Вишнёвый луч

Картинки были весёлые, стремительные, и вот из тумана вышла крупная женщина в синем балахоне. Она села на грудь кандидата и спросила о самочувствии. Кто-то от имени Давида ответил ей:

- Да.

- Что именно да? - заботливо уточнила она, поудобнее устраиваясь на груди Давида.

Сам кандидат наблюдал сцену как бы со стороны, весьма заинтересованный. Некто говорил его голосом. Он спросил у женщины:

- Откуда ты всё знаешь? - почему-то он, некто заместитель Давида, так решил, что именно дама в синем что-то знает.

- Был у меня один... - ответила она, - очень сильно меня мистифицировал.

И всё прояснилось. Значит, у неё был как минимум один мистификатор, отчего она теперь вся в синем и всё знает. Синий цвет, как говорила бабушка, даёт ноту ля, а высота ноты ля соответствует Венере, а Венера управляет гармонией, красотой и, кажется, любовью. Значит, пришла синяя, как любовь, гармоничная, как Венера, прекрасная, как ля, - она. Яснее не придумать. Всё предельно ясно. Рёбра не управляют лёгкими, дыхание почти невозможно, и это тоже абсолютно и ясно, поскольку женщина очень тяжёлая. Её громадные бёдра намертво сдавили грудную клетку, потому и дышать нельзя. Ну, что тут непонятного? Это, конечно, смерть. Но какая заботливая!

Давиду понравилась эта шутка, и он легко и без капризов умер.

ЕГО НЕЛЬЗЯ КУРИТЬ !

Отпустив шофёра у подъезда офиса, я подумала о работе, но пошла домой. Никто ведь не хватится меня до завтра. Ведь могла я брать интервью у Александра дольше, чем брала на самом деле? Естественно.

Дома, прослушав запись, я впала в смертный грех уныния. Личное, милое и задушевное интервью с Александром не станет рекламным: оно не может быть опубликовано нигде и ни в каком виде, даже если его переврать-переписать. Любыми словами.

Причин тому было три.

Первая. Он говорил о других, а не о себе. Например, восхищался своим другом, великим путешественником по имени Зоил Комодов, знакомство с которым по значительности события сравнивал аж с рождением своей дочки. Ещё он говорил о великих режиссёрах прошлого. О конном театре, в котором трудится его друг - и далее только о друге и о театре. Потом о возглавляемой им школе выживания и о мальчишках, которые теперь точно выживут, поскольку проходят отличный курс выживательных наук, разработанный ещё одним его другом. И опять о друге.

Вторая. Он мечтал заняться в основном режиссёрской работой, у него была давняя мечта снять фильм о любви. Но об этом он просил не писать. Прежде он, в основном, играл и ставил каскады, и это ему уже не приносило расчётного удовлетвоворения. Он выходил на новый уровень своего развития, он взялся за свою судьбу. Это была настоятельнейшая потребность его души: свобода. ("Это тоже не для газеты!"). Он несколько раз произнёс слово, тихо, как молитву: Свобода. Кстати, он верил в Бога. Потом, спустя годы, я случайно узнала, что его отец, очень известный режиссёр, однажды позволил своей съёмочной группе плохо вести себя в одном подмосковном храме. Отец-режиссёр не верил в Бога. Его нетрезвая группа пила на развалинах алтаря и буйствовала, как часто бывает на съёмках - во время отдыха. Грех не замолен, на раскаян.

На момент, когда я пыталась взять у Александра интервью для всех газет России, все ещё были живы.

Я легко согласилась не писать про мечту. Читателей интервью такие мечты не касаются никак. Ну, был актёром, ну, будет режиссёром, ну и что? Александр - из семьи киноработников. Мать - известнейшая актриса. Отец - знаменитый режиссёр, горячо любимый всей страной. Сын идёт по стопам родителей, сын талантливый, всё гармонично, и в этом развитии сюжета пока нет никакого события. Закон журналистики: поезд, прибывающий по расписанию, это не новость. Тут другое: мне почудилось, что он не уверен в реализации мечты. А он по определению (фирма "Мужик" гарантирует!) должен быть уверен в себе на двести процентов.

Третья. Это уже про философию нового бренда. Единственное, что сказал Александр о марке "Мужик", касалось сувенирных бензиновых спичек "Мужик" в элегантной стальной коробочке: они не горели. Возможно, ему подарили бракованный экземпляр. Александр вывел: кому удастся прикурить от этих фирменных спичек, тот и есть настоящий мужик. Тема огня, добываемого мужиком из "Мужика" и прочих источников, мотивы горения, сияния и свободы были предъявлены сразу и полно, и свернуть Александра с пути его личной правды было невозможно. Естественно, я и не собиралась этого делать: он рассказал мне, как забавляют его журналисты сплетнями о былом... Словом, он правильно относился к массовой прессе. Туда ей и дорога.

Однажды летом, на громадном душистом лугу в Подмосковье Александр N. поговорил с женщиной...

И - покорил её сердце.

"Ну знаю я, знаю, что артист, что режиссёр, но до чего же хочется!.. - думала при этом женщина. - Хочется, чтобы всем бабам нашей драгоценной Родины досталось по мужику, вполне достаточно чтоб по одному, но такому, который искренне считает, что всегда прав! И при этом действительно прав..."

Дальше мой текст принялся хулиганить, издеваться над автором, высох, скукожился, стал натужным. Вот, например.

Вы часто видели таких? Причём, прав не в угаре какой-нибудь дремучей страсти, а по живому, под солнышком, за десять минут перед посадкой в седло.

Да мы все просто сгорели бы от любви, будь наши мужики такими - крылатыми.

Я видела такого. Спешу поведать вам. Собственно, не о моём свидании речь, а о том, как мы все живы - и ничто не погибло. Всё у нас в порядке. Только до этой мысли надо дойти своим путем. А это, как известно, дело глубоко индивидуальное. А для начала беседы мы с Александром рассмотрели несколько "мужских историй" из длинного списка, предложенного мною. Разговор вышел впечатляющий.

Раньше, когда я читала про путешественников, покорителей чего угодно и прочих беспокойных капитанах дальнего плавания, я первым делом задумывалась об их женах и невестах. Почему их ждут? Зачем? Чтобы на неделю припасть к запыленным ботфортам возлюбленного - и через пять минут погрузиться в новое бесконечное ожидание?

Александр объяснил свою теорию:

- Вот говорят: жена остается дома, мужчина идет в походы, у него там много других женщин в других странах, а вот у жены - долг продолжения рода и сохранения очага, и всё прочее такое же святое. Так вот я что вам скажу: у мужчины - всё тоже связано с инстинктом продолжения рода. Женщина реже сталкивается в жизни с непосредственным видом смерти. А мужчина постоянно видит гибель своих товарищей - на охоте и, ещё чаще, в бою. И когда он вышел из боя - победителем! - зарубив десятки врагов, - он набрасывается на полонянок не только чтобы снять стресс (это мы сейчас называем стрессом, а ведь раньше в истории гибель человека в бою была делом повседневным). Так вот - это его желание посеять свое семя немедленно, потому что завтра с тобой может произойти то же, что сегодня ты сделал со своим врагом. Это во-первых. А во-вторых: если он, воин, победитель, такой сильный, что остался жив, то кто как не он имеет на это право!..

- Понятно. Это из древности пришло, это естественно, это в крови, в подсознании. Ну а если мы поговорим об обычном современном горожанине? Ну вот самый обычный в своих стремлениях бабник (тут возможен для ряд синонимов, известных каждому русскоговорящему человеку)... Это что - у него то же самое играет?

- Да, - не без удивления отвечает Александр. - Это на генетическом уровне. Окружив себя многочисленными моральными принципами, мы постоянно вынуждены думать: что нравственно, а что не нравственно...

- А думать об этом не надо?

- Надо. Но тут мы подходим к теме свободы. Один умный человек однажды сказал: "Помни, что твоя свобода всегда заканчивается у кончика твоего носа". Нельзя, например, возжелать жену ближнего твоего - но не потому, что тебе Бог так сказал, а потому что так ты совершаешь предательство по отношению с своему другу.

- А когда возжелать жену друга - не предательство? Когда она сама пришла и говорит?..

- Да. Когда вы оба понимаете, что просто созданы друг для друга.

- Созданы, не созданы - кто его разберет. Вот давайте я вам расскажу короткую историю, а вы мне ее прокомментируете. Ладно?

- Попробую.

- Минувшей зимой на мою подругу напали, избили, покалечили, и пока она отлёживалась с контузией, украшенная швами, её официальный жених завел себе что-то вроде гаремчика, а сейчас вообще с одной из новеньких в круиз по Волге отправился. Что - тоже охотничек попался?

- Да, инстинкт, инстинкт... - помолчав, отозвался Александр. - Вот поэтому, живя в обществе, настоящий мужик, настоящий воин, охотник, он все равно возвращался домой - и приносил добычу. Для всех племён культ семьи был всегда святым, всегда. Я не хотел бы выглядеть ханжой; но если ты дал человеку слово, если ты обязался, - и раз вы живёте в мире, тогда жена ни в коем случае не должна знать - что где-то там у тебя что-то. Не должна. Конечно, я не говорю о тех случаях, когда люди буквально через месяц понимают, что ну не по дороге им вместе, и для этого не обязательно ходить налево или попадать в больницы. Но это особый случай.

- А если она всё-таки узнала и причём от него самого, тогда...

- ... тогда это точка. Всё. Узнала от него и продолжают общаться? Нет, тогда это не мужик. Не мужик.

- У вас лично была драматичная история, из которой именно вы выбирались с болью, с кровью души, с потерями?

- Была, конечно. Но - о женщинах либо хорошо, либо ничего.

Выяснив, как надо говорить о женщинах, я попросила Александра посмотреть на список терминов, уместных - с моей точки зрения - в современном разговоре о настоящем мужике, а также - отдельный список табу. Последнее стремительно актуализировалось.

Он прочитал оба списка и сказал:

- Вы совершенно правы. В системе Станиславского существует такое актёрское понятие: "пристройка". Она делится на три подразделения: пристройка снизу, пристройка сверху и пристройка на равных. Так вот мы часто, увы, встречаемся с такой аудиторией, когда даже если пытаешься общаться на равных, то бываешь вынужден сваливаться в так называемую современную манеру общения. В обществе нормальных серьёзных людей, в хороших залах, в компании хорошо воспитанных (это бывает) новых русских, - актёр или ведущий может иметь право общаться на равных. Во всех остальных случаях - только "пристройка сверху". Особенно это касается молодежных сборищ. А настоящий мужик - это не социальный тип, а характер. Он не может позволить себе никакой иной пристройки, кроме "на равных". Поэтому и его речь должна быть соответствующей, достойной высокого понятия мужик.

- Давайте вернемся к первому слогану. "Он любит женщин". Ну и в ответ, конечно, любят его...

- Давайте я расскажу вам великолепную историю. Про любовь. Жил-был у нас в стране один великий режиссер Б-т. Помимо громадных успехов в кино, он прославился еще и тем, что трёх или четырёх своих жён подарил другим великим режиссёрам. И вот одна из его супруг, потрясающая женщина, впоследствии ставшая женой Козинцева, однажды получила странное письмо. Надо сказать, что о Б-те ходил слух: он никогда ни в чем таком не признавался и другим не советовал. Вот что бы ни случилось с какой-то новой женщиной, даже если тебя застали буквально на месте действия, - надо всё отрицать и говорить жене, что ничего не было.

Я решил проверил этот слух и спросил у Валентины Г-ны: правда или нет?

Она и говорит: не знаю, что меня заставило вскрыть не мне адресованное письмо. Нехорошо, конечно, но вот... Словом, читаю про прогулки при луне, про незабываемые объятия Б-та, - всё свежайшие события, судя по дате.

Приходит Б-т, я подаю ему письмо, он открывает, читает, складывает, подходит к окну, рвёт письмо на мелкие кусочки и выбрасывает в окно.

Супруга спрашивает: "Ну и что ты по этому поводу думаешь?"

"По какому поводу?"

"По поводу письма!"

"Какого письма?"

"Которое ты прочитал!"

"Я ничего не читал!"

Через два дня, вспоминала Валентина Г-на, я на самом деле стала думать: не приснилось ли мне всё это...

Так, ещё раз попробуем написать красиво.

Поговорив о мужиках и бабах, мы перешли на лошадей. То есть Александр - в седло, а я принялась ловить его перемещения по лугу в фотообъектив. Шла репетиция программы для закрытия чемпионата на приз газеты "Россия" по конкуру.

В сценарии этой программы - древняя битва. Мечи, звенящие будто колокольным звоном... Пики, доспехи, ветер, трава, палящее солнце, оглушительные запахи. Всё это мигом перенесло меня в старину, в которой мне почему-то было всё понятно и даже уютно, хотя на моих глазах репетировали весьма кровопролитное действо, даже с "завалом" лошади.

- А что это такое - завал? - спросила я у симпатичной девушки, возлежавшей в траве неподалеку от места сражения и безмятежно осматривавшей белоснежные кучевые облака.

Не очень удивляясь моему невежеству, она доходчиво объяснила, что все лошади этого театра умеют делать завал, то есть прикидываться ну абсолютно мёртвыми, ежели это нужно для кадра. Тут же всё и было продемонстрировано.

На прекрасном белом коне летал по полю Александр.

Я - опять к девушке на траве.

- Это, - спрашиваю, - его лошадь? Приученная именно к нему?

Тут девушка всё-таки приподнялась из ромашек и клевера, посмотрела мне в глаза и тихо сказала:

"Он на любой всё может..."

Милое кино, всё мило, страшно мило, но не для газеты.

Переслушав плёнку тридцать три раза, я отчаялась и добросовестно расшифровала её буквально, без уловок драматургии.

Потом написала десяток текстов, намонтировав их из осколков, а также из незаданных вопросов и непрозвучавших ответов. То есть совершила два непрофессиональных шага. Так работают над интервью только желторотые, трусящие и себя, и начальника. Профессионалы экстра-класса, к коим я доселе относила себя без сомнений, пишут... хм... драматургическое полотно, извлекая, так сказать, жемчуг из случайной словесной массы. Чёткий портрет - из праха и тлена обстоятельств. Вот!

Совсем плохая: за учебники хватаюсь. И это делает автор учебника...

Профессионал передаёт живую интонацию интервьируемого; профессионал не цепляется за глупую правду формального документа. И профессионал никогда не получает по шапке за таковое творчество, потому что по выходе лестного текста былой собеседник никогда не возражает, что, дескать, я не то и не так говорил.

У меня не получалось ничего. Рекламный портрет, ясное дело, не складывался. А тот, что сложился в моей душе, нельзя было публиковать: я увидела не преуспевающего каскадёра, а беззащитного мальчишку, заигравшегося в солдатики.

Он до крови рвётся из пут прилипшего амплуа. Он уже перестал играть. Он не знает, как объяснить миру, что он уже не играет, да и что он вообще никогда не играл. Он - это уже всерьёз, ему скоро сорок пять лет, он должен что-то очень важное сообщить миру, то, что он узнал, лёжа в настоящем окопе в настоящем фильме про настоящую войну. Все былые зрители того фильма думали, что кадр, в котором танк вертится на песке, втирая бойца в Родину, - склеен. Ни один каскадёр на свете не полез бы под настоящий танк, чтобы, пересидев под гусеницами собственную смерть, вынырнуть и бросить гранату вслед условному противнику. Александр сидел в песке под танком вживую. Сам. Кадр вышел такой силы, что даже из съёмочной группы ему говорили, что нельзя так играть. Нельзя так жить. А что можно? Этого, конечно, никто не объяснил. Так, тихо крестились по углам. Игра становилась жизнью.

Ничего из этого не могло быть в интервью для газеты. Даже в качественных журналах, много писавших об Александре в том году, разрабатывались только остропопулярные, жёлтые подходы: сколько жён, сколько детей, кому от этого холодно или жарко и так далее. Сам он ёжился от сплетен и всё понимал. Возможно, и мой визит в конный театр вызвал у него аллергию. Возможно, он слишком хорошо знал, что такое жанр. Поболтать-то он со мной поболтал. Ссылка на Дашу и на её интересы по "Мужику" покамест работала бесперебойно: он дал слово. Он хотел правды, даже от прессы. Но контракт упорно шил ему новое липкое амплуа, которое содрать удастся - только с кожей...

Словом, всё это его мужикование была большая и неуместная ложь, изменить которой, даже просто нос ей показать, - было невозможно: контракт с фирмой и слово, данное женщине. Два параграфа, обязывающие его абсолютно. Особенно слово.

Оба параграфа очевидно зашатались, как плохие протезы, но пока незримо. Нужно было сказать ему об этом тогда же! но я не нашла слов и повела себя как адепт корпоративной культуры, то есть пошло.

На плёнке был ещё один, уже совсем личный, пассаж о женщинах, но такой целомудренный, что даже для уездной стенгазеты не годился.

Итак. Живой символ мужика, по креативной мысли агентства, должен быть мужественным на любой вкус и бесспорным, как экспонат из Оружейной палаты. Национальным, как достояние республики, но без шовинизма. В меру интернациональным, интертекстуальным, подходящим. Живой Александр, возможно, таким и был, но на газетной бумаге царят законы журналистики, а один из главных, если помните, касается поезда и собаки... Не помните? Напоминаю. Поезд, прибывающий по расписанию, это не новость. Собака укусила человека - это не новость, а вот если человек укусил собаку, это новость. Это формула сенсации от американца Херста. ХХ век. Прописи. Все знают, даже кто на журфаке не учился.

Истерзалась я с этим текстом донельзя и заплакала. Бесполезно. Его нельзя курить! "Не будет этого бренда!", - упорно кричало интервью. Никогда.

НОВЫЙ СТИЛЬ: ВСЁ РАДИ МОЛОДОСТИ

Бродя по улицам, я страстно считывала со стен судьбины знаки, указания, приветы: может, хоть стационарные средства массовой информации что-то подскажут! Заборы, помойки, стены, лифты...

В баре. Сидят две козы. Ногти - от Тулы до Иркутска, со сваровскими инкрустациями. Каждый пальчик - состояние. Ресницы кутюрные, на роговицах голубые линзы. Что в лифчиках лежит - тоже всё из денег. В трусах, под глазами, на коже, - везде. Я искала-искала что-нибудь личное - не нашла. Слушаю их диалог.

- Мы запускаем в моду новый стиль, - говорит одна заговорщически.

- Какой? - равнодушно спрашивает вторая, давая понять, что всё схвачено.

- Суши - уши.

- Чево? - теряет лоск вторая. - Суши уже вся Москва кушает. Это мы сделали.

- Ага! Задело! Смотри. Сейчас все сидят в инете. Грамотность на нуле. В школе двойки, в институт не берут. Никто не понимает, зачем "ща-ча" писать с буквой "а". В Сети давно отменена грамматика, абзацы, связность и прочее. Наш директор, доктор филологических наук, сказал... извини, я тут записала, это нельзя выговорить... вот: что в постсекулярном обществе, и пока слово временно десакрализовано...

- Чево? - опять возмутилась вторая.

- Ладно, - сжалилась первая. - Щас что главное? Молодость. Успех. Если молодость есть, а успеха нет и не предвидится, у человека развиваются комплексы. С некоторыми комплексами может бороться доктор-психоаналитик и прочая братва. Но это стоит бабок. А с неграмотностью бороться невозможно даже с бабками. Как с беременностью. Даже хуже. А времени учить всё сначала ни у кого нет. Значит, нужна новая мода, чтобы не было комплексов и был успех. Сечёшь?

- Ну... и чево?

- На всех бильбордах делаем специальные ошибки. Это первое. Чистый двоЛ, руСКая рулетка... На полгода возмущение, потом привыкают. Потом запускаем сплошной текст про кАрову, которая ИСЧО не доИная и мычит. Вроде как исправишь все ошибки - будет молоко, не исправишь - пей что дадут. Невинный ход вроде борьбы за грамотность и чистоту. Ясно?

- Нет. А чево дальше?

- А дальше - дефиле, кино, вечеринки, новый клуб на Арбате и так далее. И всё для тех, кто никогда уже не отличит кОрову от кАровы, но зато теперь будет и гордиться своими знаниями-уж-какие-есть, и знакомиться с коллегами по бывшему несчастью, ныне - счастью. Как в анекдоте про старого еврея...

- Ну...

- Ну. Пну. Когда трое заболели, а француз взял бабу, русский выпил ящик водки, а еврей...

В этот момент у неё завибрировала сумочка, и девушка извлекла игрушечку в камушках и нашептала ей что-то ласковое. Подруга, которая оживилась было, обмякла. Длительные мыслительные не давались ей. Геном покосился.

Положив трубу в сумочку, первая выпалила:

- А еврей пошёл к другому врачу!

Разрыв между началом анекдота и финалом оказался неподъёмно громадным для второй девушки, и она обиженно сказала:

- И чево?

- Мать, ты наш первый клиент. Новый стиль - просто весь для тебя. Людоедка Эллочка по сравнению с тобой - Аристотель.

- Ты гонишь! - ответила вторая и расслабленно закурила. - Тьфу, что за...

Я с изумлением обнаружила, что немногословная вторая курит из нашей фирменной тёмно-синей пачки. Откуда? Сигареты ещё не продавались.

Зрелище было достойно пера. Сидит это резиновое изделие с метровыми ногтями, окончательный продукт цивилизации, курит своими неправдоподобными пальчиками нашего "Мужика", крепкие мужские сигареты, и говорит "чево". Без комментариев.

Я решила, что мне следует успокоиться и не мучить Дашу морализированием. Она права; общество пало ниже плинтуса. Ничего святого. Всем надо дать по потребностям. Немедленно. Им это семьдесят лет обещали. Мужика из страны давно выкурили, так пусть хоть в мелкой расфасовке... Пусть курят что хотят и под любую философию. Зря я тут ёрзаю со своими антикварными представлениями.

Дослушав, как девушки будут собирать гостей на презентацию нового стиля "суши-уши" в новый ночной клуб "Вёсла-чаво", я встала и вышла, прихватив полученный тут золотой запас оптимизма.

На ближайшем заборе я прочитала "Адинокий москвичь с семёй снимет бес пасредников честоту гораньтирует" и успокоилась окончательно. По крайней мере, один вид бизнеса сможет теперь долго, чисто и конкретно получать реальные бабки. А я в крайнем случае смогу наняться к его апологетам на роль фрилансера-консультанта. У меня сохранилась тетрадка с шедеврами моих студентов. Там - золотая жила. Стилисты суши-уши сомлеют, обзавидуются, купят мои залежи за любые бабки, поскольку родить эдакое можно только искренне, от всей души. Например.

С громадным отрывом от ближайших соперников лидирует неологизм потомуч-то. Я присутствовала при его рождении.

Когда я пришла на свой самый первый курс, я провела с детьми журфака диктант. Просто чтобы познакомиться. Познакомилась.

Великий чародей по имени Потомуч выпал из нежных дланей девушки с пепельными ресницами, волосами цвета льна и тонкой талией современной куклы. Я так и поняла ситуацию: если бы Барби писала диктант по русскому языку, в её тексте и произошло бы нечто подобное. И её родной американский, случись ей учиться грамоте, тоже обрёл бы десятки алмазных неологизмов, о которых все говорили бы: великолепно! можно! и так можно! настоящий постмодернизм!

О великий Потомуч! Ты с нами. Мы молоды и сильны. Нам сопутствует успех! Бодрость вливается в наши молодые здоровые сердца! Сила и мощь - это мы!

Мы сделаем из него человека!.. Это я уже вполне серьёзно.

Я пошла в бюрократическую организацию и запатентовала Потомуча. Отныне он принадлежит мне и только мне. Мы спим в одной люле, мы ходим в рестораны, мы вместе чаёвничаем и зарабатываем деньги одним тем обстоятельством, что мы вместе. Познакомьтесь.

Потомуч - это милейшее пушистое существо с маленькими остренькими ушками, с округлыми формами тела, особенно в расширенной середине, где у других обычно небольшое пузцо и у некоторых - талия. "У Потомуча нету талии, у Потомуча нету талии..."

Навершия ушек украшены кисточками. Мохнатенькими. У Потомуча прекрасные миндалевидные глазищи, опушённые длиннющими ресницами.

У Потомуча очень радостное выражение мордашки: он избавлен ото всех правил, почему-то принятых у людей. Потомуч альтернативен Почемуту.

Он символизирует высшую степень оторванности от действительности; он живая виртуальность наших дней. Ему реально всё по барабанчику. Он постмодернист номер один. Он символ безграничной отвязанности; он в таком кайфе, что все наркоманы мира дохнут от зависти, но потомучево зелье не купишь даже в Колумбии.

Барабанчик он таскает с собой. Через округлое плечико перебросит плетёный ремешок и таскает. Чуть приблизится к нему правильная жизнь, Потомуч хватает палочки, стучит изо всех силёнок по барабанчику и все понимают. Всё понимают. Особенно то, что если не принять меры, Потомуч придёт и к вам, сядет на кровать и постучит в барабанчиково темя. И у вас очень громко загудит пустота в голове.

Копирайт.

ДАШЕННОЕ ПИСАНИЕ

Слезоточивая работёнка - журналистика. Особенно если кто-нибудь стоит над тобой, помахивая дубинкой абсолютного знания: нужен вот такой мужик, а ему - вот такая реклама; и вообще такова жизнь.

Принеся первый проект интервью в офис, я села за свой стол и принялась мокро дрожать. Вот-вот придёт выспавшаяся, озарённая новыми идеями Даша (ей одной разрешено приходить когда вздумается) и строго спросит меня, сверкая чёрными глазищами. Она ждёт от моего текста чуда и сияния. А я обязана отрабатывать доверие и зарплату, которую мне уже выплатили авансом. Тут была очень добродушная бухгалтерия: "Тебе сколько денег надо? Понятно. Сейчас дадим".

На этой стадии, наверно, ещё можно было встать и уйти, вернув аванс. Ну и что? Немного нищеты, новая порция отчаяния, - но жизнь сказала бы своё слово... ещё раз. Сапфировый француз, надеюсь, не единственный человек на Земле, у которого есть сердце.

Я вспомнила обещание моих инопланетных друзей впредь "не допустить бреда свободы" и исправить ошибку первого проекта Всевышнего в части предоставления людям свободы воли. Да-с, такое исправление напрашивается. Не надо путать свободу воли с бредом свободы. Но в офисе рекламного агентства А&М эта путаница была дежурное блюдо.

Поджидая Дашу, я перебирала всё хорошее из достижений моей жизни, всё, что могло бы сейчас подтвердить моё право на эту жизнь в бизнесе, оправдать и профессионально, и человечески. Выходило, что всё былое очень слабо подкрепляет мой новый статус PR-менеджера, предназначенного мужику а ля рюс. В агентстве работали дети очень разных народов, прибывшие из таких удалённых дыр от Калькутты до Бирмингема, что русская Даша для них была просто высший свет и богиня креатива. Личная мать "Мужика". А я была большая сушёная букашка, мазохистски притащившая с собой супермикроскоп: дескать, разглядывайте мои лапки, прожилки, крылышки, ничего не поделаешь, попала на булавочку так попала.

Даша пришла и сразу схватилась за текст. Я затаила дыхание, чтобы не выдернуть из сердца чеку.

Она читала моё убогое интервью, как новую редакцию Писания. Она вглядывалась в каждую букву на просвет. Она пробовала на звук-вкус-вид каждый оборот. Мой черновик явно не заслуживал такого глубокого изучения; но я по-новому увидела Дашу.

Отличный редактор. Умеет читать по-мужски, схватывая общее. Чувствует деталь. Имеет врождённый вкус к слову. Эх, всё бы это да в мирные цели...

"Да, - вяло отзываюсь я на её критику, - всё переработаем, перепишем и успеем". До конца света...

Её трепет и лютая страсть, изгибы тела и переливы голоса, когда она говорила и думала о пропаганде "Мужика", - всё это было так сильно и настолько больше разумного, что я, сама истрёпанная, вдруг начала безотчётно переживать за неё.

- Надо показать Александру, - сказала Даша, в корне перемарав мой черновик. - Чтобы он посмотрел сам.

"Показать, чтобы посмотрел..."! Милая девочка, что с тобой?

- Надо сформулировать нашу философию коротко. Нужен классный текст философии, - сказал Даша, свято уверенная, что где-то над облаками воздушно витает эта самая философия, вроде космического мусора, и нам остаётся лишь закинуть гигантский бредень и поймать всё, что требуется для выполнения контракта.

Я пошла формулировать философию "Мужика" в раздумьях над типологическими параметрами классного текста. Это, видимо, что-то столь же всеобъемлющее, как русские выражения типа п....ц и х...о *. Даша почти не материлась, но её приливы и переливы, как девятый вал, накрывали всё и всех окрест, когда она хотела классности. По высшему разряду. Во всём. И тогда всему наступал п....ц. Потому что:

ей лично требовался этот "Мужик",

как Моцарту - Сальери.

Бетховену - глухота.

Макиавелли - герцог Борджа.

Монтекки - Капулетти. Как Шекспиру - "Глобус".

Как значению - смысл.

-----------------------------------

* Справка для иностранцев: эти слова полноценно передают все человеческие эмоции, примерно до пятисот оттенков каждое.

-----------------------------------

Джованни вытер лицо.

Камин остыл, кровь на руке подсохла. Рукопись цела-невредима. Мария умерла. Амур улетел, скорчив рожицу.

Пора собираться. Какое одиночество...

ВИШНЁВЫЙ ЛУЧ. ВТОРОЙ ВЫХОД

Чу! Прочь, уйди, беспомощная любовь к себе, ко мнению и молве! Уйди. Унеси с собой иллюзию, которую сейчас продают на всех базарах: именно ту, что можно верить в себя.

Нельзя верить в себя. Сие опасно, бездарно, тупиково и не по-людски. Во всяком случае - смешно. Верить надо в Бога. В себе надо - разбираться.

Как ты режешь меня, о вишнёвый луч!.. Ты всю дорогу светишь в меня болью.

Ты, сияющий меч, и ты, столб вишнёвого света, стоишь в мире трёх мер - как дорога в космос, небесная шахта, на боевом дежурстве солнца. Обещаешь четвёртую меру. Навек - твоя. "Против солнца - фиолетовый..."

Я не уйду иначе: только по столбу. Ты и меч, ты и столб, ты обещание, ты беда. Я хочу написать картину, как на зелёном лугу стоят стога, вечереет окрестный лес и вишнёвый луч погладил всех и погас. Всё очень просто: вечер и луч. Садись и пиши. Бумагу? Перо? В чём проблема?

Я говорю себе: "Этот мир и лучших заставляет смотреть на себя глазами этого мира, - так учись у него, дура, у мира, учись каждую секунду, учись любить так, как любит себя он, этот мир, заставляющий читать свои правила и бежать за следующей страницей: дай, ну дай же мне инструкцию, как жить, о мир, по твоим правилам!"

Творческое волнение! Ха! Как же! Нет, мы любим себя в искусстве...

Разволновавшись, я пошарила под подушкой и вытащила что-то пушистое. Оно хихикало.

- Ты кто?

- Я Потомуч.

- Ты что?

- Я пришёл.

- Это неуместная цитата из анекдота про п....ц. То есть конец всему.

- Аз есмь супернеуместная цитата, - напищал мне в ухо Потомуч.

- Ты надолго?

- А как ты думаешь?

- Ты ответил вопросом на вопрос. Некрасиво.

- Я есть супернекрасивость. Хочешь мороженого?

- Спасибо. Не люблю мороженое.

- Отлично. На, ешь. - Он прямо из воздуха извлёк мороженый торт. Обычный, с кремом торт, но промёрзлый насквозь.

- А!.. Понятно. И все остальные твои предложения тоже надо понимать в таком паралингвистическом ключе?

- Ну, как хочешь, - надулся Потомуч и выбросил торт в окно. Раздался громовой шмяк.

Когда помалкивал, он был милейшее создание. Шёрстка была шёлковая, круглое брюшко беленькое до ослепительности, будто из химчистки. Малиновые кисточки на вытянутых до полузайчатости ушках трепетали, словно их овевал тонкий ветерок, направленный специально на Потомуча из незримого источника. Носик был синеват, кругловат и крупноват: сантиметров десять. Баклажанчик.

- Ты очень мил, - не удержалась я.

- Ты полагаешь, я игрушка? Нет. Я не игрушка. - И Потомуч промчался по моей комнате сначала вприсядку, потом лезгинкой, а в завершение построился в линию и сбацал сиртаки. Во всех остронациональных парадигмах он презентовался абсолютно гармонично, будто родился для философских танцев и ночного увеселения мастеров словесности.

- Я, часом, не брежу? - уточнила я у Потомуча.

- Только в самую меру, - успокоил он меня. - Только вместе со всей страной. Ты олицетворяешь поколение...

- А ты - болтун, - успокоила его я и запрятала под подушку.

С тех пор ошибка спит у меня под подушкой. Собственно, у всех нас есть свой Потомуч, но не все его любят. Как-нибудь подумайте над этим обстоятельством.

- Знаешь, почему нельзя пить из копытца? - донеслось из-под подушки.

- Знаю. Козлёночком будешь. - Я подумала, что с Потомучем надо разговаривать много и обо всём: пусть выбалтывает мне тайны своего, ошибочного мира.

- Ты Дерриду читала? - вопросил Потомуч. - Основное понятие его философии - след. А вообще нога - символ души. Это ещё древние индусы знали. Если соединить индусов с Дерридой и братцем Иванушкой, то получится, что сестрица Алёнушка была умнейшая женщина. Если братец возьмёт след и выпьет от козлиной души, он мигом превратится в то, что выбрал, когда его, видите ли, одолела духовная жажда. То есть наша русская Алёнушка лучше всех этих восточных и западных мудрецов знала и эзотерику, и экзотерику, а физику, и вообще. Представляешь?

- Ага. Ты почему такой умный?

- Потомуч. И слушайся меня внимательно! Русские - главные в этом веке. Ещё Алёнушка знала, что мысль абсолютно материальна...

- О Боже... Спасибо. Завтра на работе я скажу братьям-рекламистам, чтобы перестали тратить деньги на баннеры-тизеры-бильборды, а стали б исключительно мыслителями.

- Скажи! - пискнул он. - Побоишься! Скажут, ты - идиотка. Ты же первая подумаешь идиотку, если вдруг придёшь на работу и скажешь всем этим детям разных народов, что заказ опасный и надо завязывать! Ты утренними мозгами посмотришь по сторонам - все денег хотят - и забоишься!!! А человек пострадает... Я, будучи ошибкой, разбираюсь в чужих ошибках отменно.

- Какой человек? - засыпая, уточнила я. - Кто пострадает?..

- Тот, который не хочет совершить ошибку. Ты же разговаривала с ним!

Но я заснула, не дослушав Потомуча.

ПОЧЕМУ ВОЮТ БАБЫ

Ночью мне снилась огромная серая ведьма, старая, патлатая, одноглазая, кривая, - всё по тексту. Я не боялась её, а все вокруг дрожали, боялись и даже плакали.

- Кто ты? - спрашивала я у ведьмы. - Почему все боятся тебя?

- Ошибка я, ошибка, - с досадой говорила ведьма и отшвыривала меня прочь с дороги. - Уйди, ты мешаешь моему развитию!

И тут я проснулась, как просыпалась теперь каждое утро: в ужасе.

Паника. Часы на руке. Я сплю в часах. Снимаю перед ванной и потом опять надеваю. Трясущиеся руки: мокро даже в локтевых сгибах и под коленками. Страх.

Жаль, я ещё не разбиралась тогда в психотерроризме: он, как удав, хочет вызвать ужас, посеять панику и довести жертву до апатии. Азбучная истина. Я бы сказала Даше, как именно называются её действия по мне и "Мужику". Кстати, интересно: сказала бы?

Ничего я не сказала Даше ни про её психические пытки, ни про свою тягостную уверенность: быть беде. Смалодушничала я, выставив себе весомые причины: бренд уже раскручивается, деньги табачной фабрики вложены, рекламное агентство пашет самозабвенно, лицо бренда получило авансище, я получаю интересную зарплату, и не только за "Мужика": ещё гольф навязался. Идти мне некуда. Здоровья нет, удивлена, пришиблена, образование высшее, Пётр - сами знаете. Словом, ничего нет.

И главное: Даша так витала в стратосфере, что достать её оттуда было уже невозможно. Её любовь удушающе накрывала всех, кто хоть на миг погружался в атмосферу "Мужика", словно периной. Все знали, что Даша ценит своего престижного мужа, вообще всё редкое и стильное, а то подумали бы, что она беспамятно влюбилась в Александра и хочет с ним на необитаемый остров. (На обитаемой части суши у него была жена, дочь, работа и друзья).

Ах, как часто люди молчат, когда уже точно пора говорить! И наоборот.

Даша любила свою мечту до форменного безумия. Даша ни на миг не выпускала из тигриных когтей своих - образ. Тот вожделенный образ мужика, по коему бабы наши исключительно воют.

А как не завыть? Дамы томятся, девицы рыщут, а бабы уже всё знают - и потому только воют. Настоящий мужик - это тот, по кому бабы воют. Бабы-то знают.

Даша бабой не была, она из очень городских. В ней даже русского мало, как во всякой рафинированной интеллигентке, полагающей, что открыто любить Россию можно только за великую русскую культуру; а за историю нельзя. Ей папа сказал, что в истории России представительствуют общая вина и рабство. А папе внушили другие интеллигенты, особенно шестидесятники вкупе с Окуджавой. Чисто случайно. Получилось - чисто конкретно*...

Поясню, для иностранцев, так, как объяснила мне Даша:

- Понимаешь, это нация рабов. И лучшее, что тут есть - это мужик. В этой стране...

- Понимаешь, Даша, - говорю я ей, - Окуджава погорячился и сказал по телевизору в начале девяностых годов...

- Нет, это все знают! - она пронзила меня взглядом и опустила нижнюю губу, обнажив зубы до корней. - Россия!.. Тысячелетняя раба!

- Повторяю: Окуджава, - разозлилась я однажды, когда в сотый раз Даша поведала мне легенду про многовековое рабство русских, - был очень популярный поющий литератор, культуролог-дилетант, которому однажды удалось вовремя сказать чудовищную глупость и вельми прославиться ею, а именно: Моисей сорок лет водил евреев по пустыне, чтобы успели вымереть все, кто помнили египетское рабство. Так и сказал. Представляешь? Известный бард и ветеран войны выдумал это в телеэфире в те странные времена, когда надо было поддержать либерализацию цен по Гайдару-младшему, Егору Тимуровичу, а вся тогдашняя интеллигенция молилась на этого упитанного экономиста, поскольку он обещал зажечь очистительный огонь инфляции с целью выжечь всё негодное; и останется только годное и совком не пропитанное. И зажёг. Со товарищи. И все поверили Гайдару с Окуджавой, что инфляция - лучшее средство против генетического рабства. Я всё это сама слышала, своими ушами.

__________________________________________________________

* Чисто конкретно - выражение из бандитского лексикона новорусского периода (пояснение для иностранцев). Ах, да... Новорусский период - это ... Словом, либерализация.

- Ты шовинистка! - рыкнула на меня Даша. - Ты не сможешь работать на этом проекте!

Меня трудно разозлить аргументами, но можно - глупостью и штампами. Я завелась:

- Интеллигенцию России за словоблудие давно высечь пора, но некому. Вымерли настоящие русские интеллигенты, как мифические окуджавские рабы.* Только и остались что российские. В наилучшем случае...

- Ты не любишь интеллигенцию?.. - несусветно изумилась Даша, и я поняла, что попала в точку. Теперь она будет изумляться ежедневно. Ведь я не вытираю усы рукавом, значит, я должна любить интеллигенцию. А тут, вишь, исключение.

--------------------------------------------------------

* На самом деле в Книге так:

Когда же фараон отпустил

народ, Бог не повёл его по дороге

земли Филистимской, потому что

она близка; ибо сказал Бог: что-

бы не раскаялся народ, увидев

войну, и не возвратился в Еги-

пет. Исх. 13, 17

-------------------------------------------------------------------------------------------

- Ненавижу, - спокойно заявила я ей. - Вместе с деньгами интелисториософы сожгли полстраны - во имя, представь себе, Личности. А также прав человека. Чтобы приоритеты были как в европах.

- Кому рассказать - не поверят. - Даша задымилась. - Ведь очень странно пилить сук, на которых сидишь. Тебе уже не нужна зарплата?

- Ну ладно, не сердись... - Я решила, что до черты мы добрались, и дальше идти опасно. - Предположим, я неверно поняла. Но остальные-то...

- Да мне папа говорил! - опять понеслась моя горячая собеседница.

- Конечно, говорил. Окуджавскому, от 1992 года, толкованию Библии так быстро поверили, что через неделю после его теологического открытия во всех газетах уже писали: "Как известно, Моисей водил, чтобы..." И так далее, по всем каналам и не ссылаясь на источник, поскольку все решили, что Окуджава сказал общеизвестную вещь, но подзабытую ввиду семидесятилетнего атеизма. Впрочем, в те годы многие знаменитые люди солгали, но им поверили горячо и нежно. Реклама. Ты же любишь рекламу?

- Такие, как ты, задушат свободу! - уверила меня Даша. - И что же надо было, по-твоему, сказать про Моисея?

- А ты почитай. Умеешь? Так вот, напоминаю: Моисей ничего не делал без указания свыше. Читайте, мадам, "Исход". В Книге всё написано.

Воспоследовал шикарный ответ:

- Ну и что? Возможно толкование. Вон про мужика в Интернете - одни лишь анекдоты. "Поймал мужик воблу и посмотрел ей в глаза..." и далее в том же духе. А ты как пиар-менеджер найди слова...

Словом, Даша была дочь своего культурного слоя, не баба по определению, герой капиталистического труда, к золотому тельцу неравнодушная, но без плебейской истерики: деньги для неё, к чести сказать, были всего лишь необходимая роскошь, а не средство передвижения.

Но выть ей всё-таки хотелось многострастно.

Что-то человеческое в ней всё-таки было: тоненький налёт нормальной здоровой русскости, воли, шири, размаха... Может, какая-нибудь прабабушка отозвалась? В конце концов, ведь что-то внутри Даши выдумало это дикое название - "Мужик"!

Иногда вытьё накатывает даже на крольчиху, и тогда зверёк преображается и, меняя шкурку, меняет тип, класс, отряд, семейство, род, вид, имя, отчество, марку сигарет...

Это страсть. Для причастных Дашиному кругу это слово достойное и одобрительное, поскольку в их синих жилках, претендующих на перенос голубой крови, течёт по кругу вяло разбавленный ацидофилин. Без ума от культуры фрака, такие всегда вспоминают страсть Паганини к скрипке. Она воплотилась, говорят эти культурные, до последнего струнного волоска, так воплотилась, что скрипача хоронили раза четыре: ни один город не хотел покоить с миром самого дьявола... Предвидя именно сей конфуз, Паганини сказал: способным завидуют, талантам мешают, гениям мстят. Понятно же. Как здорово он сказал! Какая мощная правда и глубина! И как это современно! Но в веках остались его ноты и легенды.

Про страсть интеллигентные дамы говорят с а) выпученными или б) полуприкрытыми глазами. Первый вариант - если страсть чужая, второй - если своя. Вожделение страсти кажется им приличным, поскольку лично. А при совке личная страсть навевала им сладкие сны со страниц "Иностранной литературы", очень тогда дефицитного толстого журнала. О, как они читали "Вечер в Византии"...! Как смело! А "Чёрный принц"! "Чтобы существовать как личность, надо уметь провести границы и сказать чему-то нет". Прочитаешь это строки - тут же хочется провести границы. И говоришь - "нет"... А потом спохватываешься и кричишь: да! Да! Да! Но первое слово дороже второго.

Даша, пойми, что интеллигенты рациональны, интеллигентки фригидны, поэтому от ругального слова "страсть" они стонут и ахают, выказывая ужасное, неподъёмное уважение сверхсильному чувству. Им очень интересны сверхсильные чувства, поскольку они сами вообще ничего не могут. Они даже не помнят, что страсти - синоним страдания. Они полагают, что именно в страсти проявляется некое высшее, но земное, любовное, но красивое, основополагающее, безупречное, честное начало. Они готовы ко встрече со страстью и со страстными. Правда, скажи им слово "страстотерпец", зажмут конфузливо носики, потому как в этом есть некая колокольная нота, смирение, почти пост, а это устарело для них, это несовременно. Для них православие - позолоченный реликт; и, знаете ли, лучше говорить просто христианство.

Европейнее.

А русскость для них, в лучшем случае, - дорогой антиквариат а ля шкафы красного дерева, прабабушкины абажуры с кистями, темноликие иконы, в которых главное - возраст и цены. "Моя двоюродная тётушка понимала, что такое настоящие вещи!.."

Всё едино для них в ценовом сегменте: древности. Аукцион. Ау... Тихое взаимопонимание причастных. Вращение избранного круга.

А ночью, на подушке, - слёзы из боязливых глаз. И бесполый пот из-под вылизанных до костного мозга подмышек.

Вы спрашиваете: почему?

Потерпите, далее будет очень длинная и путаная фраза. Вот:

мировоззрение солистки балета Венской оперы, или мировоззрение аристократически богатой дамы, летящей в аквамариновом платье хрусткого шёлка по-над паркетом императорского дворца в улыбках проверенного счастья и вся в позолоте, чем ублажающей великосветскую знать на блестящем концерте из музыки Штрауса Иоганна 1 января каждого года и демонстрирующей респектабельную приверженность традиционным ценностям (это я специально загнула; так надо), - даже это всё ближе к мужику, чем мировоззрение сорокалетней российской интеллигентки начала двадцать первого века; мировоззрение чуть выше корыта. Хоть кому-нибудь из народа родного показалась бы идея сигарет "Мужик" нормальной!.. Нет, все плевались или пожимали плечами. Но Даша ссылалась на безупречные фокус-группы, мнение суперспецов, на интуицию и на что-то ещё, трудноопределимое, но ощутимое какими-то локаторами нутра.

У меня на них выросла каменная стена смеха.

Она усердно ворковала с Александром о великой будущности бренда. Я слушала каждый день и думала примерно так:

"Да спутники Сатурна и даже Плутона ближе к нам, нежели твои представления о мире - к сущности русской жизни. Твои духовные родственники, неуклюженько европеизированные, возбуждённые Алексанром I, но по невежеству полагающие, что Петром Великим, - они есть самые бесполые амёбы, какие могут завестись в народе, как иные простейшие - на воротничке солдата. Или в чулане, как тараканы-мутанты. Чёрные тараканы ленивы, знаете ли, неповоротливы, плодятся без энтузиазма. Но если б они умели сочинять, о, какие поэмы получило бы человечество!

Как тонки, великолепны, бодлераполлинерны были б их изысканные оправдания на тему: зачем я снимала трусы".

Я ходила после работы по улицам и рассматривала граждан. И всё получалось - в новом свете. Я пыталась понять их, честно. Почему такая любовь к чужому?

И всё возвращалось к упоению рацио. Побеждала конструкция. Поэзия замирала на пороге штампа.

Я обнаруживала, что окаменелые, эти лигентки - сократим это дело - восхищённо не понимают: как это художник пишет гениальное полотно "Явление Христа народу" двадцать лет и умирает, оставив его незаконченным! Где же была его страсть? Как он тянул её двадцать лет?

Когда российские лигенты, в любом значении слова, говорят о страсти, тоже в любом значении слова, я с тех пор упорно вижу чемпионат мира по художественной гимнастике среди лиц с ограниченными физическими возможностями.

Страсти людские и так губительны, но в среде типа цыганской это хоть понять можно, это у них такой хороший тон: страсть. За измену изгоняют из табора. На дорогу могут и ножом благословить. И умирают, и рожают легко, на минуту отойдя в кусты.

Но в прослойке, где всё гигиенично, страсти нечего делать.

Иногда в Даше всё же просыпалось что-то человеческое. Когда она в курилке рассказывала корпоративным детям-рекламистам про любовь, подсмотренную на испанском пляже, где она отдыхала с законным мужем, - это было мило, но смешно, поскольку от неё даже не пахло женщиной, и она рассказывала чужую сказку, в которой были открытые, прямые, как голосование, понятные и красивые чувства. Восхищалась Даша правильно. И слушать её было забавно.

И тогда хотелось на весь мир возопить: "Откуда взялась ты, неистовая Дарья, дочь поэта, жена артиста, бывшая жена режиссёра, светская девка с понтами, но со словами. С умными словами, ты, глубоко берущая от слова, по словам твоей тётушки... Откуда занесло тебя в наш общинный русский мир с опричудившим строем, заёмно провозгласившим примат индивида, собственность и рекламу крепкого табака? Может, ты была хороший безопасный человек, пока не взвыла над мужиком? Жила бы себе в своей светской пустоте и копила привычно-интеллигентский жир самодовольства! Ходила бы к мужу на премьеры, сверкала бы из партера грозными очами... Водила бы друзей на папины премьеры, тонко комментировала бы рифмы... Упивалась бы отражённым в искусстве бытием, как все в твоём кругу, и полагала бы, что живёшь уверенно живую жизнь. Мотыльковое существование так приятно! Ну, что ты дёрнулась, дурёха?"

Но так нельзя было говорить с ней. При малейшем подозрении на любую степень её неосведомлённости, в чём угодно, Даша вскипала, в ней просыпался настоящий мужик-поджигатель, и она могла убить одним взглядом. Уличать Дашу в невежестве было физически опасно.

Мне всё не давалась тайна: ну почему она так сильно колотится из-за этого скромного, уютного человека, Александра, настоящего, неантикварного, из которого не прёт никакая светскость, и который всех имел в виду, и у которого репутация хорошего человека даже среди киношников!

Мотылёчек, Дашенька, тебе поспать бы, а ты мужика хочешь! О Боже. Ты почему-то сошла с ума. Я не понимаю тебя. Ведь это не твоё. Может, у тебя хвороба какая, похожая на близкое к человеческому желание? Или трезвое победоносное намерение? Ты подумай, крепко подумай. Ведь уж если раскинет тебя мужик, то в сумочку - ты лично - залезть не успеешь, а потом будешь с вытаращенными глазами искать по аптекам надёжные тесты. Ты же картина; ты вся написана маслом - в брошюре "Планирование семьи". Сливочным.

Многоталантливый человек, одного Даша решительно не могла совершить сама, - сочинить на русском языке текст. Ну, кроме рекламного типа ведь ты этого достойна. Она раньше работала на хорошую косметическую фирму. Копирайтером.

Не лозунг, а просто длинный, связный, человеческий текст - этого Даша совсем не могла. (Да, понимаю. Слоганы - тоже искусство. Я в курсе.)

Она режиссировала всё вокруг, всех строила, махала руками, хлопала глазами, опускала нижнюю губу на грудь, но написать, руками, своими, она не могла ни звука, ни словечечка. Почему? А текст обнажает и выдаёт автора с головой. Видно всё до самой последней страсти. Слишком видно. Уже не хлопнешь ресницами, не спрячешься. Будешь ходить вечно голый, и будут тебе даны уже настоящие страсти. Не киношные, не журнальные, не безопасные. Никакой пиар-менеджер не спасёт.

Дочь поэта, она это знала. Впрочем, на детях природа чаще всего отдыхает, и все это знают, и Даша тоже, а вспоминать многочисленных маленьких Бахов уже лень и трюизм. И вообще - все всё давно знают. И зачем пишут?..

Бойся текста как своего правообладателя, - похоже, Даша однажды сказала это себе и струхнула. Ошибаются все, лишь тебе не дано ошибиться... Она отказала себе в праве на ошибку, родив "Мужика".

Даша смертельно боялась не-шедевра. Ну как же: все только и ждут, что именно она создаст что-нибудь гениальное. И потому у неё нет права даже на опечатку. Или шедевр, или подождите ещё.

Одновременно Даша не могла допустить, что шедевр создаст кто-нибудь другой. Ну, папе можно, он давно пишет. Но среди своих, интеллигентов, среди сверстников, да ещё и однополых, - никого нет. И даже не думайте.

Я была страшно удобна для таких истязаний: дверью не хлопну, деваться мне некуда, а конечный продукт провалю непременно, поскольку ей так надо. Я тут и мячик, и лунка. И зонтик, и рыбка.

Остроумный филолог-эмигрант Б. Парамонов, понажив-понастроив острот за океаном, компетентно сказал про демократию: это, говорит, такое телешоу, на котором школьницы средних классов рассуждают о вагинальном и клиторальном оргазме. Смешно, правда? Конец стиля, как и сказал упомянутый автор. Постмодернизм.

Спрямить бы Александра под это неудобьсказуемое постопределение! А, Даш? Вот была бы кампания. Супер. А что? "Требуется настоящий мужик". Нормально. Поспасал кого-нибудь с утра, поиграл мускулами, покорил пару-тройку Эверестов - поймай большую рыбу, потом сделай дочку, полюби жёнку, сними фильму, а потом всё это - выкури! Это просто мужская работа. Слова из фирменной песни "Мужика".

Но постмодернизм, увы и ах, не даёт вселенской голограммы. Интенции хоть куда. Но потенции, увы и ах, чисто интеллигентские. Сижу, понимаете ли, в дерьме, но требую свободы и свежую сорочку: вот формула постмодернизма.

А теперь скажите мне: что вы обычно делаете, когда вам звонят друзья и предупреждают о заложенной к вам на балкон бомбе?

МОЖЕТЕ НЕ ПИСАТЬ - НЕ ПИШИТЕ

Любовь с последнего взгляда... (Так и просится в заголовок.) Это самая свободная любовь.

Нет, надо срочно писать роман о высшей свободе, которая есть отказ от свободы. Этакий гениальный, супермужской роман о дружинниках светлого князя. А то все романы постмодернизма - как близнецы-булыжники в демократической мостовой, и все поют свободу мысли.

А свобода мысли - химическое оружие: рождает бред свободы, разжижает мозг. Особенно мужской, который с кристаллами. С интеллектом. У моих современников - жидкокристаллический мозг. А на дисплей выведена компьютерная игра, снимающая дистрессы идентичности.

Мужские цивилизации разрушаются с особым грохотом, искрами, обрушениями кровель и подъёмом грабель. Вспомните путь Франции: от "Обществ мысли" до гильотины. Бедные. Сколько труда головам. Думаю, надо помочь мужикам и научить их безмыслию. А то ещё что-нибудь выдумают.

Вот, например, мудрые вечные китайцы: даже у них бывают ужасные срывы! Например. Возжелав притормозить рост населения, они во второй половине ХХ века провозгласили: "одна семья - один ребёнок". Традиция - их бог, и посему каждая семья восхотела мальчика. Женщины, угождая мужьям и традиции, радостно делали аборты, если ультразвук обнаруживал девчонок. Ждали прихода мальчика. Ну и вот результат. Через несколько лет в их стране будет сорок миллионов безнадёжных холостяков. Им не на ком жениться. Расцветёт дорогая проституция, браки по расчёту, кражи невест, словом, женщины закономерно обретут безоговорочную власть. Ту самую, которую их мамаши покорно вручили их отцам: хочешь сына - вот тебе сын. Ту самую власть, для которой бабы там не предназначены.

Получается, если не учитывать вышеназванные издержки рвения, то главное китайское чудо - женщины. Они все до единой согласны, что Мужик - повелитель. Всё для него. То есть полстраны всегда ладит с другой половиной в главном: кто в доме хозяин. Нам бы так. Впрочем, для китайцев сорок миллионов неприкаянных мужчин - не проблема. Ведь в Китае не молятся на права человека. Их неприкаянные - их достояние. Пассионарный запас нации.

Китаянки чудо как покорны. Вспоминаю допотопную древность: куда ходил состоятельный китаец отдохнуть? В публичный дом. Зачем? Проветриться, передохнуть от перманентного, неизбывного, бесперебойного домашнего секса. Поболтать с умной свободной женщиной, чаю попить. А домой - как на работу.

Дома - гарем и расписание, и записи в амбарную книгу, чтобы ни одну жену не забыть, не обидеть и не перепутать её числа. Настоящий древнекитайский мужик должен был иметь гарем, полный довольных по графику жён. Как и положено в гаремных культурах. Современным китайским мужикам будут мучительно-сладко сниться златошелковые проблемы предков, избыточно погружённых в межножные заботы о покорных и ласковых супружницах, вечно готовых ко брачному труду.

И зависть, законно родившись, помутит их рассудок. И они полезут за жёнами в другие страны.

А у северных соседей - куча непристроенных баб. Далее - со всеми остановками. Я уже вижу прекрасный кинофильм середины ХХI века о драматичной любви китайского ромео к русской джульетте, или наоборот, которым для воссоединения полыхающих гениталий придётся совершить маленькую победоносную геополитическую революцию. И перечертить атлас мира.

Ночью пришёл Потомуч, уселся мне на шею, закурил трубку и горестно сообщил:

- Вот ничего, ничегошеньки ещё не произошло, а ты уже и Дашку закопала, и всю их контору по самые не балуй. Ща я те пепел в ухо скину!

- Ты ко мне... с какой периодичностью?

- Пока перестройка не кончится.

- Бред какой-то.

- Не нравится - можешь вообще не спать! - обиделся Потомуч и улетел из моего сна.

Ненадолго.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ СИМВОЛ БЕЗ НАЦИОНАЛЬНОСТИ

Мы с Дашей составили некий глоссарий "Мужика" и перевели его на английский, уверенно балансируя между пошлостью и любовью.

Даша хотела "всё соединить". Весь мир. Одно мешало: наш "мужик" не получил ну никакусенькой национальности. Как в новом паспорте россиянина.

Он, по Дашиному разумению, был россиянин вообще, интернационалист и космополит. Даша, как вы помните, панически боялась какого-то шовинизма, больше чем Апокалипсиса.

Дочка лигентного поэта, напоминаю, и жена лигентного актёра. В их среде всё русское находится, напоминаю, под подозрением в: рабстве, пьянстве, скотстве, неумытости, анархизме, прочая.

Поскольку Даша учебников не читала, ей, на пустую голову, легко запомнилось сие обвинение - в полном соответствии с законами предшествования и очерёдности. Для тех, кто вместе с Дашей не читал учебников по манипулятивным техникам, сообщаю суть: любая информация запоминается в первом толковании. Попытка повлиять на первое толкование воспринимается либо как ложь, либо как принципиально новая информация.

Вот и получился у нас с Дашей преудивительный список предполагаемых достоинств мужика. Мировая логика застрелилась, а потом повесилась.

А именно:

если Россия - то рабы. Если мужик - то русский. Но русский - это раб, а мужик - это хорошо. Следовательно, чтобы мужик остался хорошим, он не должен быть слишком русским. Всё понятно?

Нормальная логика лигентной российской дамы из очень хорошей столичной семьи. Я узнала всё это летом 2001 года от самой Даши.

Но мужик - не мачо, объяснила мне она. У мачо - выпирающая мужественность. Он весь в своих яйцах. Из ушей торчат. А у нашего, кроме основных достоинств, есть и человеческие качества, а также трудноопределимое чувство ответственности. Спорить с ней, как я уже указала, дело безуспешное по определению, поэтому заодно пришлось проглотить и мужика без особых национальных признаков. Достоинства должны быть общечеловеческие, а лицо усталое и благородное, а все бабы от вида оного - счастливые. Напоминаю, что всё это - рекламная кампания сигарет. Не правда ли, уникальная?

Ну что ж, дадим реестр мужицких достоинств. Но без шовинизма, без особых яиц, нечто крепкое и благородное, но глубоко народное и для экспорта пригодное.

И мы пошли в кафе "Гуттаперча". Нам ведь было о чём говорить, постоянно и, естественно, страстно. Даша уже успела почитать мои былые литературные труды и скороспело вывела, что меня правильно взяли в это агентство работать на "Мужике". Даша нашла, что я неплохо разбираюсь в этом деле, то есть в мужиках. Разочаровывать её было поздно. Если она в чём-то уверялась, пиши пропало. По китайскому гороскопу она Тигр.

Тема наших с ней содокладов ныне и присно была установлена как "Настоящий мужик и его видовые особенности." Определям-с - и пропагандировать, и пропагандировать. Глубина и лихость. Высота и нормальность. Ответственность и любовь. Без любви никак, но любовь настоящего мужика должна быть столь особенной! контральто, нет, контртенор; главное, не бас.

Бас - образ, рубленный топором, а в нашем должна быть такая неуловимая смесь, нет, лучше синтез пикантности и подлинности. Ой.

Это она ещё про симбиоз не слыхала, а то мы все тут сразу попухли бы.

Заказали короткий обед. Ждём. Даша болтает по мобильному: иным указует, с иными мурлычет, а с мужем ровна, покровительственна и загадочна. Голос у неё то змеится, то парит, она всегда - дочь актрисы. А также, напоминаю, дочь поэта, но реже. И жена артиста, изредка бывшая жена режиссёра, и вечно креативная мать "Мужика" и прочая, и прочая.

Отдыхая от нашего симпозиума, прислушиваюсь к разговорам за моей спиной. За соседним столиком изрядно принявшие господа делятся озарениями:

- Я понял, почему теперь так мало пьяных на Москве!

- И почти нет беременных! - вторит голос помоложе первого лет на двадцать.

- Слушай: пьяных нет, потому что их больше не может быть. Их обокрали при распаде СССР. Они пропили всё, особенно квартиры, и стали - кто выжил - бомжами, а это другой социальный статус. Где пьяные - и где бомжи: разницу чуешь?

- Не всегда, - озадачен молодой.

- Ладно, потом разберёшься. А теперь вот про твоих беременных. Тут всё взаимосвязано...

- С бомжами?!

- Нет, с пьяными! Вот смотри. Раньше у нас как?

Театральная пауза.

- Как? - пугается молодой.

- Выпил - и в койку, - торжественно открывает мир докладчик. - А теперь пьяных нет. Чуешь?

- Но койка-то осталась, - напоминает молодой.

- По трезвянке-то! - хохочет первый. - Да ты что? Кто у нас сейчас по трезвянке детей будет делать?! Да ни в жисть!

- Я бы сделал, - смело заявляет молодой.

- Ага. А я бы посмотрел. Наливай...

Обернуться бы и посмотреть на молодого, но я держусь и терпеливо смотрю вперёд, на Дашу: она убеждает мужа не бросать его работу над новой ролью, поелику партнёрша не так уж и плоха, и ничего страшного, что прежняя жена. Профессионал должен уметь играть со всеми жёнами. Говоря это, Даша зеленеет.

За другим столиком тоже серьёзный разговор. Вещает очковая дама:

- Кровяной сгусток проблем!.. Секс трещит как субинститут любви, рушится, а из-под его обломков спасают что осталось: больные города, куцые страны, смехотворные роли, подлинные слёзы, последние гены... Укрощение секса невозможно, неукрощение гибельно. Что дальше? Есть идеи. Только идеи, да и те - форменная дрянь.

Ей поддакивают интеллектуальные товарки, а в их голосах сквозит острое желание всё бросить и тут же заняться вот этим самым, ну, который трещит и не поддаётся укрощению.

За третьим столиком собрались тридцатилетние эстеты, пятеро в костюмах и галстуках, им тесно, беседа сумбурна, я улавливаю обрывки пассажей ума:

- Мы остановились на чайной церемонии, гейшах, котах и бубликах... Греческие мистерии включали в себя доктрину соотношения, существующего между музыкой и формой... Передай соль! Нет, я без калорий...

Нам наконец приносят тёмнорыжее плоское мясо в неплотном окружении гарнира: картофельные спички фри, вялозелёный салат, бледнолицые помидоринки, никогда не видавшие натурального красного солнца. И под это блюдо мы будем говорить о высоком? То есть о мужике?

Даша с ненавистью смотрит на блюдо и уже не может говорить. Положив мобильник на стол, она берёт вилку и переворачивает рыжее мясо, будто ищет сокровища. Их там нет.

- Может, пива? - пытаюсь поддержать её в трудную минуту я.

- Только одну кружку, - соглашается она и откладывает ненужную вилку. Это - не еда, говорит её облик. "Да, чересчур стильно..." - мысленно усмехаюсь я, но молчу, чтоб не расковыривать Дашины раны. Даша, как человек недообразованный, очень любит слово стильно. Это я вам уже говорила.

Когда танталовы муки пройдены, мы курим, уставшие от безысходности, молчим, и молчать ничуть не легче, поскольку не решён основной вопрос философии. Я имею в виду философию "Мужика". Крепкие сигареты с фильтром, напоминаю.

Джованни закрыл воспалённые глаза и живо представил, как идёт он на кладбище, раскапывает могилу Марии, уговаривает её тело встать и заговорить, и поговорить, наконец, и пусть Мария расскажет, как она ждёт на небе и кого.

Мария соглашается говорить и признаётся Джованни, что всегда любила только его. Наступает идиллия и благолепие. Занавес.

Джованни открыл глаза, вытер слёзы. Как долго будет болеть разбитое сердце? Как оно вообще может болеть? Как можно?!

И ПОКА ЛЮБОВЬ НЕ РАЗЛУЧИТ НАС

Вчера в подземном переходе на "Фрунзенской" рыжая кошка в ярко-красном ошейнике просила подаяние: она дремала, сунув носик в электронный органчик, а он играл милую, жалостную песенку. Вся установка держалась на раскладной алюминиевой табуреточке с полосатым парусиновым сиденьицем. На полу призывно валялась картонка с приветом от имени судьбы, готовой к адресной благосклонности.

Никто из людей окрест не брал на себя ответственность за это вопиющее, трепетное, высокохудожественное издевательство над всеми основами нищенства. Прохожие - бессердечные московские прохожие, пересыщенные зрелищами! - даже они останавливались и шептали: "Чего только не выдумают!".

Я тоже остановилась. Из табачного киоска невинно доносилась модная песня: "Когда я стану кошкой..." Деньги, музыка, табак и влажная погода, и пронизывающее чувство тотального театра. Это тоже Москва в начале тысячелетия. "Помесь удава и канарейки". Интересно, бабушка выдумала эту помесь или процитировала? Спросить бы, да нету её; не вернулась моя бабушка.

Сейчас что - сейчас уже всё кончилось. Вспоминай себе да вспоминай: как удалось уцелеть да кто кому на горло наступил. А тогда, в пору борьбы за "Мужика", в пылу страстей, коих я и не понимала как следует, тогда было тяжко.

Пример.

Когда мучительное интервью было уже писано-переписано, Александр пришёл в наш офис разбирать урода в очередной раз. Даша запаздывала, и мы с ним пошли в ближайшее кафе поговорить тет-а-тет. Спускаемся на лифте, он отключает свои мобильники. И поясняет:

- А то нам не удастся пообщаться.

Нормально? Да. Сели за столик. Вдруг яростно затрещал мой невыключенный мобильник.

- Я же говорил, - устало улыбается Александр.

- Это же Даша! - поясняю я.

- Я об этом и говорил, - поясняет он.

Не понимая, почему он надеялся скрыться именно от Даши, я ёрзаю, усердно читаю меню - лишь бы как-то переждать неловкость, и тут в кафе влетает наш руководящий вихрь.

С перекошенным лицом Даша подбегает к нам, яростно выкрикивает мне: "Почему не сказала?" - и плюхается на стул. Мне:

- Где текст?

- Вот.

- Диктофон взяла?

- Да.

- Надо поговорить с ним ещё раз. Я ночью подумала: в тексте мало об ответственности.

Я еле сдержала стон, Александр надел самую доброжелательную маску. Даша рычит мне:

- Ну, задавай вопросы!

- Может, вместе? - предлагаю я.

Даша, что-то переключив, надевает человеческое лицо и решительно обращается к Александру. Вопрос хоть куда:

- Что такое ответственность, по-твоему?

Я понимаю, конечно, в университетах мы не обучались, но уж так-то...

Несчастный Александр начинает что-то про данное слово, это уже сто раз было, но Даше хочется куда-то вглубь, ей всё мало, она всё никак не просушит свою заоблачную суспензию. Помните, которая с философией?

Пытка длится часа полтора. Даша всё говорит и говорит с Александром, а я понимаю, что интервью всё дальше от публикации, потому что речь уже идёт о чём-то слишком интимном, а я продолжаю чего-то не понимать категорически. К счастью, диктофон всё пишет подряд, и я хотя бы этим отрабатываю свою зарплату.

Слишком интимные вещи - бывают, право. Например, однажды писатель и врач Михаил Булгаков сам сделал своей жене раннего периода, Татьяне, аборт. И жизнь пошла своим чередом. А что тут такого, да? Сам забрюхатил, сам почистил. Драматург. Для прочих - это немного слишком, для писателя - впору.

Однажды дочь поэта и жена артиста Даша выдумала название сигарет "Мужик" и нашла фирму-производительницу. Табачную. И агентство для рекламирования. И лицо для бренда. И перебитую жизнью журналистку для пиара. И деньги под проект. И что тут растакого разособенного? Сама придумала, сама и пашет. И жизнь, по её мнению, нормально идёт своим чередом. И не только по её мнению.

Можно посмотреть на вещи под иным углом. Ведь можно? Смотрим.

Однажды хороший парень и замечательный артист Александр решил стать режиссёром. У него давно была идея сценария, и требовался лишь сценарист, который убедительно вытянет его задумку. Но ведь и семью кормить надо.

Пока суд да дело, согласился мужчина подработать рекламным лицом бренда "Мужик". Всё путём, ни жертв, ни разрушений, да? Так ведь? О чём тут беспокоиться. Так многие артисты делают. В конце концов, он же не на памперсы подписался.

Однажды брошенная всеми близкими журналистка упала в лужу, откуда её вынул проходивший мимо французский мужчина. Галантный, он дал ей ключи от новой жизни: больше не падайте, мадам. Фирма "Мужик" с вами, мадам. И Бог с вами...

Вообще-то случись всё это в другом царстве-государстве, там бы только плечами пожали: в чём дело? Бизнес есть бизнес. Какая кому разница? Да если б он даже на зубную пасту подписался - что из этого? У него что - зубов нет? Улыбайтесь, вас снимают.

Ведь он не в кандалах, не в инвалидной коляске, не с котлетой в обнимку.

Этика всех профессий, втянутых в данный сюжет, получается, в полном порядке. Реклама всё рекламирует. Журналистика всё отражает. И все при деле.

...Мужики спасают, бабы воют.

Ох, как мне хотелось выть! Каждый день, проведённый на проекте "Мужик", мне хотелось выть по-бабьи, так, чтобы Вселенная слышала. По ночам я плакала во сне, просыпалась вся в слезах, с ужасом смотрела на часы - опять опаздываю, опять на меня будут косо смотреть эти дети разных народов, изготовители буклетов и баннеров, любители долларов и молодости.

Моя знакомая, большая и тонкая эстетка, в те дни открыла мне свою истину:

- Знаешь, - говорит загадочно и тихо, - блузочки надо менять каждый день, как трусики.

Я замерла, оторопев, осмотрела свой наряд. Может, я так опустилась от горя, что меня пора удостаивать истин? Вроде нет. Хотя выглядела я, конечно, плачевно.

Лицо было страшное: замученное, запуганное, робкое. Каждый день - как бичевание: Даша кричит, ей всё более срочно требуются откровения, подтверждающие правоту её творческого вектора. В минуту дружбы она объяснила мне, что когда она работала в другом рекламном агентстве, там её тоже ломали через колено. Только так и делают настоящих рекламистов.

Ближе к осени это стало невыносимо.

В один очень жаркий день в офисе догадались установить кондиционеры. Прекрасный вышел день, и Даша, по обыкновению, запаздывала. Кайф.

Александр позвонил мне и назначил встречу в Доме кино, а не в постылом кафе "Гуттаперча". Интервью, смекнула я с грустью, продолжается. Я понимаю, как оно обрыдло ему, но - слово, данное женщине и далее по списку. Пошла я на встречу без диктофона.

- Мне давно мешает один анекдот, - начал Александр. - И вот только теперь я нашёл человека, который мне его напишет в сценарий.

- Я слушаю, - вежливо говорю я, почему-то радуясь.

- История любви. Хочу поставить фильм, но там нужны диалоги, которых никто в отечественной литературе - а я многих знаю - написать убедительно не сможет. А ты сможешь. Возьмёмся? Я прочитал всё, что ты написала. Я тебя нашёл.

У меня остановилось дыхание. Всё могло быть, но не это. И если узнает наша Даша, то маленькая хиросима нам обеспечена.

Александр точно и больно, отшелушив от меня ороговелости рекламных упражнений, напомнил мне светлое прошлое, когда я работала в мире, куда более приближенном к жизни, чем нынешний, рекламный. В литературе то есть. Он будто вытащил меня из пропасти, куда я уже почти сползла. Господи, какой же ты, Александр, хороший, настоящий, чуткий человек. И режиссёр из тебя получится экстра-класса: ведь чуешь всё и всех насквозь, солнышко ты моё.

Александр взял кофе:

- Рассказываю, что я вижу. Поезд. Например, Москва-Петербург. То есть одна ночь пути. В купе случайные попутчики, он и она. Он едет на свою свадьбу, она - на свою. Возможны варианты: не жениться едут, но к любимым, и всё всерьёз. А лучше на свадьбы. У каждого всё решено, их ждут возлюбленные, каждого свой.

Слушаю я его, и опять завыть хочется. Впрочем, в тот миг больше всего я боялась, что он не успеет досказать сюжет, и опять влетит разъярённая Даша. Сотрудники агентства должны были, конечно, сказать ей, где я и с кем, я сама так распорядилась, выходя из офиса.

Даша не выносит, когда кто-то бесконтрольно встречается с Александром. Вот убить готова. Каждого и каждую. И как ей удавалось сохранить жизнь жене Александра?

Он успел рассказать мне свой сюжет. А Даша влетела через минуту после. Мы выжили в тот день, не знаю как.

А сюжет развивается так. Эти двое, а каждый счастлив по-своему, знакомятся и начинают беседовать каждый о своём. Ночной разговор в купе - что может быть банальнее? Конечно, это чисто русская история, поскольку в какой-нибудь Германии с соседями по купе не разговаривают.

Говорят по-русски. Каждый о своём. Но дело принимает такой оборот, что приходит Истинная Любовь. И ночное интервью в купе приводит обоих к мысли, что они, именно они, не могут жить друг без друга. В самом прямом смысле слова жить. Напоминаю, каждый изначально едет навстречу своему счастью. Но... Словом, такие дела. Никаких поцелуев. Только интервью, диалог, поезд, ночь, больше ничего. Наступает утро. Окончательно формируется судьба: мы не можем жить друг без друга. На перроне его встречает возлюбленная, а её - возлюбленный. Но всё уже решено. А дальше - вот и пошла та самая ответственность. (Помните, наша Даша помешана на исследовании ответственности мужика?) Женщина садится в машину к жениху. Мужчина - к невесте. Они разъезжаются в разные стороны - и разбиваются насмерть. Каждый на своей трассе, по своим причинам. Потому что они решили, что не могут жить друг без друга. А сказано - сделано. Конечно, их гибель выглядит трагической случайностью для всех, кроме кинозрителя, который один только и знает, как и о чём разговаривали ночью в поезде эти двое. Нет, они не самоубийцы, вовсе нет.

Дело именно в силе слова, в мощи чувства, а главное - в искренне принятом и выраженном словами решении. Намерение решает всё.

Ответственность. Слово есть самое сильное дело. Понимаешь, говорит Александр, в начале было слово...

Александр рассказывал, глядя в чашку. Редко-редко поднимал на меня глаза. Я слышала, как бьются друг о друга молекулы воздуха. Он не спросил, что я думаю о кино, любви, смерти, ответственности, будь она неладна. Его не интересовало, есть ли у меня силы и время на сценарное творчество. Он только сказал:

- Надо написать диалог, который действительно способен перевернуть жизнь на сто восемьдесят градусов. Вот такой анекдот.

Я не сказала ему, что он перепутал меня с бабушкой, потому что мы с нею полные тёзки, нас очень легко перепутать по публикациям. У нас не было с Александром ни дружеского стажа, ни времени на подробности. Я не успевала рассказать ему, как из лужи попала в это агентство и как люто боюсь за него, Александра, лично. Все эти мелочи сейчас были не важны, невозможны, потому что человек только что открыл мне душу и мечту, и я уже не имела никакого права оскорбить его искренность.

Думать было некогда. Я ответила:

- Да. Напишу. Вот сейчас разберёмся с "Мужиком" и напишу сценарий. Обещаю.

Получается, я дала ему слово. Значит, и я включила программу ответственности.

В эту секунду и влетела Даша. Увидев наши лица, она почему-то не посмела рычать, села тихо, как большая воспитанная девочка, начала передавать Александру какие-то приветы от общих знакомых. Так поступила бы любая женщина, если б хотела порвать чужие нити и укрепить свои путы. Это было похоже на ревность, поэтому я сразу разъяснила ей всё абсолютно правдиво:

- Мы тут обсуждаем наше интервью.

- А где текст? - не выдержала Даша.

- Обдумывается новый поворот.

- Отлично, - смягчилась, насколько могла, Даша.

Прекрасный артист, Александр бровью не повёл, услышав мою версию нашей встречи. Даша вернулась к светским приветам, а я успокоилась и затихла со своей чашкой. Что ни случись, мой путь выпрямляется: Александр сделал мне поистине царский подарок. Этот наш сговор - чудо в пустыне. И мне показалось, что Бог простил меня за глупость и нервы минувших лет, за слёзы неверия, за страх, за Петра, за Давида.

Вечером того дня я впервые заснула без лекарства и спала без рыданий. И мне приснилось название нашего грядущего сценария: "Пока любовь не разлучит нас...".

Попались мне как-то раз китайские гороскопы. Читаю: как там Змея с Кроликом ладят.

Уважаю китайцев. Давно живут, молодцы. Знают своё дело, то есть как жить.

Вот я и взялась почитать про Дашу. Она у нас Тигр от роду. Мне очень редко попадались Тигры. Так-с, что у нас тут? Когти. Клыки. Разорвёт непременно. Увлечь за собой в пропасть - как нечего делать. Да-с. И никто не может остановить Тигра. Рычи, Китай.

Следующая ночь, когда я всё-таки заметила её, смеялась надо мной. Опять наслала Потомуча, моё новое средство от бессонницы.

Он пришёл. Сел на плечо. Почесал брюшко себе, потом и мне. Он такой проникновенный.

- Сделай ошибку... - тихо попросил Потомуч.

- Как ещё тебя сделать? - сонно спросила я, надеясь, что он опять выбросит в окно какой-нибудь торт, спляшет и смотается.

- Поставь мне дефис.

- А ты мне - бутылку.

- Хватит. И так не просыхаешь.

- Да больно мне как-то...

- А никто и не обещал, что будет легко, - вздохнул Потомуч и перекрасился. Весь позеленел, вместе со своими полузайчатыми ушками.

- Потомуч, а Потомуч! - проскулила я. - Ты хоть знаешь, кто ты? Дитя эпохи. Тебя сочинила девица с ногтями от Москвы до Бреста, на ней нет несиликонового места.

- Слава грамотеям новой формации! - провозгласил Потомуч и весь покраснел.

- Месье - хамелеон? - уточнила я.

- Мадам, вы способны понять душу мужчины? - с пафосом вопросил он и поднялся на броневичок.

- Отпусти машину, - попросила я. - Эта техника ведёт к прямо-таки историческим ошибкам...

- Если бы ты написала это в книжке, тебя не смогли бы перевести на иностранные языки! - насмешливо сказал Потомуч. - Им, за бугром, эти совковые аллюзии неизвестны и неинтересны вплоть до полной непереводимости. Ты знаешь, что голограммы смыслов надо соединять пострунно, поинтерферентно-когерентно, и тогда получа-а-а... Отпусти!!!

- Заткнись. Я каждый день за большие бабки объясняю одной даме, что она занимается преступной деятельностью, семантическое манипулирование называется. И никаких голограмм. И мужик у неё, представь, - не русский!..

- О, дорогая, а где ты видела русского мужика последний раз? - изумился Потомуч и весь поголубел. То есть опять перекрасился до самого хвостика.

- Уйди, несчастье. Ты полное... дитя эпохи.

- Ну и пожалуйста, - хихикнул Потомуч, поцеловал окно и торжественно в него вышел. - Только сценарий тот самый - не пиши-и-и-и-и-и!!!

Как ни странно, я испугалась и тут же заснула. Наверно, у меня таким невозможным способом сознание расширялось - чтобы хоть как-то понять то, что произошло потом.

ЭХ, ТРАВУШКА-МУРАВУШКА ЗЕЛЁНЕНЬКАЯ...

Гольф-поле в подмосковном Нахабине - хорошее место для обдумывания житья. Объединённая тишина двух сортов: загородно-лесная и гольфо-законная. Гольф - это богатая тишина и толстые деньги.

Эта тишь да гладь порой как благодать, прости Господи. Я вам коротко расскажу, чем я там занималась.

Если ваши доходы пока не позволяют вам быть тут как все, понюхайте просто воздух. Свежесть и красота.

Я бродила по холёной травке и вспоминала поляну детства, на чистой реке Усманке, где меня впервые поразил мой вишнёвый луч. Честное слово, не повернись я тогда лицом к закату, случайно, будто меня позвали, и не было бы сейчас ни этой книги, ни Даши в ней.

Луч прошёл насквозь. И если световой поток можно сравнить с гарпуном, то извините: так я и сделаю. Можно сравнить и меня - с сухой букашкой на стальной булавке. Хомо литераторус можно сравнивать с чем угодно: не промахнёшься.

На любой поляне теперь ищу его, везде, под липами, в песках и пустынях, в антикварных лавках, под облаками, за горами, за долами, в тридесятом государстве, - стоит выйти в любое поле, начинаю луч искать. Бегаю за Богом, как девчонка за мячиком, и потявкиваю: ну покажи, ну где ты спрятался...

На гольф-поле меня отправило агентство, дабы пиарить международный турнир: шеф решил, что за мою зарплату одного "Мужика" мне мало, и следует увеличить нагрузку. С этого момента началось то, чего давно и кровожадно ждали дети разных народов, добрые сотруднички "А&М". Действительно: почему это меня грызёт и кушает одна Даша? Дайте всем. Лакомство хоть куда.

Теперь они сладостно забывали отправить журналистам письма-приглашения на турнир, а потом ехидно делились впечатлениями, как я медленно и неуверенно собираю пресс-конференцию. Без техники, без курьеров, вообще голыми руками.

Они освоили повелительные интонации а ля Даша и не скрывали своего счастья. А одна худая татарка по имени, кажется, Айдель вообще перестала со мной здороваться, что было ей особенно приятно, поскольку наши столы соседствовали непосредственно.

Я ещё не понимала, что это нормальная офисная жизнь в рамках корпоративной культуры, и посему горевала и нервничала. Старая закваска мешала, а именно та, что привычка считать людей людьми... Словом, всё это теперь неинтересно.

Дашу гольф не интересовал. Ей было нужно сами знаете что. Мои внезапные терзания на двух фронтах раздражали её, мешали думать и говорить о мужике.

Она хотела чего-то, но побольше.

Она затевала городское "Мужик"-шоу. Даже два шоу: в Москве и в Петербурге. В обоих участвовало, естественно, лицо бренда, а в московском ещё и голос бренда, исполнитель фирменной песни про мужскую работу. О голосе мы ещё не упоминали, но он того стоит.

Известнейший артист театра, литератор, певец, бывший возлюбленный Даши, он единственный был тут на своём месте. И только потому, что только голос. Его милое, извините за выражение, интеллигентное собственное лицо как таковое абсолютно не подходило к ассоциативному ряду "Мужика" ни с какой стороны. И на здоровье. Наш народ любил и любит его за один старый марш-романс, полный мечтательности и... безответственности. В романтическом тексте его напрочь отсутствует пиетет перед словом, данным женщине. Как вы помните, для Александра, напротив, выданные слова священны. Конечно, достопамятный марш отыграл давно и по другому случаю, но, простите за выражение, потребителю - всё равно: любовь любовью, а слова не нарушай. Ассоциации потребителя коварно независимы от давности лет.

Короче говоря, этот голос для этого бренда следовало раскручивать в отрыве от его прекрасного песенного прошлого. Откручивать от прошлого гаечным ключом принципиальной новизны. Особливо потому, что старый тот романс пронизан аристократическими миазмами: там антураж, там девы и шампанское, а в сей набор как ни крути крепкие сигареты "Мужик" не входят.

Потомуч бегал за мною по гольф-полю и покрикивал:

- Давай идею!

- Тут надо вести себя тихо-тихо, - учила я мою шуструю оторву.

- Ты что, не въезжаешь?! - сердился Потомуч.

- Паркуюсь... - успокаивала его я.

"МУЖИК"-ШОУ НА НЕВЕ, НА НЕБЕ, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

В те дни я, наконец, не выдержала и позвонила Петру. Он выслушал сколько смог и сказал, что для моей нынешней работы у меня слишком высокая самооценка. Но надо продолжать. Зарплата и всё такое.

- Упражнять самооценку? - спросила я в немотивированной надежде, что мне распахнут объятия.

- Да, - просто сказал Пётр и не распахнул. - Звони если что. Пока.

Отбой. Судя по твердым интонациям, ему всё-таки были предъявлены претензии по пропаже зелёного пакетика из ванного шкафчика. Интересно, как проходила беседа о гигиене?

Потом я машинально потюкала в кнопки телефона просто так, неизвестно кому, в никуда, наобум - и вдруг услышала строгий голос бабушки:

- Перестань!

- Бабушка!!! Ты нашлась! Я умираю!

- Глупости. Просто форменные глупости. Воспитанная женщина не должна звонить мужчине, который изменил ей с десятком куриц и доволен этим. Он же больной! Куда только девичью честь...

- Бабушка! Ты нашлась! Ты где? - я вопила от радости, прыгала.

- В больнице, - буркнула она.

- Ты заболела? Что с тобой?

- Дура. Ты. Я выхаживаю одного придурка. Ему накостыляли. Он в коме. Давно и надолго.

Я мигом сообразила, о ком речь, и неправедно возрадовалась.

- Никакой личной жизни, - проворчала бабушка. - Я ему так хорошо всё объяснила, что не надо ему в депутаты, а он полез. Ну и вот. Власти хотел. Кратофилия в острой форме. Я, говорил, мужик, а мужику нужна власть.

Меня передёрнуло.

- Мужику нынче нужен пиар, - горестно сообщила я бабушке. - Над тем и работаю.

- И тебе накостыляют, и всем остальным, - уверенно сказала бабушка. - Мужику ничего не нужно. Поняла? Вот и весь пиар. Это он всем нужен, а ему - никто и ничто. Завязывай с этой дурью. До свиданья.

Я взвилась под потолок и немного полетала. Бабушка, душа моя, ты нашлась! Случилось.

Теперь я знаю, что сказать Даше.

Мужику никто не нужен. А мужик нужен всем. Как там классик написал: гений похож на всех, а на него - никто.

И пусть она перестанет тиранить всех своими упражнениями в ответственности. Если хотят выпускать крепкие сигареты, пусть выпускают безо всякой философии. И не мучают хорошего человека, отца, мужа, будущего режиссёра всякой чушью антинационального пошиба. Ишь, действительно, чего удумала Дашка, кукла чёртова: мужик у неё - космополит. Крепкий космополит, настоящий космополит. Он, видите ли, наш, но не русский. А какой он, интересно? Где живут мужики? То-то и оно, что у нас, и только у нас.

У меня ещё минут сорок дёргался запал - объяснить креативной матери "Мужика", что её интеллигентские россиянские замашки неуместны, нереальны, некорректны. Наоборот, нужно сплотить всех вокруг нашего, исключительно русского мужика, даже если он чуточку еврей, что вполне отвечало бы духу текущего проекта.

Я подготовила внушительную антифилософскую речь. Ко мне вернулись душевные силы. Я вспомнила, что всё-таки не на помойке нашла себя.

"Ага, - ехидно шепнул внутренний голос. - Это тебя нашли. В луже. Знаки судьбы читать надо! В лу-у-у-же. Забыла? Ты попала сюда из лужи. А также из Петровой ванной, где нашла зелёный пакетик, подсунутый лично тебе его новой бабой, чтобы ты не скучала в своём кайфе. Ты здесь отмываешься от такого дерьма, что уж не рыпайся. И лифт не забывай..."

Я притихла. И, конечно, тут же затилинькал телефон.

- Так, - сказала Даша. - Быстро в офис. Пресс-релиз нужен. Мы едем в Питер. Концерт "Мужика" в Ледовом Дворце. На прессу дают деньги. Сколько нам надо?

- Три тысячи долларов, - упавшим голосом ответила я, не сладив с управлением. Вот и вся речь моя блистательная.

В Питер-то мы съездили, но вот об этом вспоминать я не могу. Стыдно. Я там в лоскуты напивалась и теряла билеты на обратный поезд, плакалась бухгалтеру на загубленную жизнь, требовала уважения и прочая. Машинально я всё-таки организовала необходимую прессу, заплатила журналистам, они грамотно отписались по концерту "Мужик", но спасибо мне никто в агентстве не сказал, поскольку меня уже еле терпели. Даша не отходила от Александра, ворковала и мурлыкала, а меня отталкивала и третировала. Я продолжала не понимать, тыркалась в стену, и всё без толку.

"Мужик"-шоу в Москве тоже прошло. С размахом и блеском. Тут моя роль была тише, скромнее; так, две бумажки, три улыбки. Слово мужик я уже не могла произносить без икоты. Моя личная связь с общественностью нарушилась.

А потом Даша решила учредить рыболовный фестиваль "Мужика" и снять телепрограмму с Александром в роли ведущего.

Дело шло, я думаю, к запуску баллистической ракеты "Мужик" или, по меньшей мере, геостационарного спутника "Мужик" для связи со всеми настоящими мужиками, коих, видимо, отлавливал бы некий радар по особому мужиковскому излучению.

А что? Ценная креативная мысль. Излучение там или не излучение, но вот как только кто закурит на Земле "Мужика", тут сразу писк и моргание сверхчутких датчиков, и вот вам, дорогие адепты мужиковства, три минуты бесплатного разговора по мобильному тарифу "Мужик", лёгкий уверенный роуминг и усатый чёрный презерватив на память. А всем леди, почему-то курящим этот сугубо мужской продукт, - три упаковки бесплатных зелёных пакетиков критическо-гигиенического назначения. Продумать название.

И вообще: тоньше надо работать. Шире. Глубже. Даёшь задание на подъём отечественной промышленности: от снегохода "Мужик" до марсохода "Мужик" в три года! А хули.

Свобода. Всем раздать свободу. Срочно. Что это такое? Спросите у Даши. Она знает: это мужик. А это кто? Спросите у Даши: это Александр. А это кто такой? Закурите "Мужика". Пустите дым и всё прояснится.

Соучастие в этом преступлении против человечности наказано страшно. И абсолютно не раскрыто. А надо. Слушайте дальше.

ОТКРЫТИЕ ДАВИДА

Бабушка вязала чулок. Давид открыл глаза и увидел остренькие иголки белого света, сыпавшиеся со спиц прямо на пол.

- Ага, - сказала бабушка, не прерывая вязания. - С новым годом.

- Зима? - вымолвил Давид.

- Осень. Новый год жизни твоей, - уточнила бабушка.

- Кто вы? - спросил Давид у сухой древней старушки, проворно вывязывающей пушистую пятку.

- Бабушка, - пояснила бабушка.

- Где я?

- В больнице.

- А... кто я? - спросил он у неё, не найдя ответа у себя.

- Что - правда интересно? - улыбнулась бабушка, поправляя круглые роговые очки.

- Правда. Не...

- Это хорошо, - кивнула бабушка.

- Почему?

- Тебе пока нельзя волноваться.

- А что во мне... волна? - оживился Давид.

- Вот-вот, я и говорю. Рано.

- А когда... поздно?

- Когда-нибудь. Не болит голова?

Давид напрягся: голова. Где это? Что это? Как она болит? Непонятно. Весь его состав был бесструктурен и бескраен. Ни души, ни тела он не чуял ни врозь, ни слитно. Покой и парение. Ровная полная радость и насыщенность каждой клеточки чистым воздухом.

Бабушка следила за его самоанализом и миротворчески постукивала спицами, создавая обстановку домашнего уюта.

Давид умел говорить, но не мог назвать это умение. У него вообще осталось очень мало глаголов.

Он и не знал, что есть глаголы. Давид видел и чувствовал мир именами существительными, у которых не было поведения, движения, возможности уйти, поменять облик. Окно. Бабушка. Потолок. Что-то ещё, без имени, но тёплое.

- Мне хорошо, - заключил он.

- Слава Богу, - заметила бабушка. - Пить?

Давид не понял. П... И... ТЬ... Что обещают эти звуки? Что именно спросила у него эта старая милая женщина? Кажется, ровесница Колизея.

Рим. Древности. Странно всё. Но приятно.

- Во-да, - медленно сказала бабушка, и он не понял столь внезапного перехода от одних звуков к другим. Пить и вода, - что общего между её быстрыми вопросами?

- Хм... А еда? - продолжила старушка.

- Вы очень хорошая, - сказал Давид, - но я... Вы о чём?

- О жизни. Ты помнишь, что такое жить?

Поскольку жить - глагол, Давид поморщился и даже чихнул.

- Правда, - успокоенно заметила бабушка.

Открылась дверь, вошёл белый человек с чёрной полоской посередине лица. Давиду сразу понравилась эта мягкая полосочка над двумя красными. Пошевельнув красными, человек издал очень много интересных звуков, ни один из которых не прояснил Давиду смысла жизни, но и это ему очень понравилось. Как ручеёк. Музыка природы: непонятно, а завораживает.

- Частичная амнезия, - ответила старушка белому человеку. - Но взгляд уже сосредоточенный, реакция быстрая. Кажется, у вас действительно получилось.

- И у вас, - очень почтительно сказал белый, поклонившись. - Пойдёте обедать?

- Да, с удовольствием, - ответила старушка, встала, и тут у Давида в несуществующей голове что-то щёлкнуло.

Дело в том, что когда бабушка встала, она исчезла. Совсем. На её месте оказалась рослая женщина очень приятной, домашней, мягкой наружности, в синем платье до колен, в золотых очках. Русые волосы ниже плеч волнующе колыхнулись, отразив солнце.

- Ой... Кто вы? - опять спросил у неё Давид.

Женщина рассмеялась, наклонилась к его лицу и предъявила миллионы древнейших морщинок, а потом указала на маленькую скобку, сверкавшую золотыми лучами на паутинно-матовой коричневатой старческой руке:

- Это часы. Я буду всё время смотреть на них. По часам я узнаю, когда надо вернуться к тебе.

- Время... Надо... - повторил за ней Давид особо невразумительные звуки. - Я вас...

- Что - вас? - в унисон переспросили женщина и человек с полоской.

- Боже... - огорчился Давид, ощутив резкую недостаточность своих возможностей.

- Боже? - встрепенулся белый. - Вот это да! Ну, если это сохранилось, то можно садиться за диссертацию.

Женщина погладила Давида по лицу, по щетинке на темени и пообещала:

- Всё будет хорошо.

- Хорошо... - отозвался Давид, засыпая.

В столовой бабушка и врач обсудили свои достижения. Больной, абсолютно безнадёжный, до смерти безнадёжный, всё-таки очнулся после уникальной операции, придуманной великим хирургом под идейным руководством уникальной женщины. А до того произошли удивительнейшие события. Дело было так.

Весной, когда отбивная окрошка из Давида была найдена под дверью этого заведения, даже реаниматоров позвали больше для проформы. Грудная клетка была раздавлена, череп трижды проломлен, руки-ноги были представлены лишь основными фрагментами. Клочья одежды, один-единственный ботинок, залитый спиртом, удостоверение личности. Вот и всё, что бессодержательно валялось на крыльце. Санитарка нашла это ночью, случайно.

- Ван Ваныч, нам там мужика подбросили! Совсем никакой. Спиртом воняет, в кровище весь. Ужас!

- Подбросили? Почему ты так решила? - заинтересовался главврач, торопливо шагая по коридору.

- Такие сами не ходят, - пояснила санитарка, еле поспевая за врачом, неизвестно почему выбежавшим в разведку лично.

Это ему не было свойственно: бегать, интересоваться. Жизнь главврача хирургической клиники - сюжет, полный крови в самом прямом смысле, и нарываться дополнительно - увольте. Но Ван Ваныч побежал, как на первое свидание.

Приглашённая милиция произвела все необходимые действия и укатила искать негодяев, так некрасиво измолотивших господина кандидата в депутаты. Сразу говорю: негодяев она не нашла.

До операции тело Давида производило столь, простите, окончательное впечатление, что даже врач ему посочувствовал. Только сердце почему-то билось, и медикам надо было как-то действовать. После операции, сделанной почти без учёта физики данного тела и под честное слово бригады, что будут молчать об этом вечно, после фантастической операции начался остросюжетный эксперимент, которому сговорившиеся участники дали кодовое название "Мужик". Это название родилось естественно, когда санитарка споткнулась о тело на пороге клиники и побежала жаловаться начальству. Кого нашли? Мужика? Значит, операция "Мужик". Все были очень довольны этим названием и думали, что оно жутко оригинальное.

О самой операции надо сказать особо.

Вы знаете, что с утра голова непохмельного человека работает чуть лучше, чем вечером. Человека встаёт и приступает к созидательному труду легко и радостно, благодаря Бога за новый день.

А есть люди, которые утром не могут проснуться без ужаса, что опять надо вставать; им бы ещё чуток, часок-другой-третий. Миролюбивая общественность называет их совами.

Русский народ однозначно говорит: "Кто рано встаёт, тому Бог подаёт".

Вопрос: что именно подаёт Бог тому, кто рано встаёт?

Ответ: озарения. Особенно на тему как жить дальше.

Только с утра, пока все остальные спят и не думают, не кривят пространство хаотичными полями своих мыслеформ, только с утра в небе чисто. Относительно, конечно, как сказал бы Потомуч..

Утром ангелы, наговорившись, разлетаются, а с их крыльев прощально сыплются серебряные колокольчики. Звон их язычков недолог, и лишь те, кто успели проснуться к разлёту ангелов, могут услышать музыку. Мимолётно воспоёт она, и многим больно её слышать. Например.

Простой вопрос: кто проснулся? Если вы думаете, что этим утром проснулись именно вы, тот самый человек, что заснул вчера, то поделитесь приметами, откуда вы знаете, что утром проснулись именно вы? Кто вы такой? Вас не было всю ночь. Если ночью посмотреть со стороны на ваше спящее тело, то оно было недвижно, а от неживого отличалось лишь температурой и цветом. Вас не было тут всю ночь. Вы вернулись утром из путешествия, известного лишь вам, и решили, что проснулись. И что это - тоже вы. Что вас убедило в этом? Стулья и цветочные плошки, прождавшие вас всю ночь на тех же местах, где вы, предположительно вы, их оставили вечером?

А может, в вашей вашести вас убеждает облик человека, проснувшегося рядом? Вы именно с этим человеком вместе засыпали вечером?

Тоже не факт. Некоторые засыпают с одним, а просыпаются с другим. Поройтесь в вашей памяти.

Ну а если вспомнить, что во сне вы жили, летали, любили и ненавидели с чувством и размахом, и ничуть не постарели к утру, и всё-таки уверены, что утром проснулись именно вы, - откуда? Зеркало подсказывает? Кстати, почему большинству людей с утра в зеркало лучше не смотреть? Как-то очень заметно отличие вечернего лица от утреннего... Не знаете почему?

Так, может, это действительно проснулся кто-то другой?

Одни полагают, что сон и смерть похожи. Другие думают, что ничего общего между сном и смертью нет, а сон есть беседа с невидимым миром. Вы хоть какую-нибудь логику видите в этом противопоставлении? Я - нет. Ведь смерть, если полистать древние книги, тоже есть беседа с иным миром, невидимым телесными очами. Ах, какая звукопись...

Я знакома с одним остроумным психологом, который абсолютно уверен, что большинство проснувшихся утром есть продукты рекламы, пиара и прочих акций масс-медиа. И всё. Так уж получилось.

Пока пациента как могли готовили к операции, врач вертел в руках его кандидатское удостоверение и думал о судьбах парламентаризма в разных странах: в Российской Империи, в Германии 20-х годов ХХ века, в России третьего тысячелетия. По неуловимым признакам, заметным только хирургу экстра-класса, врач Ван Ваныч вывел определённый прогноз на будущее парламентаризма как явления и парламента как института. Прогноз был неутешительный.

Пока мыл руки, одевался и настраивался на многочасовую работу, так увлёкся историко-философскими этюдами, что не сразу расслышал предложение:

- Не зашивайте голову сегодня. Сделайте только руки-ноги-грудь, а голову позже. Просто прополощите ему мозги.

- Кто это? - очнулся Ван Ваныч.

Перед ним стояла рослая незнакомая женщина в полном хирургическом облачении. Из-за позолоченной оправы сверкали синие, как старинная прогревательная лампа от кашля, громадные глаза, полные мудрости.

Что за чертовщина! Кто это распоряжается у него в операционной? Как вообще в ночной смене оказался неизвестный Ван Ванычу работник?

- Доктор, - сказала женщина, - вы так усердно раздумывали о парламентаризме, что я чуть было сама не сделала больному необходимую операцию. Но я, увы, не владею скальпелем.

- А чем владеете? - неостроумно спросил Ван Ваныч.

- Словом. Поражаю, как бритвой. Давайте я расскажу вам план, идею операции, а вы её выполните. А сотрудников попросите молчать вечно, потому что делать мы с вами будем нечто, с их точек зрения, невероятное.

- Не понимаю... Вы мне снитесь? - воскликнул врач.

- Я вас понимаю. Я и молодым писателям всегда раньше говорила: не работайте по ночам. Всё равно потом редактировать придётся. Ночное время - не литературное. Ан нет. Напьются и давай кропать.

Женщина ещё посильнее полыхнула синими глазищами, и Ван Ваныч мигом прекратил сопротивление. Работаем.

А дальше была небывальщина. Женщина выбирала по своему вкусу, что именно удалить из больного, а что оставить, а что подтянуть повыше, а что опустить, подшить, нарастить, промыть, укоротить - и диктовала Ван Ванычу. Учитывая, что пациент обладал только одним здоровым органом - сердцем, - сей кружок-умелые-руки имел все мотивы к очень творческому труду. В конце концов: больного лечили, а больные для того и поступают в клинику.

Как заколдованный, врач под диктовку творил невесть что, молча, и лишь один раз отреагировал вербально, когда услышал указание промыть мозги пациента клистиром.

- Промыть... как? - вдруг удивился он.

- Я сказала.

- Вы странно сказали. У нас не промывают мозги. Их знаете где промывают?

- Это одно и то же. В мужчине мозг - не главное, - спокойно объяснила синеглазая чаровница.

И врач, затаив дыхание, направил в разверстый череп страдальца довольно сильную струю, из-под которой взвился ответный буроватый фонтан-коктейль из тканевых ошмётков и костного крошева.

- Да-а-а... - только и выдохнул хирург. - А вы, голубушка, что-нибудь слыхали про нейрохирургию, про тончайшие связи, про межполушарную ассиметрию мозга, тайну сознания, памяти?

- Ерунда, - чётко сказала дама, и работа продолжилась. - Надо убрать некоторые иллюзии. От них идут грехи. У этого их полный набор.

Врач поёжился, но пожелал знать - какие именно будем убирать.

- Вам перечислить или объяснить? - предложила женщина.

- Сначала перечислить, если можно. Я человек мирской, веровать мне некогда, но грехами интересуюсь. Тут у меня каждый день их массовая презентация. Сами понимаете.

Бабушка, вдохнув, перечислила:

- Гордость, тщеславие, любоначалие, чревоугодие, уныние, печаль не по Богу, самодовольство, самооправдание, самосожаление, самонадеянность, славолюбие, страсть к чтению пустой и развратной литературы, самообожание, многосмотрение телевизора, хождение без креста на груди, богохульные речи, двоедушная и лукавая присяга, привычка божиться, жалобы на погоду, рассказы о ложных чудесах, ругательство матом, сонливость, привычка поздно вставать по утрам, излишняя суетливость в делах, холодность и равнодушие к родителям, пренебрежительное отношение к бедным и необразованным родственникам, дружба ради корысти, молчание при клевете на друга, недружелюбие, уклонение от бескорыстного служения Отечеству на выборных должностях, небрежение государственным имуществом, разглашение тайн предприятия и специальное разжигание вражды в рабочем коллективе, частая перемена мест службы, похвальба совершёнными грехами, гнев, раздражение, язвительные слова ближнему и особенно угроза убить его...

- Хватит, хватит! - вскричал опешивший врач. - У меня этого добра каждый день целый конвейер!

- Это ещё не всё, - мягко сказала бабушка. - Это примерно треть. Продолжить?

- Нет. Спасибо. При нашей больнице нет даже часовенки, а персонал никогда не исповедуется, им некогда. А вы заставляете меня делать руками то, что делают обычно душой.

- Я сегодня просто орудие. Не беспокойтесь: "У Бога нет других рук, кроме твоих..."

- Да? - обрадовался врач озарённо. - Ну, тогда...

К утру доделали туловище, забинтовали, загипсовали, повезли. Медсестра, взглянув на трепещущие дыры в черепе послеоперационного больного, лишилась чувств. Её уволили.

Ван Ваныч переоделся и пошёл спать, не в силах даже спросить у незнакомки её имя. Она сама сказала ему вслед:

- Бабушка я, бабушка.

А потом на несколько месяцев она села у койки почти мумифицированного Давида и принялась вязать носки-чулки. Иногда Ван Ваныч заходил посмотреть на своих незваных гостей. В ответ бабушка иногда говорила:

- Сегодня эту дырку заделаем. Завтра эту...

И врач покорно мыл Давиду мозги, приклеивал куски черепа, шил кожу и даже сделал красивую пересадку волос, чтобы закрыть проплешины. Как-то вечером, подсчитав, на какую сумму он уже наработал, врач охнул: клиника у него была очень даже платная, а этот сумасбродный бывший кандидат устроился на дармовщинку. Прочитав мысли, бабушка сказала хирургу:

- То, что взял, навек утратил. То, что отдал, то твоё.

И вот сегодня пришёл праздник: больной очнулся и даже заговорил. Врач словно стряхнул с себя гипноз и, наконец, отважился повторить свой вопрос:

- Кто же вы? Мы уже довольно крепко сработались, не так ли? Мне кажется, я уже вполне заслужил.

Бабушка с аппетитом ела тушёную телятину.

- Я ведь вам с самого начала сказала правду. Бабушка.

- Это кличка? Вам ведь не больше тридцати. В нашем веке такие бабушки редки.

- Это - суть. У меня и внучка есть. Мается сейчас на какой-то чудной каторге: реклама! Пиар! Модные штучки.

Она перешла к овощному рагу, а врач отметил, что впервые видит её за естественным занятием человека. Ни разу за всё время сидельчества бабушка не ела и не пила. Во всяком случае, Ван Ваныч этого не видел.

- Модные штучки... - повторил Ван Ваныч, чтобы поддержать разговор.

- Смелее, - подбодрила его бабушка. - Я сегодня охотно даю интервью. Вы действительно заслужили. Спрашивайте, что хотите.

- Ну что ж, тогда... - расхрабрился врач, - сколько вам лет?

- Около ста. Точнее, двести пять. Тысяч.

- Понятно, - отозвался врач. - Мне и не такое говорят после трепанаций.

- Замечу, что меня вы не трепанировали. Совсем даже наоборот.

- А что - вы меня?

- В некотором смысле. А вы - Давида. Но я за него взялась, и я в ответе. Так что мы тут все друг друга немножно потрепанировали. Но вы меня не лечили. Этого не было, не было... не было...

- Бабушка, отчего у вас такие синие глаза? - игриво спросил врач и запнулся: она посмотрела прямо на него абсолютно серыми глазами. Потом чёрными, потом лиловыми.

- Так-с. Мадам - ведьма-с?

- У них зелёные, и они боятся чеснока и серебра, кажется. А я на ваших глазах только что умяла порцию рагу, в котором этого чеснока прорва. И кольца у меня серебряные, смотрите.

Ван Ваныч изумлённо посмотрел на её гладкие холёные перламутровые руки, унизанные превосходными браслетами, кольцами чистого серебра тонкой древней работы. Утром эти руки были сморщенные, а коричневые крючковатые пальцы - без украшений.

- Вы гипнотизёрша?

- Нет же. Бабушка я, бабушка. Душа мира, оправдание добра, полное собрание лебединых песен... ну что тут непонятного! Ладно. Этот горе-кандидат в горе-депутаты - мой самый бестолковый ученик на свете. В конце зимы я на миг отлучилась по делам, так он сбежал с урока и начал самостоятельную кампанию. В каком-то округе были довыборы, он и нацелился. Власти хотел, дурачок. У него тяжёлая кратофилия

- Многие хотят, - горестно вздохнул врач и выпил вишнёвый компот. - А кратофилия не лечится.

- Вот именно. Представляете? Да ещё с помощью выборов! Ужас. Ни ухом ни рылом, а туда же. И ведь не объяснишь каждому, что выборы одно, а умение властвовать совсем другое. Не терплю дилетантизма. Наигрыш, как писал Станиславский. Представьте только: мы живём под дилетантами, наигрывающими властные роли!

- Да, вы правы, это бред свободы. Из новых диагнозов. А как вы нас нашли, ну, когда его?.. Нам подбросили его прямо на порог, ночью, грязного; я думаю, кто его поломал, те и подбросили. Испугались, что забили неприкосновенного, и подвезли в хорошую клинику. Их не нашли до сих пор.

- Их и не найдут. А я поискала Давида и нашла, потому что мне это было нужно, - пожала плечами юная фея, и врач умолк надолго, захваченный сказочным видом её красоты.

- И что мы будем теперь делать? - наконец спросил он. - Кстати, на счёт больницы вдруг пришла плата за этого пациента. Вы не знаете отправителя денег?

- Нет. Ах, какая вам разница, откуда деньги? Я, кажется, говорила вам: то, что отдал, то твоё. Говорила ведь? Не поверили.

Врач любовался ею, как ожившей мадонной досточтимого Леонардо. Женщина с каждым словом менялась, будто из-под её верхней, тоже странной, но всё же человеческой кожи проступала, просвечивала внутренняя, драгоценная оболочка и приближалась небесная, прозрачная, словно суть, и - молниеносно всё исчезало, и вновь переливалось, и пульсировало, и было так прекрасно, так женственно, как воплощённая мечта рыцаря.

Женщина пила компот и житейским, обычным тоном говорила о лютой ненависти к дилетантам и наркоманам власти. Врач отлично понимал: он видел её ненависть в действии - в собственной операционной, и это уж навек. Не забудется.

- ...Всё подлинные чудеса! Но я привык и мне нравится. Даже ваша законспирированность меня уже не гнетёт.

- Я полностью открыта. Вы пока не умеете видеть, но к вам это придёт. А что до наших планов, то я буду долечивать Давида сама. Через пару деньков заберу домой, приведу в порядок, верну к сознательной жизни. Надо искупить ошибки.

- Вряд ли он сможет ходить и сидеть. Как вы будете одна-то, с громадным безглагольным ребёнком! Может, вам послать няньку от нас? Да и я хотел бы продолжить наблюдение. Диссертация опять же.

- А вы приходите к нам в гости. Нянька не нужна. Ходить он научится. Самое главное тут - глаголы. Это вы верно подметили. За этим я и возьму его к себе. Я знаю такие глаголы!.. Пальчики оближешь.

- Потрясающая вы женщина, дорогая бабушка.

- Ничего, потомки оценят. Мне ещё внучку надо поднять, а то она, чую, совсем скоро захиреет на своей модной каторге.

- Хотел бы я знать, чем всё это кончится...

- И я тоже...

Давид смотрел в потолок и наслаждался жизнью. Бабушка скоро вернётся, вернётся, вернётся, повторял он единственный глагол, сохранившийся в его прореженном лексиконе.

НАХАБИНО RUSSIAN OPEN

Это незабываемо.

Воздух свеж и душист, как рубашка гламурного идиота.

Поют исключительно птички, незнакомые с правилами гольфа. Всё остальное замерло дотиха, даже пресса.

Мячик-аристократ - маленький, хорошенький, фасетчатый глаз, уверенно озирающий поле вечности. Ждёт любви, как на пьедестале, на тоненькой подставочке ти.

Подходит новый миллионер, берёт железную палку и-и-и-и... звиздык по мячику!

Аристократик, мигом утратив круговое зрение, взмывает со свистом, и, как бездомный щербатый апельсин, обморочно плюхается в далёкие неведомые травы. Победа нового над старым.

Гром аплодисментов.

Спасибо, не надо. Могу добавить.

Агентство "А&М" поставило передо мной новую ответственную задачу. Выехать утром в Нахабино, посмотреть и понять гольф-турнир, написать и выпустить на двух языках цветную газетку про соревнования гольфистов, с иллюстрациями, а на другое утро привезти в Нахабино свежий выпуск, раздарить заинтересованным лицам, после чего мигом создать следующий номер. И так пять раз, ежедневно; одна-одинёшенька и без оргтехники. Выдумать и выпустить. Сказать и сделать. Из ничего.

В принципе, и зайца можно научить курить, как известно по кино Рязанова "Служебный роман": нет ничего невозможного для человека с интеллектом.

Ах, если б у меня был цифровой фотоаппаратик и махонький компьютер. Если бы я знала английский в объёме этой спортивной программы. Если бы я вообще знала, что такое гольф и как о нём пишут. Если бы. Но у меня этого не было и не предвиделось.

Итак, эксперимент был чист, как слеза народа. Магическое "если бы" Станиславского. Утром ноль абсолютный, на любом языке, а вечером - цветная двуязычная газета, представляющая интерес для специалистов. И все дела. А что? Корреспондент получил задание выжить в этом прекрасном и яростном мире.

А в офисе на Тверской к вечеру меня обещали ждать наш англоговорящий сотрудник Брэд из Ливерпуля и заёмный русскодизайнерствующий Миша с Якиманки, чтобы преобразовать накопленную мною виртуальность в материальный печатный продукт. Оставалось добыть неведомое и воплотить во всех приличествующих случаю журналистских жанрах.

Всё это было так невозможно, что поначалу даже не страшно. Ну, скажем, вам велят под страхом наказания запустить плавильную печь на металлургическом заводе. Вы, скажем, никогда её не видели в глаза и вообще вы априори убеждены, что железные детали растут на железном дереве. Вы способны растеряться, перепугаться, ну хотя бы удивиться?

О, это была самая незамутнённая журналистика в моей жизни! Кристалл! Топаз-алмаз! От нуля и в бесконечность. Многовариантность в полноте пустоты. Плыви. Как в первый день творения. Как на стендовых испытаниях, посвящённых физическому вакууму. Торсионный вызов грубой вербальности!

С чувством полной безысходности я выгрузилась из корпоративного автомобиля в восемь утра в Нахабине и побрела куда глаза глядят, то бишь в унылую, душистую бесконечность восемнадцатилуночного поля, пропитанного энергиями страстных желаний. Следует пояснить, что любые страсти тут надёжно спрятаны под правила игры. Все знают, что гольф - игра богатых, особенно в Нахабине, где поле построили недавно и ввиду новой русской любви к цивилизации. Все члены клуба везунчиков отменно скрывают под траву свои главные дрожи: власть и деньги. Дрожь обладания собственным сегментом вечности. Ах.