам лень преодолевать такие заборы, им бы побыстрей, пока не раздумали.

Давиду это показалось чрезвычайно смешным, он расхохотался, представив себе торопливость прыгунов с большого моста в Люксембурге, но потом сказал:

- Самоубиваться - непатриотично. Убил бы гадов. На площади.

- О да, - примирительно сказал бабушка. - Публичная казнь - лучшее средство от суицида. Но вернемся в Португалию. Уверена, что это не место для самоубийц: слишком атлантичен океан, слишком португален порвейн. Лежат они парочками на узеньких бордюрчиках над кипящими волнами океана и кротко целуются, будто бы гравитация всем им выдала по гарантийному талону на бессмертие в рамках их персональных любовных программ. И ангелов на подстраховку.

- Великолепные идиоты! - расхохотался Давид. - Любить родину гораздо выгоднее, чем целоваться над пропастью. Абсолютно убеждён.

- А ты попробуй, - задиристо сказала я под благосклонным взглядом бабушки.

- Целоваться? - ещё пуще развеселился Давид. - Да я вообще девственник! Секс уносит энергию народа в чёрную дыру. Секс опасен.

Мы с бабушкой промолчали. Биофирма медиетологов славно поработала. Патриот, считающий себя девственником, полный воспоминаний о деревенском детстве, весь в парном молоке и капусте, - славный парень получился наш новый Давид. Я, грешная, подумала: вот и Петра бы перековать в натуральные принципиальные девственники. И никаких тебе оксан-ирин ни под манишкой, ни в Эстонии.

Расслышав мои грешные мысли, бабушка больно двинула мне ногой под столом. Я сразу же залопотала в тон:

- Национальная кухня Португалии: мои мечты на моей тарелке. Никогда не забуду. Мы с Петром смотрели в окно ресторана. Океан ледяной. Серфинг и лавсторщики. Пара с голой грудью и пара с прощальным поцелуем...

- О чём ты? - не понял Давид. - Как это пара с голой грудью? Одна грудь на пару?

- Ой, прости, увлеклась. Повторяю: в окно виден пляж. Холодная вода Атлантики не пугает лишь серфингистов. Они приезжают на берег, мужчины идут в воду, а женщин, поцеловав, оставляют на песке. Женщины раздеваются до трусов, а грудь голая и загорает. Серфингисты, как по команде, целуют девушкам соски, гладят по умащённым спинам и уходят прыгать на досках по волнам. Очень романтично.

- Тоже непатриотично! - восклицает Давид. - А вдруг мужчины разобьются? Женщинам не от кого будет рожать новых детей! Убил бы гадов. Что за бред эта ваша Португалия! А вы что - вдвоём с одним Петром ездили?

- Почти. Понимаешь, - поясняю, - они умеют плавать. А целование голых сосков на пляжах - это общий ритуал. В Португалии к женщинам относятся очень почтительно. Голые соски не пошлость, а национальная традиция. Никто чужой не подойдёт к голой женщине, если видел, что грудь ей уже поцеловали. У них аборты запрещены, поэтому с женщинами церемонятся всерьёз. Понял? А что до Пётра - он один. На всех. Понял? Допетрил?

- Нет, - честно сказал патриот. - А как у них относятся к живой природе? А проституция у них есть?

- Господи, - застонала бабушка, - откуда ты набрался такой лексики? Ну, хорошо, ладно, у них любят природу. Живую. На берегу океана живут вечно голодные, нелюдимые, тощие коты с треугольными мордашками, непрерывно пожирающие атлантическую рыбу. Но они свободны и не хотят иной жизни, поскольку в иной разновидности жизни кошкам дают сушёный корм. В зоомагазинах продаются серо-голубые пушистые котята с квадратными от пуха мордашками. Всё удовольствие, включая решётки, за шестьсот долларов. Чуешь разницу?

- Коты не понимают патриотизма, - веско доложил Давид. - Особенно пушистые, магазинные. Мне понравились твои прибрежные, с треугольными мордами. Они любят свою родину. Ты не сказала про девок. Есть проституция?

- А что? - спросила я. - Есть идеи, как отучить мир от этого зла?

- Конечно! - Давид ухмыльнулся. - Когда я стану лидером партии, страны и... так далее... я введу новый закон.

- Многие пробовали, - напомнила я.

- Чушь. Я поставлю себе на службу технический прогресс.

Беседа не складывалась. Давид получился туповат. Оголтелось опять же. Какой-то нереспектабельный у него был патриотизм.

Прибрежнотреугольномордый. Сапожно-митингово-лаково-картинный.

Бабушка продолжила тихим ангельским голосом, словно баюкая каждое слово:

- Всё удивительно в Португалии. Фатима... Впрочем, это я так. Всё там - цветёт... Красные черепичные крыши, цветы на стенах. Пётр и я, мы так радовались тогда всему свету, мы любили саму любовь... Мы проезжали мимо частного дома: во дворе ходили частные лошади, холеные и прекрасные.

- Частные? - Давид потемнел. - Частные?!!

- Мы чуть не заплакали, вспомнив отечественную лошадь-побирушку, которая дежурит у одного шлюза на канале имени Москвы. Каурая. Глаза, как чёрные лимоны. По расписанию теплоходов приходит на парапет и просит поесть. Я дала ей арбузную корку. И все пассажиры дали ей корки, булки, яблоки... Глаза, как чёрные блестящие лимоны, смотрели на меня внимательно, и мне было страшно, что лошадь прочтёт мои мысли. Даже Пётр, уж на что сухарь, проникся жалостью...

- Опять какая-то чушь! - вскипел Давид. - Чёрные лимоны! Гнилые что ли? Декадентство какое-то. И что за страна, у которой даже лошади побираются?

- Наша страна, - тихо ответила бабушка, ожидая взрыва. - Ты патриот и должен всё знать про свою любимую страну. Ты любишь лошадей?

- Лошадей надо растить для кавалерии! - вскочил Давид.

- Но в этом веке не будет кавалерийских атак, - сказала я.

- Как не будет? Почему это? - Давид треснул кулаком по шикарному столу. Икра подпрыгнула в креманках.

- Техническая революция отменила кавалерию, - сказала я, сообразив, наконец, что вместе с патриотизмом Давиду вкололи представления о мире прошлого века. - Военные метят повыше. Парапсихология там... Или... Ты любишь космонавтику?

- Смешно! Странное слово: космонавтика. Будто человек может летать в космосе! Ещё на Земле не всё ясно!

- Понятно, - очень тихо процедила бабушка. - Эксперимент опять не удался.

- Ка-а-кой ещё эксперимент? - разозлился Давид и схватил фруктовый ножик.

Бабушка выхватила пистолет и выстрелила. Давид упал и заснул.

- Меня предупреждали об осложнениях, дали вот это, - бабушка показала мне оружие, стреляющее мгновенным снотворным.

- Он надолго заснул? - прошептала я.

- До завтра. Постараемся до пробуждения отвезти его в клинику.

- Опять будем переделывать?

- Конечно. Он неадекватен. Его патриотизм ему вкололи какие-то негодяи, начитавшиеся С. Джонсона в сокращении... Извращенцы, невежды, бляди нерусские...

- Слушай, а может, просто вернуть ему исходное состояние и пусть сам разбирается?

- А этого уже не может быть. То, что осталось от мозгов после драки, мы давно выбрали, вымыли, встроили, а лишнее выбросили. Такое крошево было... Он теперь либо так, либо... А эвтаназия запрещена.

- Грустно, - сказал я.

- Эвтаназия?

- Нет, я про Давида. Он ведь зачем-то рождался на свет, у него была мама, которая пела ему колыбельные, он пришёл к тебе с левкоями, был страстен и агрессивен, хотел в депутаты... - я бормотала всё это как по списку, понимая, что Давида больше нет.

- Позвони Петру, - внезапно сказал бабушка. - Иерофанту своему. Он объяснитель, открыватель... Пусть ещё пообъясняет тебе.

- Он в командировке. С новой любовницей. Ты и его хочешь подлечить?

- Она ему не любовница. Он даже в мыслях так её не называет. Он же умный мужик, он видит кого раздевает. Впрочем, эта сама раздевается, - добавила бабушка, ясно видя на международном расстоянии все детали по спальне. - Он иссохся по тебе. Ты у него теперь наисладчайшее воспоминание, поскольку ты ему жить давала, свободу большими порциями, власти, секса, да чего угодно...

- Ты, бабуля, провокатор. Ты могла бы одним движением мизинца всё исправить, изменить, вернуть. Ты же могущественна. И абсолютно свободна. Но ты смотришь на меня и ждёшь - как же я вывернусь. У вас, бессмертных, так и принято вообще?

- Ладно, - кивнула бабушка. - Я ему сама позвоню.

- Не надо.

- Молодец. - И бабушка погладила меня по голове. - Всё равно скоро в дорогу... Лучше идти налегке.

Приходил Потомуч. Посидел у нас, послушал, полюбовался на спящего Давида, послушал его бормотанье.

- Доигрались, - высказался про нас Потомуч неодобрительно.

Завязал уши, фыркнул и ушёл не попрощавшись.

ЛЮБОВЬ И ЛИТЕРАТУРА

Утром, отдав осоловелого Давида медикам, пошли мы в парк. Приятно беседуя по дороге, мы с бабушкой пытались не думать о последствиях новых интрузивных процедур, уготованных Давиду.

Бабушка шутила, подтрунивала над встречными, громко рассказывала старинные анекдоты, звонко пела мне баллады, крепко похлопывала прохожих по плечам, - и ей всё сходило, поскольку вышла она в шапке-невидимке. Я уже сто раз говорила вам, что она умеет носить любой костюм.

- Бабушка, помнишь, как мы с тобой хорошо жили! О литературе болтали, ты остранению меня учила! - грежу я, старательно обходя лужи.

- И чем всё кончилось!.. - иронично подхватывает бабушка, наступая в лужу. Ей-то, невидимой, легко и просторно.

- А чем? И точно ли кончилось?

Она притихла, задумалась, выбралась из лужи. Я давно почувствовала, что ей до крайности надоели мои мирские вопросы, пропахшие человечиной. Ей надоело притворяться и ублажать меня, терпеть, искать мои маленькие земные истины, радоваться куцым думам и выдумкам.

Вы только представьте себя на её месте: вот вы - вечная душа, бессмертная, а вам приходится возиться с бренным и капризным телом, у которого что ни день - всё новости: то любовь, то разлука, и всё так остро, будто впервые и вообще будто в этом есть смыслы.

- Я могу рассказать тебе что-нибудь средневековое. Или ренессансное. Когда тебя не было, а я была. Я много знаю, - сдержанно напомнила бабушка, дрожа от брезгливости. - Я случайно знаю даже, каким образом Давид хотел покончить с проституцией.

- Да?! Как же?

- Он собирался, во-первых, легализовать её, налоги там, помещения, медицина. Но! Во-вторых: во всех презервативах, строго подконтрольных государству, датчики установить - некие подглядывающие устройства на кончике, чтобы мужчина железно был уверен - прикидывается его дама или оргазмирует реально. Давид сказал, что как только всех проституток обяжут кончать всерьёз и всенепременно каждый раз под каждым клиентом, они тут же вымрут.

- Ну, вообще-то он где-то прав... Видеокондом... Да-а-а...

- А теперь ты, вся из себя писательница, напряги воображение: что ещё может натворить наш подопытный? То-то. В клинику. Клиника ждёт.

Я напрягла воображение. Меня тут же затошнило.

- Бабушка!.. Расскажи лучше про хорошего писателя, которому повезло в земной любви, - задала я неразрешимую задачу. - Попросту, по-пушкински расскажи, чтобы всё понятно, красиво, нетленно, по-русски.

Она подумала и кивнула.

БАБУШКА, ДЕКАМЕРОН И ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ

Облака вели себя, как дети: шалости, снег, и вдруг очень сильный ливень, и солнце, до хруста слепительное. Мир окрашивался любовью, как акварелью, потом открывались утренние звёзды, как со дна колодца, и сердце сжималось от взлётного, аэродромного восторга, который уже никогда не переживу я так сильно и нежно, как в тот изумительный день. Это был день прощания и освобождения.

- Трудно даже вообразить, что за сотни лет до электричества, радио, телефона и прочего телеграфа люди не только занимались этим со всей непринужденностью, но и сплетничали! - весело начала она. - А как иначе можно назвать поведение дам и кавалеров, севших в кружок и обсуждающих любовные похождения известных им лиц? Сплетни. Пересуды. Перемывание косточек. Как еще? Сама знаешь... Вот так и рождаются великие произведения литературы!

- И всё? - спрашиваю я. - И всем повезло?

- Я чувствую себя настолько свободной, что могу подойти к кому-нибудь и спросить что угодно, - говорит бабушка чистую ерунду, потому что она всегда была такой свободной.

Она хочет отвлечь меня от чего-то. Говорит осторожно, как будто неопытный врун пробует силы на собственной няне.

- На улице спрашиваю: почему декамерон? И с невыразимым удивлением слышу ответ довольно юного создания: видите ли, греческое deka, то есть десять, а их было десятеро...

Вас, говорю, что, в школе этому учат?

Она отвечает: да.

Лезу в душу дальше: а кто написал гептамерон?

Дитя порозовело: Маргарита Наваррская.

Ничего себе, подумала я. А говорят, что в стране кризис образования!..

Теперь несколько слов об этом мужчине. Ты ведь хотела про писателя-мужчину? - уточняет бабушка. - Он был задушевным другом Петрарки, яростного ненавистника женщин. Самому Джованни тоже не очень повезло: его возлюбленная была замужем. А в те далекие итальянские времена замужество возлюбленной не облегчало, как ныне, жизнь любовникам, а осложняло до крайности. Приходилось испытывать душевные и прочие муки, постигать женскую психологию, писать классические произведения мировой литературы. Ужас!.. - бабушка очень артистична.

Я, видимо, совсем плоха: изо всей бабушкиной речи я уловила только Петрарку и то лишь по созвучию с Петром. Больная.

- Представляешь, ты любишь женщину, - патетично возгласила бабушка, и я тут же полюбила какую-то женщину. - Но она полностью недоступна. Такова жизнь. Представляешь?

- "Нет", - сказала я, а потом: "да".

В кармане повизгивал Потомуч: "Не слушай её!.."

- К особо известному произведению, великому "Декамерону", его подтолкнула суровая придворная действительность. В известной степени, конечно.

- Бабушка, расскажи лучше про Петрарку, - проскулила я. - И я не понимаю про суровую придворную действительность. Его держали на заднем дворе? В людской? В подвале?

- Потом и про Петрарку будет, - согласилась бабушка. - Придворная жизнь всегда была страшна. Поверь уж мне.

- Минуточку!.. - до меня начало доходить.

- То убьют, то отравят, то интриги, то зависть, и у всех наркомания власти. Понимая людей, веселая неаполитанская королева Иоанна вела разудалую жизнь. Все у неё пели, плясали, оргиям предавались. Так надо было, чтобы властомания не прогрессировала. Утолить потребности приближённых - это самое первое, что должен сделать властитель. Ты же знаешь, что лучшие враги - бывшие друзья.

- Бабушка, ты говоришь банальности. Я тебе не верю. Зачем ты?

- А затем, что нам с тобой сейчас уже всё равно - что говорить. Слишком поздно харчами перебирать...

Поняв, что бабушка вновь рассказывает о себе, я замерла, затаилась: она что - вправду последний раз живёт?

- Короче, - она взяла другую ноту, - когда Боккаччо растолстел, стал еще серьезнее, чем раньше (а его и раньше признавали превосходным писателем, юристом, гуманистом и так далее), королева повелела ему быть рассказчиком. А он отменно говорил. Придворные радости не привлекали его, да и тело было большое. Однако королева упорно склоняла его душу к веселью, и ей, слава Богу, что-то удалось: искра дала пламя, слово устное зацепилось за бумагу, пришлось писать "Декамерон".

- Бабушка, ты обманываешь меня. Он был толстый, несчастный, у него была замужняя возлюбленная и распутная королева. Условия для творчества - дай Бог каждому. Люкс. А королева, говоришь, склоняла его душу к веселью? Ты кажется, так и выразилась? А королева - это власть. А душа - это от Бога, как и власть... Ну-ну...

Потомуч попытался вылезти, но я ущипнула его за баклажанный нос, и он, задохнувшись от возмущения, принялся цитировать, прямо из кармана, вторую теорему Гёделя: "Если формальная система непротиворечива, то невозможно доказать её непротиворечивость средствами, формализуемыми в этой системе. Не слушай бабушку!". Я задушила его, но Потомуч немедленно воскрес.

- Его собственная земная любовь, графиня Мария Аквино, - назидательно занудствует бабушка, - умерла много раньше Боккаччо, и он больше не любил. Он избавился от цепей Амура. И хотя во "Вступлении" к роману Боккаччо говорит, что его "пламенная любовь... сама собой сошла на нет", - всё ж осталась полная чудаковатой страсти книга, значит, ничто и никуда не сошло, тем более на нет.

- Ты мучаешь меня, бабушка. Ты уверяешь меня в очевидном: земная любовь - как виртуальная лестница в небо. Или как строительный материал для... лестницы на виртуальное небо. И больше ничего в ней нет. Бабушка! Что ты хочешь от меня?

- Уже почти ничего.

- Почему почти, почему ничего? - мне становится страшно до ледяного холода в позвоночнике. - Да что ты рассказываешь про Бокаччо? Банально. Даже Чехова после первого сборника, "В сумерках", один рецензент сравнил с "Бокаччио", как он выразился. Рассказывать, дескать, мастак. Рассказывать!!! Вот что замечают о нас!.. С Джованни можно сравнить абсолютно всех: у него книга бессмертная. Я не могу больше любить мужчину, - вдруг закруглила я свой нелогичный пассаж.

- Некоторые даже перед смертью не понимают этого. А ты словно в бреду, - успокоила меня бабушка. - А вообще-то в этом, земном, что-то есть. Приятно пообниматься, когда кожа к коже... Но ведь ближе - нельзя. Кожа-то непреодолима! Вот и вся твоя земная любовь. До кожи! И стоп. А дальше верь в себя сколько влезет.

- Может, ты так от своей бестелесности говоришь? Может, дай тебе волю, ты под кожу залезешь, а потом будешь возмущаться, что кости мешают, а потом сломаешь кости и так далее...

Бабушка, рассекреченная окончательно, рассмеялась абсолютно счастливо:

- Ты даже не представляешь, насколько удобнее быть душой, чем телом! Впрочем, тебе этого не понять. Никогда.

Всё. Я поняла. Я разговариваю сама с собой. Она - просто моя душа. Мои наихудшие догадки подтвердились. Она лишь выделилась на плотный уровень и показала мне меня. Всё это было зря. Не друга нашла я, не подругу, а всего лишь себя, душу свою. И всё. Всё...

- Хватит, милая, устала я, пойдём домой. Я всё поняла про твоего мужчину-писателя... Толстый, несчастный, умный, книжку написал.

- Ещё немного, - сказала бабушка. - Посидим на дорожку? - она указала на маленькую чистенькую лавочку на берегу стального пруда, сверкавшего своей блестящей водой холодно и высокомерно.

- Посидим.

Я обрадовалась передышке. Тем более что водоёмы - моя слабость. Чем больше воды, тем лучше я понимаю действительность. Вода очищает меня, даже не касаясь меня.

Меня. Я. Как, однако, изменилось это самое я за последний год...

Вода в пруду. Железо. Сталь. Титановая гладь. Сверкает и блестит: это не одно и то же. А бабушка тихо бубнит, отчётливо радуясь моей догадливости:

- Я давно и глубоко убеждена, что счастливые люди романов не пишут. Они просто живут и радуются.

- Могла бы не притворяться...

- Поэтому главный двигатель появления на свет "Декамерона" Джованни Боккаччо, конечно, его мучительница Мария Аквино.

- Ты ничтожество. Ты клоунесса...

- Тут всё было подстроено так, чтобы Джованни не вырвался: весна, апрель, храм, прекрасная неаполитанка, а Неаполь - любимый город Джованни, где он получил и образование, и известность...

- Ты дрянь. Старая пошлячка. Ты паразитка.

- И дальше - судьба тащит его к письменному столу всеми способами: не успел он как следует вчувствоваться (а до встречи с графиней Джованни прекрасно жил в Неаполе восемь лет, и всё было очень хорошо), как вдруг его отец призывает сына вернуться во Флоренцию.

- Он мне надоел! Отстань, чума! И вообще ты перепутала даты.

- Джованни подчиняется и таким образом расстается с графиней на пять лет. Вернуться в Неаполь ему удается только в 1345 году.

- И как же тебя заткнуть?

Потомуч, утомившись логикой, перешёл на лирику: "Ты ей про любовь-то скажи напоследок, а то улетит к себе необразованная... ну скажи, скажи... А, ты сама, небось, всё позабыла. Напоминаю: любовь бывает безбрежная, безграничная, беззаветная, безмерная, безмолвная, безнадёжная, безоглядная, безответная, безотрадная. Безрассудная... Подожди, сейчас переверну страницу..."

- Он уже в очень серьезной известности - как литературной, так и профессионально-юридической. Полагаю, Папа римский знал, кому поручать секретные миссии. В Италии-то, в четырнадцатом век. Так вот, успех успехом, а сердце-то изорвано в клочья. Ну и, наконец, чума.

- Насмотрелась на сердечную кровь - и к нам, на последнюю дорожку, в ХХI век, ещё лакнуть, или хлебнуть... Ты человечинку как любишь: фри? в кляре? в переплёте? в жидком азоте?!

- Словом, избавиться от труда по написанию бессмертного романа Боккаччо уже не мог. Все условия - от несчастной любви до чумы - ему были созданы. Оставалось только захотеть ещё немного пожить. И тут всё за него: смертный возраст поэтов настал. Либо отписывайся о проделанной работе - либо конец. Без вариантов.

- Ты очень сильно мне надоела!

- Я этого и добивалась. Продолжим. Величие Провидения - в каждом штрихе этой истории, - как ни в чём не бывало вещает бабушка.

- Представляю, как провожал тебя Джованни!

- А как всё устроено, как великолепно продумана каждая деталь! - если бы речь шла о режиссуре драматического спектакля. Но ведь так было на самом деле!

Невыносимо. Разговаривать с собственной душой, которая решила уйти, но мстит напоследок, опять болтает о пустяках, ей-то что, её Родитель ждёт, у них там, вероятно, весело и светло: вечность! Какая напасть!.. Подхватить, как заразу, душу, жившую тысячи раз, и в последний миг узнать про её проделки с самим Джованни...

Потомуч всё-таки выбрался из кармана и полетел в аптеку.

- Подчиняясь высшей воле, на прекрасном итальянском языке Боккаччо устраивает свой пир во время своей чумы. Изливает боль души. Но: он очень верно выбирает момент творчества. Не тогда, когда рана кровоточит, а когда от любви остается "... блаженное чувство, какое она обыкновенно вызывает у людей, особенно далеко не заплывающих в бездны её вод...". Оттого, понимаешь, и удался роман на века, что написан не кровью. Меня-то Джованни спас, а я от него смоталась. Досмотрела всё это кино, как он от романа перед гробом отрекался, плюнула и ушла.

Я смотрела на титановую воду и до чёрных слёз хохотала над собой. Она же всё знала заранее! Я представила себе картину: я потеряла Петра, а бабушка заживо лечит меня байками из выдуманного ею же "Декамерона". И рассуждает о литературе. Нет бы прямо сказать: ты - инструмент.

Какой же надо быть дурой, чтобы не понять всего этого раньше.

- Поняла, поняла! Ну пожалуйста, ну хватит. Моя песенка спета, я сама виновата, ты всё мне объяснила. В следующий раз...

- Следующего не будет, - уточнила бабушка. - Так вот. Даже потеряв страстную земную любовь, можно спасти душу и обрести бессмертие, - вот, по-моему, что хотел сказать Господь человечеству всей этой историей с книгой Джованни Боккаччо. От любой - даже самой великой - страсти остаются, в конце концов, байки и побасенки. Потом трупы. А поначалу человеку земному, склонному преувеличивать значение своей земной любви, не понимающему, что всё это - Игра, всё мерещится что-то великое. К такому человеку применяются воспитательные меры от несчастной любви до чумы.

- Ты могла бы и раньше напомнить мне о нём. Всё? Я тебя не спасла, поскольку тело не может этого сделать по определению. Теперь всё?

- Да, пока всё. На этом всё и закончилось.

- Бабушка, ты твёрдо решила уйти? Так уходи.

- Мне тут больше нечего делать. Не с тобой же разговаривать. Как же вас, людей, дурят!..

- А кто будет пестовать Давида, когда его выпустят?

- Не грузи меня своей фирменной ответственностью. Он пришёл, он ушёл. Он сам хотел изменений в своей траектории.

- И он теперь безмозглый. На всю голову.

- Ну уж точно не из-за меня. Он материализовал свои собственные чаяния и возможности. Сам увеличил свою скорость проживания. Полез в чужую душу! Конкретно - в твою, если ты помнишь. То есть в меня. Если б он попал в депутаты, было бы то же самое. Властолюбие - грех. Ты об этом слыхала? И фабулу нельзя изменить: она уже написана. Поверь мне. Поддаётся только сюжет и жанр описания.

- О! Кажется, мы опять вернулись к литературе. Бабуль, а у него жена есть?

- Была. И очень красивая. Любила маскулинность, как он мне рассказывал. Она глянцевых журналов начиталась и решила, что красивой женщине нужен муж-депутат. Теперь она управляет рестораном в Ницце.

- Развелись?

- Нет. Зачем? Это не модно.

- А ты не хочешь послать его ей... бандеролью? Может, в ресторане ему понравится. Капустку дадут, морковку.

- Боюсь, мне будет трудно составить правильную опись вложения. - Бабушка помолчала, улыбнулась. - Интересно, милое тело, ты будешь ещё что-нибудь сочинять?.. До нашего отбытия?

- Можно попробовать, - беспечно говорю я. - Никто ведь не поймёт, если я уйду просто так. Что-то осталось на письменном столе, не помню... Да и объясниться надо.

- С кем объясниться?

- Люди любят подробности, документы, объяснительные записки.

- Записки любят прокуроры. А мы просто тихо уйдём. Никто и не спохватится. - Бабушка мечтательно посмотрела в облака.

- Давай хоть какую-нибудь командировку оформим. Дескать, уехали в Новую Зеландию. Пусть ждут и не ищут. А потом пройдёт время, и нас позабудут. И всё. - Я всё ещё не верила, что через минуту умру.

- Как хочешь. Меня, как ты понимаешь, некому разыскивать. А по тебе какой-нибудь Пётр заплачет-спохватится. Вниз потянет. Твой камень. Как на шее утопленника. Так что не пиши ему записку, не надо. Пётр не был благ. - Она ещё раз посмотрела в небо, словно ей оттуда должны были.

- Бабушка! Не привязывай меня к Земле! Я только-только успокоилась. Зачем ты вспомнила Петра?..

- Это вряд ли, что успокоилась. Я устала от тебя. Спасти всего одну душу - и то не могла. Я тебе больше не верю, бренное тело моё грешное. Прощай.

И тут вышло солнце. Багровый холодный поток упал на нас, а всё, что уныло леденело вокруг до выхода солнца, вдруг вспыхнуло ответным серебром и малиново зазвенело. "Против солнца - фиолетовый..."

- Бабушка!!! - закричала я. - Я вспомнила главное!

Она остановилась, печально глядя на меня, и сняла шапку-невидимку.

Передо мной стояла светящаяся, как девочка-подросток, светло-вишнёвая прозрачная капсула, тихо пульсирующая огнём.

- Бабушка!!!

Капсула поднялась над асфальтом и медленно-медленно поплыла вверх, навстречу багровому свету в облачных городах.

- Подожди! - шёпотом крикнула я, опять понимая всё и сразу.

Она не ответила. Вот-вот - и свет поглотит её, и мы умрём, а моё тело останется на асфальте, и по нему поедут машины. Без души никто не живёт, а бабушка устала от меня и уплывает. Мы плохо решили задачу. Нам двойка. Нас больше не будет. Всё.

- Я ещё не написала вишнёвый луч! Я напишу! - наивно пообещала я небу, бестрепетно поглощавшему мою душу багровыми губами облаков.

Перед глазами замелькали кадры минувшего, и я поняла, что наступает.

- Я напишу его! Я сейчас же напишу вишнёвый луч! - крикнуло моё горло, но губы одеревенели, никто не мог услышать моего крика, никто.

- Господи помилуй... - прошептало моё сердце.

Когда всё померкло и стихло, и ни одна клеточка моего тела уже не вертелась и не делилась, я ещё раз попыталась вдохнуть воздух, но он стал густым и холодным, как цемент, и рёбра сами поломались от непривычного холостого хода.

Оставалась фиолетовая точка в центре уже невидимого мира, а вокруг неё клубилась тьма, и уже послышались голоса местных жителей, привычно бубнящих правила пребывания в этом слое посмертия. Вот- вот начнут учёт грехов. Фу, как банально, ухитрилась подумать я. Как в этих дурацких брошюрках.

"Почему же дурацких?" - без интереса, но вежливо уточнил кто-то, чей голос раздвинул тутошюю тьму, как белоснежная рука второго рыжего* - занавес, открывающий арену.

"Потому что война за власть над умами ведётся ныне с помощью брошюрок", - сердито сказала я второму рыжему.

"А тебе хочется спросить что-то важное? Достойное не брошюрки, а настоящей книги? Спрашивай. Ты получишь ответ напрямую", - возможно, так он и говорил. Я едва передаю смысл.

"Кто ты?" - я спросила это внезапно, без умысла, просто от страха, что меня опять обведут вокруг пальца, как при жизни.

"Ты знаешь кто. У тебя есть несколько минут. Принимай решение".

"Странно... Ведь умереть нам приказала бабушка. Почему же я... тоже? Как я могу принимать решение?"

"Потому что она всего лишь твоя душа. Ты же сама это давно поняла. Но ты позволила ей всё, что она хотела. Твоя душа казалась тебе более древней, чем ты... Ты думала, что у неё больше прав и на жизнь, и на смерть, и на бессмертие. Ты уважала свою душу так, будто действительно надеялась спасти её. Увлеклась уважением. Ты забыла, что есть ещё ты, и ты не познала себя", - голос говорил очень обидные вещи, опять хотелось плакать.

"А разве её не надо спасать?" - уже вполне дежурно удивилась я.

"Это невозможно. Представь эту невероятную картину: человек живёт и думает о спасении своей души. Она в ответ пытается усидеть в полученном теле: вдруг оно всё-таки даст ей отдохнуть? Ты в этом и видишь смысл жизни? Человек отдельно, душа отдельно? Чем же человек думает о ней? Мозгом? Там нет ничего для думания. Мозг - чудесный датчик, приёмник, что угодно, только он не думает. Не подходит он для этой задачи. Но находится в теле. Мозг - часть тела. Даже невежды не подозревают тело в способности думать. Тогда кто же думает?"

"Он", - я сказала первое, что попало в голову.

"Представляешь, как Он устал от человеческих дум. Ему же буквально каждого приходится разуверять. Каждому объяснять, кто и чем на самом деле думает и зачем..."

"Что мне делать?" - я ослабела окончательно, и даже эти запоздалые откровения второго рыжего не возбуждали во мне интереса к продолжению жизни. Я готова была смеяться над собой и всей своей прожитой жизнью, но тут, в этой первой посмертной приёмной всем было как-то не до смеха. Тут вообще не пользуются юмором; как выяснилось, исключительно земной штуковиной. А этот, второй рыжий, похоже, вообще дьявол.

"Делать уже нечего. Попробуй вернуть свою норовистую душу, если её уже не перехватили... Может быть, на этот раз успеешь..."

Я упала на колени.

- Отдайте... - попросила их я. - Меня отдайте. Я виновата, прости Господи, я главного не сделала, не написала вишнёвый луч... я всё камень искала... не тот и не там... Но вишнёвый луч нужен, всем, и я приготовила слова... Господи помилуй... - я попыталась молиться. Поздно.

______________________________________

* Второй рыжий - одно из традиционных клоунских амплуа.

______________________________________

ВИШНЁВЫЙ ЛУЧ

Вот же он, вот он, лучик; эта бывшая точка летит ко мне, расширяется, разливая море кипящего вишнёвого света, и я захлёбываюсь холодом этого света, океана, где берега губошлёпы багровые, облака.

Я понимаю, это граница, а куда вы меня теперь тащите?..

- Обратно? Я и есть вишнёвый луч?! Я поняла, я тоже свет. Да? Нет? Нет, свет не имеет значения, я поняла. Господи, пусти меня туда ещё раз, я больше не буду. Прости Господи, помилуй меня Иисусе Сыне Божий рабу твою грешную...

И я заплакала, как ребёнок, у которого отняли даже не мать, а самое дорогое - игрушку.

Любимую игрушку: разум.

Все скукоженные клетки тела вдруг расширились, вспыхнули, лопнули, как монгольфьеры, но их ядра вырвались и тяжко поплыли сами вверх и во все стороны, и я увеличилась до размеров видимого мира, всем телом пережив и разлёт галактик, и обратное схлопывание взрыва. Не такой уж он, оказывается, был большой.

И я поняла, что всё было именно так в день творения. Просто мы не всё запомнили.

Впрочем, нам и не узнать всего, как ни трудись физика. Нам и не надо. Не утилитарно это.

Не надо нам знать, как Он творил. Не дано и не будет, и не пытайтесь. Не...

Покалывает, везде по иголочке, но уже не так больно. Ощущение, что электромясорубка, в которую меня только что засунули всю целиком, вдруг остановилась.

Потом её запустили в обратную сторону, и мои части, ещё не фаршированные, но изрядно помятые, вновь ищут друг друга, будто по анатомической схеме-шпаргалке.

Хрипя натужно, как муравей, перетаскивающий слона, плюхнулось что-то на мою грудь: это бабушка, рыча мне проклятия, упала вниз, вернулась ко мне, прихватив самые тяжёлые полнеба.

Душа безрадостно и грузно вмялась, встала на место, а я вцепилась в неё, как мать в ребёнка, и, вновь ощутив свои руки телесные, затолкала душу в сердце поглубже. Всё, не вырвешься, пока я сама не решу родить тебя. Сиди тихо.

Съёжилась она и не посмела возразить.

Наверное, я чем-то её, душеньку, наконец, напугала.

Потомуч охрип, хохоча надо мной. Лёжа на бархатной скатерти в каминной у Джованни, он разглядывал мою заплывшую физиономию, и даже семь веков расстояния не ретушировали грубые черты.

Потомуч перекатывался по столу, заворачивался в листы хозяиновой рукописи, даже пометки там делал, меняя героев и героинь, и всё не мог собраться с силами и выговорить нам всё, что думает о людях, пишущих выстраданные книги. Страдания наши заставляли добродушного Потомуча корчиться в стенобитных припадках громоподобного, прямо-таки олимпийского хохота. И стрелы летели на землю.

Джованни остался один. Окно, вишнёвый луч, рукопись, начинается день, приближается смерть. А бессмертие вежливо покашливает у порога. Вызывали? Служба доставки. Праздничные скидки. Вам упаковать?